Злоключения инспектора Джанси

Быстрая Вода

Течение было очень быстрым. Чересчур. Безжалостным.

Вода текла не сверху вниз, а будто бы сквозь него — холодная, как лёд, бесшумная, без пузырей и без брызг. Джанси чувствовал это не кожей, а всем своим нутром, как будто кости и мышцы вдруг стали пористыми и впитывали холод этого течения, отдавая последние остатки своего тепла. Он попытался разомкнуть глаза, но так и не смог понять, открылись они или нет. Вокруг него было не темно и не светло. Скорее — никак. Как будто само понятие света здесь не имело значения.

Потом пришёл ветер. Он дул не с одной стороны, а словно бы сразу отовсюду. Пронизывающий, он ощущался как бесконечно тонкие иглы, но боли почему-то не было. Ветер проходил сквозь его тело, как через решето, и каждая его струя уносила с собой крошечную частицу Джанси. Он чувствовал, как рассыпается. Не в переносном смысле — буквально. Палец, плечо, колено — всё становилось рыхлым, как мокрый песок, и отпадало кусками.

Он попытался встать. Ноги подогнулись, и он рухнул обратно — но не упал, а как-будто бы развеялся в пространстве, чтобы через мгновение снова собраться в форме человека на дне этой быстрой реки. Почти человека. Того, что от него ещё оставалось.

Вокруг него кружились смазанные картины. Он видел их не глазами, а проживал всем своим существом сразу. Старый безликий дом, залитый кроваво-красным рассветом. Брошенная корзина яблок на полу. Лицо Кэссиди, которая сидела на диване, склонив голову на бок и смотря на него пустыми чёрными глазницами. Потом — полицайский участок, стол, бумаги. Гигантский металлический богомол, отрезающий его уши своими полупрозрачными клешнями. Позже — мельница, тёмный лес, дрон, висящий над верхушками сосен.

Всё это кружилось, как листья в быстрой воде. Всё быстрее и быстрее. Он снова попытался встать, но тело не слушалось. Рука потянулась к груди — и прошла насквозь. Джанси посмотрел вниз и увидел, что его туловище — не плоть, а некое мерцающее облако, которое какими-то мерзотными фракталами пыталось дышать в такт безмолвному ветру. Он открыл рот, чтобы закричать, но воздух просто вышел из него беззвучным снопом белёсого тумана.

И тогда пришло спокойствие. Оно было смертельным в самом буквальном смысле — спокойствие, которое не успокаивает, а глушит. Как будто кто-то выкрутил яркость и громкость мира до нуля. Ни страха, ни холода, ни голода, ни боли, ни тоски. Ни скуки, ни похоти. Только тишина, чёрная, как космос. Огромная, как бескрайнее небо, и такая же пустая.

Он подумал о Кэссиди. И мысль о ней была словно камень, брошенный в эту тишину. Круги разошлись, и на мгновение он снова что-то почувствовал — яркий укол, вспышку, осколок тепла. Но безразличная чёрная вода безмолвно сомкнулась, и камень утонул.

— Где я? — попытался произнести он, но слова не вышли. Они просто растворились в воде, будто пепел, пущенный по ветру. Ответ пришёл не голосом, а знанием. Оно возникло внутри, как будто всегда было там, просто он до этого смотрел не в ту сторону. "Ты наконец дома."

— Джанси! Джанси, очнись! - голос Фостера звучал где-то рядом, и Джанси пытался сфокусировать на нём своё внимание. Но это было так же бессмысленно, как попытаться вспомнить забытый сон. Он мог только смотреть на потолок. Грязные разводы от протечек. Лампа. Она мигала. Раз, два, три.

— Прижимай! Сильнее! — это МакКриди. Его руки были красные. Или это у Джанси в глазах всё окрасилось.

— Скорая уже едет! Джанси, слышишь? Скорая едет! - Хэннеси. Он стоял на коленях рядом, сжимая в руках тряпку, пропитанную чем-то тёмным и тёплым. Его лицо было белое, как бумага. Он что-то говорил, но слова доходили с задержкой, как эхо из глубокого колодца.

— Ты не сдохнешь, слышишь? НЕ СМЕЙ СДОХНУТЬ НА МОЕЙ СМЕНЕ!!!

Где-то сбоку — странный металлический стук, который отдавался бесконечной пульсирующей реверберацией в солнечном сплетении. Этот звук распался на тысячи, миллионы, миллиарды беспорядочно осциллирующих осколков и разлетелся во все стороны, обволакивая мир своими бесцветными оттенками. Джанси не видел и не мог понять. В голове просто крутились бесконечные чёрно-белые узоры. Всюду танцевали абстрактные разводы, отдалённо похожие на карту несуществующей, враждебной к нему страны.

— Искусственное дыхание! — крикнул кто-то. — Давай, Мак, ты умеешь!

— Я не умею! Я не...

— ДАВАЙ БЛ*ТЬ, ДЕЛАЙ!!!

Темнота накатила волной. Но не та спокойная темнота, которая приходит перед сном. Другая. Плотная, как густая чёрная вода. Джанси плыл в ней, и она казалась ему странно знакомой. Как будто он уже был здесь. Он слышал далёкие голоса, зовущие его дальше. Как будто он всегда сюда возвращался. Рано или поздно, так или иначе. Ему хотелось погружаться всё глубже и глубже.

— ДЖАНСИ!

Голос Кэссиди. Её здесь не было. Но он слышал её. Она звала его откуда-то издалека, из-за быстрой воды, из-за пронизывающего ветра, из-за Первых Ворот, сжимая в руках корзину с яблоками. Эти яблоки внезапно взлетели в промозглый утренний воздух, превратились в головы мертвецов и безжалостно спикировали на него.

— ДЖАНСИ, ВЕРНИСЬ!!!

Он попытался. Но тело просто распалось на куски. А он ничего, абсолютно ничего не мог с этим поделать.

На месте преступления было тихо.

Только дождь стучал по крыше заброшенного склада, где всё, что можно, пошло не так. Три человека стояли на коленях вокруг четвёртого. Один всё ещё пытался делать непрямой массаж сердца, хотя его руки дрожали и проскальзывали по окровавленной коже.

— Он не дышит, — сказал МакКриди.

— Ещё раз, — приказал Хэннеси.

— Да бесполезно, шеф!

— ЕЩЁ РАЗ!!!

Фостер отвернулся. Его вырвало. Дрон над складом спустился ниже, снимая сцену для отчёта, который никто не хотел писать.

Где-то — может, в каком-то другом мире, а может, в этой же самой комнате, но просто на немного другой частоте реальности — Быстрая Вода уносила вдаль тело человека, который толком так и не успел дописать ни одного рассказа.

Джанси и сиропчик

Джанси смутно помнил, как вообще до этого дошло. Вроде как всё начиналось с того, что он ехал в своей полицайской машине на обыкновенное дело и пытался расставить всё в своей голове "по полочкам". Ну, как обычно это бывает у детективов. Пока не пришёл звонок от шефа Хэннеси.

— Джанси, помнишь дело про банду торчков из той деревни под Арканзасом?

Джанси попытался пошевелить мозгами. Было ощущение, что его "оперативная память" была чересчур сильно забита всякой ненужной инфой, и нужно было срочно отгрузить лишние данные, чтобы понять, о чём говорил босс. Ускорить этот процесс ему помог глоток никотинового сиропа из фляжки.

— Так, да-а. Ну-ну, Джорджия, верно? — смазанно переспросил Джанси, надеясь, что босс не распознает в его голосе признаков никотинового кайфа.

— Ах ты чертов мудак, Джанси, — внезапно выругался Хеннеси. — Ты что, долбишь никотиновый сироп?

Инспектор Джанси внезапно застыл.

— Ну, это же сейчас вроде более-менее нормальная тема... — начал оправдываться он.

— Ни черта она не нормальная, полицайский инспектор, — окрикнул его Хеннеси. — Только для особо высоких по рангу полицайских и в особо стрессовых случаях, понял? Кури свой выданный лауданум и не выпендривайся. Где ты достал сироп, через колумбийцев? Или через того итальяшку, который скинул нам инфу про прикопы на Бристольском пляже?

Джанси не хотелось сдавать ни итальяшку, ни колумбийцев (сиропа он в примерно равной дозе получил от тех и от тех).

— Ну, в общем.. — неуклюже начал он.

— Так, слушай, Джанси, — спокойно перебил его Хеннеси. — Я тебя сейчас драконю про сироп, но это мы обсудим попозже, у нас тут дела поважнее. В общем, банда этих мудаков из Джорджии — они, по ходу, пытаются спонсировать гексогеном каких-то то ли арабских, то ли исламских радикалов, а те, в свою очередь, вроде как готовят теракт. На дронов этот гексоген подцепят, и стая этих птичек врежется в какое-то сильно важное правительственное здание. Сильно надеюсь, что не в наш полицайский участок.

Джанси услышал, как Хеннеси открыл бутылёк с сиропом и сделал глоток.

— Твоя задача инфильтровать банду этих полудурков - втереться к ним в доверие и узнать, что к чему, понял? Они вроде как сами сиропчик гложут, так что если у тебя есть толер, то в данном случае это просто отлично. Я, собственно, тебе и позвонил, потому что был уверен, что ты сидишь на этом дерьме. Отбой.

Джанси доехал до схрона банды ближе к вечеру. Небо над Арканзасом было цвета разбавленного лауданума — мутное, белёсое, с рваными краями облаков, похожими на грязные бинты. Машину он оставил за полмили, у старой заправки, где вместо бензина теперь торговали зарядкой для электрокаров и контрафактными картриджами для нейроинтерфейсов. Дальше шёл пешком, чувствуя, как никотиновый сироп внутри него постепенно перестраивает нервную систему — картинка становилась чуть более резкой и одновременно чуть более отдалённой, как будто смотришь на мир через старую камеру с неправильно настроенной контрастностью.

Банда сидела в старом фермерском доме с провалившейся крышей. Дроны-разведчики, которых Хеннеси запустил для наблюдения, передавали, что внутри шесть человек - все вооружены, и все скорее всего под кайфом. Джанси поправил кобуру под мышкой и постучал.

Дверь открыл парень с лицом, похожим на кусок смятой фольги. А глаза у него были как два мутных окна.

— Ты кто? — спросил он, и в голосе было больше любопытства, чем настороженности или агрессии.

— Да свои, ты чего, — расслабленно ответил Джанси. — Я тут слышал краем уха, у вас сиропчик водится. Ну, знаешь, у меня тоже есть. Могу поделиться.

Он вытащил свою литровую фляжку. Парень посмотрел на неё, потом на Джанси, потом снова на фляжку. Целый литр никотинового сиропа - это уже серьёзно. Скабрезно улыбнулся. Зубы у него были жёлтые, как клавиши старого рояля.

— Эй, заходи, братка. У нас как раз заканчивается.

Внутри пахло подгнившим деревом, дешёвым синтетическим лауданумом и чем-то чуть неприятно сладковатым — то ли пролитым никотиновым раствором, то ли просто разложением. Джанси спокойно сел на перевёрнутый ящик, пригубил из фляжки, передал её по кругу. Разговор тёк вяло, как смола. Говорили о дронах, о ценах на зарядку, о том, что полиция совсем оборзела. Потом — о деле.

— Слышь, а ты вообще кто по жизни? — спросил один из них, лысый, с татуировкой змеи на шее. — Как сюда попал?

— Да как все, — пожал плечами Джанси. — Ищу, где потеплее. Где навар. Слышал, у вас тут более-менее серьёзная тема с грузом.

Лысый переглянулся с остальными. Потом наклонился ближе, и Джанси почувствовал его дыхание — пахло почему-то корицей.

— Тема реально серьёзная, — произнёс лысый. — Только груз не для слабых. Гексоген. Ну, синтетическая взрывчатка, знаешь. Подцепим на дронов — и прощай, красная резина.

— Правительственную тему долбим, реально? Не хочется вливаться в уж очень серьёзное дерьмо. — Джанси старался звучать максимально небрежно, хотя на деле сердце у него уже колотилось где-то в горле. То ли от волнения, то ли от сиропа.

— Слушай, всё уже готово. Ну да, дело не для ссыкушек. Пэйлоад запакован, — ухмыльнулся лысый. — Покажи ему, Дюк.

Дюк, тот самый парень с лицом, похожим на фольгу, поковырялся и достал из-под незаметной вроде половицы небольшой кейс. Открыл. Внутри, в гнёздах из чёрного поролона, лежали четыре маленьких матовых дрона. Они были похожи на спящих ос — тонкие, с полупрозрачными крыльями, которые едва заметно вибрировали, как будто им не терпелось взлететь.

— Гексоген мы так-то уже прицепили на птичек. Думали, через три дня будем мутить, но время поджимает. — сказал лысый. — Короче, через пять часов. Капитолий штата. Будет репетиция парада, много шишек. Самые красные сливки. Стая залетит в окна. Гексоген сделает остальное.

Джанси кивнул. Через пять часов. Сделал ещё глоток. Никотиновый сироп теперь действовал сильнее — края комнаты плыли, лица бандитов расплывались, как чернила на мокрой бумаге. Ему нужно было уйти проблеваться. Ну, и передать информацию. Прямо сейчас.

— Где у вас тут сральник? — спросил он, стараясь, чтобы голос не сильно дрожал.

Дюк махнул в сторону коридора. Джанси встал. Пол качнулся. Ноги были ватные, но он заставил себя идти ровно. Каждый шаг — как по планке, когда копы проверяют тебя на ПАВ.

Туалет оказался крошечной каморкой с ржавой раковиной, сломанным унитазом и заколоченным окном. Джанси запер дверь, прислонился лбом к холодному кафелю. Пальцы не слушались. Он вытащил рацию, включил шифрованный канал, начал набирать сообщение.

"Капитолий штата. Пять часов. Парад. Гексоген на дронах.."

Он не успел дописать. Никотиновый приход внезапно ударил в голову, как приливная волна. Перед глазами вспыхнули странные, чужие образы: поля с летающими роботами, горящий горизонт, бледные космические эльфы, говорящие на неизвестном языке. Рация выскользнула из рук, упала на пол с глухим стуком.

— Эй, ты там живой? — раздался голос Дюка из-за двери.

Джанси попытался ответить, но из горла вырвался только хрип. Он сполз по стене, схватил рацию, последним усилием нажал кнопку "Отправить". Экран мигнул зелёным. Сообщение ушло.

Позже — темнота.

Как потом ему рассказали, полицайский спецназ прибыл через двенадцать минут. Двенадцать минут, которые Джанси провёл в наркотическом бреду, лёжа на холодном полу туалета, сжимая в руке рацию, как утопающий сжимает обломок мачты. Он не слышал ни выстрелов спецназовцев, ни криков бандитов, ни грохота взрывов — Дюк попытался активировать дроны, чтобы те смогли улететь, но полицаи успели подорвать их на месте.

Очнулся он уже в машине, на заднем сиденье. Дверь была открыта. Снаружи стоял медик с фонариком и внимательно смотрел ему в лицо. Джанси с трудом расклеил глаза.

— Инспектор Джанси? Вы меня слышите?

— Слышу, — прошептал он. Голос его звучал странно, гулко, как будто принадлежал кому-то другому.

— Банда нейтрализована. Гексоген обезврежен. Дроны уничтожены. У вас передозировка никотина, но мы ввели антидотум. Других ранений нет?

Джанси закрыл глаза.

- Ранений нет. - ответил он.

Перед внутренним взором всё ещё плыли образы: фермерский дом, лица бандитов, спящие осы-дроны в чёрном поролоне, какой-то гигантский богомол, который пытался своими клешнями отрезать ему уши. Он уже не понимал, где правда, а где реальность.

— Хэннеси звонил, — добавил медик. — Сказал, что сироп у тебя конфискует. И что ты — мудак.

— Передай ему, что он сам мудак. — ответил Джанси. - А сироп не отдам.

Медик хмыкнул, покачал головой и закрыл дверь. Машина тронулась. За окном мелькали поля Арканзаса, тёмные и бескрайние. Где-то над ними, невидимый в ночи, летел дрон. Или птица. Или что-то среднее между ними. Может, огромный богомол? В общем, сейчас это уже не было важно.

Убийство на мельнице

Джанси ехал на дело, а дождь шёл такой, какой бывает только в Арканзасе — тёплый, липкий - словно небо вспотело. Щётки дворников дёргались будто бы в такт его мыслям, смахивая воду с лобового стекла, но картинка через него всё равно оставалась мутной, как старая фотография, которую слишком долго держали в сыром подвале.

Он затянулся этаноловой сигарой. Дым был едкий, с характерным химическим послевкусием — не то чтобы приятно, но именно эта горечь как-будто и держала его на плаву. У полицейских были свои, выданные сверху сигары с лауданумом — мягкие, расслабляющие. Но Джанси держал их на "особый случай". Особый случай — это когда совсем невмоготу. Когда руки трясутся, а в груди такое чувство, будто там поселился небольшой опоссум и медленно грызёт тебя изнутри. Лауданум — это для сна. А этанол — для работы. Норма у него была опытным путём выверена до миллиграмма: четыре хороших, полных затяжки в час: достаточно, чтобы не тупить, но и не настолько много, чтобы лица мёртвых сущностей начали фрактальными узорами проявляться в каплях дождя на стекле. Потом, вечером, позже — медленно раскуренная лауданумовая сигара, и, может быть, сон. Если повезёт.

Бессонница была его старым другом. Она сидела у него на плече, как невидимый попугай, и нашёптывала всякую дрянь. Например, про Кэссиди.

Чёртова Кэссиди.

Джанси несколько дней назад писал ей сообщения. Под никотиновым сиропом. Это было глупо, он знал. Сироп стирал принятые обществом границы и развязывал язык, который потом никак не удавалось связать обратно. Он набирал длинные, сбивчивые тексты — про то, как скучает по ней, как не может спать, потом почему-то писал про то, как в детстве мечтал стать лесничим, а потом стал полицейским, который пишет рассказы в стол. Потом, дрожащими пальцами, нажимал кнопку отправить. Или удалить? Вообще можно отменить отправленное сообщение? Может, он просто удалял текст и не отправлял его? Может, сохранял на будущее, чтобы когда-нибудь опубликовать? Он не помнил. Не хотелось даже проверять. Смарт-телефон в кармане лежал свинцовым грузом. Иногда ему казалось, что экран светится сквозь ткань — как будто железка хотела внимания, как будто хотела, чтобы Джанси проверил, что он там понаписал в неё.

Он не публиковал свои рассказы. Нигде и никогда. Боялся. Или стеснялся? Он не мог понять причины. Ему казалось, что если хоть кто-то это прочитает — ну, по-настоящему вдумчиво прочитает, прокритикует, с карандашом, с прищуром, с этим ужасным вздохом и "ну, нормально" в конце, — и читателю хоть что-то не понравится, пусть самая малейшая деталь, то Джанси просто рассыпется на куски. Как будто его самого напечатали на бумаге, и стоит кому-то смять этот лист — то всё, конец. Аннигиляция. Абсолютный и полный конец инспектора Джанси.

Дождь усилился. Джанси смотрел на природу — поля, мокрые сосны, серую ленту шоссе. В детстве бабушка любила говорить: "Когда тебе грустно, тогда идёт дождь". Он помнил, что тогда смеялся - ну какая может быть связь между человеком и дождём? Теперь ему не было смешно. Теперь ему часто казалось, что он и природа — это одна и та же система, просто он — та её часть, которая совсем потёрлась и поизносилась. Джанси не было холодно - он был в сухой тёплой машине, но настроение было такое, будто промозглый холод дождя пробирал его изнутри наружу. Он включил климат-контроль на потеплее, но это не особо помогло.

Зазвонил телефон. Неужто Кэссиди? А, нет, Хэннеси.

— Джанси, ты где? — голос босса был сухой и жёсткий, как дешёвая туалетная бумага в участке.

— В дороге. Минут десять до города.

— Сворачивай. В Кэмпберри убийство. Тут какая-то странная херня. В общем... — Хэннеси замолчал. Джанси услышал, как он затянулся. По характерному звуку тяги понял - не этанолом, а лауданумом. Ну, значит, дело дрянь. — Короче, сам увидишь. Если что — звони в ФБР.

— А ты сам не можешь?

— Сулшай, я уже сам не знаю, что я могу, а что не могу, Джанси. Езжай.

Гудки.

Место преступления было на окраине, у заброшенной мельницы, где раньше перемалывали зерно, а теперь — только дешёвые слухи. Дождь превратил дорогу в жидкую глину. Джанси припарковался за машиной криминалистов, накинул плащ и вышел.

Внутри мельницы пахло кровью, сырым деревом и чем-то ещё — чем-то вроде сладковатым, как подгнившие яблоки. Медики суетились, как муравьи, что-то перетаскивая. Два младших детектива — Фостер и МакКриди — стояли над телом, негромко переговариваясь.

— Джанси, — кивнул Фостер. Он был бледен. — Ты только глянь.

Труп лежал на спине, раскинув руки. Мужчина лет сорока, в клетчатой деревенской рубашке, старых джинсах, босой. В груди — ножевое ранение. Нож лежал рядом на полу, параллельно телу, как будто кто-то аккуратно положил его туда, а не просто бросил. Обычный охотничий нож, с дешёвой рукояткой из эпоксидки. Рядом лежал старый револьвер.

— Отпечатки? — спросил Джанси.

— В том-то и дело, — МакКриди почесал затылок. — На револьвере — три разных образца. На ноже — четыре. И все, сука, разные. Как будто у нас тут целая толпа собралась потрогать и то и другое.

— А кровь?

— Пять сэмплов. Пять! Один — жертвы. Остальные — вообще непонятно чьи. И это ещё не всё. Следы босых ног, размера на три больше, чем у жертвы. И свежий отпечаток детской ладони на стене. Детской, Джанси! Какого хера тут делал ребёнок?

Джанси медленно обошёл тело. В голове что-то щёлкало, будто старый сломанный проектор. Убийство выглядело хаотичным, но в нём была странная логика. Слишком много следов. Слишком много людей. Или один человек, который не мог определиться, чем убивать.

— Так что по оружию? — наконец спросил он.

— В стволе револьвера нет следов пороха. Нож — это почти точно то, чем его убили. Вот только рана... — Фостер поднял голову. — Рана нанесена с очень необычного угла. Как будто сильно сверху и сбоку. Или как будто левшой, который ростом под два метра с лишним.

— А жертва?

— Правая рука сломана в двух местах, ну, сам видишь. Следы борьбы очевидны, тут кровь повсюду. Но на рукоятке ножа его отпечатки тоже есть. Он ведь не мог сам себя ударить?

Джанси закрыл глаза. Дождь шумел по крыше, как рассыпающиеся зёрна сухой кукурузы. Этанол выветривался, оставляя после себя сухость и тревогу. Он подумал о Кэссиди. О том, что, может быть, она прямо сейчас смотрит на дождь и думает о нём. Или не думает. Или спит, и ей всё равно.

Он вытащил смарт-телефон. Открыл мессенджер. Переписка с Кэссиди.

Последнее сообщение — от него. Вчера. 03:47.

"Ты не виновата, что я такой. Я просто хотел, чтобы ты знала: я до сих пор помню, как ты пахла в тот вечер, когда мы ели эти деревенские яблоки на заднем дворе. Я не могу спать. Я пишу рассказы. Я не отправляю и не публикую их. Может, я трус. Может, я просто устал. Прости. За всё. Если хочешь — не отвечай. Я пойму".

Он не помнил, как писал это. Совершенно не помнил. Бред. Сердце сжалось, как мокрая тряпка.

— Эй, Джанси? — позвал Фостер. — Что случилось? Ты в порядке?

— Да, — ответил он, пряча смарт-телефон. — Да, в порядке. Просто думаю.

— О чём, если не секрет?

— О том, что тут не хватает только одного.

— Чего?

— Мотива. Тут всё есть — оружие, следы, кровь. Даже слишком много всего. А мотива нет. Как будто кто-то срежиссировал эту сцену. Как будто это не убийство, а... какой-то недописанный любительский рассказ.

Фостер непонимающе уставился на него.

— Ты чего, Джанси? Какой рассказ?

— Ладно, неважно, — Джанси махнул рукой. — Работаем.

Дождь не прекращался. Природа плакала за него, потому что сам он уже разучился.

Вечером он сядет за стол, откроет ноутбук и попытается написать рассказ про это дело. Про мельницу, про детскую ладонь на стене. Но не отправит. Никогда не отправит. Разве что выпьет сиропа, подумает отправить это Кэсс и снова всё удалит.

Или не удалит - он уже не был ни в чём уверен.

Неудачный отпуск Джанси

Джанси не мог сказать, произошло ли это в какой-то определённый момент, или может, процесс шёл постепенно - ну, примерно как вода подтачивает камень, но доверие Хэннеси к нему однажды всё-таки достигло критически низкой отметки. Босс просто вызвал его к себе в кабинет и сказал что-то вроде того, что, кажется, Джанси нужен "небольшой отпуск". Не упомянул, насколько.

В отсутствие работы заняться ему было практически нечем - новые рассказы писать было не о чём - что, об очередном дне никотинового запоя? Опускаться до уровня Буковски ему не хотелось. А дописывать старые тексты было влом. Шеф Хэннеси позванивал ему каждые несколько дней - скорее всего чтобы просто быть в курсе, что наш неудавшийся коп не совсем уж сильно борщит с сиропом. Насчёт возможной даты возвращения он даже не заикался. А Джанси и не спрашивал. В общем, атмосфера дня сурка становилась гуще и гуще с каждый днём.

Он решил сбежать не в какой-то конкретный момент, а постепенно. Сначала он перестал отвечать на звонки Хэннеси. Потом перестал выносить мусор и бриться. Потом выбросил лауданумовые сигары в мусоропровод — все, до единой, слушая, как они глухо стукаются о стенки шахты, будто бы таким образом прощаясь с ним. Этаноловые он не выбросил. Их он все докурил до фильтра, сидя на полу своей полупустой квартиры и проваливаясь иногда в неглубокий наркотический полусон. Он глядел на стену, где раньше висела фотография Кэссиди. След от рамки остался — прямоугольник чуть светлее обоев, как шрам на коже.

Никотиновый сироп он вылил в унитаз. Фляжку выкинул. Смарт-телефон оставил на столе. Просто положил экраном вниз и ушёл, не оборачиваясь.

Ехать он решил на север, в сторону Старой Деревни, где не было туристических троп, где не летали дроны, где не было слышно ни гула машин, ни воя сирен, ни голосов людей, ни лая собак. Машину бросил на разбитой грунтовке, просто накинул рюкзак — и пошёл пешком куда глаза глядят.

В рюкзаке было немного: топор, нож, моток верёвки, пара банок с консервами, зиплок с порошковым пюре, котелок, фляга с широким горлом, соль, спички. Он не взял ни телефона, ни карты, ни компаса. Ему хотелось потеряться. По-настоящему.

Уже на первый день он начал строить землянку.

Подходящее место он выбрал довольно быстро — небольшой склон у ручья, где земля была достаточно мягкой, а корни старого дуба образовывали естественный навес. Копал руками, ножом, топором, палкой. Пальцы сбились в кровь. Спина ныла так, как не ныла никогда — даже после самых долгих смен на службе. Он спал прямо на земле, укрывшись лапником, и просыпался от каждого звука.

Звуков было много.

Джанси думал, что лес — это тишина. Оказалось — наоборот. Ночью лес казался громче города. Ветка хрустнула под ногой невидимого зверя — сердце ухнуло вниз. Ушастая сова закричала в темноте — по спине пробежал холод. Дождь стучал по листьям, и каждый удар капель отдавался звоном внутри солнечного сплетения. Ежи топтали, лесные куропатки стучали крыльями о воздух, косули орали свои идиотские песни во всё горло. Кто-то молчал - наверное, дикие звери? Молчали, чтобы дождаться, пока Джанси уснёт, и незаметно напасть?

Он не спал. Снова. Бессонница последовала за ним в лес, как преданная собака.

На третий день он задумался о дилогии тела и разума.

Тело — это вроде как понятно. Мышцы могут забиться, суставы — закостенеть. Он чувствовал это каждой клеткой своего бренного тела. Оно буквально бунтовало против нового режима: ноги дрожали от нагрузок, ладони покрылись кровавыми мозолями, спина гудела, как старая линия электропередач. Но это было честно. Это была та усталость, о которой он мечтал в городе — усталость от работы телом, а не от таскания мозга в мешке тревожной плоти.

Но был и разум.

Разум — это, по сути, воплощение страха. Джанси понял это в первую ночь. Страх наказания, страх ошибки. Он вспоминал детство в приюте: надзиратель, который не терпел непослушания. Команды, которые нужно было выполнять беспрекословно. Наказания, которые никогда не были предсказуемыми. Однажды его заперли в металлическом шкафу за то, что он не доел до конца свой невкусный прогорклый ужин. Он сидел там в темноте, в тесноте, в духоте, пока не потерял сознание от перегрева. Ему было семь лет.

Позже - служба полицаем. Ежедневная (и вполне себе реальная) опасность получить заточку в живот или словить шальную пулю во время неожиданно вспыхнувшей перестрелки.

Теперь — лесной страх. Первобытный, животный. Ни один городской житель по-настоящему не понимает, что это такое. В лесу каждый звук кажется угрозой. Каждая ветка, сломанная чернобурой белкой, звучит как шаг хищника. А есть и вполне реальные опасности: медведи, волки, дикие кабаны. Джанси не боялся их в городе, потому что там они были абстрактной идеей, одомашненной зоопарками и заповедниками. А теперь эта идея обросла плотью, кровью, когтями и зубами. Обросла щетинистой шкурой, такой плотной, что её не пробить даже из табельного пистолета.

Человек — венец творения. Так ему всегда говорили.

Но какой же он венец, если не может выжить без полного рюкзака дорогого снаряжения? Если его кожа не защищает от холода, его зубы не могут порвать сырое мясо, а его руки уже третий день не заживают от ран? Джанси смотрел на свои ладони — сбитые, дрожащие, пахнущие землёй и дымом. Люди не выше животных. Люди — просто животные, которые забыли, как жить в мире, который их создал.

Землянка вышла неказистая, но зато "настоящая".

Крыша из палок и ельника, стены, обмазанные глиной, вход, прикрытый плетёнкой из веток. Внутри — лежанка из мха и сухой травы, маленький глиняный очаг, который дымил так, что слёзы текли по щекам - как сделать нормальный дымоход, Джанси так и не придумал. Но это был ЕГО дом. Правительство не сможет постучать ему в дверь с ордером на обыск. Налоговая не сможет отключить ему канализацию (ведь никакой канализацией тут и не пахло). Пахло потом и дымом. Постройка этого дома была первым делом, которое он закончил полностью самостоятельно, без звонков в техподдержку, дронов, сиропа и гайдов из интернета.

Он лежал у огня и смотрел, как дым поднимается к потолку его землянки, и думал о том, что, может быть, это и есть свобода. Не счастье. Не покой. А просто способность сидеть и смотреть на огонь, не вздрагивая от каждого уведомления в смарт-телефоне.

Но разум не отступал. Внутренний монолог то и дело срывался в паранойю.

— Ты всё равно умрёшь здесь, — шептал он голосом Хэннеси. — Замёрзнешь. Или загнёшься от голода. Или тебя сожрёт медведь. И никто не найдёт твоё жалкое тело. И Кэссиди никогда не узнает, как ты погиб.

Джанси закрыл глаза, но голос не уходил. Он был встроен в него, как прошивка в смарт-телефон.

На шестой день он понял, что не может развести огонь.

Дождь лил последние три дня почти без перерыва. Все ветки отсырели. Мох был как губка, пропитанная водой. Спички кончились. Он пытался высечь искру камнем, но руки дрожали — то ли от холода, то ли от никотиновой ломки. Всё тело ломило. Внутри что-то сжималось, как пружина, готовая лопнуть.

Он сидел в своей землянке, мокрый, голодный, трясущийся, и смотрел на тёмный овал погасшего очага. В городе он мечтал о лесе. В лесу он мечтал о городе. Ирония была такая густая, что её можно было резать ножом.

— Джанси, — сказал он вслух. — Ты конкретно жалок.

Голос прозвучал глухо, как из бочки.

Он вспомнил писателя и Эшли. Или это был он? Он уже не мог отделить свои мысли от чужих. Он писал рассказы про полицайского, который пишет рассказы. Теперь он сам стал персонажем рассказа, который пишет кто-то другой. Или вообще никто. Или наоборот, абсолютно каждый? Кажется, у Джанси начинала конкретно ехать крыша.

На седьмой день он вышел из леса.

Он шёл обратно к той же грунтовке - мокрый, грязный, с рюкзаком, в котором не осталось ни еды, ни спичек. Машина стояла на месте, но правое переднее колесо было проколото - некритично, до города доедет. Он сел за руль, попытался включить зажигание. Бензина не было - видимо, кто-то слил. Хорошо, хоть тачку не угнали. Чертыхнувшись, Джанси полез в багажник и, немного поковырявшись с обивкой, достал из секретной нычки пятилитровую бутылку с бензином. Вроде должно было хватить. Заправив бензобак, он поехал обратно в город, и дождь стучал по крыше, как пальцы неудавшегося писателя, барабанящие по клавишам клавиатуры.

Смарт-телефон всё также лежал на столе. Он поднял его посмотрел на экран блокировки.

Три пропущенных от Хеннеси. Два от Фостера. Одно сообщение от Кэссиди.

Джанси положил смарт обратно.

Он сел за стол, открыл ноутбук и начал печатать:

"Человек — венец творения. Так ему говорили. Но какой он венец, если не может выжить без полного рюкзака дорогого снаряжения?.."

Он писал до рассвета. Дождь за окном прекратился. Природа, кажется, успокоилась. Или просто устала плакать за него.

Самурай современности

Джанси сидел в компьютерном клубе, и воздух здесь был густой от запаха пота, дешёвых энергетиков и того особого напряжения, которое висит в помещениях, где люди сражаются не на жизнь, а на смерть - пусть и смерть та будет в виртуальном пространстве. Клуб назывался "Сёгун" — иронично, учитывая, что большая часть машин была собрана из списанного полицайского железа. Джанси приходил сюда, когда не мог заснуть. Ну, то есть почти каждый день.

На экране его монитора мерцала картинка соревновательной игры. Моба в сеттинге феодальной Японии, но с уклоном в современность: самураи бегали по бамбуковым рощам, а над ними висели дроны-разведчики; катаны сталкивались в высекающих искры дуэлях, а где-то на горизонте ухали миномёты. Джанси играл на герое, который назывался Ронин Без Господина — быстрый, хрупкий, с трёмя перезарядками на способности, пассивкой, повышающей шанс уклонения от атаки, и ультой, которая позволяла на несколько секунд стать невидимым. Идеальный персонаж для человека, который хочет исчезнуть.

— Это же бред, — сказал тиммейт по голосовой связи. У него был какой-то идиотский никнейм, "Хлебушек2000" или вроде того. — Феодальная Япония, самураи, кодекс чести — и тут внезапно дроны. И миномёты. У моего перса тепловизор. Разработчики вообще о чём думали?

Джанси усмехнулся, не отрывая взгляда от экрана. Его пальцы бегали по клавишам клавиатуры, как беспокойные пауки.

— А ты уверен, что они заметили? Они думали о том, как заработать прайс. Как и все нормальные люди. — сказал он. — Современный человек настолько окружён технологиями, что он уже не отделяет их от реальности. Для разраба дрон — это как для самурая лошадь. Он просто есть. Он даже не задумывается, что когда-то его не существовало.

— Ну ты и загнул, — хмыкнул Хлебушек. — Философ, блин.

— Да ладно. Просто мысли вслух.

Джанси нажал на кнопку, и его ронин рванулся в сторону, уходя из-под смертельного удара. Таймер перезарядки первого рывка — четыре секунды. Второго — шесть. Ульта — тридцать две. Он держал эти цифры в голове, не считая сознательно, а просто чувствуя их телом - хорошие игроки ощущают это также, как обычные люди чувствуют биение собственного сердца.

Кухня была залита утренним светом. Тёплым, маслянистым, жёлтым - как желток, который Кэсс только что разбила на сковородку. Джанси сидел за столом, пил дешёвый кофе и смотрел, как она готовит. Она всегда готовила по утрам в выходной — медленно, с каким-то ритуальным спокойствием, которое его одновременно успокаивало и немного бесило.

Он пытался объяснить ей за киберспорт. Ведь она спросила, зачем он постоянно зависает в этом клубе.

— Смотри, — сказал он тогда. — Вот ты сейчас жаришь яичницу. Но ты не просто стоишь над сковородой. Ты одновременно думаешь о том, что надо полить цветы, что завтра на работу, что в холодильнике кончилось молоко, значит, нужно скоро сходить в магазин. Думаешь, когда у куда пойти. Ты жонглируешь временем. Несколько таймеров.

— Ну да, — Кэссиди пожала плечами, переворачивая яичницу деревянной лопаткой. — Обычное дело.

— Вот и в играх так же. Геймер держит в голове несколько таймеров одновременно. Перезарядка первой способности, второй, третьей. Время появления Руны Силы. Время возрождения врага. Ты не думаешь об этом как о математике — ты просто знаешь. Как ты знаешь, что яичница будет готова через пару минут, даже не глядя на часы.

— Звучит чересчур сложно, — она улыбнулась. У неё была улыбка, от которой у Джанси внутри что-то сворачивалось в тёплый приятный комок. — Я бы так не смогла.

— Да конечно смогла бы. Ты уже так делаешь. Просто называешь это немного по-другому. Мультитаскинг?

Она рассмеялась и села напротив, положив голову на ладони. Яичница шкворчала на сковороде, а на кухне пахло оливковым маслом, кофе и чем-то ещё приятным — скорее всего, её новым шампунем.

— А твоя зависимость? — спросила она вдруг. Это была её "фишка". Задавать неудобные внезапные вопросы, которые будто бы резали тебя без ножа. — Твой сироп. И сигары. Это же тоже таймер? Когда снова дунуть?

Джанси помолчал, откинулся назад на стул. Потом неловко кивнул.

— Ну да. В теле есть счётчик. Он тикает. И когда доходит до нуля — ты знаешь, что пора. Следующий глоток. Следующая тяга. Как перезарядка. Только если не нажмёшь вовремя — ну, ты не получишь урон и не умрёшь. Но будет казаться, что умираешь.

— И как часто он тикает?

— Чаще, чем хотелось бы.

Она не стала читать нотаций. Просто взяла его руку и тихонько сжала. У неё были тёплые пальцы, и в этот момент Джанси показалось, что все таймеры в его голове замерли.

В компьютерном клубе Джанси продолжал фармить золото.

Его герой методично срезал ботов, как жнец на рисовом поле. Каждое последнее попадание — щелчок, монетка, золото, ещё щелчок, дальше. Джанси думал о том, что здорово было бы поиграть с напарниками из полиции. С Фостером, который наверняка орал бы в микрофон, как сумасшедший. С МакКриди, который вечно бы путал кнопки и ругался на разработчиков. Даже с Хэннеси, который, скорее всего, выбрал бы самого толстого героя и всё равно просто стоял бы на базе, раздавая "ценные указания".

Но в то же время видеоигры были его способом отдохнуть. От работы. От этих самых напарников. От их лиц, их голосов. Здесь, в клубе, он был просто никнеймом. Просто руками на клавиатуре. Просто Ронином Без Господина. И это было почти как свобода.

— Пушим! Все в атаку! У них два типа возродятся только через тридцать секунд! — заорал Хлебушек по голосовой. — Все на их базу! Заканчиваем!

Джанси отвлёкся от своих меланхоличных мыслей и включился в игру. Его команда собралась в центральном коридоре, будто стая волков перед решающим броском. Они снесли последнюю вышку, ворвались на вражескую базу, начали сносить трон. Победа была близко — так близко, что Джанси уже был уверен, что проигрыш невозможен.

Внезапно — чёрный экран смерти.

"Ваш трон уничтожен".

Картинка замерла. Красная вспышка. Надпись: "Поражение".

— Что за... — Хлебушек чуть не захлебнулся слюной от злости. — Они в крысу к нам на базу зашли! Пока мы пушили, их невидимый микрочел снёс наш трон! Что за... да это же бл*ть подло! Сто лет говорил, что ему надо инвиз этот занерфить. Ё*аная имба.

Джанси откинулся на спинку кресла. В голове звенело. Таймеры остановились. Пальцы ещё дрожали, но уже не от напряжения — теперь просто от злости. А может, от пустоты внутри. Он уже не мог разобрать.

Он посмотрел на список игроков противника. Пять ников. Один из них — он увидел его только сейчас — был:

"Key_CD"

Буквы плыли перед глазами, как дождь по лобовому стеклу. Совпадение? Ну да, скорее всего. Типа, ключ-пароль для очередного зашифрованного пиратского компакт-диска? Логично, логично. Вообще, сколько сейчас девушек по имени Кэссиди в мире?

Джанси медленно встал из-за стола. Гарнитура соскользнула на пол и повисла на проводе, как тело висельника. Киберклуб продолжал гудеть — десятки машин, десятки голосов, десятки чужих сражений. А он стоял посреди всего этого и смотрел на ник, который мог быть совпадением. Или не совпадением. Или знаком. Или просто насмешкой.

Он вытащил телефон. Открыл мессенджер. Сообщение от Кэссиди всё ещё висело непрочитанным.

Палец завис над экраном.

Таймер в голове тикнул.

Он убрал телефон обратно в карман и пошёл к выходу.

Вечерина

Джанси сидел на диване и смотрел в телефон. Кого пригласить?

Вопрос был дурацкий, но он завис над ним, как дрон над лесной опушкой. Квартира была, конечно, не самая большая, но для тусовки — сойдёт. Кухня, гостиная, балкон, где можно курить. Он не устраивал ничего подобного уже года два. С тех пор как поступил в полицию, вся его социальная жизнь свелась к пересменкам, допросам и редким посиделкам с напарниками в забегаловке около участка.

Он открыл мессенджер и написал Хендриксу.

"Хочу собрать людей у себя. Но вообще не знаю, кого позвать. Есть идеи?"

Ответ пришёл через минуту:

"Идеи? Братка, да у меня целый вагон идей. Давай встретимся в "Грязном опоссуме", обсудим. Заодно по коктейлю пропустим. Ты как?"

Джанси посмотрел на свой полупустую квартиру. На столе — ноутбук с открытым черновиком. В пепельнице — окурок этаноловой сигары. На стене — след от рамки, которую он так и не повесил обратно.

"Я за. Через час."

"Грязный опоссум" был баром, в который ходили либо те, кто жил по соседству, либо те, кто специально искал место, где не задают лишних вопросов. Хендрикс уже сидел за стойкой, перед ним стояли два бокала с мутноватой жидкостью — лауданумовый коктейль, фирменный, с добавкой какого-то сиропа, который делал вкус почти приятным.

— Ну, выкладывай, — Хендрикс подвинул Джанси бокал. — Что за внезапное желание социализироваться?

— Сам не знаю, — Джанси сделал глоток. Тепло растеклось по горлу. — Просто надоело сидеть в четырёх стенах. Хочется людей. Шума. Чтобы не тишина.

— Понимаю. — Хендрикс кивнул. — Слушай, короче, я всё организую. Найду людей. Нормальных, не каких-нибудь фриков. Пара ребят из бара, пара с работы. И девчонки будут. Ты главное не парься. Просто открой дверь и налей всем выпить.

— И всё?

— И всё. Остальное — на мне.

Джанси сделал ещё глоток. Коктейль был коварный: сначала мягкий, как подушка, потом — как удар поддых. Он почувствовал, как границы мира слегка размякли.

— Спасибо, Хендрикс.

— Не за что. Ты же знаешь — я люблю тусовки.

Вечеринка началась в девять вечера. А к десяти кухня уже гудела, как улей.

Джанси сначала стоял в углу, сжимая бутылку, как спасательный круг. Он не знал, куда деть руки, как вступать в разговор, как не выглядеть идиотом. Но к одиннадцати, после второго лауданумового коктейля, что-то щёлкнуло. Он перестал бояться. Или перестал помнить, что боялся.

— А представьте, — развязно говорил он, размахивая рукой с бокалом, — что в кинотеатрах выходит новый фильм. Про зомби-апокалипсис. Но главный герой — сам зомби. Он заражён, но сохранил сознание. Ходит среди мертвецов, притворяется своим, ищет лекарство. Внутренний монолог: "Боже, как хочется мозгов. Но нельзя. Я же человек. Или уже нет?"

Компания на кухне заржала.

— Это уже сто раз было! — крикнул кто-то. — Зомби с душой, драма, всё такое. Клише!

— Ладно, ладно! — Джанси улыбался. — Тогда другое. Главный герой живёт обычной жизнью, работает, любит, страдает. А потом понимает, что он — киборг-копия. Его на трёхмерном принтере, блин, напечатали! И до него было несколько десятков таких же копий. Все они погибли, пытаясь выполнить некую "сверхмиссию". И он — следующий. Но он не почему-то не знает, в чём миссия. Просто знает, что умрёт. Как все предыдущие.

Смех стал громче, но в нём появилась какая-то нервная нотка.

— А потом? — наспешливо спросил Хендрикс, закуривая.

— А потом он понимает, что миссия — это просто... жить. Прожить достаточно долго, чтобы передать данные следующей копии. И так до бесконечности. Как эстафета. Как перерождение. Как...

— Как твои россказни, блин! — перебил кто-то, и все снова засмеялись.

Джанси смеялся вместе со всеми. Ему было легко. Впервые за долгое время — легко. Он был душой компании, и это пьянило его сильнее лауданума.

Девушки сидели на диване, в креслах, на подоконнике. Из кухни доносились взрывы смеха, обрывки фраз, звон бокалов.

— Что он там рассказывает? — спросила одна, поправляя волосы.

— Какую-то чушь про зомби, — ответила другая. — И про киборгов. Так-то, по-моему, он милый.

Кэссиди молчала. Она сидела в углу дивана, сжимая бокал с чем-то, что она так и не попробовала. Она пришла сюда, потому что её позвала подруга. Ну и потому, что она видела Джанси раньше — в баре или где-то ещё. Он показался ей тихим. Задумчивым. Немного потерянным. Она думала, что придёт — и увидит того самого милого интроверта, который стоит в сторонке и смотрит на всех с лёгкой грустью.

Но сейчас он смеялся на кухне. Громко и нагло. Уверенно. Как человек, который всю жизнь был центром внимания.

— Он всегда такой? — спросила Кэссиди у подруги.

— Не знаю. Я его не особо знаю. А что?

— Да так. Просто...

Она не договорила. Что она хотела сказать? Что ошиблась? Что он не тот, кем казался? Что она пришла сюда из-за него, а он её даже не заметил?

Из кухни донёсся очередной взрыв хохота. Кэссиди сделала глоток. Коктейль был горький.

— Может, он просто перебрал, — сказала подруга. — С кем не бывает.

— Может, — Кэссиди пожала плечами. — А может, я просто придумала его.

Подруга непонимающе взглянула на неё.

Она поставила бокал на стол. Ей захотелось уйти. Но что-то держало её. Какое-то странное, липкое любопытство. Как будто она смотрела кино, в котором главный герой ведёт себя не по сценарию. И непонятно — это так специально сделали, а может просто ошибка режиссёра.

— Он симпатичный, — сказала одна из девушек. — Только слишком громкий.

— Он не громкий, — вдруг ответила Кэссиди. — Он просто... ну, не совсем здесь.

Девушки переглянулись. Кэссиди мгновенно замолчала, уставившись в пол.

Вечерина выдохлась к двум ночи.

Люди расходились по одному, по двое, с пьяными объятиями и обещаниями "обязательно повторить". Джанси стоял в прихожей, пожимал руки, хлопал по плечам. Когда последний гость вышел за дверь, в квартире стало тихо. Только музыка ещё играла из колонок — тихий, ненавязчивый блюз.

Джанси зашёл в гостиную.

Кэссиди сидела на диване. Одна. Она смотрела на него, как на человека, который только что вышел из тумана войны.

— А, ты ещё здесь, — сказал он.

— Да. Я... не знала, как уйти, не попрощавшись.

— Слушай, да я рад, что ты осталась.

Он подошёл ближе. В комнате пахло сигаретами, сладким сиропом и её духами.

— Слушай, — начал он. — Я знаю, что вёл себя как идиот. На кухне. Эти дурацкие истории...

— Мне понравились, — перебила она. — Правда. Про зомби — клише, конечно. Но про киборгов... в этом что-то есть.

— Правда?

— Правда. Только я не поняла: ты это на серьёзном придумывал или просто шутил?

Джанси помолчал. Потом сел рядом — не слишком близко, но так, чтобы чувствовать тепло её плеча.

— Я не знаю, — наконец признался он. — Наверное, и то и другое одновременно.

Она улыбнулась. Устало, но по-настоящему.

— Поможешь с уборкой? — спросил он вдруг.

— Ой, конечно помогу. Только давай сначала посидим вместе. Минутку.

— Давай.

Они сидели в тишине, среди пустых бокалов и смятых салфеток. С кухни ещё пахло едой. Кэссиди медленно положила голову ему на плечо. Из-за окна доносился шум города — далёкий, как прибой.

— Я думала, ты другой, — сказала она тихо.

— Я тоже, — ответил он.

И оба не знали, что это значит. Но впервые за вечер им не нужно было ничего объяснять.

Темнолесье

Джанси стоял на краю утёса и смотрел на небо.

Оно было уже не голубым, а каким-то грязно-фиолетовым, с рыжими подпалинами. Солнце садилось. Быстро. Слишком быстро. Он знал, что вернуться в старое убежище не успеет — до него было километра четыре, через бурелом, через овраги, через места, где ночью лучше не ходить. Ноги гудели. Рюкзак давил на плечи. Во рту стоял металлический привкус усталости - это из-за гипервентиляции.

Он достал из кармана блистер с таблетками, который нашёл пару часов назад. Они были без маркировки — только какие-то иероглифы, похожие на японские. Но дизайн упаковки был вроде знакомый: почти точно это военный стимулятор долгого действия, из тех, что давали штурмовикам перед зачисткой. Скорее всего декстра. Опасное дерьмо. Но сейчас выбора не было.

Он выдавил одну таблетку. Подержал на ладони. Потом закинул в рот и запил водой из фляги.

Через минуту сердце ударило чаще. Через две — усталость отступила, как вода от берега во время отлива. Через три он бежал к новому убежищу, которое уже подметил на карте, но ещё не успел навестить.

Дом был старый, деревянный, с просевшей крышей и окнами, которые смотрели на лес, как пустые глазницы. Джанси ворвался внутрь, сбросил рюкзак, быстро осмотрелся. Генератор — в углу. Бензин — в канистре у входа. Очаг — в центре комнаты. Доски — под столом. Всё на месте. Ну, хотя бы с этим повезло.

Он действовал быстро, но без суеты. Разгрузил рюкзак, разложив ненужные сейчас вещи по полкам - спальник, горелку, консервы и всё такое. Теперь — генератор. Открыл крышку, залил бензин, дёрнул шнур. Машина чихнула, затарахтела, и под потолком неохотно зажглась тусклая лампа. Потом — очаг. Взял канистру с остатками бензина, накинул рюкзак обратно, выбежал на улицу. В сарае нашлась бензопила. Он залил остатки канистры, по-быстрому нарезал дров, кинул их в полупустой рюкзак, забежал обратно в дом. Разжёг очаг. Высыпал в него Защитную Субстанцию. Пламя вспыхнуло с неожиданной силой, и по комнате поплыл странный, горьковатый запах — как будто жгли хвою пополам с солью.

Теперь — окна. Он хватал доски, прикладывал к рамам, забивал гвозди. Молоток стучал, как его сердце. Раз, два, три. Раз, два, три. Ритм был ровный, как метроном. Когда последняя доска встала на место, он выдохнул и прислушался.

Лес молчал.

Это было хуже всего. Когда лес молчит — значит, скорее всего, "надвигается страшное бедствие". Но есть ещё немного времени.

Он обошёл дом, запоминая "складки местности". Вот здесь можно водить этих тварей по кругу — через кухню, в гостиную, обратно в коридор. Вот здесь — поставить капкан, но главное потом самому в него не наступить. Вот здесь — узкий сквозной проход, где можно перезарядить пистолет, глотнуть воды и закинуться таблеткой, не боясь, что тебя загонят в угол. А вот здесь — кладовка. В крайнем случае можно закрыться и спрятаться. Но тогда весь дом скорее всего разнесут в пух и прах.

Пистолет "Донг" — на пояс. Обоймы — в карманы куртки. Дубинка — за спину. Напалм — на аварийный случай, в боковой карман рюкзака. Стимуляторы короткого действия — в нагрудный карман куртки, просто чтобы не задохнуться от усталости во время боя. Капканы — у дверей и под окнами. Те, что остались, закинул в рюкзак. Доски, молоток, гвозди — тоже в рюкзаке. Фляга с водой — на поясе. Налобник — на голову. Обычный фонарик — в левую руку.

Он не хотел прятаться. Да и бесполезно, эти твари всё равно до него рано или поздно доберутся.

Он хотел выжить.

Ночь наступила внезапно.

Сначала — вой собак. Потом — тяжёлые шаги, хруст веток, скрип половиц. Потом — удары в дверь. Джанси ждал с пистолетом в руке. Он не двигался, чтобы лишний раз не тратить силы.

Первый каннибал ворвался через окно, пробив доски. Джанси выстрелил ему прямо в голову. Второй — через дверь. Третий — откуда-то сзади. Он отбивался дубинкой, стрелял, перезаряжал, снова стрелял. Капкан щёлкнул — кто-то взвыл. Ещё один. Ещё.

Он бегал по дому заранее просчитанными кругами. Кухня — гостиная — коридор. Оттащить трупы немного в бок, чтобы не мешались под ногами. Переустановить капканы. Кухня — гостиная — коридор. Ноги скользили по крови, своей и чужой. Декстра жгла внутренности едкой щёлочью, но не давала свалиться. В короткие моменты затишья он бинтовал раны, забивал доски на окнах, перезаряжал "Донг" и пил воду. Пару раз закидывался таблеткой — короткодействующей. С ней надо быть осторожным - переборщишь, и лёгкие просто разорвутся от чересчур сильного напора кислорода.

Он не помнил, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Всё слилось в один бесконечный цикл: удар — выстрел — бег — ремонт — снова удар.

Когда он понял, что врагов накопилось чересчур много, до рассвета оставалось уже совсем ничего. Он понял это не по часам, а по тому, как начал краснеть воздух за щелями в досках. Внутри солнечного сплетения подбиралась неприятная, нездоровая усталость - это декстра начинала отпускать его.

— Ещё немного, — прошептал он. — Совсем чуть-чуть.

И тогда он сделал то, чего делать вообще-то не следовало.

Джанси выбежал на улицу.

Красный рассвет заливал двор, как разбавленный сироп. Джанси бежал вокруг дома, а за ним — целая стая. Патроны кончались, да и старый "Донг" уже несколько раз дал осечку. Собаки, зомби, каннибалы — всё смешались в одно рычащее, воющее месиво. Он петлял, уворачивался, спотыкался и поднимался, бил наотмашь. Под конец пришлось всё-таки кинуть напалм - хорошо, что он уже был не в помещении. Стеклянная бутылка разбилась об нос одной из собак, раскидывая вокруг смесь бензина с дёгтем, налипшую почти на каждого из уродов, бежащих за ним. Стая отметила это события смесью дикого крика и судорожного лая. Бежать дальше. Один круг. Второй. Солнце поднималось, и твари начинали отставать, как будто свет высасывал из них силу.

Он не помнил, что произошло дальше.

Одно бесконечно малое мгновение — и он снова в доме. Лежит на полу.

Тишина.

Никого нет. Только пыль в лучах утреннего света и запах пороха, пота и крови.

Джанси встал посреди разгромленной комнаты и стал слушать. Сердце всё ещё колотилось. Руки дрожали. И тут он услышал звук.

Странный. Неприятный. Механический. Как будто где-то в стене жужжала оса, застрявшая между рамой и стеклом.

Он схватился за пистолет. Огляделся. Звук не приближался, но и не уходил. Он был везде. Как будто исходил изнутри его собственной головы.

— Что за...

Звук стал громче. Теперь он походил не на осу, а на старый будильник. Тот самый, который он не чинил уже лет десять, но тот почему-то всё ещё продолжал работать.

Джанси замер. Потом медленно поднял руки к лицу и снял очки виртуальной реальности.

Комната была залита серым утренним светом. За окном шумел город. На столе звонил будильник. Настоящий. Восемь утра. Смена через час.

Джанси сидел в кресле, мокрый от пота, сжимая в руках геймпад. На экране — тёмный лес, заброшенный дом, красный рассвет. Игра предлагала продолжить или выйти. Он тупо смотрел на монитор, не решаясь выбрать. Потом снял наушники. В ушах всё ещё стоял вой собак.

Он встал. Ноги были ватные, как после настоящей бойни. Прошёл на кухню, залпом выпил стакан воды. В зеркале — бледное лицо, красные глаза, следы от очков на переносице.

— Заигрался пацан, — сказал он вслух.

Голос был будто чужой.

Он прошёл в ванную, включил холодную воду, сунул голову под душ. Холод отрезвил, но не до конца. Темнолесье не хотело отпускать его. Где-то на краю сознания всё ещё горел красный рассвет.

Потом он ополоснулся и переоделся. Проверил кобуру. Взял ключи, телефон, бумажник, жетон.

И пошёл на смену.

Грусть Джанси

Джанси сидел за компьютером.

Это было его место — стол у окна, монитор, клавиатура с затёртыми клавишами, кружка с остывшим чаем, которую он допивал уже третий час. В комнате пахло пылью, старым деревом и чем-то сладковатым — никотиновым сиропом, который он пил из фляжки маленькими глотками, как лекарство.

Из-за стены доносился шум. Смех. Звон бокалов. Гул голосов, сливающийся в одно большое, тёплое пятно. Кэссиди устраивала очередную тусовку. Гостей было много — она умела собирать людей, как магнит собирает железные опилки. Джанси слышал её голос, перекрывающий общий гул, — она что-то рассказывала, и все смеялись.

Он не стал выходить.

На экране было открыто два окна. В одном — полицейская база, детали нового дела: схема места преступления, список свидетелей, отчёты криминалистов. В другом — нейронка, пустой документ, курсор мигает, как терпеливый свидетель. Джанси переключался между ними, не понимая, чем занимается на самом деле. Может, работал. Может, пытался писать. А может, просто прятался — за экраном, за делом, за рассказом.

Фляжка с сиропом стояла у клавиатуры. Он сделал глоток. Потом ещё. Потом понял, что перебрал, и встал.

Ноги были ватные. Голова — как воздушный шарик, привязанный к телу тонкой ниткой. Он пошёл в туалет.

В коридоре было людно. Гости курили на балконе, толпились у входа, что-то обсуждали на кухне. Кто-то увидел Джанси и замахал рукой:

— О, Джанс! Живой! Давай к нам, тут как раз спор про копов зашёл — ты нужен как эксперт!

— Я сейчас, — соврал он. — В туалет. Потом.

— Ну давай, мы ждём!

Он прошёл мимо, чувствуя на себе взгляды. Кто-то улыбался, кто-то кивал, кто-то просто смотрел. Даже в чужом доме гость, который прячется в комнате, — это странно. А когда это твой собственный дом — странно вдвойне. Он понимал это. Но это понимание не меняло ничего.

В туалете он умылся холодной водой. Посмотрел в зеркало. Лицо было бледное, глаза — красные, как у человека, который то ли не спал сутки, то ли плакал. Или и то и другое.

— Соберись, — прошептал он своему отражению. Отражение не ответило.

Кэссиди заметила, что он выходил. Она как раз разливала коктейли — что-то из боливийского лауданума, гранатового сиропа и льда, с долькой лайма на краю. Гости смеялись, тянулись к стаканам, а она следила за Джанси боковым зрением. Он прошёл мимо кухни, буркнул что-то про туалет и исчез.

Она не стала его останавливать. Когда-то раньше она бы пошла за ним. Взяла бы его за руку, вытащила в гостиную, заставила бы сказать тост или поучаствовать в очередной игре. Но теперь — нет. Она выучила его. Она знала, что если давить слишком сильно, он закроется ещё глубже. Как устрица, которая чувствует опасность.

Она просто налила себе ещё один коктейль и вернулась к гостям. А Джанси вернулся в комнату.

Сел за компьютер. Надел наушники — не чтобы слушать музыку, а чтобы создать барьер. Но звук не включил. Просто сидел в тишине, нарушаемой только приглушённым гулом вечеринки за стеной. Ему было комфортно.

Это было странно, но он любил работать не в одиночестве, а когда рядом — большая компания. Как будто чужая жизнь заполняла пустоту, которую он не мог заполнить сам. Люди смеялись за стеной — и этот смех был как белый шум, как дождь по крыше, как дыхание спящего человека. Он не участвовал, но присутствие других делало его работу осмысленной. Или просто менее одинокой.

Он открыл нейронку. Начал печатать.

"Дело было запутанное. Слишком много следов, слишком мало смысла. Но, может, смысл — это и есть лишнее. Может, нужно просто фиксировать факты, как камера фиксирует движение..."

Он не знал, пишет ли он про реальное убийство или про самого себя. Это, впрочем, уже и не имело значения. Вдруг дверь приоткрылась.

Кэссиди заглянула в комнату. В одной руке — бокал, в другой — тарелка с чем-то съестным. Она была раскрасневшаяся, с лёгкой испариной на лбу, но глаза оставались ясными. Она всегда оставалась ясной, сколько бы ни выпила.

— Можно? — спросила она.

— Ты же тут живёшь, — ответил Джанси, не оборачиваясь.

— Ну да. Но комната твоя.

Он усмехнулся. Невесело. Она вошла, прикрыла за собой дверь. Шум вечеринки стал тише, как будто кто-то прикрутил громкость. Подошла к нему, поставила бокал и тарелку на край стола.

— Поешь хотя бы, — сказала она. — Ты с утра ничего не ел.

— Я не голоден.

— Я не спрашивала, голоден ли ты или нет. Я сказала — поешь.

Он вздохнул и взял с тарелки что-то похожее на сырную палочку. Откусил. Кэссиди села ему на колени.

Она была тёплая. От неё пахло кухней, духами и немного лауданумом. Он почувствовал, как её пальцы запутались в его немытых волосах, и на мгновение прикрыл глаза.

— Что с тобой? — спросила она тихо.

— Ничего.

— Джанси.

— Правда, ничего. Просто... не хочется туда.

— Почему?

— Да не знаю. Люди. Разговоры. Всё это... как будто не моё.

Она помолчала. Её рука скользнула ниже, к его шее, и остановилась на плече.

— Тебе же раньше нравилось. На той вечеринке, помнишь? Ты был душой компании. Все смеялись. Я ещё тогда подумала: Вот это человек, который умеет держать внимание.

— Тогда я был пьян.

— Ты и сейчас не трезв.

Джанси открыл глаза. Посмотрел на неё. Она смотрела на него в ответ — спокойно, внимательно, без упрёка. Так смотрят врачи на пациентов, которые врут о своих симптомах.

— Я не знаю, кто я, когда трезвый, — признался он. — Трезвый я — это просто... страх. Разбавленный бессонницей. А когда я пьян, или под сиропом, или за компьютером — я хотя бы что-то делаю. Двигаюсь. Пишу. Думаю. Или делаю вид.

— А что ты сейчас делаешь? — она кивнула на экран.

— Не знаю. Может, работаю. Может, пишу рассказ. Может, просто сижу и смотрю на курсор.

Кэссиди улыбнулась. Но улыбка была грустная.

— Может, тебе просто не дали шанса. Ты не обязан быть кем-то. — сказала она. — Даже для меня.

— А для себя?

— Для себя — тем более. Просто будь. Вот так. Со мной. Сейчас, в этой комнате. Пока там, — она мотнула головой в сторону гостиной, — другие люди. Они не важны. Сейчас важно, что ты здесь.

Он хотел что-то ответить, но не нашёл слов. Вместо этого притянул её ближе и уткнулся лицом в изгиб её шеи. От неё пахло домом. Тем самым домом, которого у него никогда не было.

— Я устал, Кэсс. — прошептал он.

— Я знаю, — ответила она. — Поэтому я и здесь.

За стеной кто-то снова засмеялся. Громко, искренне, по-настоящему. Джанси не вышел. Но впервые за вечер ему не было за это стыдно.