Завтра я стану психом

Глава 1

Ее нельзя было назвать красивой. Скорее, о ее красоте вообще нельзя было судить. Если вы встретите ее в толпе, то с вероятностью, чуть большей девяноста процентов, она так и останется незамеченной. Даже если толпа эта будет состоять всего из пяти человек. В ее внешности было одно качество– она умела сливаться с любым обществом, в котором бы ни находилась. Окажись она, например, среди верующих, и она станет верующей для всех присутствующих, даже если в душе презирает религию. Но в этом и заключалась, пожалуй, самая удивительная ее черта– ни при каких обстоятельствах невозможно понять, какого именно мнения она придерживается. Молчание– обычное ее состояние. Но в этом безмолвии снаружи скрывается крутое кипение эмоций и мыслей внутри, и далеко не каждый смог бы понять это. Скорее, это почти никто не понимал, а в этом и крылась причина отсутствия личной жизни в 32 года. Конечно, все было не так плачевно. За счёт неплохой фигуры, пусть и не самой стройной, и милого личика она никогда не оставалась обделена вниманием мужчин. Но так ли ей было нужно это внимание, если каждый второй из ее кавалеров сбегал после после первой же ночи? Хотя она и выглядела самодостаточной, каждую ночь ей приходилось не спать из-за очередного нахала, который решил закончить едва ли начавшиеся отношения из-за "несхожести характеров".

В эту ночь она не была одинока. С ней рядом лежал достаточно красивый мужчина лет 30-ти, с довольно массивным телом, немаленького роста и квадратными выпирающими скулами. Он ещё спал, и его грудь, покрытая черным войлоком волос, плавно и высоко поднималась при каждом шумном вздохе. Она смотрела на него; ее притягивающий взгляд медленно полз по шероховатости его тела, по чертам лица, сомкнутости глаз и мужественной вогнутости скул. Мужчина был несомненно привлекателен, и она ощущала это каждой клеткой своего тела, которая словно расцветала рядом с ним. Она хорошо помнила вчерашнюю спокойную, тихую летнюю ночь. Его звали Роберт– они встретились в кафе за барной стойкой. Они долго общались, танцевали, а после он купил дорогую бутылку вина и дальше... Дальше все было как во сне. Прохладный чистый воздух, небо, усыпанное звездами, ночная магистраль, мелькающие жёлтым фонари, терпкий вкус вина, лёгкое головокружение, поцелуй, застывший на губах... Она улыбнулась и положила руку на его плечо. Роберт открыл глаза, приподнес к губам ее ладонь, мягко поцеловал и долго-долго смотрел прямо в глаза. Они оба молчали, и находили в этом безмолвии незаменимое великолепие.

Она потянулась к его шее, дотронулась чуть шероховатыми губами до пульсирующей артерии. Все ее нутро ликовало. Она впервые за долгие месяцы чувствовала. Действительно чувствовала–так, как описывают в книгах и показывают в книгах, как давно уже не было и не менее давно хотелось. Но вместе с этими чувствами, ее душа сжималась при мысли, что все это может разрушиться его уходом, его отсутствием, его просьбой всё закончить. Так было с десятками прошлых, и она обвила руками широкую шею Роберта, всем телом прижавшись к нему, словно пытаясь задержать его от возможного "побега" в своих объятьях. Она была словно ребенок, который изо всех сил обнимает мать, чтобы утром та не могла уйти на работу и оставить его. Что-то невыносимое кричало сейчас в ней, что-то стремилось наружу. В этом нечто был и протест, и любовь, и ненависть, и откровенное отчаяние.

Отчаяние... Именно так можно охарактеризовать ее состояние последние пару лет. Она отчаялась. Отчаялась жить, любить, стремиться. Она словно издали, из тени этого самого отчаяния наблюдала за развитием сюжета собственной жизни и совершенно не принимала в этом участия. Это состояние можно описать как состояние комы, когда человек лежит без сознания, но все слышит и понимает, может думать и запоминать. Только в ее случае это нравственная кома. Ничто и никто не приводил ее в реальные чувства, не мог заставить жить так же полноценно и существенно, как прежде. Никто, кроме Роберта.

И вот сейчас, в это утро, она лежит с ним в обнимку и чувствует. Чувствует всю полноту жизни, всю ее красоту и объёмность. Она плачет. А он без конца целует ее голову и тоже ощущает. Но это далеко не любовь и не красочность жизни. Это ее отчаяние. Он видит перед собой маленькую, беззащитную девочку, которая по-настоящему преданно может любить, доверять и, главное, бояться. Так, как это не делал никто прежде. Как собака, которая захлёбывается в собственной преданности и умирает от рук хозяина, так и не предприняв попытки защитить собственную шкуру. Он целует ее все чаще и чаще, сжимает ее тонкую талию жёсткими руками и внутренне ликует. Она–то, что ему нужно.

1 глава.

Элен Батлер жила неподалеку от Йоркской больницы, на Бригс Стрит. Это была небольшая уютная улочка с однотипными двухэтажными кирпичными домами, бо́льшая часть квартир которых сдавалась в аренду небольшим семьям или одиноким молодым людям, одной из которых и являлась Элен. Соседи знали ее как тихую, молчаливую и неприметную женщину, редко бывавшую дома и находящуюся в постоянном движении. Скорее, это движение было вынужденным, чем проявлялось как стиль жизни, и если бы кто-то из ее соседей взглянул бы на ее лицо чуть внимательнее, чем они смотрят на камень, то непременно поняли бы, насколько эта женщина равнодушна и вместе с тем несчастна. Но большая часть людей, проживающих на этой улице, даже и не вспомнили бы ее лица, не говоря уже об имени или стиле жизни сей молодой особы. В последнее время Батлер чаще и чаще начала появляться дома, и даже знала по имени несколько соседей по этажу, периодически обмениваясь с ними словом-другим. Теперь ее часто можно было увидеть на улице, в местом магазине и в квадрате окон ее квартиры. И если бы теперь кто-то посмотрел на ее лицо более внимательно, то непременно заметил бы жизнерадостный блеск в ее глазах. Была ли она счастлива? Непременно. Но счастье это, увы, продлилось не столь долго. Прекрасные, нежные и чувственные отношения с Робертом Смитом закружили ее в медленном вальсе эмоций и ощущений. Он провожал ее до дома, при каждой встрече непременно дарил букет цветов, осыпал комплиментами и проявлял себя как исключительный джентльмен. Искусный лжец и романтик, он создавал замечательную картину искренности, взаимности и благополучия, чему Элен наивно и безотказно верила. Поэтичные ночи под звёздами, дорогие рестораны, подарки, поездки по ночной эстакаде, поцелуи и объятия– все это в совокупности давало в душе Батлер стократную отдачу в виде любви. Как она любила! Казалось, она готова была раствориться в нем, в свои чувствах, в прикосновениях. Порой, она и сама пугалась таких чувств, но, видя отдачу от своего молодого человека,пусть и искусно наигранную, тут же забывалась. Ее любовь была сродни фанатизму, и Роберт чувствовал это, он этого и добивался. Порой, видя насколько в ней разгорается пламя чувств, он и сам питал к ней нежность, но та скорее была вызвана восторгом. Конечно, нельзя было сказать, что Роберт вообще никогда не любил ее. То, что он чувствовал сложно было назвать любовью, но симпатия безусловно была. Элен Батлер была очень хороша собой. Но вместе с тем никто не мог бы сказать, что именно хорошенького в ней было. Фигура ее не отличалась худобой, хотя и полной ее так же никто не осмелился бы назвать. Скорее, ее тело приняло именно такие формы, когда даже лишний вес ничуть не портил бы ее привлекательности. Каждая вещь смотрелась на ней более чем хорошо, и Батлер нагло цепляла этим взгляды мужчин. Лицо ее так же нельзя было назвать красивым. Его обыкновенность и даже скучность не вызывало ровно никаких эмоций. Но тем не менее весь ее образ смотрелся настолько аккуратно и гармонично, что это безусловно не могло не привлекать взгляды мужчин, и Роберта Смита в том числе. Когда он впервые увидел Элен Батлер за барной стойкой в кафе, в его голове совершенно не было и мысли о том, что сейчас являлось его кредом. И уж конечно он не заводил с ней диалог ради того, для чего ухаживал сейчас. Напротив– Элен была его путем исправления, с которого он резко свернул, только лишь почувствовал ее слабость. Постепенно Смит стал более раскованно вести себя рядом с ней. Порой он проявлял свое настоящее лицо– злился, срывался по пустякам и выпивал. Но это было настолько редко и, как казалось, безобидно, что Батлер совершенно не почувствовала в том первые признаки ужасного. Роберт все чаще начал оставаться у нее дома на всю ночь и позволял себе порой отпускать в ее сторону не самые лестные шуточки, но тем не менее старался держать себя как можно добрее и спокойнее, и цветы в доме Батлер стали неотъемлемой частью интерьера небольшой гостиной. Не скупился Робби и на комплименты, только вот женщина, польщённая ими, совершенно не знала, во что превратятся они потом. Сейчас она вообще не хотела думать о "потом". Безумно любя и утопая в этой любви, как в трясине, она совершенно не видела никаких недостатков с его стороны. В один из таких дней, когда ее чувства достигали своего пика и были сравнимы с лихорадкой, у нее была назначена встреча с подругой. Это была женщина, примерно одинакового возраста с Элен, высокая и светлая, личная жизнь которой, безусловно, была насыщеннее личной жизни подруги. Она была прямолинейна и стервозна, всегда любила быть в центре внимания и выступать на публику. И не смотря на все ее недостатки, она была чрезвычайно умна, особенно насчёт того, что касалось любовных вопросов. Казалось, она была созданна для любовных интриг и авантюр. Ее звали Пет. В этот вечер они встретились в небольшом кафе, и Элен буквально захлебывалась рассказами о нем, и об их отношениях. –Эл, разве ты не видишь это?– наконец перебила подругу Пет. –Что? Я не совсем понимаю тебя. –Ты разве не видишь его...странности, сомнительности? – О чем ты? – Я о том, что он до боли подозрительный. –Это глупо... Так считать.– Элен растягивала слова, выдерживала долгие раздражающие паузы между предложениями. – Хорошо, пусть глупо. Но давай подумаем немного иначе– ты была когда-нибудь у него дома? Ты вообще знаешь, где он живёт? Он говорил что-нибудь о своей жизни до тебя?– Элен качала головой, и ее лицо все сильнее и сильнее принимало на себя маску равнодушия, хотя внутри ее алым пожаром разгоралась злость. Но вопросы все сыпались и сыпались, и ни на один она не знала ответа. Батлер едва ли могла давать отчёт своим мыслям сейчас, ибо в ее голове так же происходил пожар, и под конец весь круговорот мыслей смешался в один бесконечный гул в ее ушах. – Прекрати! Я не хочу больше слышать это от тебя. Я вообще не хочу больше слышать тебя. Прощай, Пет. Блондинка вскочила с места, и ее щеки моментально вспыхнули. Но к тому моменту Элен уже уверенно направлялась к выходу, не оборачиваясь и не сбавляя шаг. Был сухой и теплый сентябрьский день. Прохладный осенний ветер приятно обдувал ее тело и лицо. Пряный и терпкий запах тления успокаивал, а шуршащие горы листьев под ногами словно шептали незамысловатую колыбельную. Но все эти звуки растворялись в кристально-чистом воздухе. Улица была по-особенному пустынна в тот момент. Молчали кроны деревьев. Молчали машины на обочинах. Молчал осенний ветер. Молчали неприступные фасады домов. Молчал серый и угрюмый асфальт. А она кричала. Улица была по-прежнему безмолвна и пуста, тихо шла вдоль нее Элен. Но все внутри нее издавало звук. Кричали ее глаза и щеки. Кричали ноги и руки. Но больше всего кричало сердце. Ее идеальная детская сказка разбилась об острие взрослой жизни в один миг. "Она все врёт. Она все врёт. Это зависть. Она просто завидует"– постоянно твердила у себя в голове Батлер, тщетно пытаясь собрать осколки прошлого счастья и склеить их воедино. В тот день она пришла домой, села на кресло и долго, не отрываясь смотрела на спящего Роберта. Его грудь так же, как в первую ночь, шумно поднималась и опускалась. Его тело и лицо казались такими же привлекательными. И она так же чувствовала любовь к нему. Но теперь каплей дегтя в бочке меда выступали слова Пет. И каждый раз, когда Элен думала о своих отношениях, то внутри появлялось тянущее липкое чувство сомнений. Когда он проснулся, Батлер так же сидела на том же месте, и смотрела на него. К тому времени ее мысли достигали абсурда и были сродни мыслям сумасшедшего. Размышления начали приносить ей физическую боль. Словно кто-то очень усердно давил на ее плечи. –Я хотела поговорить с тобой, Робби. Он сел на кровать, и молча уставился на нее. – Я тут подумала, что совершенно ничего не знаю о тебе. Например, я не разу не была у тебя дома. И даже более того, я совершенно не знаю где он находится. Я думаю, что мы находимся в достаточно серьезных отношениях, чтобы знать друг о друге такие мелочи. – чем дальше она говорила, тем больше поднимались и острились его брови, словно поднятые автомобильные дворники. – К тому же я не знаю ничего о твоей семье, и о твоей жизни до меня. Ты мне совершенно никогда ничего не говорил ни о родителях, ни о друзьях, ни о бывших девушках. Я не знаю тебя совершенно, и меня это пу... –Замолчи!– рявкнул он, и Элен, подскочив от неожиданности и страха, сжалась калачиком на кресле и сидела, прижав колени к груди.– Я не хочу даже слышать этот бред! Моя биография не самая интересная, чтобы рассказывать ее тебе. И вообще, какого черта я должен рассказывать тебе то, о чем ты никогда не спрашивала! И что за подозрения на счёт меня?! Ты меня подозреваешь?! Подозреваешь?! Он стоял прямо над ней и кричал, кричал, повторяя постоянно одно и то же слово. Он был в ярости и, видя беззащитность своей возлюбленной, чувствовал над ней полную власть. Она выглядела жалко и низко, вся в слезах и свернувшись на кресле. Она все так же молчала, и это не могло не раздражать Роберта. – Кто тебе это сказал?! Ты же не додумалась сама, ведь так. Ты бы не смогла додуматься до этого. Кто тебе это сказал?! Кто?! Да почему же ты молчишь?! Отвечай хоть что-нибудь! Ответь мне! Все внутри Элен сжалось, превратилось в маленький и ничтожный комок нервов. Она почувствовала, как тяжёлый удар опрокинулся на нее. Сердце замедлило свой ход, тело заныло в протяжной и унылой боли. Удар. Ещё удар. Он крепко ухватывается за ее плечо, стягивает ее на пол. Она совершенно не слышит, что он кричит и о чем. Она ощущает только свою боль и больше ничего. Рыдания перекрывают ей воздух, она захлебывается в собственном плаче. Удар. Ещё удар. Его тяжёлый массивный кулак падал на нее с невероятной силой, и она сжималась, замирала при каждом его ударе, прикрывала лицо руками. Она кричала, а когда не могла кричать от слез и недостатка воздуха, то скулила, как собака. Он тоже кричал и сыпал на нее свои обвинения. Она не слушала и не слышала. Но в какой-то момент все прекратилось. Наступила тишина... Только ее неровное дыхание и всхлипы издавались в комнате. Элен боялась открыть глаза, а лежала, ощущая лишь боль во всем теле. Роберт просто смотрел на нее. Она казалась ему все такой же жалкой и низкой, но уже не чувствовал к ней былой ненависти. Сначала он ощущал лишь безразличие, а потом, когда она тщетно пыталась поднять свое избитое тело, почувствовал жалость. Роберт сел к ней на пол, обнял ее за плечи и долго сидел так в обнимку, пока ее дыхание полностью не восстановилось. А она по-прежнему чувствовала. И ей было ничего не надо, кроме его объятий. Кроме его крепких сжимающих объятий. Робби показал свое истинное лицо. Он сделал то, что, вероятно, хотел и теперь понимал, насколько может провалиться его план и с какой вероятностью Элен может разорвать теперь с ним все связи. Он не до конца был уверен в силе ее чувств, а точнее сказать гораздо бо́льшую карту клал на ее здравый смысл. Но обстоятельства повернулись к нему лицом, и Элен не ушла и даже не обиделась на его жестокую выходку. Только стала более молчалива и задумчива. "Я сама виновата в произошедшем. Я не должна была верить мерзавке Пет и ее якобы "дельным советам". Скорее она сказала так из зависти, и действительных поводов для беспокойства в данной ситуации не было. К тому же я переборщила с расспросами, и говорила, вероятно, не самым приятным тоном. Он мужчина, его это взбесило, и он просто не мог удержаться. Он раскалился потом. Он потом очень крепко меня обнимал. Он понял свою вину, только не смог сказать мне этого. Скорее, он даже боялся моей реакции. К тому же во время ссоры я не отвечала на его вопросы, и даже не слушала его. Я сама виновата во всем. Нет повода для беспокойства. Главное–что мы любим друг друга"– думала Элен, повторяя последнее предложение как молитву. Этот случай хорошо дал понять Смиту, что теперь ему подвластно все. Элис безума от него настолько, что забывает о собственном достоинстве и позволяет поднимать на нее руку. Теперь Роберту едва ли нужен был хоть малейший повод, чтобы взбеситься и ударить ее. Отныне эти избиения стали регулярными, и мужчина в каждой ситуации заставлял чувствовать виноватой беззащитную девушку. Он держал ее в страхе, потому что боялся, что она расскажет кому-то расстановку в ее доме, а это может быть чревато плохими последствиями. Элен и впрямь боялась его. Она процеживала каждое слово, чтобы лишний раз не попасть под гнет любимого мужчины. И каждый раз ее сердце сжималось в маленький комок оголённых нервов, когда она видела его дикие, сумасшедшие глаза перед ударом. В этом взгляде и впрямь было что-то ненормальное, нечеловеческое, звериное. Элен плакала почти каждый день, рассматривая в душе огромные сине-фиолетовые гематомы на животе, спине и ногах. Но все ровно каждый раз таяла, когда он приобнимет ее, ложась в постель, или опустит свою тяжёлую руку на ее талию. Она по-прежнему чертовски любила его, пусть и боялась. Это была фанатичная, нездоровая любовь к извергу, но Элен не могла побороть ее. По при чувствовал это и понимал, что вот-вот сможет рассказать ей его план, который, конечно, исполнится, потому что его возлюбленная едва ли сможет перечить ему. Последней каплей перед роковым разговором стало ее поведение в один из дождливых октябрьских дней. Тогда Элен снова провинилась в чем-то (впрочем, очень незначительном и обычном), и была подвергнута очередному избиению. Роберт сидел на кресте, курил сигарету, вслушивался в звук дождя за окном и наблюдал, как побитая, рыдающая Батлер тщетно пытается подняться с пола. –Элен,ты любишь меня? – спросил он, прищуривая левый глаз– типичный жест, символизирующий его удовлетворение. Батлер подняла лицо, мокрое от слез и красное от рыданий, на мужчину и смотрела на него несколько секунд. В эти секунды решалась дальнейшая судьба ни одной сломанной жизни. – Конечно люблю, Робби. Разве ты мог усомниться в этом?– и ее припухшее лицо расплылось в то, что некогда называли улыбкой. Все было решено. Снайпер вышел на охоту, и под его стрелами ненависти, безжалостности и дикости упадут ни одна сотня невинных судеб. Фраза "Конечно люблю" предрешила начало чего-то ужасного и безбожного. Все было решено.

2 глава.

–Хочу присутствующих поздравить– у нас новое дело.– вошёл в кабинет Кемерон Келли, держа папку с бумагами чуть выше своей головы. Он был сегодня в достаточно хорошем расположении чем, признаться, даже слегка удивил коллег. В свои почти 38 его настроение едва ли менялась чаще, чем раз в сутки, да и то ограничивалось определенными пределами. Его настроение было всегда одинаковым для лиц отдаленных, и едва ли меняющимся для лиц близких ему. Сегодня все было немного иначе. –Признаться, я сам ещё едва ли знаю о том, что лежит внутри это папки, так что не думаю, что смогу вам предоставить какую-то дельную информацию по этому поводу. Разве что вам придется подождать лишние несколько минут. Грейс и Оуэн переглянулись. В этом взгляде читалось удивление, недоумение и, главное, общее нежелание работать. Хотя Грейс, по своему обыкновению, пыталась скрыть любые эмоции и просто подчиниться данности, эмоциональное, харизматичное и подвижное лицо Оуэна не давала ей того сделать. Впрочем, всеобщее настроение какой-то расслабленности и ироничной радости продолжалось не очень долго. Под командованием Кемерона Келли едва ли можно было схалтурить, ведь он сам был человеком ответственным, особенно что касалось работы–единственной действительной отрадой и отдачей в его жизни, и всех призывал следовать таким же принципам. Впрочем, его коллег это более чем устраивало. Грейс Гиббз, приучившая себя жить по строго определенным рамкам и правилам, без каких-либо отступлений, всегда восхищалась идеальной работой старшего по званию, и подчиняться строго определенным правилам было для нее если не в радость, то в рамках типичной ее жизни. Оуэн Ване был человеком немного иным, чем двое его коллег, и весьма сложно было бы точно сказать, что именно держало его среди неприступных стен характера коллег. Скорее, безумная страсть к Грейс толстыми цепями приковала его к рабочему месту. Келли он тайно осуждал, хоть и беспрекословно подчинялся каждому его приказу. И если бы невозмутимая Гиббз по каким-то причинам ушла из этого небольшого детективного агентства, то и Ване последовал бы за ней. Сегодня же не только стойкие принципы начальства повлияли на всеобщую угрюмую суровость, воцарившую в следующую минуту. Новое дело не было чем то позитивным или хотя бы обыденным. Напротив – ужасная, низкая история, которая приведет в дрожь любого хранилась в первичных показаниях по этому делу. Пропавшая пять суток назад 18-летняя Эмили Кроули вдруг найдена мертвой в реке Ривер Фосс. Она пролежала в воде около 24-х часов. Ее синее распухшее тело выкинуло на берег неподалеку от Хантингтон-роуд, где его и нашли местные рыбаки. Руки и ноги смуглой Эми были обкусаны рыбами, и в них уже поселились насекомые и личинки червей. В общем, состояние тела нельзя было назвать никак иначе,чем отвратным, и мысль о том, что с этим вновь придется работать ещё больше огорчила коллег. Тем не менее власти обещали за раскрытие этого дела немаленькую премию каждому работнику агентства. Тело Эмили Кроули уже было переведено в морг, где детективов уже ждал патологоанатом Марк Маккауэр. Это был мужчина, лет 38-ми, маленького роста и худого телосложения, с очками на горбатом носу и взъерошенными волосами,обычно не самыми чистыми. Его профессия была его призванием, потому что этого на вид совершенно обычного человека неимоверно тянуло к трупам. Возможно, в нем играл интерес, возможно, небольшие психические отклонения, но он сам не раз признавался, что ещё в детстве баловался с телами раздавленных голубей и лягушек. Так или иначе, но если бы он не стал патологоанатом, то вероятно нездоровое пристрастие бы его вылилось в преступление. И сейчас он немного нервозно бегал вокруг трупа, напевая себе под нос какой-то незамысловатый мотив. Когда в небольшое холодное помещение, где он работал, постучали, Марк сразу понял, кто это, и его лицо, с обычной своей подвижностью, слегка прищурило глаза и растянуло губы в небольшой насмешке. Маккауэр снял маску, перчатки, взъерошил ловким движением руки сальные волосы, открыл большую железную дверь и опешил. На пороге стояла женщина, ей было около 40-ка, но выглядела она гораздо моложе. Ее худое, маленькое тело было одето в короткое простое платье на лямках, которое оголяло ее ключицы и уже не самую свежую шею. Впрочем, только по шее ее можно было узнать, что она давно перевалила через рубеж 30-ти. Ее достаточное красивое лицо было обрамленено копной белых, выгоревших, но тщательно уложенных волос. Оно выражало ум и сосредоточенность. –Шерил...– проговорил Марк, отступая пару шагов назад, давая пройти женщине. Она всего недавно устроилась в Йоркскую больницу, при которой находился морг, администратором, и теперь периодически заходила к Марку, дабы скрасить его одиночество, но всегда подкрепляя свой приход важными причинами. – Я хотела спросить у вас, всего ли достаточно для работы, мистер Маккауэр.– Шерил прошла внутрь, брезгливо кинув взгляд на труп, и села за рабочее место патологоанатома, кокетливо закинув ногу на ногу. Марка трясло. Он был просто безума от нее, хотя скорее от ее тела, и она нагло пользовалась этой страстью. Внутри него происходили смешанные чувства. С одной стороны недоступная и строгая, она не давала ему подойти к ней ближе, чем на пару шагов, но развязная и жеманная с другой стороны, она всегда давала ему повод подумать о ней по ночам. – Всего хватает.– отрезал он, пытаясь выглядеть наиболее спокойно – Я смотрю, вы не очень рады меня видеть сегодня,– она встала со стула, подошла впритык к побледневшему мужчине,–мистер Маккауэр. – Нет, напротив...– она прикусила губу и всем видом требовала сделать то, о чем он грезил. Зрачки Маккауэра расширились, он аккуратно прикоснулся к ее талии, приближая губы к ней. Он почувствовал, как волна страсти прошла через его низ живота, доведя до мелкой дрожи стопы и колени. Марк был в предвкушении, как испробует сладкий привкус ее губ и слюны, как совершит то, что до сего момента было только в его фантазиях. Расстояние между ними сокращалось, Шерил по-лисьи водила глазами по его лицу, жеманно извиваясь под его рукой. Но вдруг дверь распахнулась, и женщина тут же вспыхнула и отпрянула назад, больно ударив Марка по щеке. Через секунду она уже стучала каблуками по направлению, прямо противоположному кабинету Маккауэра. Кемерон Келли тактично промолчал об увиденном, подождав несколько секунд, пока его коллега придет в себя. Тоже сделала и Грейс, вошедшая вместе с ним. – Оуэн скоро придет, ему не досталось места на парковке.– наконец прервал неловкое молчание Келли. – Я начну без него. – пытаясь как можно скорее уйти от собственного стыда, перевел тему Марк.– Итак, в воде девушка находилась около суток, и ща это время ее тело уже успело достаточно разложиться, чтобы принять менее аппетитный вид. Версия самоубийства сразу отметается потому что тело почти сразу же всплыло, так что скорее всего девушку уже бросили мертвой а воду. На ее руках и ногах я нашел уже достаточно старые синяки, которые образовались, вероятно, в следствии ударов. Основной причиной смерти является удар тяжёлым тупым предметом по голове. В желудке у жертвы почти ничего найдено не было, а это значит, что в эти трое суток, как она пропала, она ела максимум раз. В крови содержание веществ найдено не было, она не принимала наркотики и таблетки. Все тело усыпано гематомами, а это значит, что она подверглась избиению, скорее всего со стороны мужчины, т.к. удары были довольно сильными. Я не могу судить, подвергалась ли девушка насилию, но ее девственная плева была разорвана и довольно недавно, в течение трёх недель до сегодняшнего дня, ибо ее края ещё окончательно не успели зажить. К сожалению, ее прибывание в воде смыло многие возможные улики, такое как отпечатки пальцев, грязь из под ногтей и так далее, так что ничего кроме этого я сказать больше не могу. Весь этот монолог Марк произнес с монотонностью и точностью робота, и без особого энтузиазма, как это бывало обычно. Все присутствующие понимали в чем дело, за исключением Оуэна, который только недавно пришел и почти не слушал. Маккауэр сам прекрасно понимал о догадках коллег, и хотел как можно быстрее выпроводить их из кабинета, дабы скрыть свой позор хотя бы внешне. Через несколько минут детективы уже сидели в своих машинах, пытаясь немного отогреться и просохнуть после ливня, под который они попали, выходя из морга. Теперь они направлялись на Шелли Гров, в дом, где некогда жила Эмили Кроули вместе с уже не молодыми родителями. Она была единственной и долгожданной дочкой у родителей. Семья Кроули жила в небольшом одноэтажном домике с типичной отделкой из темного кирпича. Из сад был усеян цветами и кустарниками, которые уже облетели и сухо шуршали грязными листьями под ногами. Дверь открыла женщина, которую правильнее было бы назвать старушкой, лет 55-ти. Ее серые глаза, в обрамлении сильных синяков и покрасневшей слизистой,смотрели безнадежно-угрюмо, а выкрашенные в пепельный седые волосы, собранные в неопрятный хвост и домашняя одежда с растянутыми коленками на штанах и заляпанной кофтой делали ее образ неопрятно-равнодушным и особенно жалким. Это была Линда– мать погибшей девушки. Она пригласила детективов в дом и, что странно, совершенно не удивилась их приходу, словно к ней зашел почтальон или очень близкий человек. Внутри их дом представлял собой милое место с уютной обстановкой, горой подушек на диване и морем фотоснимков в рамках. Только вот вместо семейных фотографий, внутри фоторамок стояли картинки из дочери в разных позах и локациях. Поражало то, а каком количестве они преобладали в этом интерьере. Все стены были увешаны рамками, рамки стояли на каждой тумбе или любой другой плоской поверхности. Линда пригласила гостей присесть на кухне, совмещённой с гостиной лишь парочкой колонн, а сама пошла на поиски мужа. Вскоре в комнату вошёл мужчина, худой и сухой. Его лицо казалось ещё старше, чем лицо супруги и было покрыто гораздо большим количеством морщин. Его глаза почти нельзя было разглядеть из-за мешков под ними, но они были грустными и умоляющими. Георг– так звали отца погибшей Эмили, все же оживился при виде детективов и проявил более учтивости, нежели его жена. – Понимаете, после пропажи, а затем и смерти дочери ее психика немного пошатнулась. Посмотрите, что она сделала с нашими стенами и тумбами– раньше такого не было. А после того, кок ей сказали о смерти Эми, у нее всегда какой-то жалкий вид, и при том она совершенно безэмоциональна и равнодушна. Даже перестала плакать. Прошу, не обращайте на нее сильно внимания.– сказал Кроули, пока Линда наводила всем чай. – Хорошо. Мы только хотели узнать от вас, были ли найдены какие-то улики со дня ее пропажи? Ведь вы же обращались в полицию? – Да, конечно. Ее украли, когда она шла в институт. Она каждый раз шла по нашей улице, затем поворачивала на Истем драйв, после переходила на Роклифф-лайн до остановки. У нас очень спокойный и тихий район, да и идти тут совсем мало. Но именно когда она стояла на остановке, к ней подъехала машина, белый Ниссан, и чья-то мужская рука с заднего сидения затащила ее к себе. Мы узнали о ее пропаже спустя почти час, это совсем немного, но тем не менее больше никаких следов найти не удалось. Кто-то говорил, что за рулём была женщина, кто-то, что афроамериканец. Ничего конкретного. – Хорошо. А что у нее было на личном фронте? У вас есть подозрения, кто бы мог это сделать? – Нет. Мы всегда опекали нашу девочку как могли, она родилась у нас почти в 40, и потерять ее было для нас самым большим кошмаром. Мы пытались ее всячески оберегать,лелеяли и жалели. Мы боялись за то, что ее погубят местные подростки, и она училась две недели в пансионе за городом, а две недели тут. Мы обычно забирали ее на выходные, но в прошедшие две недели пока она была там, мы не смогли, так как ездили на похороны моего брата. – Хорошо, спасибо. У нее был телефон?– Георг кивнул,– она ходила с ним в школу? – Кончено. – Вы пробовали отслеживать его местоположение? – Нет. Да и полиция этим не занималась. Вопрос о телефоне я слышу в первый раз. – Хорошо, тогда мы займёмся этим. И последний вопрос. У вашей дочери была когда-нибудь интимная связь с мальчиками? – Нет, что вы! У нее никогда не было ухажёров, и я на все сто процентов уверен, что об интимной близости и речи быть не может! После ещё нескольких формальностей, детективы попросили номер телефона и электронную почту из дочери для отслеживания телефона, а так же все известные им пароли от всех соцсетей. По приезду в агентство детективы сразу начали отыскивать местоположение телефона, пока он ещё мог быть включен. Сейчас устройство находилось недалеко от Гросвенор Террас , что в 1,2 милях от места похищения. Ее телефон чудом ещё работал, но все понимали, что действовать нужно быстро, иначе скоро они потеряют всю связь с устройством. Ее телефон сделал один дозвон, который не прошел, на номер отца, после чего он скорее всего было выброшен из автомобиля. Но зачем-то похитителю было выгодно разворачиваться и ехать в другую сторону. Это требовало времени и не было окончательно продумано, а это значит что скорее всего похищение либо было не спланировано вообще, либо сплпнированно быстро и недостаточно тщательно. Но Эмили Кроули живёт в городе лишь две недели, то есть эту, на которой и произошло похищение, и предыдущую, в течение которой за ней скорее всего велась слежка. Но как похититель выбрал именно ее? Не очень удобно похищать ее ид города, проще было бы сделать это в пансионе. Но раз такое не произошло, значит похититель и увидел ее в городе и не знает ее почти совсем. Но ЧТО-ТО же должно было повлиять на его выбор? И ГДЕ-ТО же он ее увидел? Но видеть он мог ее только в школе и по пути домой, а это значительно помогает следствию.

3 глава

Ей было ужасно страшно. Постоянно. Она никогда и не думала, что может так бояться и жить в таком состоянии.Она буквально питалась своим страхом, и он замечательно знал это. Он не был убежден, что он добивался именно этого, но пока такая расстановка сил давала ему полную власть и контроль, он нагло пользовался ей, хотя и сам в душе испытывал чувство не то чтобы страха, но как минимум скованности. Роберт постоянно опасался, что она наконец сломается и уйдет, боялся, что ей хватит смелости поступить против его воли. Всегда всему найдется предел, особенно что касается человеческих чувств, и, зная это, его волнение все больше и больше росло, выливаясь в агрессию. Он мог контролировать любое ее движение и слово, но единственное, что было не подвластно его тоталитаризму были мысли. И выходом наружу мог являться лишь разговор, но она молчала, когда боялась. Элен молчала почти всегда. Он мог говорить с ней ласково или грубо требовать ее ответа, но ее губы были всегда плотно сжаты. Каждый раз, когда страх густой волной горького адреналина расплывался в районе грудной клетки и доходил до горла, она захлебывалась им, и буквально физически не могла говорить. Эта горькая, черная масса порванных нервов выливалась наружу лишь криком. Она могла безумно кричать, пока ее тело не потеряет чувствительность от ударов, а грудь не опустошит себя полностью, оставив внутри лишь вакуум и сжавшийся комок того, что некогда называлось сердцем. В такие моменты она всегда падала почти без сознания на пол и могла там долго-долго лежать. Она вспоминала...

Элен хорошо помнила тот роковой день. Роберт был особенно ласков тогда, и она, окрылённая его снисходительностью, особенно остро ощущала свою любовь чем-то режущим в области груди. Это был последний день, когда она могла ощущать что-то, кроме ненависти, жалости и страха. В тот день после ужина, который прошел в напряжённой тишине, он посадил ее рядом с собой в кресло и долго-долго рассматривал ее лицо. Он думал. Складка его бровей становилась все более и более заметна, вместе с тем, как ситуация начинала принимать более серьезный характер, чем предполагалось сначала. – Я хочу сделать кое-что. Это очень нужно мне, и я не могу существовать без этого.–Элен лишь вопросительно смотрела на него. Волна страха уже дошла до горла. – Мне нужно твое одобрение. В противном случае, мне придется сделать это насильно. Насилие в понимании Батлер уже давно перестало быть чем-то далёким и неведомым. Она на своей шкуре почувствовала, каким сильным может быть мужской кулак. Потому и фраза "сделать это насильно" ассоциировалась в ее голове с очередным избиением, и, как следствие, с болью и страхом. Животная дрожь мигом накрыла ее тело, и она готова была согласиться на все. – Я хочу завести девушку. – продолжил между тем Роберт, и на сотую долю секунды ее страх отступил, дав место надежде на самое лучшее. – Но не так, как ты подумала. Я хочу ее к нам домой, чтобы я мог делать с ней что захочу. Как рабыню, понимаешь?–Элен слегка кивнула, и глаза ее наполнились слезами. Она не могла противиться.– Вот и славно. Я тщательно продумал КАК это будет происходить, и каким образом она попадет к нам в дом. Думаю, не стоит объяснять, что мы вынуждены будем переступить закон. Только помни, моя милая, что в случае утечки информации, ты вряд ли сможешь собрать по частям свое тело, и я не думаю, что кто-то заподозрит меня. – она ощущала его горячее дыхание и то, как сильно он сжимал ее ягодицы в своей руке. Ей было больно и страшно, она ощущала то бешенство, которое исходило от него. – Ты все поняла? Ты согласна? Она еле заметно кивнула, хотя мало что понимала в тот момент. " Боже, помоги мне. Я очень прошу твоей помощи сейчас. Я не могу ничего сделать. Я и сама живу тут на правах рабыни, Господи!"– кричали у нее в голове. – Умничка. – он поцеловал ее в пульсирующий висок и ушел, оставив ее один на один с отчаянием. Понимала ли она на что идёт? Наверняка нет. Но даже если в ее голове и происходило медленное осознание происходящего, то испуганный мозг явно не подразумевал ВСЕГО, что вскоре будет происходить в этих стенах. Конечно, Роберт едва ли мог сомневаться в преданности и собачьей безотказности своей якобы возлюбленной, поэтому и был готов к дальнейшим решительным действиям. Жертва была выбрана давно, и он тщательно следил за ней уже как месяц, но почти в самый последний момент вдруг появилась она, и план неумолимо повернулся на 180°. Теперь все не было так рассчитано и продумано, но зато его жертва– скромная смуглянка, стеснительно улыбающаяся ему из небольшого окошка своей комнатки–точно задевала его за живое и не давала покоя. Тоненькие руки плавно обрамляли худощавую фигурку, черные глазки искоса блестели, белеющие зубки сексуально прикусывали пухлые темные губы– она была постоянным предметом его мыслей, его грязных и пошлых фантазий. – Эмили, к тебе пришли! Это учитель математики, детка. – кричала старая, рябая мамаша ей в комнату. Но он готов был потерпеть несколько секунд ее физиономию, только чтобы услышать лёгкие шаги молоденькой девушки. Он не был учителем математики– он был хладнокровным убийцей, безжалостным насильником и озабоченным падонком. Понимала ли это Эми? Нет. Для нее он был просто влюбленным старшеклассником, для полного образа которого Роберту приходилось даже пару раз проникать в школу. Девушка смотрела на него, как на принца из сказки, и сама жизнь ей казалась певучим французским романом, который в конечном итоге превратился в омерзительный кошмар наяву. Он не хотел долго церемонится и продумывать все досконально– подобно маленькому ребенку он хотел ее здесь и сейчас, поэтому всего спустя четыре дня после первой встречи она оказалась в его цепких лапах. Трудно представить, что пережила тогда Эмили, когда поняла, с каким треском разрушилась выдуманная ею реальность. Не́когда тонкие намеки на совокупление, которое представлялось паиньке-дочке чем-то возвышенным и прекрасным, резко разбились о скалы жёсткого насилия, а прекрасная сказка о любви вышла синяками и кровоподтёками от избиений. Но Жми и не догадывалась, что за тяжёлой дверью комнаты, открыть которую не давал животный страх, живёт ещё одна жертва. Элен всё слышала. Она душой принимала каждый его удар за дверью комнаты. Ей было больнее, чем когда удары приходились на ее собственное тело. Жалость тисками сжимала ее сердце, выжимала из нее слезы, которые смешивались с отчаянием и безысходностью и лились обжигающими струями по лицу. Роберт не разрешал ей заходить в соседнюю комнату и от неизвестности, ЧТО там может быть, становилось ещё страшнее. Так продолжалось около двух дней. Это были худшие дни в жизни Элен. "Господи, пусть он выйдет оттуда, пусть изобьет меня. Мне уже все ровно– я привыкла, но она ни в чем не виновата. Хоть бы он вышел, хоть бы он оставил ее в покое! Бедная, маленькая девочка. Она же ещё так глупа и невинна, ей очень плохо. Я люблю его, мне даже побои от него приятно терпеть, а какого же ей!" Но в один день запрет был нарушен. Эмили уже третьи сутки находилась в этой ужасной квартире, и Роберт почти не выходил из ее комнаты. Постоянное насилие и побои, чередующиеся один за другим– вот что стало ее времяпроведением. Но в один момент он вдруг неожиданно, молча и никого не предупредив, вышел из дома. Перед этим из дальней комнаты с завешанными шторами, раздавались особенно злостные удары, от которых сердце и нервы Батлер сжимались в маленький комок трясущегося страха. После его ухода рыдания за дверью не прекращались. Тягучей и нескончаемой рекой они лились, словно водопадом. В какой-то момент они стали совершенно нечеловеческими, звериными, стонущими. Элен тихо, чуть слышно наступая на пол, хотя и с полной уверенностью, что угрожать ей нечему или, вернее, некому, подошла к закрытой двери. Пару секунд страха, нерешительности, смятения– и она легонько толкает ее, стараясь не смотреть вперёд. Ей страшно увидеть, на ЧТО способен ее Робби. Наконец глаза Элен начинают привыкать к сумеркам, которые сгустком образовались в этой пыточной, и она видит худенькое, маленькое тельце, из которого человеческие, но вместе с тем по-звериному испуганные, смотрят два больших глаза. Элен узнает в ней ребенка, слабенького детёныша, который видел в этом мире больше, чем была способна представить его фантазия. Жалость снова липкой массой прилипает к горлу, сжимает сердце– от слез становится трудно дышать и говорить, но она пытается. – Не бойся меня, милая. Прошу тебя, не бойся.– Элен трясущимися ногами опускается рядом с ней, очень мягко, по-матерински нежно притрагивается к ее холодной руке. – Я тебя не трону. Ты хочешь есть? Или пить? Я могу приложить лёд к твоим ранам или принести теплые вещи, если ты замёрзла. Я прошу тебя, не бойся. Я хочу помочь. Глаза Эми наполняются слезами. Он истерически качает головой, с каждой секундой все сильнее и едва ли пытается не закричать. – Только молчи, не кричи, молчи, прошу тебя!– говорит Батлер, пугливо оглядываясь и тут же бросается к ней на плечи, рыдая, больше от страха, чем от жалости. – Это я во всём виновата. Это я смогла такое допустить! Вини меня! Во всем вини меня! Эми понимает, что эта дама, пришедшая к ней словно с небес– такая же жертва Истерика продолжается около пяти минут, в течение которых обе девушки плачут, сильнее и сильнее прижимаясь друг к другу, как к последней надежде на спасение. Батлер боится. Она понимает, что девушка вряд ли выживет, "Да и лучше ей умереть, чем так мучиться!". Она приносит ей воды и еды, и ощущает в своей груди прожигающее огниво ненависти. Она ненавидит его. Впервые в жизни она позволяет себе презирать его.

Все предположения Элен сбылись. Буквально через сутки девушки не стало– в процессе насилия Эми вдруг начала сопротивляться, и ее голова тут же получила удар битой, лежащей пол рукой. Роберт не хотел ее убивать, по крайней мере сейчас, и когда он окончательно понял, что пульса нет– впал в лёгкую панику. И даже в его хладнокровной жестокой голове пробежала мысль– " Я сейчас убил человека. Убил. Человека." План, как избавиться от тела, пришел в его голову довольно быстро. И уже через несколько часов после смерти тело Эмили Кроули плавало в реке. По приходу домой Роберт не находил себе места. Нервозность трясла его волосатые мускулистые руки, и капли пота на его лбу мгновенно собирались в небольшие струйки. " В реку!– вдруг подумал он,– Я не привязал к ней камень, а это значит что она всплывёт сегодня же. Ее тело найдут, найдут непременно– это одна из главных рек Йорка, но я не могу ручаться за полное отсутствие улик!" Паника окружала его голову непроходимыми тучами раздумья, и через несколько часов переросла буквально в паранойю. Он даже не мог точно говорить, что в том месте, где был выброшен труп, не было камер или посторонних людей. " С другой стороны, вода вымрет абсолютно все улики, а в такую мерзкую погода рыбы там наверняка очень голодные. Не думаю, что ее найдут в состоянии, пригодном для вскрытия. К тому же местная полиция вряд ли возмётся заниматься этим. Ещё я слышал, что тело в воде разлагается быстрее, чем на суше, да ещё и распухает до неимоверных ращвюмеров,– шли полным ходом рассуждения в его голове, поэтому и тело ее будет в ещё более мерзотном состоянии. Местные копы точно не завалят на себя это дело. Скорее всего свалят на суицид или что-то типо того. К тому же эта мерзавка( так он мысленно называл Элен Батлер) является прекрасным алиби и прикрытием для меня. Да и вообще, изначально надо распознать, чей это труп, а девчонка жила достаточно далеко отсюда, и скорее всего, новости о ее пропаже не дошли до сюда." В конечном итоге он пришел почти к окончательному выводу, что его не тронут, а спокойное житье, которое длилось уже несколько дней, подтверждало это. Он даже вновь начал "развлекаться" в постели с Элен и присматривать новых молодых особ, потому что убитая Эми, которая ранее вызывала в нем только страх и даже панику, все чаще и чаще начала приходить в его голову. В один из таких вечеров, когда снег, смешанный с дождем, мерзко моросил по стёклам, а уличные фонари отражали растаявшие капли круговыми бликами, Роберт вновь представлял под собой молодую смуглую Эми, вместо уже ненавистного лица Батлер, которое к сожалению являлось реальностью. Но, почти в ту же секунду, когда они закончили, в дверь постучали, и Роберт с диким злым рычанием натянул на себя халат, пахнущий тройным одеколоном, и шаркая по полу пошел открывать дверь. – Полиция Йорка. – показал удостоверение мужчина в форме. Роберта пошатнуло.

4 глава

Камень несколько раз передвинулся от ударов массивной подошвы чьих-то ботинок и наконец утоп в осенней грязи. Оуэн думал, а точнее заставлял себя делать это, каждый раз возвращая улетевшую мысль в нужное русло, пока его буквально не начало тошнить от собственных мыслей, слякоти, влажности, ветра и тумана. Он продрог до костной ткани, его организм тщетно просил сигарет, которые закончились еще два часа назад и тепла, которого тут, в низовье реки Ривер Фосс, было ещё меньше, чем в центре города. Поэтому он ходил, пытаясь бороться с нарастающей жгучей злостью, и проклинал все события, так или иначе предшествующие этому. Конечно, его нахождение тут было следствием не самой приятной профессии и расследуемого дела в частности. И пока Оуэн Ване пытался хоть как-то занять себя, Кемерон Келли утопал в рутине собственных мыслей. Они находились в том месте, где нашли тело недавно погибшей Эмили Кроули. К сожалению, они не были участниками этих событий, поэтому сейчас старались наверстать упущенное, пусть и не в действительности воссоздав тот день, а хотя бы условно. Кемерон с особенной скрупулезностью, обычно в меньшей степени характерной ему, высматривал каждый метр грязного склизкого берега, пытаясь найти хоть мельчайшую зацепку в этом деле. Его опыт давал довольно веские причины полагать, что даже ничтожное предположение может дать нехилый толчок к разгадке. Но это, к сожалению, нельзя было объяснить молодому повесе Ване́, который то и дело пускал злобный презрительный взгляд в его сторону. Конечно, это ничуть не задевало Кемерона, даже напротив– давало лишний раз почувствовать свое преимущество над Оуэном, ведь он мог найти тысячу и одну причину, чтобы отмазаться от этой ужасной работы (как это сделала в свою очередь Грейс Гиббз, оставшись в отделе заполнять документы), но не делал этого только из уважения к начальству. Келли очень хорошо понимал это, и не только это– по причине того же опыта он был гораздо бо́льшим психологом, чем любой человек, действительно овладевший этой профессией. Тысячи преступников– от мелких воров до серийных убийц– прошли через его руки, и он научился понимать людей и направление их мысли с первой минуты не только общения, но и просто наблюдения. Поэтому Оуэн Ване, с которым он работал по 8 или более часов в день, был для него "прозрачным", поэтому детектив прекрасно видел абсолютную несхожесть их характеров и, обладая по природе натурой простой и мирной, Кемерон Келли зачастую совершал поступки, благоприятствующие их хорошему отношению. Он уходил, когда чувствовал, что Оуэну и Грейс нужно уединиться, или не заставлял выкладываться на максимум, когда видел хмурое настроение коллеги. Наверное эти мелочи и держали на плаву отношения двух мужчин детективного агентства. Итак, в это туманное влажное утро они пытались найти зацепки, которые могли бы продвинуть дело об убийстве 18-ти летней Эмили Кроули. Точное место, куда течение выбросило ее тело, все же удалось найти, но путем почти полуторачасовых поисков в иле и слякоти, и теперь Кемерон Келли наклонился над едва заметным отпечатком, абсолютно наплевав на чистоту своих брюк. Наконец, его труды были вознаграждены, и из грязи он аккуратно вытащил чей-то волос, и с видом победителя направился к машине, где положил его в герметичный пакет. Помимо этой находки он так же сумел разглядеть следы от ботинок 44-го размера, которые находились почти в двух километрах от места нахождения трупа и "шли" с юго-запада по направлению к самому пологому склону реки. Тут, скорее всего, злоумышленник и выбросил труп в реку. Он нес девушку на руках, в это время она была уже мертва, но ее тело вряд ли успело застыть, так что донести ее до сюда было просто. Пугало только безразличие злоумышленника. Это место– не самое безлюдное, которое можно найти на побережье реки, а это свидетельствует либо об абсолютном бесстрашии преступника либо о неподготовленности. Из этого нельзя отрицать и то, что убийство девушки могло быть вовсе незапланированным, ровно так же как и похищение. Или этот человек настолько глуп, что просто не понимает возможные последствия его оплошностей? Пока найденный волос отправили на обработку, расследование детективов продолжалось. В теплом помещении за кирпичной стеной двухэтажного здания, на входе которого большими буквами краснела надпись "Частное детективное агентство", ловко блуждала мысль, перескакивая из одной головы в другую и все более и более приобретая значимость в деле. – Все было хорошо спланировано. Нельзя по ошибке украсть человека. Даже если я и приму мысль о случайном убийстве, но похищение– дело далеко не сиюминутное. Многие преступники готовились к нему годами!– Ване́ яро жестикулировал, чем явно оживлял спор уравновешенной Гиббз и сдержанного Кемерона. – А что насчёт пути, который проехала машина? Разве было удобно разворачиваться на перекрестке и ехать назад? А если бы Эмили Кроули стояла не одна? У очевидцев было бы миллион возможностей сфотографировать или запомнить его номер. Ни один продуманный план не был бы так построен. – А мы и не говорим, что план был продуман основательно. – Но если неосновательно, значит и продумывался не долго.– Грейс всегда вставляла только дельные замечания. – Хорошо, пусть так.– Он едва ли мог не согласиться с предметом своего обожания, даже если имел другую точку зрения,– Но почему он так плохо продумал этот план? Что ему помешало хорошо продумать? Возможно, это непостоянное место жительства жертвы–она жила то тут, то в пансионе... – Напротив, это только помогло бы. Пока она в пансионе она точно не сможет найти себе спутницу от дома до школы или, в конце концов, парня. А ведь ее одиночесто скорее всего и служило приоритетом при выборе жертвы– отдаленный район, пустая улица, одинокая красивая девушка. Ее беззащитность– вот на что он клюнул. – Да, вы правы, мистер Келли, но я не уверен даже в том, что он вообще знал про существование пансиона. Ведь оттуда ее украсть– куда разумнее. Там лес, девушки гуляют под присмотром нянь, территория огорожена слабо или почти не огорожена, они учатся там по две недели одна смена и две недели другая. В каждой смене около 20 девушек–это мало для того, чтобы страсть забор с колючей проволокой. У тому же территория большая, а денег у пансиона мало, чтобы огородить все. В общем, лучшее место для похищения молодой девушки, не так ли? – Да. И если он не знал про пансион, быстро продумал план похищения, то значит, что и выбрал он ее недавно. – Верно. Но что им двигало и почему он не мог подождать? Влечение. Он–ненасытный и горячий. И все его проблемы от этого. Он и убил ее– удар тупым предметом– в порыве гнева. А выбросил в таком месте по ому что боялся, что труп найдут в ЕГО доме, так что главной задачей было избавиться от тела. Любым способом. Пахнет паникой, не чувствуете?– попадания Грейс были превосходными. Кемерону очень льстил ее ход мыслей почти идентичный ему, и он чувствовал к ней отцовскую гордость. – Такое ощущение, что ему просто везёт! Есть множество ситуаций, в которых он мог бы провалить свой план и ни в одну из них он не попал... Тут неожиданный звонок прервал беседу троих коллег. Кемерон сделал жест, означавший "Извините" и быстро вышел из кабинета в холл. В помещении царило неловкое молчание, и Оуэн лихорадочно искал в голове тему, которую можно завести. – Какие планы на вечер?– наконец начал он, ибо ничего лучше этого его голова, увы, не могла сгенерировать. – Отшивать таких козлов как ты.– резко отрезала Грейс. Нельзя было сказать, что ее бесил Ване́ или ее настроение было ниже среднего– причиной такого жёсткого ответа являлся элементарный страх напороться на очередную его язвительность. – Как грубо. И я бы сказал, что это замечательное занятие, вот только я не козел. – Странно, что я слышу вместо ответа блеяние, не так ли?– теперь ее грубость сменилась на язвительность. – Возможно и странно. Но я не хочу вникать в ваши проблемы со слухом, мисс Гиббз. – Тогда к чему ты вообще завел разговор?– она кокетливо прищурила черные глаза, от чего они заблестели каким-то солёным лукавством. Оуэн растаял. И если раньше он мог отвечать ей колкой фразой, то сейчас все его "оружие" ушло в небытие. Он чувствовал, как быстрее начинает биться его сердце и как быстро потеют ладони рук. – Чтобы пригласить тебя куда-нибудь. – Нет, этим вечером я занята чрезвычайно важным делом. – И каким же? – Просмотром фильмов, конечно. – Ты же не будешь против, если я составлю тебе компанию? В этот момент их диалог прервался внезапным появлением начальника в дверях. Его вид был немного взволнованным, и лихорадчно-счастливое чувство некого азарта просвечивалось в его немного диком взгляде. –Мне звонил Чак и сказал, что в районе Акомб пропала девушка, ей было 19. В общем все обстоятельства похищения схожи с с нашим делом. Ее пока не нашли, пропала она позавчера. – Да, наш товарищ не заставил себя долго ждать.– Оуэн пытался замаскировать свою недавнюю застенчивость живым разговором. – Нам тоже нельзя заставлять ждать себя. У нас ещё пока есть возможность спасти ей жизнь и, возможно, остатки психики. Так что нужно действовать быстро и желательно точно. Через некое время они уже находились на Джут-роуд недалеко от двухэтажного зданий из темного кирпича. Семья Фей Эллисон, пропавшей девушки, была явно не самой нуждающейся, и это было видно по состоянию и размеру их дома и по черному BMW, который гордо парковался на переднем дворе. Дверь открыла женщина лет 45, со светлыми волосами, хорошо собранными в пучок. Она представилась– ее звали Мария Эллисон, и проводила гостей в гостиную темно-коричневых тонов. Было видно, как волнение приводило в лёгкую дрожь ее руки, заставляло отчеканивать каблуками шаги по комнате и нервно оглядываться по сторонам. " Она явно кого-то боится"– заметил про себя Кемерон. – Мою дочь похитили два дня назад по пути в школу. Она заканчивает последний класс. Последние три дня до пропажи она стала немного странной– обычно до школы ее всегда довозил отец или водитель, а сейчас она начала отказываться от этих услуг. К тому же она долгое время проводила у себя в комнате. Конечно, это предсказуемо, ведь у нее начались проблемы с физикой, и ей даже приходилось брать дополнительные занятие с учителем. В общем я не знаю, просто ли это совпадение или целенаправленная череда событий, созданная кем-то, но все в последние дни как будто благоприятствовало ее похищению. – У вас есть подозрения, кто бы это мог быть? – Абсолютно нет. Знаете, в нашем мире очень много всяких больных ублюдков, а моя дочь была красавицей. А вообще мы были всегда достаточно строгими родителями, и Фей почти всегда находилась дома. Знаете, мы живём далеко не бедно, поэтому лишний раз старались не подвергать ее разврату в виде наркотиков, алкоголя или ещё чего. Ну вы понимаете.– Мария говорила быстро, и во все время разговора нервно ломала пальцы рук и с опаской глядела на дверь. – Вы кого-то ждёте?– наконец спросил Кемерон. – Я? Ничуть. Вам показалось. – Хорошо, есть ли свидетели похищения? Как скоро вы обратились в полицию? – Свидетелей почти никаких нет. Мы вызвали полицию, когда поняли, что Фей нет в школе– она бы никогда не прогуляла. К тому же я всегда придерживалась того, что лучше лишний раз обезопасить себя, чем наткнуться на ещё большие неприятности, чем ты сейчас. Впервые это правило не помогло.– она сдержала порыв рыданий, подкативших к ее горлу,– Полиция была у нас уже в десять часов утра того же дня. Тем не менее свидетелей нам пришлось доставать чуть ли не из пальца. Конечно, я понимаю, что все в нашем районе едут на работу на машине, но чтобы никто не видел, как мою девочку схватили прямо на остановке– это уже слишком. – А вы уверены, что вашу лечь именно "схватили"? – Эм... Конечно. Как же иначе похищают людей? – Нет, вы не поняли. Вы точно уверены, что ваша дочь не могла сесть в машину добровольно? – Абсолютно уверена. – Тогда разве она не стала бы элементарно кричать, не говоря уже о сопротивлении? – Ну конечно стала бы. Она это и делала– я уверена. – Тогда почему никто не услышал ее криков? – Ну...я не знаю. И что же вы хотите сказать– она знала этого человека и добровольно села к нему в автомобиль? – Именно. – Но кто же это мог быть? – А этот вопрос вам нужно задать в первую очередь себе. Наступила минута густого молчания, которое прерывалось лишь стуком шагов Марии Эллисон. – Неужели ОН способен на такое?

5 глава

Все замерли в небольшом исступлении. Тихо капала с крыши вода. Капля за каплей звук падения как по проводам гулко отскакивал от металлической крыши. Мария тоже замерла; ее руки, нервно метающиеся в поиске пристанища до этого, теперь опустились вниз, плавно обрамляя женственную фигуру обладательницы. – Ее отец. – Вы не живёте вместе? – Нет, уже давно. Все, все что вы видите здесь– заработано моим потом. А он сейчас такой же дрянной мальчишка, Каким был прежде.– голос ее дрожал, скулы ходили. Аккуратные женские ручки с кольцами, блестящими бриллиантами, сжались в кулаки. – Назовите его адрес. – Да я понятия не имею, каков его адрес! – Мисс...– Кемерон совершенно не знал как на это реагировать. Мария села на край дивана и, прижав тыльную сторону руки к переносице, зарыдала. – Только найдите мою девочку, мою милую маленькую девочку. Она слишком молода и красива, чтобы покинуть нас.– ее грудь поднималась с каждым новым вздохом, а слезы то и дело оставляли отпечаток на руке. Кемерон видел убитую, измученную женщину. И совершенно неясно было, чем она измучена больше– потерей дочери или осознанием полного, бесповоротного одиночества. Он давно уже знал– одинокие девушки всегда чертовски несчастны. – Так скажите нам адрес– мы непременно сделаем все, что в наших силах. – О, если бы я знала где он живёт! Я не знаю даже жив ли он. О чем может идти речь? – Назовите хотя бы имя. – Марк. Маккауэр, кажется. – на этих словах она успокоилась и бурный порыв эмоций, словно вода в кране, за секунду стал перекрытым. Детективы переглянулись, и в глазах каждого читалось недоумение. Марк Маккауэр работал патологоанатом на их агентство уже много лет, и никто из детективов даже представить не мог о том, что у него есть ребенок. Не говоря уже о желании Марка похитить его. Снова наступило молчание. Одинаковые мысли и вопросы весёлым в воздухе, главным из которых был– стоит ли ехать? Конечно, Кемерон как самый ответственный, так ещё и чувствовавший ответственность за эту ситуацию в частности, думал более усердно, и давал более молчаливых ответов знаками и взглядами, недели задавал ими вопросы. – А ещё у вас есть предположения? Что бы мы... могли проверить всю возможную информацию сразу...– Келли впервые за долгое время чувствовал, как робел и мялся. – Вы правы. Не надо искать его. Он наверняка даже не знает о существовании моей Фей. – она говорила словно сама с собой, но делала это с такой уверенностью, что все действительно находили в ее словах связь с вопросом Кемерона. – Спасибо, мы обязательно проверим любую поступающую нам информацию. – в ответ последовала тишина. – Мы можем оставить номер и вы в любой удобный момент сообщите нам последние новости или догадки. – Нет, постойте. У меня есть ещё один вариант– это учитель по физике. Он последние три-четыре дня ходил к моей девочке заниматься. Он казался таким правильным человеком, что мне даже стыдно делать такие предположения. Но это последний вариант в моей голове. – Хорошо... – Я дам вам адрес школы, вот только одна просьба– проводите опросы в моей квартире и при мне. Я не могу быть отстранена от этого дела даже на миллиметр. – перебила Эллисон,– Если что я могу заплатить. – Это не стоит. Нам не столько важно где проводить допрос. – мягко улыбнулась Грейс и почувствовала к ней жалость. И она была вызвана даже не столько ее видом, сколько чувствами– такими знакомыми ей и родными. Нет, она не теряла ребенка. Просто постоянная борьба внутренней силы и женской мягкости были свойственны, даже слишком свойственны ей.

Школа, в которой училась Фей Эллисон, находилась примерно в 2 милях от дома. Это было небольшое одноэтажное здание, в котором находилась средняя и старшее звенья. Милое местечко с красивыми осыпающимися деревьями алого и жёлтого цвета на входе создавало атмосферу уюта. На небольшом дворе бегали насколько детей, а за пределами территории школы были видны силуэты нескольких курящих подростков. Кабинет директора был весь завешан грамотами и медалями, и толстый щекастый мистер Рокстон, с выделенным до ослепления воротником рубашки, казался на их фоне выставочным бульдогом. Но вопреки его строгому безразлично у виду он оказался человеком довольно простым и беспринципным, и сразу, без лишних колебаний подписал разрешение на допрос. "Вероятно он просто не понял какими последствиями это чревато"– промелькнула мысль в голове у Кемерона. Учитель физики был низким, полным и немного прихрамывающим человеком лет 50-ти. Его голова с блестящим кругом лысины сидела почти вплотную к плечам, отчего белая рубашка смотрелась как-то особенно неуместно. Его звали мистер Паркер, и он так же просто и приветливо встретил детективов, как и старший по званию. – Здравствуйте, мистер Паркер. Прежде чем перейти непосредственно к причине нашего нахождения тут, мне бы хотелось задать один вопрос. – Пожалуйста... – Вы знали Фей Эллисон? – Фей? О, естественно. Это одна из моих учениц. Знаете, она была смышлёной девочкой. Такая воспитанная и культурная, даже не смотря на ее финансовое положение. – У нее были проблемы с вашим предметом, не так ли? Мистер Паркер опешил, его голова ещё больше просела в круг накрахмаленного воротника. – Нет, сэр. Она, конечно, была не самой лучшей, но проблем не было явно. – Неужели? А ее мама говорит, что ее дела с Вашим предметом были достаточно плохи до такой степени, что вам пришлось заниматься с ней лично. – Вздор! Вздор! Я даже не знаю улицу, на которой живет Фей Эллисон, не то чтобы... – Раз так, то Вам явно ничего не стоит поговорить с ее матерью лично.– наконец перебила учителя Грейс, явно устав от его надрывных восклицаний, которые все ровно ни к чему бы не привели. Но такая выходка явно не понравилась Кемерону, и он, наверное впервые за все время совместной работы, позволил себе кинуть в ее сторону злой и немного небрежный взгляд. Гиббз было нечего стыдиться.

Через некоторое время они уже стояли на пороге милого двухэтажного домика в тупом ожидании. Все четверо присутствующих пытались найти пристанище своему взгляду, но все окружающее было настолько неинтересным и даже серым, что взгляд с непонятливым выражением останавливался на глазке деревянной двери. Оуэн выкуривал уже, наверное, третью сигарету. Его мысли тщетно пытались обрести былую беспечность или, хотя бы, вернуться в диапазон размышлений о насущном. Но камень, туго привязанный к горлу, неумолимо тянул их на вязкое дно тяжких раздумий и имел название "Грейс Гиббз". К сожалению, за столько лет он так и не научился понимать ее намеки и желания, только понял, как правильно нужно любить, а точнее показывать свою любовь. Совсем до недавнего времени в нем жил своенравный хулиганистый подросток с синяком под глазом и пачкой сигарет в кармане, который так безумно и нежно умел любить, что боялся этого и скрывал за непрестанной стеной унижения и шуток. Но в тот момент, когда его нежность наконец смогла вылиться наружу; его сильный жилистый зверь страсти вышел и, искупив себя полностью, превратился в необъятную любовь– в этот момент он действительно осознал многое. Но это, увы, совершенно не помогло ему добиться все такой же неприступной Грейс. И сейчас его мысли были полностью посвящены ей, ровно как и вся его жизнь в последние годы. Наконец дверь открылась– это была уже не Мария, а ее горничная, которая вежливо попросила гостей подождать в гостиной. Примерно через десять минут спустилась и сама хозяйка. Ее вид был явно более потрёпанный и уставший, чем при первой встрече. Покрасневшие глаза, потрескавшиеся губы, лихорадочное движение пальцев рук– ее нервная система явно плохо справлялась с внезапной пропажей самого дорого, что было у нее в жизни. – Здравствуйте ещё раз, мисс Эллисон. Это мистер Паркер– учитель по физике в школе Фей, и он уверяет, что у вашей дочери с его предметом было все более чем прилично и дополнительно он с ней не занимался. Мария быстро спустилась с лестницы, затем чуть замедлила шаг, как бы боясь подойти близко к человеку, которого уже считала похитителем ее дочери. Наконец взгляд, полный спокойствия и наигранного равнодушия титановой тяжестью опустился на мистера Паркера. – Это не он.– отрезала она. Все опешили. Ситуация едва ли представлялась Кемерону как реальность. Скорее, она была настолько невозможна для его дальнейших планов, что казалась полнейшим абсурдом на фоне вымышленных облаков разгаданного дела. –В смысле не он? – Не этот человек приходил к моей дочери на дополнительные занятия. Это не он.– Мария едва ли могла держать себя в руках, но неженская выдержка, словно металлический стержень держал ее в поставленных рамках. Мысли Кемерона хаотично бросались из одной крайности в другую, жадно ища пути выхода из этой ситуации. Сейчас его мозг больше напоминал улей– тысячи мыслей разлетались в полной беспорядочности, но каждая из них имела свой определенный маршрут; жуткий вой стоял у него в ушах и он совершенно не ощущал ту пространственную тишину, которая делала воздух напряженным до предела натянутости струны. Впрочем, в эту секунду его глаза не содержали абсолютно никакого намека на мыслительные процессы, что проходили в его голове в данную минуту, а напротив– безысходность и пространственность стояли белой пеленой перед его взглядом. – А как выглядил тот мужчина? – Он был высоким, накаченным, у него была немного индийская внешность и слегка длинные волосы, где-то по уши. И лёгкая небритость. – Вы смогли бы сделать автопортрет? – Не думаю. Я только помню его силуэт, а черты лица размытые. Но он словно не коренной Англичанин. Я бы сказала, что в его роду есть индусы. Это все, увы. Кемерон быстро забегал глазами по комнате, засуетился, как бы мечась в выборе дальнейших действий. – Мы к вам ещё заедем. Совсем скоро. И продолжим этот разговор. – Келли начал натягивать плащ. Он настолько погрузился в собственные мысли, что его взгляд стал хмурым, а слова превратились в едва ли связанные обрывки предложений. Он сейчас был одним большим мозгом, который, словно гигантский реактор, генерировал одну мысль за другой,– Нужно только решить ещё одно дело.

Машина старшего детектива резко остановилась на Шелли Гров. Оуэн и Грейс едва ли успевали за скоростью начальства, которая часто переходила запретные черты дорожных знаков. И теперь тоже опаздывали, задерживаясь на светофорах и пропуская нежеланных пешеходов. Дверь снова открыла та же равнодушная женщина с грязной кофтой и вытянутыми коленями на штанах. В этом доме ничего не менялось. Болото, которое дочь ранее делала прекрасным островом, теперь приняло свой первоначальный вид и вынуждено было жить так все оставшиеся годы, пока полностью не иссохнет. Последний лучик надежды спрятался за бесконечной тучей при известии о погибшей дочери, и теперь сюда лишь изредка прилетали светлячки надежды и мести. Георг Кроули говорил много, но ровно то, что и было нужно детективу. Мужская выдержка помогала ему удержаться от рыданий и причитаний, чего никогда не могла сделать женщина. – К ней ходил учитель математики. Я, кончено, сразу почувствовал что-то неладное, но мысль о том, что жить как бы на две жизни– тут и в пансионе– тяжело, и, в конце концов, ей было достаточно лет, чтобы заводить друзей и даже мальчиков. А это, по ее словам, был учитель. Сомнений почти не возникало. Только что смех. Он всегда шел из ее комнаты, когда он приходил. Я всегда удивлялся– почему они смеются вместо того, чтобы делать уроки. У меня были сомнения, учитель ли он. Но почему они оправдались только сейчас– когда ее нет! – Как не выглядел? Вы можете описать его внешность? – Да, вполне. Он был высоким, плечистым, мускулистым. У него была немножко смуглая внешность, как будто он уроженец... Ну не знаю, Индии может быть. У него был грубый голос, настоящий мужской бас и он всегда пользовался через чур специфичными духами. Я не знаю этот запах. Но я точно знаю– он не был англичанином на все те проценты, на которые, скажем, англичанин я или Вы. Понимаете о чем я? – Конечно понимаю. Теперь я понимаю больше. Гораздо больше...

6 глава

Роберт почувствовал, как все его органы быстро сжались в один комок и опустились. Его лицо, с небритой уже некоторое время щетиной, запылало, и зрачки, увеличившись в несколько раз, нервно забегали по стенам, полу, коротким куском видневшейся подъездной стены– его взгляд уверенно и целенаправленно избегал человека в форме. Ладони его тут же покрылись липкой теплой влагой и казались неимоверно грязными и даже мерзкими от осознания того, ЧТО он делал ими. Картинки женского тела, избиений, насилия и, наконец, трупа замелькали у него под веками. И тут же на смену им пришли ничуть не более лестные и вероятнее всего ожидавшие его картинки будущего. Ему вдруг так ужасно захотелось заплакать. И бежать, бежать, бежать, бесконечно долго, навстречу медленно покидающей его свободы– бежать, пока земля не уйдет из под ног, бежать, пока реальность не срастётся с невнятными воспоминаниями и в конце концов не превратиться в серую пыль его прошлого– навсегда минувшего прошлого. Но Роберт не мог и пошевелиться– в его рту словно застрял кусок ваты, и язык уже не мог шевелиться в его полости. Он ощущал безвыходность ситуации, собственную беспомощность и испытывал к себе жалость– от этого слезы горьким комом ещё ближе подкатили к горлу. – Извините, а мисс Элен Батлер тут проживает? Робби вдруг почувствовал, как комок его органов, расслабляясь, принимает должное положение, как быстрыми шагами отступает его тюремное будущее и почему-то ещё сильнее бьётся сердце и потеют ладони. – Да,– только и сказал он, как почувствовал, что язык его стал ещё более бесповоротным, чем казался изначально, и этот звук, что непрожеванным остатком бурных мыслей вылетел из его высохшего рта напоминал больше утвердительное скопление звуков. Офицер исподлобья взглянул на него, и в этом взгляде прочиталось не то удивление, не то осуждение, не то вопрос. – Позовите ее, сэр. Роберт повернулся в сторону квартиры и почувствовал, какими ватными и непослушными стали его ноги. Элен сидела на кресле, поджав синие ноги. Она смотрела на него такими большими, ясными и испуганными глазами, что Роберт снова почувствовал, как гигантский режущий комок слез подошёл к горлу. – Это из полиции,– прохрипел он и получилось снова как-то несуразно– не то глупо, не то неумело, словно он разучился говорить. Элен встала, не переводя своих крупных ясных глаз с выточенного, по́том блестевшего лица Роберта, и тихими шагами проплыла в прихожую. Мужчина остался в комнате один и снова почувствовал приступ паники. Теперь он не мог контролировать ситуацию, совершенно не слышал о чем они говорят и, более того, даже не предполагал. И вся эта неизвестность пугала. Он несколькими шагами измерил комнату вдоль и поперек, несколько раз садился на кресло, но быстро вскакивал, постоянно пытаясь прислушиваться к разговору. И только когда дверь закрылась он смог почувсвовать насколько близка к нему пропасть неизвестности. Наконец в комнату так же легко зашла Элен. – Это по поводу угона машины две улицы левее–опрашивают всех жителей этих домов, ищут свидетелей. Роберт громко выругался и упал в кресло. –Ты бы знала, что́ я пережил сейчас!–буквально взмолился он, а после просидел так неподвижно с четверть часа.– Мне нужно прогуляться. Я скоро приду.

Погода в этот день была была более чем отвратной. Серые тучи сливались с мокрым грязным асфальтом, на котором одиноко лежали коричневые потоптанные листья– последнее напоминание осени. Роберт долго ходил по знакомой местности, пока все эти места ему не осточертели. Он всеми силами пытался отгонять от себя мысли об убитой девушке, Элен и его зверствах, поэтому и ехал на забронированный машине дальше и дальше от знакомой местности, словно пытаясь убежать от себя самого. Он клялся себе в сотый, в миллионный раз, что такого больше не повториться, что впредь он будет прилежным семьянином и даже возможно заведет детей, что навсегда ЭТО останется в прошлом, и там же умрет. Километры тем временем неумолимо прибавлялись и полотно дороги почти не чувствовалось под колесами недорогого арендуемого "Форда". Сам для себя незаметно он прибыл в новый, почти неизвестный ему район Йорка. Конечно, он не очень отличался от других таких же спокойных и тихих кварталов, но интерес Роберта к смене обстановки заставлял его ещё и еще двигаться по этим улочкам. Тут они встретил ЕЁ. Стоит ли говорить, что все клятвы, произносимые им прежде, тут же улетучились из его памяти, словно и не бывала тут ни разу? Стройные ножки, тоненькая шейка, вьющиеся волосики, выбивающиеся из под шапки– это слово заставило Роберта пробудить в себе непристойные мысли. Он провожал ее на машине до дома, постоянно наблюдая за красивой походкой и тонкими станом прелестной незнакомки. В подсознании она уже давно принадлежала ему, и наслаждаться ею платонически было явно не в его принципах.

Позовите ее, сэр. Роберт повернулся в сторону квартиры и почувствовал, какими ватными и непослушными стали его ноги. Элен сидела на кресле, поджав синие ноги. Она смотрела на него такими большими, ясными и испуганными глазами, что Роберт снова почувствовал, как гигантский режущий комок слез подошёл к горлу. – Это из полиции,– прохрипел он и получилось снова как-то несуразно– не то глупо, не то неумело, словно он разучился говорить. Элен встала, не переводя своих крупных ясных глаз с выточенного, по́том блестевшего лица Роберта, и тихими шагами проплыла в прихожую. Мужчина остался в комнате один и снова почувствовал приступ паники. Теперь он не мог контролировать ситуацию, совершенно не слышал о чем они говорят и, более того, даже не предполагал. И вся эта неизвестность пугала. Он несколькими шагами измерил комнату вдоль и поперек, несколько раз садился на кресло, но быстро вскакивал, постоянно пытаясь прислушиваться к разговору. И только когда дверь закрылась он смог почувсвовать насколько близка к нему пропасть неизвестности. Наконец в комнату так же легко зашла Элен. – Это по поводу угона машины две улицы левее–опрашивают всех жителей этих домов, ищут свидетелей. Роберт громко выругался и упал в кресло. –Ты бы знала, что́ я пережил сейчас!–буквально взмолился он, а после просидел так неподвижно с четверть часа.– Мне нужно прогуляться. Я скоро приду.

Погода в этот день была была более чем отвратной. Серые тучи сливались с мокрым грязным асфальтом, на котором одиноко лежали коричневые потоптанные листья– последнее напоминание осени. Роберт долго ходил по знакомой местности, пока все эти места ему не осточертели. Он всеми силами пытался отгонять от себя мысли об убитой девушке, Элен и его зверствах, поэтому и ехал на забронированный машине дальше и дальше от знакомой местности, словно пытаясь убежать от себя самого. Он клялся себе в сотый, в миллионный раз, что такого больше не повториться, что впредь он будет прилежным семьянином и даже возможно заведет детей, что навсегда ЭТО останется в прошлом, и там же умрет. Километры тем временем неумолимо прибавлялись и полотно дороги почти не чувствовалось под колесами недорогого арендуемого "Форда". Сам для себя незаметно он прибыл в новый, почти неизвестный ему район Йорка. Конечно, он не очень отличался от других таких же спокойных и тихих кварталов, но интерес Роберта к смене обстановки заставлял его ещё и еще двигаться по этим улочкам. Спокойная местность, тихие, нелюбимые дворики домов из черного кирпича, несколько машин, припаркованных на участках.

Тут он и встретил ЕЁ. Стоит ли говорить, что все клятвы, произносимые им прежде, тут же улетучились из его памяти, словно и не бывала тут ни разу? Стройные ножки, тоненькая шейка, вьющиеся волосики, выбивающиеся из под шапки– эти черты юной нимфы заставили Роберта пробудить в себе непристойные мысли. Он провожал ее на машине до дома, постоянно наблюдая за красивой походкой и тонким станом прелестной незнакомки. В подсознании она уже давно принадлежала ему, и наслаждаться ею платонически было явно не в его принципах, потому и действовать следовало решительно. В его голове этот переворот, эта маленькая революция произошли так быстро и безболезненно, что его совесть, если она, конечно, была, совершенно не дала о себе знать. Полиция, угнетающие мысли об аресте, клятвы и даже запуганная Элен дома– все это даже не всплыло в его мыслях, я потому и абсолютно ничего в этом мире не смогло бы его остановить от нового похищения. Уже продуманный план всплыл в его мыслях в то время, пока из его небритой головы с волчьим оскалом вторил каждое движение милой девушки взгляд. Что-то дикое было в нем, и даже самая северная из всех собак мира не смогла бы смотреть на нее так, как смотрел сейчас Роберт. Уже испробованные трюк со школьным учителем сработал просто великолепно. Он и не мог подумать, что эта "железобетонная особа", как он называл Марию Эллисон, так халатно отнесется к постороннему человеку в своем доме. " И как же сильно родители могут доверять учителям.– порой думал Робби,– И насколько же они не знают своих детей, что не видят в их глазах такое изменение. Она же влюблена в меня, глупышка. Я–ее первая любовь. И последняя. Я навсегда останусь ее любимым, ненаглядным и неповторимым. Ее вселенной." Это обстоятельство настолько льстило ему, что Роберт едва ли мог удержаться от собственного расхваления в ее присутствии. Ему так безумно нравилось, как Фей тает от его учтивых медовых слов и смущается от каждого прикосновения даже в районе талии. Он восхищался ею и вместе с тем безумно желал. И, в конечном итоге, получил.

Как он объяснялся Элен? И объяснялся ли вообще? Об этом он подумал лишь когда увидел ее бледное, дикое и потому безумно страшное лицо, которое сделалось таким при виде очередной невинной незнакомки на пороге. Ее трясло. Злость настолько овладела ею сейчас, сковала до скрипа челюсти и скулы, ногтями впилась в собственные кулаки, что ее невозможно было скрыть. Все внутри маленькой, хрупкой Элен трещало, разрывалось от нападка этой злости. Она едва ли могла удержаться, чтобы не наброситься на не́когда любимого человека. Отчасти ее даже пугало это– что-то бесчеловечное, больное чувствовала она в этом внезапном порыве. Роберт ей и действительно не объяснялся. Он просто ввалился в дверь с очередной девушкой, ничуть не менее красивой чем предыдущая и пронес ее в комнату. "Боже, так вот куда от уезжал в последние два-три дня?! Почему я не смогла догадаться? И почему моя помощь ему больше не понадобилась?! ЧТО он сказал ей, что она смогла так быстро поехать с ним? И как долго будет это продолжаться?" Безысходность черной тоской упала на ее грудь, от этого стало тяжело дышать, стены комнаты будто давили на виски, на глаза, было некуда деться, некуда бежать. Она впервые почувствовала проблему во всей той глубине, в которой она была изначально. Почувствовала и...испугалась. И испугалась даже не его, не наказания, которое и ей придется понести в случае чего; спугалась себя. Своей доверчивости, своей любви, своей ласки. Ей вдруг стало так противно от воспоминаний его прикосновений, его голоса и даже запаха, что Элен почувствовала тошноту в своем горле. Мерзкий. Противный. Озабоченный. Мерзавец! Она не могла больше сидеть на месте, но и сдвинуться не было никакой возможности. И квартира, и улица, и город, и целый мир казались ей сейчас такими далёкими, чужеродными и тесными, что, казалось, мало даже воздуха. Элен сидела на полу (хотя едва ли могла давать себе отчёт о позе) и задыхалась. Комок слез подступил к ее горлу, он перекрыл все возможные пути проникновения воздуха, и во рту вдруг стало горько. Ей было мало воздуха–того свежего, чистого воздуха, что бывает только когда ты счастлив. Она везде чувствовала его присутствие, его запах, его злость и вместе с тем брезгливость. Да, Элен было противно даже думать о нем, но мысли все лезли и лезли в ее голову, как тараканы, и она уже становилась нереально тяжёлой, тёмной и тесной. "Бежать, бежать, бежать!"– кричало все. Ей от всего вдруг стало отвратительно мерзко– и от этой кухни с разноцветными чашками, и от старого аквариума на стеллаже, и даже от этих кактусов, что когда-то ей так безумно нравились. Так, именно таким странным, ужасным способом в Элен рождалась ненависть. Черная, бурлящая, как нефть, ненависть.

7 глава

Ненавистное прежде Оуэном исследование, из-за которого он простоял на промозглой осенней улице немало долгих и нудных минут, все же дало свои результаты. Из лаборатории пришёл ответ, и Марк Маккауэр настоятельно требовал заехать к нему за результатами, чем и занялись детективы в этот день. Туман сигаретным дымом покрывал улицы и дома небольшого городка так густо, что предметы были едва ли различимы на расстоянии пары метров, так что капот небольшого серого седана Грейс Гиббз безбожно тонул в этом молоке и ехать приходилось в буквальном смысле на ощупь. – Я согласна.– резко выпалила Грейс, отчего заставила мозг сидящего рядом Она Ване усердно работать. Впрочем, ее лукавый лисий взгляд выдавал всех ее внутренних демонов с совершенной необходительностью по отношению к своей обладательнице. – О чем ты? – вид Оуэна был настолько озадаченным, что его выражение лица приняло какое-то по-детски глупое выражение, и Грейс не смогла сдержать смех. – Что смешного я сказал? На что ты согласна? Или тебе все ровно? – смех Грейс вечным водопадом лился и лился, и Оуэн чувствовал себя очень неловко, но вместе с тем ощущение того, что их отношения перешли на какой-то иной уровень не отпускало, отчего смятение ещё больше одолело его. И это ощущение титановой неловкости, висевшей в воздухе в перемешку с каким-то особенно живым, заразительным смехом Грейс не уходило вплоть до того момента, пока машина полностью не остановилась в молочной пене тумана. – Вспомни наш утренний разговор, котик.–Грейс кинула ключи Оуэну, чтобы тот закрыл машину, и кокетливо выбежала из салона, на секунду обернувшись на бледного обескураженного мужчину внутри,– А когда вспомнишь, верни ключ обратно.

На цокольном этаже йоркской больницы с нетерпением, равным температуре в жерле вулкана, ожидал детективов Марк Маккауэр. Его мысли разъяренным быком метались за красным платком неопределенности, переходя из одной крайности в другую. Каждые пять секунд его телефон включался, показывая время которое словно остановилось и с наглой издёвкой наблюдало за действиями несчастного Марка. Он боялся. Он ждал. Он сгорал от нетерпения и волнения. Его даже мутило. И наконец звонкий стук каблуков осенних ботинок Келли послышался в конце коридора. Стоит ли говорить, что волнение, которое тысячами голосами шумело в его голове, доросло до градуса кипения мозгов. Когда в кабинет вошёл Кемерон, а буквально через минуту и Грейс, Марк выглядел крайне встревоженным, и даже его непокладистые волосы сейчас были какими-то особенно взъерошенными. – Марк? Все в порядке? – Не совсем, Кемерон. Я бы даже сказал совсем не в порядке. – Что произошло? Маккауэр прошел несколько кругов по периметру своего рабочего места, уткнувшись в пол и что-то говоря себе под нос. А после, когда, очевидно, все его демоны договорились между собой и приняли решение, он пристально осмотрел комнату, и, хоть и не остался доволен присутствием в ней Грейс, все же продолжил. – Это по поводу дела. Вы ничего мне не хотите рассказать? – Конечно. Если информация, которую мы узнали только сегодня. Почему ты раньше не рассказывал нам о том, что у тебя есть ребенок? – А на кой черт я должен говорить это вам? Для меня она такой же ребенок как и для тебя. То есть чужой, понимаешь? – Безусловно. Вот только вся суть зарыта в том, что этот "чужой" ребенок теперь стал следующей жертвой виновника нашей работы. – Нет, Келли. Ты не понял меня. Меня не волнует куда там делся мой ребенок и чьей жертвой он стал. Зачем вмешивать меня? Я бы даже на улице ее не узнал, не говоря уж... Тут Марк резко замолчал, явно понимая, что сказал больше, чем надо. Понял это и Кемерон. В комнате резко запахло жареным и даже стало душно, не смотря на то, что это все же был морг. Густое молчание повисло в воздухе и Маккауэру казалось, что все слышат, как стучит его сердце. Теперь прежний страх перерос во что-то более сильное, чему едва ли можно найти описание. Он хотел плакать. Сесть и заплакать, как после просмотра фильмов ужасов. Но вот только отличие фильма слишком заметно на фоне не менее жестокой реальности, в ловушки которой и попал Марк. Мозг Кемерона не переставал придумывать новые и новые варианты развития событий, жадно додумывая исход разговора. Но понимая невозможность свою сделать это с фатальной точностью, все же спросил: – Так что произошло? Тишина снова повисла тяжёлой тучей в небольшом помещении, и теперь она давила на всех присутствующих с невероятной силой, звоном отражаясь в ушах. С каждой секундой сердце все сильнее и сильнее разгоняло свой ход. Молчать дальше было нельзя. – Мое ДНК на улике. – В смысле... – В самом прямом. Тот волос, что ты мне принес, он был весь в грязи, а когда я попытался сделать что-то с этой малейшей деталью, прежде чем отправить на обработку в отдел, где его рассмотрят более квалифицированные люди, чем я. Вот в этот момент я обнаружил там два слипшихся волоса. Разных людей. И один из них– мой. Все опешили. Это казалось буквально невозможным, ведь в месте, где предположительно было выброшено тело, не было людей. А даже если и были, то явно до наступления слякотной осени. И два волоса в одном месте. Все это казалось странным, даже слишком. – Отправь пока оба волоса на проверку в отдел. Только благодаря этим результатам мы сможем продвигать дело дальше. Марк обречённо опустил голову. Не то чтобы он и Кемерон Келли были закадычными друзьями, их можно было назвать не более чем знакомыми или коллегами. Тем не менее они работали вместе уже лет 6, и все это время общались достаточно хорошо, чтобы внутри Маккауэра тлела та незримая надежда на то, что детектив все же сможет замять этот факт. – Кемерон, сегодня в восемь в " Costa Coffee". Это не для чужих ушей.– прошептал, если не прохрипел на ухо Марк, тем самым уловив в событиях ты маленькую надежду, как каплю крови улавливает голодная акула. В этот вечер на город тоннами падали капли ливня. Непроходимой стеной он закрывал видимость на расстоянии ста метров, стучал по крышам и трубам, отскакивал от колес машин. Все на эти долгие ночные часы погрузилось в царство воды, которая бесконечными потоками извергала себя на землю. Природа словно пыталась смыть с себя тяжёлый тучистый туман, промозглость, от которой становилось зябко даже перед камином и серость осенних дней. В помещении небольшого кафе рядом с Йоркской больницей за чашкой ароматного крепкого кофе сидели Кемерон и Марк. Их тихий разговор, казалось, даже не мог иметь особенной важности, особенно потому, что почти каждые пять минут мужчины отвлекались на дождь за окном, который многоголосьем капель звенел о стекла. – На время ты должен отлучиться от дела, Марк. – Да, я понимаю. Конечно. Я просто боюсь за свою безопасность. – А я боюсь за это дело. Едва ли мне удастся быть объективным,если ты окажешься под сильным подозрением. – Ничего личного, Келли. С твоей стороны нужно будет просто сопоставить все факты и понять, кто это сделал. Не более того. А насчёт объективности и правоты будут судить совсем другие люди. – Не говори так. Когда в деле появляются подозреваемые, ты волей неволей начинаешь ставить их на место преступника. А на данном этапе представить тебя, насилующим и избивающим юную девушку...– он сбился, поняв, что говорит лишнее, но почти сразу же встал на прежнюю колею,– Абсурд. И ты понимаешь это сам, если конечно... В диалоге снова наступила пауза, которую нельзя было назвать напряжённой исключительно потому, что оба мужчины с головой окунаюсь в свои мысли и не ощущали неловкости при этом молчании. – Я не делал это. Ты можешь мне верить, а можешь нет. Но я просто говорю тебе– я не делал это. Но оказался под подозрением. – Я верю тебе. Но ничто не случается так просто, не так ли? Наличие твоего ДНК вводит меня в ступор. – На самом деле есть ещё одна вещь, о которой я хотел бы поговорить. Кемерон молчал, взглядом уткнувшись в недопитую чашку с кофе. – Это, безусловно, покажется тебе странным. Глупая паранойя, безумие, тщетные попытки оправдать себя. Возможно, это так. Но последнее время одна особа из нашего коллектива, Шерил Ли, весьма странно себя ведёт. Я объективно понимаю, что я не тот человек на которого смотрят женщины, особенно такие как она, но в последнее время ее чрезмерное любопытство по отношению ко мне действительно стало напрягать меня. – В чем именно оно проявлялось? – Она приходит ко мне в кабинет, расспрашивает о работе, а этим делом интересуется особенно. Позволяет себе потрогать предметы на моем столе. Я думаю ты помнишь тот случай некоторое время назад. Когда мы только начали расследовать дело. – Так это была она? – Да. Я не знаю что думать на этот счёт, Кемерон. Если она делает это из-за интереса ко мне, то я буду самым счастливым человеком на земле. Но то ли моя неуверенность, то ли это действительно так, но что-то подсказывает мне, что это все неспроста. – Что она делает конкретно, помимо того, что просто лезет на тебя? – Расспрашивает. Очень много. Обо всем, но в большинстве своем об этом деле. Ей интересно как я исследую тела улики, что будет если найдут ДНК, как вычислят человека, насколько это весомые аргументы и далее и далее. – Как давно это началось? – Не так давно. До того, как ты всё увидел своими глазами я такое происходило два раза. И то далеко не такое. Она просто приходила, кокетничала, как все женщины, давала мне взмокнуть от волнения полностью и уходила. Но последнее время... – Я понял тебя, Марк. Не нужно повторяться. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы узнать об этом. Но пока никакой взаимосвязи я не вижу, скажу прямо. Пока попытайся разузнать у нее что-нибудь о ней. Тебе будет проще. А я пожалуй пойду. – С этими словами Кемерон решительно встал, на ходу накинул на плечи плащ и не оглядываясь решительно вышел под сильный ливень, прикрывшись от него лишь воротником своей верхней одежды. Марк сидел опустошенный и выжатый, словно после чрезвычайно трудной тренировки. В его голове была тугая сжатая безысходность, которая сильно давила на стенки его маленького черепа. Последняя надежда только что ушла под этот ливень, там же и растаяв. Маккауэр чувствовал, как медленно сходит с ума, ощущая за спиной холодное дыхание подозрения, потери работы, нищеты и прочих прелестей ожидавшей его жизни. Его тошнило. От дождя да окном, от Шерил, от его собственной любви к ней, от этого дела, от этой работы, от этого Кемерона. Марк заказал себе виски с полной уверенностью утопить в нем все свои переживания.

Их губы жадно сплелись воедино. Он ощущал тепло ее тела, ее сбивчивое дыхание, аромат ее духов и даже мягкость непослушных волос. Он безбожно таял, как кубик сахара в горячем чае, и одновременно наслаждался своей любовью к ней. Их хватило лишь на четверть фильма. Сейчас ни попкорн, ни в но, стоявшие на столе, были им совершенно не нужны. Страсть связала их красной нитью, и в пульсации вен, в движениях тел просматривалась то нежное чувственное влечение. Он поцелуями покрывал ее шею, ее ямочку у ключицы, ее родинку над грудью. Он наслаждался каждой клеткой ее тела, хотел раствориться в ее запаха, познать ее всю, от кончиков волос до последней ресницы. Она чувствовала, как становится влажно внизу и как быстро повышается температура в комнате. Она хотела почувствовать его через чур близко, хотела отдаться ему полностью. Она чувствовала себя с ним в той блаженной детской безопасности, которая подвластно только ребенку и влюблённому. В эти секунды он казался ей таким предсказуемым, безобидным, нежным и родным, что ей хотелось сжать его в своих объятиях и не отпускать до самого утра. А может, и до самой смерти... Она ловила себя на мысли, что наслаждается его телом, его действиями, им самим. Грейс с удовлетворением, не присущим ее скептической натуре, осознавала, что это не просто физическое желание(близость с мужчиной была у нее только вчера). Она впервые почувствовала себя нужной, и утопала в этом ощущении. Они заснули в обнимку, точно зная, что проснуться завтра в такой же позе с небольшим похмельем и неимоверным желанием испытать все это снова.

8 глава

Ответ из лаборатории, куда были отправлены на экспертизу улики, пришел только после полудня следующего дня. Кемерон, который не находил себе места после вчерашнего разговора с Марком, примчался в лабораторию почти через 15 минут после того, как исследование стало готово. Прошлая ночь далась Келли непросто. Он едва ли сумел заставить себя положить горячую, распухшую от постоянных мыслей голову на прохладную подушку, чтобы дать своему организму эти жалкие часы отдыха, так необходимые ему после всех нелестных новостей. Кемерон просто не мог поверить в то, что Марк способен на такое. Но невольно в голове всплывали странные моменты его срывов, его странного поведения с трупами и прочие мелочи, которые в итоге складывались в неясную, но вполне возможную картину произошедшего. Тем не менее тот факт, что первой жертвой была девушка, далёкая от Марка, не давала покоя. Даже если он что-то и мог сделать с дочерью ( что уже странно, ибо ровно с того момента, как в девятом классе отец Марии "ласково" попросил Марка исчезнуть из его жизни, с ребенком он не встречался). Гулкие надоедливые мысли, словно осы, кружились у детектива в голове почти всю ночь. И сейчас, когда детектив стоял перед хорошенькой женщиной бальзаковского возраста, которая активно объясняла ему итоги лабораторного исследования, его мысли были залиты тугим сплавом свинца и титана, отчего информация воспринималась как-то медленно, словно проходя через огромное количество ваты. – Это два совершенно разных волоса разных людей. Посмотрите сюда, на этом объекте мы можем увидеть, как от волоса отходят небольшие чешуйки, а сам волос очень сухой. К тому же на корне вы можете увидеть белые пласты– это отмершие клетки кожи, которые у здорового человека не могут быть в таком количестве. Вы вообще меня слушаете?– женщина сдвинула брови к переносице и посмотрела на Келли, в глазах у которого можно было увидеть только тупую сосредоточенность. Но тем не менее он, не теряя этого выражения, кивнул, и тем самым заставил женщину продолжить, хотя не слушал ее совершенно. –Это может свидетельствовать о псориазе у обладателя данного волоса. Болезнь на самом деле очень редкая и почти неизлечимая. Но при правильном уходе ее можно почти полностью скрыть. – Что вы говорите? Псориаз? Лаборантка посмотрела на него с пренебрежительно- строгим выражением и молча кивнула, недоумевая с невнимательности к профессии и с неуважения к ней.

Холодный осенний ветер немного освежил мозг детектива, который превратился в разваренную кашу от бессонной ночи, похмелья и нудных речей той мисс. Он прослушал абсолютно все, но сложенный в несколько раз отчёт об анализах хоть немного спасал ситуацию, что нельзя было сказать о сигарете, которая догорала между дрожащими пальцами Кемерона и тошнотворным привкусом оставалась во рту. Он только сейчас понял, что Оуэн и Грейс так и не приехали, хотя и не был точно уверен в этом. Он вообще ни в чем не был уверен сейчас. И вчерашний разговор с Марком, и сегодняшняя лаборатория, и сложное дело– все это казалось ему нереальным, словно произошедшим во сне, и он пугался таких ощущений, мысленно браня себя всеми матами и тщетно заставляя сосредоточиться. В машине ему стало легче. По крайней мере посторонние звуки машин, гулкие удары по металлическому навесу и разговор людей не разжигали его нарастающую головную боль. Келли лбом упал на руль, закрыл глаза и погрузился в бесконечный круговорот мыслей. " Если псориаз, значит, он где-то должен был лечиться. Иначе это привело бы к тяжёлым увечьям его внешности. Так как никто, описывая похитителя, не припомнил изъяны на его голове, значит, он хорошо следил за собой. А раз так, то он должен был консультироваться у врача и, как следствие, должен иметь карту в этой больнице или в небольшом кожвендиспансере в соседнем районе. Туда мне и нужно." После этого решения он позвонил Оуэну, вылил всю накопившуюся злость на него и чрезвычайно довольный своей догадкой, но расстроенный своей головной болью, поехал в отдел, куда приказал приехать и товарищам по цеху.

Грейс и Оуэн проспали. Оно и неудивительно, ведь в общем счёте их сон составлял не более двух часов. Поэтому сейчас, после хорошего разгона от начальства, они быстро искали хаотично разбросанные вещи и приводили себя в порядок. Хоть они прекрасно знали, что по приезде настроение Кемерона изменится в лучшую сторону, оба сейчас бранились друг на друга, обвиняя любовника в произошедшем, не забывая добавить ещё и пару устрашающих фраз, как "Нас лишат премии" или "Нам урежут зарплату". Но все это было не более чем способы поторопить партнёра, ведь все прекрасно понимали, что ругаться в этой ситуации бессмысленно. Особенно после такой шикарной ночи.

Вопреки предположениям, настроение Кемерона Келли желало быть лучшим. Его хмурость отражалась в каждой морщине, в каждом нагнетающем молчании, в каждом резком жесте. И нарастающие тучи за окном, казалось, вторили этому настроению. – Я был в лаборатории. Там сказали, что первый волос по надлежит человеку, который болен псориазом. Обладателя второй улики вы уже знаете. Что вы думаете насчёт сложившейся ситуации? – Это невозможно. – отрезала Грейс. – Я, как детектив с каким-никаким, но опытом, могу сказать, что невозможно в одном месте находится двум уликам от разных людей. Особенно в нашей ситуации. – Туда вообще не ступала нога человека, в эту дыру. Не говоря уже о целых четырех ногах. – продолжил Оуэн. – Хорошо. То есть вы хотите сказать, что Марк Маккауэр не причастен? – Мы не можем сразу исключить его из списка подозреваемых. По правилам, он вообще должен возглавлять этот список. Но помимо правил есть ещё и элементарная логика, без которой не обойтись в нашей профессии. А она твердит, что такого быть не может. – Хорошо, я понял Вас, мисс Гиббз. Я сам сторонник вашей версии, но тем не менее не могу же я полностью отрицать его вину, если в похищении сейчас находится его дочь? – Мы можем получить орден на осмотр, осмотреть его дом или квартиру, и уже по факту понять, что делать с мистером Маккауэром дальше. – Предположение хорошее. Но я бы предложил Вам, мои коллеги, сначала заняться вторым экземпляром. Его личность кажется мне более подозрительной и интересной. – Вы правы. Какую болезнь вы назвали? – Псориаз. Болезнь, которая неизлечима, поражает верхний слой кожи, из-за чего клетки эпидермиса отпадают чуть ли не в три раза чаще, чем у обычного человека. Псориаз кожи головы– вещь заметная, и так как ни один из опрашиваемых не указал это, как отличительную особенность, то я могу сделать вывод, что инкогнито хорошо следит за своим здоровьем в этом плане. То есть, он наблюдается у специалистов. Кожвендиспансер находится в соседнем районе, и это наверное самое лучшее место лечения подобных заболеваний. Ещё дерматологи есть в Йоркской больнице, но пока ориентир нужно держать именно на специализированных клиниках. А таковая у нас в городе только одна. И нам остаётся только молиться, чтобы этот человек был местный и наблюдался там. Грейс и Оуэн тупо кивали, хотя оба прекрасно понимали ход мыслей Келли, и пытались это подчеркнуть. За окном начинался дождь, и через два часа намечался обед, поэтому нужно было поторопиться, чтобы не стоять под ливнем драгоценные часы работы. Кожвендиспансер "Beauty and health" располагался в небольшом одноэтажном домике, обитым нежно-розовым пластиком. Внутри пахло лекарствами, уколами и волнением. За столиком администрации стояла небольшого роста страшненькая девушка, с собранными в хвост волосами и с большим слоем косметики на лице, который, к слову, не очень помогал ей избавиться от прыщей и коросты, которые сплошь и рядом покрывали ее и без того не модельное лицо. Она спокойно отреагировала на просьбу Кемерона и попросила подождать несколько минут, чтобы собрать нужную информацию. Когда она вернулась, в ее руках было с полдюжины карточек пациентов, бо́льшая часть из которых принадлежала особам женского пола. Это значительно облегчало задачу. Кемерон Келли с жадностью начал просматривать медкарты, чувствуя, что разгадка совсем рядом. Ничего не существовало вокруг него. Даже его собственное похмелье и головная боль ушли в небытие. Странное чувство детского азарта и волнения перцем жгло его грудь. Седой старик. Негр. Молодая девушка. Он не знал кого ищет, но будто чувствовал, что этот человек точно будет в этой стопке. Блондин. Ребенок. Бальзаковская женщина. Его глаза быстро бегали по фотографиям, диагнозам, датам рождения. Вот он. Натан Филлипс, 34 года. Широкоплечий, с индейскими скулами и прищуром, он, словно издеваясь, смотрел с фотографии. Восторг тут же сменился диким азартом и злобой. Впалые небритые скулы стали более явнмие от сжатых зубов. Казалось, будь Натан рядом, Кемерон не побоялся бы дать ему пару раз по морде. Но откуда такая прожигающая уксусная злость? Едва ли детектив мог ответить на этот вопрос. Да это было и не зачем. Глазами Келли быстро отыскал среди прочих данных, диагнозов, обследований и назначений его адрес, и всего через пару минут колеса его серого седана разрывали застывший влажной изморосью осенний воздух.

Его дом находился в семи милях, и имел вид безбожно старого, покосившегося деревянного дома с облупившейся краской на побеленных стенах. Сердце Келли безбожно билось в груди, пытаясь вырваться наружу от крепчающего градуса волнения. Мир замолк. Не было ветра, и влажность, которая ледяными каплями концентрата скапливалась по ровных поверхностях, словно губкой забрала в себя все звуки. Казалось, что сердце Келли стучит повсеместно. Грейс и Оуэн встали в позицию наготове и ждали. Несколько секунд повисли в воздухе невесомостью. Все замерли, почти не дыша. Тревожность звенела в ушах и искрами сыпалась из глаз. Природа замерла перед большой бурей, небо стало черным и гадким. Кемерон постучал. Секунды тянулись липкой бесконечной слизью. Было слышно, как бьётся пульс. Кемерон сжал кулак ещё крепче, чтобы справиться с волнением, и ногти больно впились ему в ладонь. Грейс крепко сжимала рукоятку пистолета, пытаясь удержать ее от падения из скользких вспотевших ладоней. Переносица Оуэна, на которой образовалась нехилая складка сомкнутых к носу бровей, покрылась испариной. Его набухшая вена на шее пульсировала. Кемерон постучал ещё раз. Тишина. Вдалеке на мазутном небе грозным эхом прорычал гром. Мерзким скрипом начала открываться дверь. Противно-медленно и невыносимо долго. Звук глухих ударов сердца перекрывал даже рачание приближающегося грома. – Вы Натан Филлипс? Молчание. Звуки хриплых неглубоких вздохов. Слышно, как жидкость в чьих-то лёгких липкой массой слизи колышется от вдыхаемого воздуха. Молчание. Дверь открылась, и темень затхлого дома выкинула на порог маленькую, скрюченную старушку. Ее морщинистые руки, держащие грязный фартук, тряслись. Медленно, как у черепахи, окидывали взглядом Кемерона впалые серые глаза. – Он помер год назад. Раскат грома, словно гулкое эхо от удара двух металлических сковород друг о друга. Ураганный ветер, который клонит деревья к земле. Стая птиц, которая с диким криком гнездиться у голого дерева. Рыдания дряхлой старушки и любящей матери.

9 глава

Нескончаемые порывы воды, что лилась из хмурого угольного неба, пожирали своей непроглядной массой машину за машиной. От грома, казалось, тряслась земля. Видимость была не более пары метров, и даже дальний свет фар едва ли помогал разглядеть хоть что-то сквозь толщу воды. В машине стояла тишина, и Грейс, уставившись в окно, невольно становилась пленницей хмурого неба, нескончаемого ливня, осеннего холода и не самого лучшего исхода событий. Ей было тошно, грустно, обидно, и все это выливалось одной зловонной жидкостью в чашу отчаяния. Не то чтобы она так радела за свою работу, но и она добавляла свою горькую каплю в сосуд с прочими проблемами. Грейс закрыла глаза и ей вдруг так ужасно захотелось кричать, и бить кулаками, и нескончаемо плакать. Оуэн, что сидел за водительским сидением и тщетно пытался разглядеть хоть что-то в этой непроглядной туче воды, тоже чувствовал эту апатию и тоску. Сердце ещё продолжало активно стучать в грудной клетке, а ладони потели. Ему всегда было сложно восстановиться после сильных потрясений. Мало кто знал, но во время каждого нового дела он начинал пить успокоительные. Конечно, его профессию едва ли можно было назвать призванием, но про уход он даже не думал. В данный момент его голову забивала Грейс, и он яростно искал у себя в голове тему для разговора. – Кстати, этот старый хрен сегодня явно не в духе. Надеюсь, сейчас его мысли занимает только последний случай и он не вспомнит о нашем опоздании. – Прекрати называть его так. – после некоторого молчания, в течение которого она сражалась со слезами, ответила Грейс. – А в чем дело? – Во-первых, он не дед, и до этого ему ещё далеко. Во-вторых, он, в отличие от некоторых, радеет за свою работу и хочет от нас того же. – В том то и дело. Он не радеет своей работой, милочка, он живёт ей. Он живёт этими трупами, свидетелями, исследованиями! Он чертова машина! – Да, поэтому у него и раскрываемость всех дел почти сто-процентная. – Ну естественно, ведь он и мертвого из могилы достанет, допросит его, и попробуй не ответь! Грейс улыбнулась, и Оуэн почувствовал, как в его сердце что-то зашевелилось. Приятное ощущение какого-то тепла. – Все ровно он молодец, я не могла бы так отдаваться никакой работе. – Да боже упаси так отдаваться! Я тебя уверяю, что никакой мужчина тебя так не поимеет, как эта профессия. Грейс отвернулась. – Заткнись! Тормози! Тормози! – Что? Что такое? – Тормози, я тебе сказала! Машина прискользила к обочине, пока Грейс внимательно всматривались в город за окном. – Ты видишь кто там? Около вон того дома, чуть левее. Оуэн присмотрелся, и в ливне увидел под зонтом двух женщин. Одна из них была одета в коричневое приталенное пальто, которое едва ли скрывало ее колени, а вторая была в дорогом полушубке и на небольших строгих каблуках. Они осторожно оглядывались и словно ютились друг к другу, пытаясь то ли невольно согреться, то ли скрыть что-то. – Немедленно сними их! Ты разве не узнал? Оуэн прищурил глаза. Мысли летучими мышами летами в его голове, в одну секунду просматривая все комбинации. – Эта богатая мамаша нашей последней жертвы и... И неужели эта вобла, что лезла к Маккауэру? – Да, именно! Что они делают вместе?– одновременно с диалогом, Грейс начала снимать на камеру эту необычную встречу,– Может, они сестры? – Не думаю. Это очень маловероятно. К тому же стали бы сестры стоять под дождём, чтобы что-то обсудить? – Ты прав. Но что тогда? – Помнишь, о чем вчера говорил Маккауэр? Его волос был найден в уликах, что почти невозможно. Да ещё и эта богатенькая взяла бедного патологоанатома под подозрение. Я думаю, она как-то узнала, что Келли не стал его допрашивать, и решила сама подтолкнуть следствие в правильное, как она считает, русло. – И поэтому она так около Маккауэра крутилась? Чтобы в какой-то момент подложить его волос в улику? Женщина в полушубке с опаской, словно голодная бездомная кошка у куска мяса, оглянулась, и достала из кармана несколько толстых пачек. Деньги– вот для чего это делала Шерил, но зачем идти на преступление Марии? Неужели она настолько несообразительна, что не скажешь по общению, что уверена насчёт того, что похищение устроил ее бывший? Даже если это и впрямь так, то почему она не думает про первую жертву, которая никак не была связана с их семьёй? Откинув все лишние вопросы по поводу того, что же ей двигало, детективы с радостью могли сказать, что пазлы сложились воедино. Теперь, когда в телефоне есть незыблемые доказательства сотрудничества Шерил и Марии, патологоанатом перестает быть в колпаке подозрений. Ошарашенные, детективы уже ехали по направлению к агентству, где их ждал расстроенный и разбитый начальник.

Келли приехал сюда ещё двадцать минут назад, и его действительно злил тот факт, что оставшаяся часть команды так задерживается. Не то чтобы он был очень мнительным, даже напротив– в его профессии мнительность могла бы сыграть с ним злую шутку– но сейчас в его душе начали появляться самые худшие мысли. Минуты капали, и с каждой новой каплей возрастала тревожность. И пусть в глубине души он и понимал, что в такую погоду просто невозможно ехать быстро, его угнетенное состояние приписывало обычной задержке ужасные причины. Наконец, с обратной стороны двери послышались три коротких стука, и ручка спасительно потянулась вниз. Келли выдохнул. Но на пороге стояли отнюдь не Оуэн и Грейс. Маленькое, трясущееся, запуганное создание в виде неприметной женщины бальзаковского возраста. На ее теле, пусть не самом худом, но стройном, были надеты черные штаны, футболка и тоненький плащ, который впору одеть только теплой весной. Вода лилась с ее насквозь промокшей одежды, а грудь поднималась, жадно хватая воздух. Бледное, цвета серой пыли, лицо украшали черные мешки под глазами, почти прошедшие синяки и огромные, наполненные слезами и страхом, глаза. В этих глазах читалось что-то страшное, необъяснимое, но до жути отвратительное, и по спине Келли невольно пошли мурашки. Они смотрели друг на друга с полминуты, и каждый жадно искал слова, чтобы прервать это неловкое молчание. Кемерон стоял в каком-то странном оцепенении, и не мог ничего сказать. Он просто тупо пялился в эти гигантские испуганные глаза и тонул в них, как в омуте. – Вы детектив?– наконец сорвались с ее губ слова, какие-то скомканные и рваные, словно она не говорила уже год. – Да. Женщина едва ли могла просто стоять на месте. Какие-то непонятные чувства, то ли страх, то ли животное отчаяние, несли ее вперед, и все ее движения, взгляды, слова как будто кричали "Бежать! Бежать! Бежать!". Она сорвалась с места и мгновенно очутилась недалеко от стойки администрации, которая сейчас пустовала, по причине болезни секретарши. Но даже отсюда детектив мог различать отчётливые удары ее сердца, и ему тоже невольно становилось страшно. – Присядьте, не переживайте. Что привело вас сюда? Женщина, как побитая собачка, отстранилась от руки детектива, которую он протянул, чтобы по-джентельменски помочь ей присесть на стул. Она осталась стоять, и начала рассказывать с каким-то бешеным жаром, постоянно с опаской поглядывая на дверь. – Я знаю кого вы ищите сейчас. Этот человек, он дьявол, он животное, он ничтожество! В моем доме в заложницах находится девочка. Я не смогла бы ничего сделать, чтобы это предотвратить, он бы просто убил меня! Она уже не первая. До этого была ещё одна– он нее нечаянно убил и отвез куда-то. Боже!– простонала она,– Пожалуйста, помогите мне! Он убьет меня, если узнает, что я была тут. Он не человек, он изверг! Он бил меня, он не разрешал мне выходить из дома, чтобы я кому не проболталась. О, детектив! Я очень, очень вас прошу принять меры! Я умоляю, иначе он убьет меня! С каждым новым ее словом клубы удивления, ненависти, жалости и даже немного азарта падали на плечи Кемерона Келли. Это маленькое трепещущее создание, что буквально изнемогало перед ним от страха, почти полностью раскрыло это дело. – Присядьте, я прошу Вас, присядьте. В этих стенах он, кто бы он ни был, не тронет вас точно. Я готов поручиться за это. Расскажите мне подробнее, как его звали, где он находится, и какие действия может предпринять, и мы тут же возьмём его под арест. – Он может убить девчонку, понимаете?! Вам нужно действовать быстро, иначе он избавиться от всех улик, и у вас не будет возможности арестовать его. А меня он просто убьет за то, что я пришла сюда. О, я прошу Вас, помогите мне, арестуйте его! – Хорошо, успокойтесь, тут вы вне опасности. Как его звали? Где он живёт? –Его зовут Роберт Смит. Я не уверена в достоверности, я ни разу не видела его документов, но в случае чего я смогла бы нарисовать его портрет! Он живёт в моей квартире, на Бригс Стрит, недалеко от больницы. – Хорошо, сейчас я позвоню своим коллегам и полиции, и мы возьмём его под арест.– с этими словами Кемерон взял телефон и набрал номер Оуэна. Несколько протяжных, по-предательски долгих гудков послышалось в трубке, в течение которых детектива не на шутку начало трясти от нетерпения, волнения и отчаяния. Но знакомый голос вскоре послышался на том конце провода, и сообщил, что совсем скоро они уже подъезжают к агентству и на руках у них сногсшибательные новости. – У меня тоже новости не из разряда "every day".– ответил детектив, – Подъезжайте к агентству, раз вы уже рядом и ждите меня. Я сообщу куда ехать после. Сердце в груди Кемерона волнительной трелью стучало и звенело, и в этом приятном возбуждении, которое, словно волна экстаза, доставало его каждый раз, когда новое дело было раскрыто, начал быстро натягивать пальто. – Нет! Нет! Я прошу Вас! Не уходите!– простонала женщина, и лицо ее в этот момент действительно слилось с белой стеной от страха. – Я не могу взять вас с собой, мисс... – Элен. Элен Батлер. – Мисс Батлер. Вы должны понимать, что я и так очень благосклонен к Вашей особе, потому что оставляю Вам тут. Обычно это не в моих принципах. – Да, я понимаю, но я боюсь, что он уже нашел меня, что он убьет Вас, а затем придет ко мне. Я не хочу умирать!!!– Элен билась в каком-то безумном порыве дикого страха, словно животное, которое чувствует приближение ножа, и начинает биться изо всех, пытаясь спасти собственную шкуру от неминуемой смерти. Кемерон стоял на месте, тупо смотря на женщину, которая уже рыдала, трясущимися руками пытаясь оттереть бесконечные потоки слез со своего довольно милого, как приметил детектив, лица. В груди мужчины проснулась какая-то жалость, и в голове всплыли картинки плачущей матери, и это детское чувство беспомощности, страха и горечи возвращалось. Он, даже как-то неожиданно для самого себя, приблизился к Батлер, вытянул руки и погрузил ее в свои объятья. От первых прикосновений женщина дернулась, в страхе готовая убежать, но вскоре поняла, что опасности в этом человеке нет, и поддалась внезапному порыву нежности от совершенно незнакомого человека. Так они стояли с минуту. Он, вдыхая запах ее волос ощущал человеческое, странно-родное тепло, и наслаждался им. Она, уткнувшись в его рубашку, пахнущую кофе и парфюмом, пыталась успокоиться, что едва ли могла у нее получиться. Впервые за долгое время она чувствовала настоящую человеческую поддержку и пыталась заставить себя остаться тут, перебороть свой страх. В 17:19 детективы подъехали к небольшому домику на Бригс Стрит. Через несколько минут туда приехала и полиция. В квартире повсюду размазанными каплями алела кровь, вещи были раскиданы, тарелки побиты. С каждым новом метром, что оставались позади, волнение все сгущалось, превратившись в тягучую массу перед порогом последней комнаты. Дверь со скрипом отворилась, открывая взору свое нутро. В полумраке задвинутых штор и затхлости крови, пота и страха показались очертания мебели, мелких предметов и двух силуэтов, сидевших на полу. Избитая, почти изуродованная девушка, лежала чуть поодаль от входа, около противоположной стены. Ее руки были связаны толстой веревкой до посинения; ноги, с красными кровоподтеками на внутренней стороне болеющих бархатом бедер, были разбросаны в разные стороны; глаза, с животным страхом и умолением расширенные вдвое, смотрели в сторону выхода и...не двигались. Чуть поодаль, около окна, из которого едва просачивался свет, сидел мужчина. Большого роста, с густыми черными волосами, которые спускались чуть ли не до плеч, он казался массивным и убедительным. Но...он плакал. Прикрыв лицо руками он навзрыд рыдал. – Я снова, снова убил человека! Мама, за что мне это?! Я же не хотел, не хотел, я же пообещал, что больше никогда не буду убивать!

Его арестовали в тот же день. Фей Эллисон скончалась от разрыва сердца прямо во время полового акта, которое лучше было бы назвать насилием. На счету Роберта это была далеко не первая жертва. Будучи беженцем из Индии, он скрывался от полиции, потому что на его плечах висели ещё несколько жестоких изнасилований молодых девушек.

10 глава

Он пришел в агентство, сонный, уставший, с ноющими конечностями и непреодолимым желанием выпить чего-нибудь крепкого. Но когда он открыл дверь, то почувствовал, как из глубины небольшого помещения на него напал чей-то пронзительный взгляд. Это была Элен Батлер. Он совершенно забыл про нее. А она нет. Все эти часы, пронзительно капающие минуты и тянущиеся резиной секунды, что Кемерон допрашивал ее "кавалера" она сидела тут, и думала о нем. Детективу вдруг как-то особенно зальстила мысль о том, что о нем кто-то думает. Он устало улыбнулся, сел перед Батлер и с ужасом заметил ее серо-бетонный цвет кожи, потрескавшиеся кровоточащие губы, ещё не совсем зажившие жёлтые синяки и впалые глаза, которые смотрели на него из какого-то тамнственного черного омута отчаяния и страха. Келли стало жалко ее, и он вдруг подумал, что Элен похожа на маленького забитого котенка, которого подбросили под дверь. Он взял ее руку, которая показалась ему очень нежной и вместе с тем очень холодной, словно у мертвеца, и детектив едва ли сумел справиться с желанием в отвращении бросить эту аккуратную женскую ручку. Ее страх, ужасный, пронизывающий, словно исходил не только из ее взгляда, но и с воздухом который она выдыхала и даже через поры руки. Батлер хотела плакать, и тщетно пыталась справиться со своей слабостью. Она хотела сказать, что ей очень страшно возвращаться обратно в тот ад, что некогда назывался ее домом, и что ей совершенно некуда идти. Но эта беспомощность, слабость, ее низкий и жалкий страх стыдили ее в ее же собственных глазах, и эти слова стояли гулящей пропастью по правую руку от нее. Но тем не менее ужас перед словами "Возвращайтесь домой", которые, как казалось Батлер, вот-вот норовили слететь с уст детектива, открывались пропастью уже с другой стороны. И вот она в нерешительности стояла на тонком мостике между двумя гудящими безднами и ждала, в какую сторону ей придется падать. Кемерон чувствовал ее, как чувствовал и любого другого человека. Но что-то в этой маленькой испуганной женщине было особенное, не такое как у всех. И эта капля в океане обыденности не давала Келли покоя. Он все рассматривал ее и хотел узнать, что же не так в ее страдании, в ее страхе, в ее слезах. Но не мог найти ответы на эти вопросы. Он ужасно не хотел ее слез, потому что чувствовал, что и сам может заплакать, но ее вдруг резко увлажнившиеся глаза давали понять, что этого почти невозможно избежать. – Хотите, вы переночует эту ночь у меня? Вот он! Спасительный берег Элен Батлер, который она не ждала и который вдруг неожиданно появился из уст детектива. Ей впервые за долгие дни постоянного страха и слез захотелось улыбнуться. Но эта попытка была бы такой же беспомощной и нелепой, как попросить сейчас у детектива выпустить Роберта. Она только слегка кивнула головой и отвела взгляд в сторону. На улице было сыро и темно. Пока они шли до машины, Элен постоянно оглядывалась, охватываемая паникой, а Кемерона приходилось постоянно повторять, что этот больной ублюдок за решеткой и что ей ничего не угрожает. Иногда ему приходилось даже прикасаться к ее талии, чтобы она чувствовала себя в безопасности. И это магическим образом работало. Когда она сели в машину, за окном пошел дождь, и звук стекающих капель немного заслонил собой тишину, что была в машине. – Мы можем перейти на ты?– наконец прервал ее мужчина, и протянул руку,– Кемерон. Она тоже протянула ему свою холодную и нежную руку мертвеца: – Элен.– она немного помолчал, но руку убирать не стала, а затем продолжила,– Вы можете называть меня Еленой – Еленой? На русский манер? – Да, так называл меня отец, когда я была маленькой. Его мать была русской, и ее тоже звали Елена. Кемерон улыбнулся тихо и печально, и вдруг резко подумал о собственном одиночестве. В маленькой холостяцкой квартире Кемерона было немного неубранно и пусто, и ещё в ней стоял особенный мужской запах. Елена сразу почувствовала его, но не могла объяснить его причину. Тем не менее тут она чувствовала себя в большей безопасности, чем где-либо. Может, потому что знала, что Роберт точно не придёт на частную территорию другого мужчины. Он слишком слаб и низок для этого. Вершина его мужества– избиение и насилие слабых неповинных женщин и девушек. Он никогда бы не мог покушаться на мужчину сильнее себя или хотя бы на того, кто был бы с ним на равных. Елена наслаждалась этими мыслями, смотря, как детектив с материнской заботой, которая так нелепо смотрелась в сочетании с его помятой рубашкой и мужской брутальной небритостью, готовил ужин. Конечно, это не был шедевр кулинарии, и на сковороде красовались четыре разбитых яйца, пару кусков бекона и грибы. Елена осознавала все жестокие прелести жизни холостяка, и это даже отчасти забавляло ее. Но вот Келли внутри был крайне зол на себя и за неприбранность, и за горы чашек от кофе по всей квартире, и за пустоту собственного холодильника. Он казался себе никчёмным хозяином, и чувствовал, что Елена тоже замечает это. После скорого ужина с бутылкой вина Кемерон постелил гостье в гостиной, закрыл шторы и ещё несколько минут не мог уйти в свою комнату. Он жадно искал причины остаться или хотя бы отсрочить свой уход хотя бы на минуту, и поэтому несколько раз переспросил, не надо ли открыть форточку, не помешает ли ей гул машин за окном и не дать ли ей одеяло потеплее. Элен чувствовала в его словах простодушную искренность и даже немного глупость, и это очень льстило ей. Она хотела казаться нужной, ей нравилось принимать заботу, пусть даже такую, от красивого статного мужчины и нравилось замечать его волнение перед ней. Хоть детектив и не спал на протяжении двух дней, его голова все ещё не могла остыть и мысли улечься, и он вынужден был просто вперить свой взгляд в потолок. За ужином, за разговорами, за небольшими шутками с его стороны и маленькими рассказами с ее чувствовалась их внутренняя связь, но главную загадку этой маленькой женщины он так и не смог разгадать. И это цепляло его, заводило его "внутреннего психолога", поэтому ее образ– русые волосы по плечи, покксанные губы, бледная кожа и большие глаза, все никак не мог выйти из его головы. Он ещё и ещё рад прокручивал все моменты сегодняшнего дня с ней в голове, словно наслаждался вкусом, и не мог прочувствовать его полностью. И если все люди, кроме больных ублюдков, что встречались в его карьере, казались для него сухими и пресными, то Елена, эта маленькая испуганная Елена, была чем-то особенным. Она даже не шла в сравнение со всеми другими женщинами. И не то чтобы она была неотразима внешне или прекрасным собеседником, Кемерон просто чувствовал себя пойманным на крючок. Ночь между тем шла, минуты капали и стекали густой массой на часы. Все в голове Келли перемешалось, и Елена, и этот больной ублюдок Роберт, и его бывшая жена, и все женщины, что когда-то цепляли его, и снова Елена, и ее потрескавшиеся губы, ее русые волосы до плеч и ее бледное лицо. Поэтому когда среди этого месева мыслей и воспоминаний в проходе двери появился ее силуэт Кемерона пришлось немного напрячь зрение, чтобы понять, что она настоящая, а не глупая игра его воображения. Елена немного всхлипывала и пыталась что-то сказать, но Кемерон буквально не дал ей это сделать. Он встал с постели, подошёл к ней близко, дотронулся руками до талии, до нежной шеи, до бархатных волос и осмелился прикоснуться своими губами к ее губам. Он почувствовал каждую маленькую ранку и каждую царапинку в этом солёном от крови поцелуе, и это возбуждало его. Она казалось такой хрупкой, маленькой и беззащитной ( хотя в действительности это все было не так), что Кемерона постоянно хотелось обнимать ее, держать ее холодные руки мертвеца, греть их собственными губами, защищать ее и целовать в потрескавшиеся губы. Они опустились на кровать. Его руки медленно поползли вниз, словно змеи, и расшатанная психика Елены дала о себе знать. Он почувствовал напряжение в ее теле и сжал ее в объятьях. Да, он безусловно хотел ее, его влекло ее не самое худое, но красивое и сочное тело, и низ его живота, наполненный бабочками, и теснота в его пижамных штанах вторили этому желанию. Но в тоже время он не мог себе позволить сделать хоть вздох без ее воли, и этим она контролировала ситуацию. Они целовали друг друга, оставаясь винными пятнами на бархатистой коже, вдыхали запах друг друга, чувствовали привкус слюны и поддержку. Они были как две части одного целого, и в этих невинных страстных поцелуях, объятиях, шептаниях находили каждый свое. Он–изьавление от одиночества, которое казалось, обрело облик и поселилось в его квартире, машине и душе настоящим существом. Она– защиту, опору и поддержку, в которой так нуждались. И вот в несколько минут шестого, когда вдале серыми оттенками только начинает зарисовываться рассвет, она долго всматривались в его лицо, и ее глаза стали какими-то особенно глубокими и привлекательными от этого немного лукавого, нежно-прожигающего взгляда, который был сравним с тёплыми весенними лучами солнца. – Вы похожи на Ремарка. – он не ответил, и только уголки его губ немного поднялись кверху.– Вы чертовски похожи на Ремарка. – А вы любите Ремарка? – он повернулся к ней, и его губы уже полностью растянулись в улыбке, но такой нежной и простодушной, что морщины, которые появились от нее, были почти незаметны. – Я люблю Вас. – прошептала она.