Жизнь во грехи

Глава 1

Глава первая. Трибунал

Вступление

Говорят, что человек умирает дважды.

Первый раз — когда останавливается его сердце. Второй — когда о нём перестают вспоминать те, кто его любил.

Миямото было шестнадцать, когда он понял, что эти слова — ложь.

Есть третий раз. Хуже первого и второго вместе взятых. Это когда ты продолжаешь жить, но внутри тебя уже всё умерло. Когда ты идёшь по коридорам школы, а одноклассники смотрят сквозь тебя. Когда возвращаешься домой, а там пахнет перегаром и чужой злобой. Когда ложишься спать и молишься не проснуться.

Миямото молился каждую ночь.

Никто не отвечал.

А потом пришёл Блуд.

---

Часть первая. Тот, кто в белом

1

Мать убили в подворотне.

Это случилось в конце ноября, когда темнеет рано, а фонари во дворах не горят уже третий год. Миямото тогда был дома — делал уроки по математике, которую ненавидел, и ждал, когда она вернётся с работы. Она работала в две смены: утром — уборщицей в торговом центре, вечером — кассиром в круглосуточной лапшичной. Возвращалась всегда за полночь, тихо разувалась в прихожей, чтобы не разбудить мужа, и каждый раз, проходя мимо комнаты сына, задерживалась на секунду у двери.

Миямото слышал её дыхание. Тонкое, усталое, живое.

В тот вечер она не вернулась.

Соседка снизу — полная женщина с вечно мокрыми после стирки руками — стучала в дверь в половине второго ночи. Миямото открыл, ещё ничего не понимая. Увидел её лицо, красное, распухшее от слёз, и всё понял до того, как она открыла рот.

— Миямото-кун… твоя мать… её убили…

Он не заплакал.

Он просто сел на пол в коридоре, обнял колени и уставился в одну точку на стене — туда, где обои отошли от влаги и висели жёлтым пузырём. Соседка что-то говорила, кажется, предлагала чай, кажется, звонила кому-то по телефону. Миямото не слышал.

Отец проснулся только под утро. Вышел из спальни, пошатываясь, посмотрел на сына, сидящего в коридоре, и спросил хрипло:

— Чего разлёгся?

— Маму убили, — сказал Миямото.

Отец замер. Потом медленно, словно не веря, переспросил:

— Что?

Миямото повторил. Голос не дрожал.

Отец стоял минуту, две, три. Потом молча ушёл в кухню. За закрытой дверью слышно было, как он открывает шкафчик, где всегда стояла водка. Как наливает в гранёный стакан. Как пьёт залпом, не закусывая.

Это был первый день.

2

Первые три недели отец держался.

Он не пил — принципиально, как будто трезвость могла вернуть жену. Ходил в полицию, носил фотографии, кричал на следователей, требовал найти убийц. Возвращался поздно, садился на кухне, смотрел на пустой стул напротив и молчал. Миямото ставил перед ним чашку чая, которую тот не пил.

Они жили как два призрака в одной квартире: общались короткими бытовыми фразами, не смотрели друг на друга, не касались.

На четвёртую неделю отец открыл бутылку.

Сначала только по вечерам. Потом стал запивать обед. Потом перестал различать время суток. Квартира наполнилась запахом перегара, дешёвого табака и ещё чем-то кислым — Миямото долго не мог понять, чем пахнет, пока однажды не заглянул в холодильник. Там гнила еда, которую никто не готовил.

Отец впервые ударил его на втором месяце.

«Случайно», — сказал он тогда. Просто толкнул в грудь, когда Миямото попытался отвести его от холодильника — отец хотел выпить ещё, хотя уже почти не стоял на ногах. Миямото отлетел к косяку, ударился затылком, на лбу расцвела ссадина. На следующий день в школе спросили: «Подрался?» Он ответил: «Упал».

Через неделю удар повторился. Уже не случайно.

Отец бил молча, с каменным лицом, и каждый раз после этого долго смотрел на свою руку, как будто не понимал, как она оказалась в кулаке. Миямото научился уворачиваться. Научился закрывать лицо локтями. Научился не кричать, потому что крик только раззадоривал.

Он так и не научился не бояться.

3

В школе травля стала злее.

Одноклассники чуют слабость, как собаки чуют страх. Без матери, с пьяным отцом, худой и вечно в синяках — Миямото превратился в идеальную мишень. Его запирали в туалете на переменах, прятали сменную обувь, бросали рюкзак в мусорный бак. Кто-то распечатал его фотографию из школьного архива, нарисовал на ней чёрные круги под глазами и повесил на доску объявлений с подписью «Зомби».

Миямото терпел.

Он умел терпеть. Это было единственное, чему он научился за шестнадцать лет — стискивать зубы, смотреть в одну точку и ждать, когда закончится.

Но однажды, сидя на подоконнике на третьем этаже во время большой перемены, он вдруг понял, что устал. Не просто устал — выгорел, как спичка, которая сгорела до самого основания и теперь обжигает пальцы.

Он смотрел в окно. Внизу была клумба с жёлтыми тюльпанами, асфальтовая дорожка, лавочка, на которой курил старшеклассник. Всё такое обычное. Живое.

Он подумал: «А что, если просто не быть?»

Мысль пришла не как крик, не как боль. Она пришла как тишина. Та самая тишина, которая снилась ему по ночам — без демонов, без криков, без топота сотен ног. Просто ничего.

Миямото решил, что сегодня вечером он поднимется на крышу.

4

Восемь вечера. Сентябрь уже прохладный, ветер гонит по земле первые жёлтые листья.

Миямото поднялся на крышу девятиэтажки. Дверь на лестницу была не заперта — замок сломали ещё летом местные подростки, чтобы курить в тишине. Ступени вели наверх, потом была железная дверь, которая визжала как порося, и вот он уже стоит на гравийном покрытии, смотрит на город.

Фонари внизу казались россыпью оранжевых бусинок. Где-то ехали машины, лаяла собака, женщина звала домой ребёнка. Жизнь шла своим чередом, ровно и безжалостно.

Миямото подошёл к парапету. Встал на цыпочки, заглянул вниз. Асфальт казался мягким, почти притягательным.

Он начал считать.

— Раз… два… три…

На счёте «четыре» он почувствовал чужое присутствие.

Миямото обернулся.

Рядом, в полуметре от него, стоял мужчина. Лет двадцати, не больше. Весь в белом: костюм с иголочки, рубашка, даже ботинки. Кожа бледная, как у восковой статуи, под глазами не тени — провалы. Волосы пепельные, гладко зачёсаны назад. Он улыбался. Улыбка была ласковая, почти нежная, и от этого становилось ещё страшнее.

— Привет, — сказал белый. Голос низкий, чуть с хрипотцой, как у курящих бархатный табак. — Собрался прыгать?

— Отойдите, — ответил Миямото. — Это не ваше дело.

— Все дела — мои. — Белый шагнул ближе. — Я слежу за порядком. Не в том смысле, который ты подумал.

— Кто вы?

— Блуд, — сказал он, и в голосе не было тени сомнения. — Один из семи смертных грехов. Тот, кто приходит, когда человек доходит до края. Ты дошёл, Миямото. Я здесь.

— Откуда вы знаете моё имя?

— Я много чего знаю.

Миямото отвернулся. Снова посмотрел вниз. Руки дрожали, но не от страха — от решимости.

— Не прыгай, — сказал Блуд.

— Почему вам не всё равно?

— Потому что ты интересный. — Блуд наклонил голову, как любопытная птица. — Такие, как ты, редко доходят до края. Обычно ломаются раньше. А ты дошёл. Это стоит уважения.

— Мне не нужно ваше уважение, — тихо сказал Миямото. — Мне нужно, чтобы всё кончилось.

— Оно кончится, — согласился Блуд. — Но не так.

И прежде чем Миямото успел спросить «как», чужая рука — холодная, сухая, нечеловечески сильная — толкнула его в спину.

Он не закричал.

Падение длилось вечность. Ветер свистел в ушах, полы школьной куртки хлопали как крылья. Миямото видел чёрное небо, одну одинокую звезду, а потом — резкая вспышка белого, и…

…он открыл глаза в своей кровати.

Мокрый от пота, с колотящимся сердцем, с криком, застрявшим в горле. Простыня сбилась, подушка упала на пол. За окном темно.

Кошмар. Это был просто кошмар.

Но на затылке всё ещё холодило чужое прикосновение.

5

На следующий день в школе на него косились.

Кто-то пустил слух, что Миямото собирается прыгнуть с крыши. Откуда узнали — непонятно, но сплетни в этой школе расползались быстрее, чем вирус гриппа. Его провожали шёпотом, показывали пальцами, один первоклашка даже подошёл и спросил: «Ты правда умрёшь?»

Миямото ничего не ответил. Прошёл мимо, сел за свою парту у окна, положил голову на сложенные руки.

После уроков он шёл домой через дворы и вдруг остановился. На крыше панельной пятиэтажки — той самой, мимо которой он проходил каждый день — мелькнуло белое пятно.

Миямото замер. Белый стоял на краю, руки в карманах брюк, и смотрел прямо на него.

Блуд.

Миямото хотел крикнуть, но горло перехватило. Он сделал шаг назад. Блуд улыбнулся — даже с такого расстояния было видно эту улыбку — и шагнул за парапет, исчез.

6

В этот раз Миямото поднимался на крышу с ножом.

Кухонный нож, не очень длинный, но острый — мать когда-то купила набор, и отец им даже не пользовался, потому что предпочитал консервы и пельмени. Миямото засунул нож за пояс джинсов, прикрыл футболкой. Рукоятка холодила кожу.

Девять этажей. Лестница пахла мочой и старыми сигаретами. Железная дверь заскрипела — на этот раз громче обычного, как будто предупреждала.

— Выходи! — крикнул Миямото в пустоту. — Я знаю, ты здесь!

Ветер подхватил его голос, разнёс по крыше. Тишина.

— Выходи, я сказал!

Из двери, ведущей на лестницу, высунулась голова охранника. Толстый, сонный дядька в замызганной форме, с сигаретой в углу рта. Он посмотрел на Миямото, перевёл взгляд на его руку, которая непроизвольно сжималась у пояса — там, где под футболкой прятался нож.

— Ты чего орёшь, малый? — спросил охранник.

Миямото выдохнул. Сделал лицо спокойным.

— Голубей кормлю, — сказал он. — А они не прилетают.

Охранник хмыкнул. Убрал сигарету, выпустил струю дыма в небо.

— Ненормальные пошли, — сказал он не то Миямото, не то сам себе. — Тут тебе не птичник. Вали вниз, пока не выгнали.

Дверь за ним захлопнулась.

Миямото стоял, сжимая рукоятку ножа. Секунда. Другая. Тишина. Он уже хотел повернуться и уйти, когда дверь — та самая, за которой скрылся охранник — медленно открылась сама собой.

Никто не толкал её с той стороны. Она просто поплыла внутрь, скрипя ржавыми петлями, как будто её втягивал сквозняк из другого мира.

На пороге стоял Блуд.

— Ты звал? — спросил он.

Миямото вытащил нож. Лезвие блеснуло в свете уличного фонаря.

— Ты толкнул меня. В прошлый раз. Во сне.

— Я тебя спас, — мягко поправил Блуд. — Ты бы прыгнул сам. А так — проснулся в своей кровати. Живой. Разве не этого ты хотел?

— Я хотел, чтобы всё кончилось.

— Всё только начинается. — Блуд сделал шаг вперёд. Нож в руке Миямото даже не дрогнул. — Ты смелый парень, Миямото. Или глупый. Я ещё не решил. Но такие, как ты, редко получают шанс.

— Какой шанс?

— Силу. Настоящую. Ту, что накажет каждого, кто посмел тебя обидеть. Ту, что заставит убийц твоей матери ползать на коленях и молить о смерти. Хочешь?

Миямото смотрел на него. В голове было пусто и шумно одновременно. Он думал о матери — о том, как она лежала в морге, накрытая простынёй, и одна босая ступня торчала наружу. Думал об отце, который бьёт его каждый вечер. О школе, где его называют «Зомби».

— Какая плата? — спросил он.

— Поживёшь — узнаешь, — Блуд протянул руку. Ладонь белая, без единой линии, как у восковой куклы. — Не бойся. Смелые парни не боятся пожать руку.

Миямото смотрел на эту руку. Потом перевёл взгляд на нож. Потом — снова на Блуда.

Он сунул нож в карман.

«Что я теряю? — подумал он. — Жизнь? Я уже хотел её отдать».

Сделал шаг вперёд. Сжал холодную, сухую ладонь.

Мир взорвался белым светом.

--------------------------------------------------------------------

Часть вторая. Первая кровь

7

Несколько дней после рукопожатия на крыше ничего не происходило.

Миямото ходил в школу, терпел насмешки, возвращался домой, уворачивался от отцовских кулаков. На правой ладони белел тонкий шрам в форме кольца — он появился после того, как он сжал руку Блуда. Шрам не болел, но пульсировал по ночам, в такт сердцу, и иногда Миямото казалось, что под кожей там живёт что-то чужое.

Никакой способности он не чувствовал. Ничего не изменилось. Он всё так же просыпался по утрам разбитым, всё так же ненавидел школу и боялся возвращаться домой.

«Обманул, — думал Миямото, глядя на шрам. — Просто очередной взрослый, который обещал и исчез».

Ошибка выяснилась в четверг.

Он шёл домой через дворы — тем же путём, которым ходила мать. Уже стемнело, фонари не горели, и единственным источником света было мутное окно на первом этаже, за которым кто-то смотрел телевизор. Миямото нёс в руке пакет с продуктами — рис, яйца, дешёвую лапшу — и думал о том, успеет ли приготовить ужин до того, как отец проснётся и снова начнёт буянить.

Они вышли из подворотни втроём.

Миямото не сразу понял, что это те самые. Но когда один из них достал нож — длинный, кухонный, похожий на тот, что лежал у него под подушкой, — его пробил холод. Не тот холод, что бывает от ветра или болезни. Другой. Глубокий, внутренний, который сковал лёгкие и не давал дышать.

Он узнал их. По голосам. По лицам, которые видел только раз — в полицейских сводках, которые отец приносил из участка, когда ещё пытался искать убийц.

— Ты сын той бабы? — спросил первый. Короткостриженный, с татуировкой на шее — дракон, свёрнутый в кольцо. Голос хриплый, как будто он курил с рождения.

Миямото не ответил. Пакет с продуктами выпал из руки. Рис рассыпался по асфальту белыми крупинками.

— Которая шла ночью, — добавил второй. Толще, ниже ростом, с бритой головой и маленькими масляными глазками. Он ухмылялся. — Жалобно так скулила. Помнишь, Такаши? Аж завидно стало.

Первый — Такаши — усмехнулся. Лезвие ножа блеснуло в темноте.

Третий молчал. У него были бледные, почти белые глаза и пустое лицо человека, который давно перестал видеть в других людях что-то живое. Миямото запомнил его лицо — потом, когда всё закончится, он будет видеть его в кошмарах.

— Вы, — прошептал Миямото. Голос не слушался. — Вы убили мою мать.

— Догадливый, — усмехнулся Такаши. — Папаша не научил тебя не соваться не в свои дела? Ах да, папаша у тебя теперь пьяница. Нам сказали.

Он шагнул вперёд. Нож в его руке был нацелен Миямото в живот.

— Ты, — сказал он. — Иди сюда. У нас к тебе разговор.

Что произошло дальше, Миямото помнил плохо.

Он не бил их. Не убегал. Не звал на помощь.

Он просто… заснул.

Прямо стоя на ногах, посреди улицы, с открытыми глазами. Сознание провалилось куда-то вглубь — туда, где не было боли, не было страха, не было ничего. Только темнота. И в этой темноте — три фигуры. Убийцы матери. Они стояли перед ним, смотрели с той же наглой усмешкой, и что-то в груди Миямото щёлкнуло.

Не звонок. Не предупреждение. Щелчок, как если бы внутри него переключился тумблер, который до этого всегда был в положении «выкл».

«Суд, — сказал кто-то голосом Блуда. — Трибунал».

И Миямото вдруг понял: он может сделать с ними всё, что захочет. Не руками — желанием. Не кулаком — ненавистью, которая накипела за восемь месяцев. За все те ночи, когда он лежал без сна и слушал, как плачет мать. За тот вечер, когда ему позвонили из больницы и сказали: «Приезжайте». За похороны, на которых он не плакал, потому что слёзы кончились ещё до того, как опустели лёгкие.

Он захотел, чтобы первый захлебнулся собственной кровью.

Такаши уронил нож. Схватился за нос. Из ноздрей потекло — сначала тонкой струйкой, потом потоком. Кровь хлынула из ушей, из глаз, изо рта. Он упал на колени, пытаясь вздохнуть, но вместо воздуха из горла вырывалась только густая тёмная жижа, которая пахла железом и смертью.

Миямото захотел, чтобы второй ослеп.

Толстяк с бритой головой вскрикнул. Схватился за лицо. Глазные яблоки налились красным, лопнули, как переспелые ягоды, и по щекам потекла мутная жидкость — не кровь, что-то другое, чего Миямото никогда не видел. Мужчина упал навзничь, забился в конвульсиях, захлёбываясь собственным криком.

Третий побежал.

Миямото не стал его преследовать. Он стоял, смотрел на два тела на асфальте и чувствовал… ничего. Пустоту. Ту самую пустоту, к которой он стремился, когда стоял на крыше. Только теперь она пришла не извне — изнутри.

Он проснулся.

Стоял на том же месте. Пакет валялся на асфальте, рис был рассыпан и растоптан. Рядом лежали два человека. Они не двигались. Не дышали. Воздух пах железом и чем-то сладким — Миямото понял, что это запах крови, но она не вызывала в нём отвращения.

Он посмотрел на свою правую ладонь. Шрам горел ярко-белым, пульсировал, как живой, и на секунду Миямото показалось, что на коже проступили письмена — какие-то знаки, которых он не мог прочитать.

«Я сделал это, — подумал он. — Я убил их».

Он не испугался. Не заплакал. Только наклонился, подобрал уцелевшие продукты — рис уже не спасти, но яйца в картонной упаковке уцелели — и пошёл домой.

По пути он ни разу не обернулся.

8

Ночью ему приснился Блуд.

Сон был странным — не похожим на обычные кошмары. Вокруг была пустота, только серый пол под ногами и серый небосвод над головой. Ни стен, ни горизонта, ни теней. Миямото стоял на этом сером полу и чувствовал себя так, будто оказался внутри старой телевизионной помехи.

Блуд стоял в трёх шагах. Всё в том же белом костюме, с той же ласковой улыбкой на фарфоровом лице.

— Поздравляю, — сказал он. — Первое дело. Чисто, эффективно, жестоко. Мне нравится.

— Это была способность? — спросил Миямото. Голос в пустоте звучал глухо, как будто он говорил через толщу воды. — Та сила, которую ты мне дал?

— «Трибунал», — сказал Блуд, растягивая слово, как дорогую конфету. — Я назвал бы это так, если бы меня спросили. Эмоции карают обидчика. Чем сильнее твоя ненависть — тем страшнее смерть. Ты ненавидел их сильно, Миямото. Очень сильно. Я чувствовал это за три квартала.

— Я не знал, что так будет. Я не хотел… — Миямото запнулся. Он хотел сказать «убивать», но слово застряло в горле.

— Хотел, — мягко сказал Блуд. — Не ври сам себе. Ты хотел этого восемь месяцев. Каждый день. Каждую ночь. Просто у тебя не было инструмента.

Миямото промолчал. Потому что Блуд был прав.

— Теперь об оплате, — продолжил Блуд, прохаживаясь туда-сюда. Руки за спиной, белые ботинки ступают по серому полу беззвучно. — У нас был уговор. Сила за плату. Плата такая: один день использования способности — один год твоей жизни. Мне.

Миямото похолодел.

Он представил: сегодня он использовал способность — сколько? Минуту? Две? Он не знал. В том состоянии, в котором он убивал тех двоих, время не имело значения. Может быть, прошла секунда. Может быть, целый час.

— Сколько? — спросил он хрипло. — Сколько я тебе уже должен?

— Три года, — сказал Блуд, и в его голосе не было ни капли сожаления. — Два за сегодняшнюю прогулку. Один — за то, что ты сжал мою руку на крыше. Технически, это тоже было использование способности. Контракт вступил в силу в момент рукопожатия.

— Это нечестно! — вырвалось у Миямото. Он сжал кулаки. Шрам на ладони запульсировал сильнее. — Ты не предупреждал!

— Грехи не умеют быть честными, Миямото, — спокойно ответил Блуд. Он остановился, посмотрел прямо в глаза. В его красноватых зрачках плясали тени — или Миямото показалось? — Это не в нашей природе. Но я могу предложить альтернативу.

Миямото молчал. Ждал.

— Есть один грех, — продолжил Блуд. — Его зовут Уныние. Ему всегда скучно, он постоянно ищет развлечения. Я пущу в твои сны его маленьких демонов. Они будут танцевать, орать, беситься — делать всё, что им нравится. А взамен ты перестанешь платить годами. Только кошмарами.

— Если я соглашусь, демоны будут во снах каждую ночь?

— Каждую ночь, когда ты используешь способность, — уточнил Блуд. — В дни, когда ты не убиваешь и не наказываешь, ты спишь спокойно. Ну, насколько спокойно вообще может спать парень с такой жизнью.

— А если я использую способность днём?

— Днём — тоже. Сон есть сон. Демоны придут, когда ты закроешь глаза. Неважно, на улице солнце или луна.

Миямото молчал. Внутри боролись два страха: страх умереть молодым и страх никогда не выспаться. Он думал о том, что ему только шестнадцать. Если он будет использовать способность раз в неделю — к тридцати он уже будет стариком. К сорока — трупом.

— Ты же понимаешь, — сказал Блуд, будто прочитав его мысли, — что не сможешь не использовать её. Когда тебя снова будут бить в школе. Когда кто-то назовёт твою мать шлюхой. Когда отец поднимет руку. Ты будешь хотеть наказать их. Ты уже пробовал сдерживаться. Получалось?

Миямото вспомнил ссадины на лице. Синяки под рёбрами. Отцовские кулаки, которые не знали пощады.

— Нет, — сказал он тихо.

— Поэтому я предлагаю тебе выбор, которого у большинства не бывает. — Блуд снова улыбнулся. — Страдать по ночам или умереть молодым. Что выберешь?

Миямото посмотрел на свою правую ладонь. Шрам горел — теперь он видел это даже во сне. Белое кольцо на бледной коже, похожее на обручальное, только без камня.

— Демонов, — сказал он. — Я выбираю демонов.

— Мудрый выбор, — Блуд щёлкнул пальцами. — Или глупый. Время покажет.

Он шагнул в сторону, и серая пустота вокруг начала плавиться, течь, превращаться во что-то другое. Миямото хотел спросить ещё что-то — например, как долго он будет спать, если не использовать способность, или можно ли как-то уменьшить плату, — но сон оборвался.

Он проснулся от того, что в комнате кто-то орал.

Миямото резко сел. Сердце колотилось где-то в горле. В комнате никого. Тишина. Только отец храпит в соседней комнате — громко, с присвистом, как всегда после бутылки.

«Показалось», — подумал Миямото, падая обратно на подушку.

И в тот же момент услышал это снова.

Крик. Сотни криков. Они доносились не извне — изнутри, из самой глубины сна, который ещё не успел уйти. Там, в темноте за закрытыми веками, кто-то плясал. Кто-то веселился. Кто-то бил в ладоши и хохотал так громко, что закладывало уши.

Демоны Уныния пришли за своим.

Миямото открыл глаза. Крики прекратились. Он закрыл — начались снова.

— Чёрт, — прошептал он в темноту. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Он не спал больше в ту ночь. Сидел на кровати, прислонившись спиной к холодной стене, и слушал, как где-то в глубине его сознания маленькие твари празднуют свою победу.

9

Утром Миямото выглядел так, будто его переехало поездом.

Тёмные круги под глазами стали фиолетовыми — не просто тени, а настоящие мешки, какие бывают у стариков. Руки дрожали, когда он застёгивал пуговицы на рубашке. Он не мог сосредоточиться: в голове всё ещё звучали отголоски ночного крика, хотя демоны исчезли с первыми лучами солнца.

Но он заставил себя встать.

«Я пойду в школу, — сказал он себе, глядя в мутное зеркало в прихожей. — Я буду жить дальше. Даже если они орут каждую ночь».

Он умылся ледяной водой — от этого немного отпустило. Собрал рюкзак. Вышел из дома, стараясь не разбудить отца, который спал в кресле, свесив голову набок, с пустой бутылкой в руке.

В школу Миямото пришёл с опозданием на пятнадцать минут. Учительница сделала замечание — он кивнул, прошёл на своё место у окна, сел, положил голову на руки. Учебник по математике лежал перед ним открытый, но Миямото не видел ни одной цифры.

День тянулся медленно. Перемены, уроки, звонки. Всё как обычно — только теперь в груди у него жило что-то новое. Что-то, что ждало своего часа.

10

После уроков он пошёл домой.

Отец был трезв. Это уже было странно. Но ещё страннее было то, что на кухне сидели трое. Двое в штатском и один в полицейской форме.

Высокий, под два метра пять сантиметров, в длинном плаще, несмотря на тёплый день. Бледный, молодой — лет двадцать пять, не больше. Тело — как у бойца: широкие плечи, мускулистые руки, даже под формой видно. Он сидел на табуретке, сложив руки на коленях, и смотрел прямо на дверь, как будто ждал Миямото.

Детектив Смит.

Рядом с ним сидел толстый полицейский с добрым лицом и усами — похожий на продавца рыбы с рынка. За их спинами мялся третий — молодой парень в штатском, с блокнотом и ручкой.

— Миямото-кун, — сказал толстый полицейский, когда Миямото переступил порог. — Мы к вам по делу.

Миямото замер в дверях.

— Люди, которые убили вашу мать, — продолжал толстый, — они мертвы.

В комнате повисла тишина. Миямото слышал, как тикают часы на стене. Как дышит отец, застывший у стола с кружкой в руке.

— Мы не знаем, от чего они умерли, — добавил полицейский. — У одного из них мозг вытек через глаза и уши. Врачи говорят, что это не похоже ни на яд, ни на болезнь. Вы ничего не знаете?

Миямото молчал. В голове гудело. На языке вертелся единственный ответ, который он мог дать, не солгав: «Я их убил». Но он сдержался.

— Спасибо, что сообщили, — сказал он ровным голосом, которого сам от себя не ожидал. — Я ничем не могу помочь делу.

Смит поднял голову. Посмотрел на Миямото долгим, тяжёлым взглядом. В его глазах не было злобы — только холодное, профессиональное любопытство, какое бывает у врачей, когда они видят странный симптом.

— Присядь, — сказал он. Не «сядьте», не «будьте добры». Просто «присядь». Как будто они уже были знакомы тысячу лет.

Миямото сел на край кровати. Смит поднялся и опустился рядом — кровать прогнулась под его весом, пружины жалобно скрипнули. Рука детектива скользнула под матрас — небрежно, как будто он просто искал опору. Миямото заметил это движение краем глаза, но не подал виду.

— Странная смерть, — повторил Смит, глядя прямо перед собой. — Такое бывает?

— Не знаю, — ответил Миямото. — Я не врач.

— Ты даже не удивился.

Миямото повернул голову. Встретился взглядом со Смитом. Внутри всё дрожало, но голос звучал ровно — как будто он говорил не о смерти матери, а о погоде на завтра.

— Мне жаль, что они умерли, — сказал Миямото. — Я хотел бы увидеть их в суде.

— Увидеть, как они сядут в тюрьму?

— Да.

Смит кивнул. Ничего не сказал. Просто смотрел ещё секунду, потом встал, поправил плащ.

— Если вспомните что-нибудь, — сказал он на прощание, — дайте знать.

Он вышел вслед за толстым полицейским и молодым штатским. Дверь закрылась.

Отец всё это время сидел на кухне, сжимая в руке пустую кружку. Когда полицейские ушли, он поднял голову, посмотрел на Миямото и сказал хрипло:

— Хорошо, что они сдохли.

Это были единственные слова, которые он произнёс за весь вечер.

11

Ночью Миямото, переворачивая матрас, нашарил маленький чёрный кругляшок, приклеенный скотчем к пружинам.

Микрофон.

Он не испугался. Не удивился. Только подумал: «Так вот почему он сел на мою кровать». Смит поставил жучок, когда пришёл с полицейскими. Может быть, по заданию. Может быть, по своей инициативе. Неважно.

Микрофон остался на месте.

Миямото не стал его перепрятывать. Не выбросил. Пусть слушает. В его разговорах пока нет ничего криминального. Он не говорит о способности. Не говорит об убийцах. Не говорит о Блуде.

Он лёг спать.

Демоны Уныния снова ждали. Они стояли у изголовья — прозрачные тени с ртами, разорванными до ушей, с глазами-щёлками, в которых не было ни дна, ни мысли. Миямото закрыл глаза.

Крики начались с первой секунды сна.

12

На следующее утро в школе всё было как обычно.

То есть — отвратительно.

Одноклассники перешёптывались за спиной. Кто-то бросил в него скомканной бумажкой на перемене. Кто-то сделал вид, что не заметил, когда Миямото уронил учебник. Он поднял книгу, не сказал ни слова. Только шрам на правой ладони пульсировал — тихо, едва заметно, как напоминание.

На четвёртом уроке, во время математики, случилось то, чего Миямото боялся больше всего.

Обидчик — тот самый, который всегда сидел через ряд и бросал в него бумажные шарики, — обернулся и громко, так, что услышал даже учитель, сказал:

— Эй, Зомби, твоя мать в аду уже подогрела тебе место?

Класс замер. Кто-то хихикнул. Кто-то с интересом уставился на Миямото, ожидая реакции.

Учительница подняла голову от доски:

— На замечание!

— Извините, — сказал обидчик с невинным лицом. — Я просто спросил.

Он снова посмотрел на Миямото. Усмехнулся.

У Миямото внутри что-то щёлкнуло.

Не звонок. Не предупреждение. Именно щелчок — как если бы в груди переключился тумблер, который до этого всегда был в положении «выкл». Он не хотел убивать. Он не хотел даже калечить. Он просто хотел, чтобы этот парень замолчал. Хотя бы на минуту.

Миямото задумался. Представил, как обидчик хватается за лицо. Как кровь течёт из носа — не смертельно, не страшно, просто чтобы запомнил.

Обидчик схватился за нос.

— У тебя кровь, — сказала учительница.

Кровь текла ручьём. Не просто капли — настоящий поток. Алая, густая, она заливала парту, падала на пол, пачкала форму. Обидчик заорал. Класс зашумел. Кто-то побежал за медсестрой. Учительница пыталась остановить кровотечение, подставляя платок, но платок намок за секунду.

Миямото сидел и смотрел.

«Я сделал это, — подумал он. — Я хотел — и сделал. Но я не хотел убивать. Только напугать».

Он поднял руку.

— Можно выйти?

Учительница кивнула, не глядя — она пыталась остановить кровь у обидчика, который уже сползал с парты на пол. Миямото встал, взял рюкзак.

— Я тебя запомнил, Зомби! — прохрипел обидчик ему вслед. Голос был слабым, но злым.

Миямото не обернулся.

Он вышел из класса. Прошёл по коридору, мимо пустых раздевалок, мимо столовой, где уже пахло обедом. Спустился по лестнице. Вышел на улицу.

Солнце светило в глаза. Миямото сощурился.

Он не вернулся на уроки.

---

13

Домой Миямото добрался через полчаса.

Он не спешил. Шёл медленно, вдоль дороги, по которой утром ходил в школу. Мимо лавки с фруктами, где продавец уже сворачивал лотки. Мимо парка, где на скамейках сидели старики и кормили голубей. Мимо подворотни, где убили мать — он свернул на другую улицу за два квартала до неё, не глядя.

В кармане куртки лежал ключ. Обычный железный ключ от квартиры, которую он теперь ненавидел так же сильно, как боялся в неё возвращаться.

Отец, скорее всего, спал. После обеда он всегда спал — напивался к полудню, отключался в кресле и не просыпался часов до восьми вечера. Это было лучшее время в сутках. Тишина. Ни криков, ни ударов, ни запаха перегара, который пропитал стены так глубоко, что Миямото начинал его чувствовать, ещё только подходя к подъезду.

Он поднялся на третий этаж. Вставил ключ в замочную скважину. Повернул.

В прихожей пахло кислой капустой и дешёвым табаком. Чьи-то ботинки — не его, не отца — стояли у порога. Миямото замер. Сердце пропустило удар.

— Ты Миямото? — раздался голос из кухни. Женский. Молодой.

Он сделал шаг вперёд, заглянул за угол.

На кухне, за столом, покрытым клеёнкой с выцветшими ромашками, сидела девушка. Двадцать лет, невысокая, с короткой стрижкой — волосы цвета тёмного меда, чуть вьющиеся на концах. Круглое лицо, на котором выделялись большие карие глаза — внимательные, без осуждения. Она была одета в джинсы и мягкий серый свитер с высоким воротом. На коленях — пластиковая папка с бумагами.

— Ты не знаешь меня, — сказала она, вставая. — Я Мей, школьный психолог.

Миямото не ответил. Он стоял в дверях кухни, сжимая в кармане ключ, и смотрел на неё.

— Ты сегодня ушёл с уроков, — продолжила Мей. — Не просто ушёл — вышел посреди занятия и не вернулся. Учительница сказала, что у одного ученика началось сильное носовое кровотечение, а ты просто встал и ушёл.

— У меня не было истерики, — сказал Миямото. Голос прозвучал грубее, чем он хотел.

— Я не говорю про истерику. Я говорю про побег.

Она села обратно на табуретку. Похлопала ладонью по соседней.

— Садись.

Миямото не двинулся.

— Я не кусаюсь, — добавила Мей. — И не буду читать нотации. Если ты не хочешь говорить — уйду. Но сначала давай просто посидим минуту.

Она смотрела на него спокойно, без давления. В её глазах не было жалости — Миямото ненавидел жалость. Не было и подозрительности, как у учителей, которые видели в нём только «трудного подростка».

Он сел. Не потому, что она попросила — просто ноги не держали. Весь день давил на плечи свинцовой тяжестью, и теперь, в этой тихой кухне, где только мухи жужжали над немытой посудой, тяжесть стала невыносимой.

Мей открыла папку. Достала чистый лист бумаги и ручку. Положила перед собой.

— Рассказывай, — сказала она.

— О чём?

— О чём хочешь. О школе. О доме. О матери.

При слове «мать» Миямото дёрнулся, как от удара.

— Откуда вы знаете про мать?

— Я психолог, Миямото. Я читала твоё личное дело. И разговаривала с классным руководителем. Я знаю, что твою мать убили. Я знаю, что ты живёшь с отцом. Я знаю, что у тебя проблемы с успеваемостью и с одноклассниками.

— И вы пришли меня жалеть?

— Я пришла понять, почему ты ушёл с урока. Это моя работа.

Миямото усмехнулся. Горько, безрадостно.

— Потому что я больше не могу сидеть рядом с ними, — сказал он. — Потому что если бы я остался, я бы… — он запнулся.

— Что?

— Я бы сделал что-то, о чём пожалею.

Мей не спросила «что именно». Не стала давить. Она просто кивнула, помолчала и сказала:

— Расскажи мне про мать.

И Миямото рассказал.

Не всё, конечно. Не про Блуда. Не про способность. Не про убитых людей в переулке. Но про остальное — да.

Про то, как мать возвращалась поздно ночью и всегда задерживалась на секунду у его двери. Про то, как он слышал её дыхание через тонкую фанеру. Про тот вечер, когда она не вернулась. Про соседку снизу, которая стучала в дверь в половине второго. Про пустую квартиру, в которой отец сначала молчал, а потом начал пить.

— Сначала он не пил, — сказал Миямото, глядя в стол. — Три недели. Ходил в полицию, требовал найти убийц. А потом… потом открыл бутылку и уже не закрывал.

Он рассказал про удары. Про первые, «случайные». Про те, что перестали быть случайными. Про синяки, которые он научился прятать под длинными рукавами. Про запах перегара, который не выветривается даже если открыть все окна.

— Недавно я пнул его, — сказал Миямото. — Он набросился на меня, а я просто… пнул. Он упал. Сказал, что я больше не его сын.

— А ты? — тихо спросила Мей.

— А я обрадовался.

Он замолчал. Мей не перебивала.

Потом Миямото рассказал про сны. Про демонов, которые приходят каждую ночь — они орут, танцуют, веселятся, и нет от них спасения. Про то, что он просыпается в поту, разбитый, и не может заснуть снова.

— Я ушёл с урока, потому что не мог больше сидеть рядом с ними, — повторил он. — Потому что если бы я остался, я бы закричал. Или ударил кого-нибудь. Или ещё хуже.

Он не договорил «убил бы». Но Мей, кажется, поняла.

Она молчала долго. Минуту, две, три. Потом открыла папку, достала бланк рецепта, что-то написала — мелким, аккуратным почерком.

— Вот, — сказала она, протягивая бумажку. — Лёгкие снотворные. Они не вредят здоровью, но помогут тебе спать. Без снов.

Миямото взял рецепт. Посмотрел на него, не читая.

— Я не буду их пить.

— Это твой выбор, — сказала Мей. — Но если демоны, как ты говоришь, действительно приходят к тебе во сне — возможно, тебе нужен отдых. Твоя психика не выдержит, если ты продолжишь не спать.

— Моя психика выдержит, — сказал Миямото. — Она выдерживала и не такое.

Мей посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то — сожаление? усталость? Миямото не разобрал.

— Не прогуливай больше уроки, — сказала она, вставая. — Если тебе плохо — приходи ко мне. Я всегда в кабинете. И не обязательно говорить о школе. Можно просто сидеть молча.

Она надела пальто — серое, длинное, похожее на то, что носят старушки в парке, — и направилась к двери.

— Мей-сан, — окликнул её Миямото.

Она обернулась.

— Вы не спросили про отца.

— Я видела кресло, — тихо сказала Мей. — И бутылки. Мне не нужно спрашивать.

Она вышла. Дверь закрылась.

Миямото остался один.

Он сидел на кухне, сжимая в руке рецепт, и смотрел на дверь, за которой только что скрылась Мей. Она не была похожа на других взрослых. Не давила. Не учила жить. Просто слушала.

«Может быть, она и правда хочет помочь», — подумал Миямото.

Но он знал, что ей не поможет. Никто не мог помочь тому, кто заключил договор со смертным грехом.

Миямото разорвал рецепт пополам. Потом ещё раз — на четыре части. Потом ещё — пока бумажки не превратились в мелкие клочки, которые можно было смахнуть в мусорное ведро.

Он вышел из кухни, прошёл в свою комнату. Лёг на кровать — не спать, просто лежать, смотреть в потолок.

Потом вспомнил про микрофон.

Он сел. Запустил руку под матрас. Пальцы нащупали маленький твёрдый кругляшок, приклеенный скотчем к пружинам.

Миямото аккуратно отодрал жучок. Повертел в пальцах. Чёрный, гладкий, без опознавательных знаков. Обычная прослушка — такие продают в интернете за пару тысяч иен.

«Смит, — подумал Миямото. — Ты хотел слушать — слушай. Только не меня».

Он вышел в коридор.

Отец спал в кресле — старом, продавленном, с протёртой до дыр обивкой. Голова свесилась набок, рот приоткрыт, из угла губ тянется тонкая ниточка слюны. Он всхрапывал — громко, с присвистом, как умирающий зверь.

Миямото стоял над ним. Смотрел на человека, который когда-то был его отцом. На сильное, крепкое лицо, которое теперь обвисло мешками. На руки, которые когда-то носили его на плечах — а теперь били по лицу.

— Ты даже не знаешь, что я сделал, — тихо сказал Миямото. — Ты даже не знаешь, что рядом с тобой каждый день спит монстр.

Отец не ответил. Он ничего не слышал.

Миямото наклонился. Аккуратно, чтобы не разбудить, приклеил микрофон скотчем под сиденье кресла — туда, где отец никогда не найдёт. Если Смит придёт с проверкой — а он обязательно придёт, Миямото был в этом уверен, — то увидит, что жучок переместился. И поймёт, что его обнаружили.

Но сделать ничего не сможет. Потому что жучок стоял нелегально. Без ордера.

Миямото вернулся в комнату. Лёг на кровать. Закрыл глаза.

В темноте уже ждали.

Они не кричали — пока. Просто стояли у изголовья, прозрачные тени с ртами, разорванными до ушей. Миямото чувствовал их дыхание — холодное, липкое, похожее на сквозняк из подвала.

«Давайте, — мысленно сказал он. — Начинайте».

Он закрыл глаза глубже.

Демоны Уныния заорали

-------------------------------—-------–--------------------

Часть третья. Та, кто видит желания

14

Она не спала третьи сутки.

Не от бессонницы — бессонница была для слабых, а она не позволяла себе слабости уже лет десять. Просто в её теле больше не было места для отдыха. Каждая клетка работала как механизм: холодный расчёт, железная воля, никаких лишних движений.

Ей было сорок пять, но выглядела она на пятьдесят. Не от старости — от напряжения, которое не отпускало ни на минуту. Высокая, худая, с острыми ключицами, которые проступали из-под ворота мужской рубашки. Волосы — чёрные, без единого седого (она красила их раз в две недели, потому что седина — это слабость) — убраны в строгий пучок на затылке. Ни одна прядь не выбивалась. Ни одна не смела.

Её лицо было тем, что в народе называют «неженским». Не то чтобы страшным — просто правильные черты, тонкие губы, высокие скулы. Глаза узкие, почти без ресниц, цвета старой бронзы. В них никогда не было тепла. Даже когда она улыбалась — а улыбалась она редко и всегда не к добру, — глаза оставались холодными, как лёд под толщей воды.

Она носила тёмные костюмы, мужские, с галстуком. Не потому, что хотела походить на мужчину — просто юбки и платья в её мире ассоциировались с уязвимостью. А она не могла позволить себе быть уязвимой. Никогда. Ни перед кем.

Её называли Вдовой.

Не Чёрной вдовой — слишком пафосно для тех, кто знал её лично. Просто Вдова. Этого было достаточно. Все понимали, о ком речь. О той женщине, чей муж — глава крупнейшего преступного синдиката — умер при странных обстоятельствах девять лет назад. О той, которая не распродала империю, не сбежала с деньгами, не наняла управляющих. А взяла власть сама. Сначала через страх. Потом через уважение. Потом — через жестокость, которую даже мужчины её круга называли «излишней».

Она была королевой мафии.

Не в переносном смысле. В прямом. Ей принадлежали бордели, подпольные казино, половина нелегальных грузоперевозок в префектуре. Её люди контролировали три района, её детективы сидели в полицейском участке, её адвокаты могли вытащить из тюрьмы кого угодно — за деньги, разумеется. А если кто-то отказывался платить, Вдова отправляла к нему своих «парикмахеров». Тех, кто стрижёт людей. Не волосы — жизни.

В её кабинете, за её спиной, висела фотография мужа. Он был красивым — широкие скулы, дерзкий взгляд, вечная улыбка победителя. Он умер глупо: пуля в спину на переговорах, которые не надо было вести. Вдова не плакала на похоронах. Она стояла у гроба, смотрела на его лицо и думала: «Теперь я буду умнее».

Она сдержала слово. И не собиралась нарушать его из-за какого-то подростка.

Звонок раздался в четыре утра.

Вдова сидела в своём кабинете — высокие потолки, тёмное дерево, тишина, нарушаемая только гулом холодильника для вина. На столе перед ней лежали отчёты, которые она успела просмотреть за ночь. Ничего важного. До этого звонка.

— Босс, — голос помощника, молодого парня по имени Кэнта, дрожал. Он всегда дрожал, когда звонил посреди ночи. Вдова давно привыкла и почти не обращала внимания. — Такаши и Миура мертвы.

Она не спросила «как». Она спросила:

— Кто?

— Не знаем. Третий — Горо — сбежал. Не отвечает на звонки.

— Найди его.

— Слушаюсь.

Вдова положила трубку и встала. Подошла к окну. Особняк стоял на холме, и из окна кабинета открывался вид на весь город — огни, крыши, трубы заводов. Её город. Её территория. И кто-то посмел тронуть её людей.

Она ждала новостей два часа.

Кэнта перезвонил в шесть утра, когда за окном только начинало сереть.

— Горо мёртв, босс. Тоже странно. Мы нашли его в притоне, он пил сакэ и плакал. Глаза вытекли.

— Оба?

— Оба.

— А те двое?

— У Такаши мозг вытек через уши. У Миуры… босс, простите… у Миуры мозг вытек через глаза. Врачи говорят, что это не похоже ни на яд, ни на болезнь. Говорят, такого не бывает.

Вдова помолчала.

— Где это случилось?

— В переулке у дома той женщины. Ну, помните, которую мы… которая должна была умереть.

Вдова помнила. Женщина, бухгалтер конкурирующей бригады, слишком много знала про их схемы отмывания денег. Обычная чистка хвостов — три человека, ножи, тёмный переулок. Работа, которую она поручала десятки раз.

В тот раз всё пошло не так.

— Кто был с ними? — спросила Вдова.

— Никого, босс. Только жертва.

— У жертвы был сын. Подросток.

— Вы думаете…

— Я ничего не думаю, — оборвала Вдова. — Я хочу знать.

Она положила трубку и задумалась. Сын бухгалтерши. Шестнадцать лет. Тихий, худой, из тех, кого не замечают, пока они не сделают что-то страшное. Она видела таких раньше — чаще всего они ломались. Но иногда… иногда в них просыпалось что-то, что невозможно объяснить.

В её голове созрело решение.

Она оделась — тёмный пиджак, брюки, ботинки на тонкой подошве, которые не скрипят. Перед выходом сунула в карман маленький пистолет — не потому, что боялась, а потому что привыкла. Проверила, туг ли затвор. Щёлкнул как надо.

Машина ждала у ворот. Кэнта сидел за рулём, бледный, с красными глазами — он не спал всю ночь.

— Куда, босс?

— К старику.

Кэнта вздрогнул.

— К Ямамото?

— Ты знаешь другого старика?

Кэнта не ответил. Нажал на газ.

Дорога заняла сорок минут. Город только просыпался: открывались лавки, по тротуарам бежали школьники, женщины с сумками спешили на рынок. Вдова смотрела в окно и думала о муже. Он тоже не верил в старые сказки. Он высмеивал тех, кто носил амулеты, кто кланялся храмам, кто боялся сглаза.

Его застрелили в спину.

Ямамото жил на окраине, в районе старых деревянных домов, которые помнили ещё послевоенное время. Его хибара стояла в конце тупика, с покосившейся крышей и садом, который никто не убирал. В саду вместо цветов росли лопухи и крапива. Калитка скрипела, как живая.

— Жди здесь, — сказала Вдова Кэнте.

Она вошла во двор. Постучала — старик не запирал дверь, но стучать было вежливо. Изнутри пахло сушёными травами, старыми книгами и ещё чем-то — чем-то сладковатым, похожим на ладан.

— Входи, — донёсся голос. Скрипучий, как калитка.

Вдова шагнула через порог.

---

Воу воу воу. 1 глава кончается здесь. Я надеюсь это возможно читать.