Завещание ведьмы

Пролог

Срачь и гром, женский крик наполнит дом. Мама с дочкой ведут жаркий спор.

Люси - младший ребёнок, недавно узнавшая, что беременная от своего молодого человека, о котором не знала её мать. В этот вечер дама была возмущена. Женщина указывала на свою младшую дочь и кричала; её рука дрожала, а волосы выбились из общей укладки.

— ты опозорил нашу семью! Как будут на меня смотреть соседи, — женщина обернулась, закрыв рукой глаза, — я плохая мать, не усмотрела... Одумайся, Люси, ты слишком юна, чтобы иметь своего ребёнка. Ты ещё жизни-то взрослый не видала!

Сама Люси стояла и ждала когда же её мать передаст слово ей, но совсем скоро стало понятно, что прекращать-то она не собиралась, а терпение иссякало. Предсказуемом итогом Люсия наконец перебила мать, на эмоциях выговаривая свою партию.

— не надо так говорить, он собирается сделать мне предложение — но не успев даже продолжить её также перебили

— и сколько он будет собираться? Тебе 16, Люси, тебе бы сейчас думать не о детях — старалась объяснить женщина

— Да, мам — раздражённо потянула девушка.

В проёме дверей стояла старшая дочь - Маргарет. Она сложила руки на груди, облокотившись плечом о косяк двери. Она не вмешивалась, лишь молча наблюдала. Несомненно в комнате стоял холодок, хотя может холодно было только Рите, в отличие от её сестры и матери, чьи лица покраснели от злобы. Может ей стоило уйти, чтобы не попасть под горячую руку.

— Я ждала внуков от Риты, а не от тебя, малолетней - укольнула старая дева, на что Люси отвернулась

— Да ты ее до смерти ждать будешь, от неё всё мужчины бегают!

На это заявление глава семьи почувствовала как от злости задрожали кисти рук, казалось она испытывала желание дать ей пощечину, но благо сумела собраться и придать своему голосу спокойствие.

— Люсиль Лакверия, так говорить категорически запрещено и ты это знаешь! Вы, юная леди, наказаны!

Рита теперь стояла вся бледная, слова сестры больно ударили в самое сердце, а после и посыпали солью. Жжение, кислота - всё, что почувствовала Рита в своём горле в тот момент. И вот теперь Рита наблюдает как Люси убегает свою комнату, хлопает там дверью. Не прошло и пяти минут, как младшая выходит с сумкой, дошла до двери и обернулась к остальной семье.

— если здесь меня никто поддерживать не собирается, значит это будет в другом месте. Я уйду и больше сюда не вернусь никогда, для своего ребёнка я дам всё, заботу и защиту, даже если придётся защищать от собственной семьи.

Она ушла. Это всё выглядело как очередная истерика избалованного ребёнка, но что-то Рите подсказывало, что Люси сдержит свое обещание.

— пусть идёт — начала старая дева — ещё прибежит как миленькая, посмотрим сколько продержится её "Ромео" — в комнате повисла настолько напряжённая тишина, что казалось её можно разрезать, как ножем по маслу. От этих слов у Риты по спине побежал холодок. Если бы она знала, что творится в голове её матери.

Глава 1

Горькая правда лучше сладкой лжи. В детстве я не понимала этого до конца, разрывалась между ними и взвешивала все за и против каждого варианта. Разве можно меня винить? Я была юна... Но если спрашивать меня сейчас: что лучше? Я выберу блаженное неведение.

В комнату проникали вечерние лучи весеннего солнца, в воздухе кружили частички пыли, а на полу детской стояли громоздкие коробки, наполненные детскими вещами. Стояла в комнате тяжёлая тишина, что оглушала ранее забытый детский смех и прошептаных вслух невинных мечтаний. Всё это теперь лежало в коробке или уже ожидало отправки в старой, чуть заржавевшей газели, припаркованной возле дома. История комнаты теперь была прервана. Как незаконченная картина, недописанное стихотворение, недопетая песня.

Одиноко девочка стояла у окна, сжимая в руках любимую игрушку в виде черной кошки, которую для неё сшила мама. Внутри неё проносился шквал эмоций и чувств, но в то же время она не чувствовала ничего. Такое она испытывала впервые. Одновременно чувствовать всё и ничего. Поразительно...

По этому месту она не очень то и будет скучать. Здесь она чувствовала себя одинокой. Нет друзей ни в школе, ни во дворе. Она всегда недоумевала почему все постоянно смотрят на неё так косо и шепчутся, когда она на них не смотрит. Одно она точно понимала: здесь знакомых она не заведёт из-за этих слухов.

Единственное о чём она будет здесь скучать так это её дом, эта комната, по уютным вечерам с её мамой на диване. Это она называла приятным вкусом дома. На это её мама каждый раз смеялась.

Тишину прервал скрип двери, в проёме которого появилась женщина. Высокая, худощавая, темно рыжие волосы волнились на голове, а на поверхности щёк расположены веснушки. На успокаивающем лице матери отразило беспокойство, когда она глядела на рассеянную и даже напуганную дочь.

Элизабет обернулась, взглянув на свою мать. В глазах сверкнула искра, обнажая уязвимость под оболочкой. Руки сильнее обвили игрушку, находя в этом черном коте некое утешение. На этот вид сердце женщины защемило.

На это девочка ничего не ответила, лишь рывком обвила руками талию матери, прижимаясь к успокаивающему теплу тела. Рука женщины поднялась и легла на макушку дочери, в успокаивающем порядке поглаживая сверху вниз, а второй приобняла ее в ответ. И так они стояли какое-то время, которое казалось вечностью. А может Элизабет хотела, чтобы так было. Банально не было желания завершать это, разрывать объятия и возвращаться в реальный мир.

Далее Элизабет наблюдала как её мама начала поднимать и опускать плечи под бит песни, качая головой. Глядя на всё это, Элизабет издала смешок. То, как выглядела в это момент её мама было забавным и в то же время поднимало настроение, особенно, когда она поддалась уговорам и стала тоже петь и кривляться.

На мгновение её мир снова стал прежним. Снова она чувствовала себя маленькой, маминой дочкой её смыслом. Снова появился в воздухе прекрасный аромат детства, беспечности и беззаботности. Лишь на мгновение мир стал прежним, более ярким.

Но как только смех стихает всё погружается в приятную тишину. Украдкие взгляды друг на друга только подчеркивали их крепкую семейную связь.

***

Дорога предстояла долгая, так что хочешь не хочешь, но заснёшь. Сон Элизабет ослабел после первого часа езды. Сон был прерывистым. Время от времени она просыпалась, обводила взглядом салон автомобиля, свою маму и вновь засыпала.

В один из таких разов она глянула в окно, не долго думая распознала заправку. По всей видимости маме понадобилось заправится, сходить справить нужду или ещё что-нибудь. Элизабет решает особого внимания к этому не придавать и вновь засыпает.

Окончательно Элизабет проснулась к раннему утру. Солнце только вставало, а птицы начинали петь свои серенады. Элизабет, зевнув, выпрямилась, потёрла свои сонные глаза и оглянулась. На её лице отразилось негодование, брови чуть нахмурились пока девочка оглядывалась в поиске своей мамы. Её присутствия обнаружено не было, но машина стояла в глухом лесу, рядом с табличкой "Добро пожаловать". Названия указано не было, но за табличкой виднелись крыши домов.

Наконец Элизабет увидела записку на лобовом стекле машины снаружи, зацепленная за дворники. В очередной раз оглянувшись и убедившись, что всё спокойно, она выходит, подходя к передней части машины. Беря в руки записку, Элизабет читает её, затаив дыхание. В ней говорилось, что её мама ушла ненадолго по делам, но лучше Элизабет её не ждать и идти в деревню, где она найдет по определенному адресу её сестру - Маргарет. И её подпись - "с любовью, твоя мама Люси" с нарисованным рядом сердечком.

Записка вызвала миллионы вопросов у Элизабет. Какая сестра? Какие дела? Когда она вернётся? И так далее, вопросы, на которых не найдёшь ответы. Хотя у них не было этих несчастных ответов. Элизабет обратила внимание на состояние этой записки. Слегка помятая, немного смазанные чернила. Девочка предположила, что мамы нет около получаса. И вновь она огляделась и пошла обратно в машину, чтобы забрать вещи и направилась в деревню, сжимая в руке оставленную записку.

глава 2

Элизабет казалось, что дорога от машины будет намного короче, однако путь оказался обманчив. Может, она сбилась со счёта времени, но насчитала она около двадцати минут, пока шла. Одна нога лениво проносилась вперёд, сменяя другую. Это был замкнутый цикл. Вечный и неоспоримый, который легко могла разрушить, казалось бы, незначительная вещь — торчащий корень или камушек. Сейчас Элизабет хотела только дойти. Неважно, что она там сделает. Всё, лишь бы больше не чувствовать отдающую боль в ногах.

Наконец, добравшись до заржавевшего знака с названием деревушки, она остановилась, чтобы прочитать его. Буквы на нём стёрлись настолько, что невозможно было разобрать текст. Хотя одну, в середине слова, разглядеть удалось, — но и на этой несчастной «н» краска скоро сольётся с основным фоном.

— Здесь хоть кто-то ещё живёт?.. — пробормотала себе под нос Элизабет, медленно шагая дальше.

По мере продвижения вглубь вскоре стали появляться дома. Они были свежее, чем та табличка, но и их ветхость продолжала внушать девочке, что здесь давно никто не живёт. В самый пик её сомнений раздался звон вёдер и недовольное ворчание какого-то мужчины. Недолго думая, Элизабет пошла именно туда, даже не заметив, как сильнее сжала мамину записку. Едва оказавшись в двух метрах от незнакомца, она громко заговорила.

— Извините, сэр, — дождавшись, пока мужчина обернётся, она продолжила, — вы не подскажете, где здесь дом «75А»?

Мужчина нахмурил брови и чуть прищурил глаза, когда девочка назвала номер дома. Какое-то время он колебался; было видно, что девчонка — не местная. Одета как-то она «по-модному», чистая, ухоженная. Пусть даже взъерошенные от сна волосы не портили общей картины.

— Ты, это… — хрипло, очевидно обкуренным голосом, начал мужчина, оглядевшись вокруг, — лучше иди домой… Нечего тебе тут шастать.

— Мне мама сказала идти туда.

Мужчина вновь взглянул на девочку. Лёгкое волнение в её голосе, внезапно заблестевшие глаза и дрожащая нижняя губа. Поднимать сейчас шумиху из-за плаксивой девочки не хотелось. Зачем ему лишние проблемы?

Чем глубже в деревню она заходила, тем более заброшенной та казалась. Помимо того мужичка она увидела ещё пару человек. Чем ближе она подходила к тётушкиному дому, тем страннее всё казалось. Начиная от домов, заканчивая самоощущением. Всё кричало о том, что здесь небезопасно. Но разве это хуже, чем спать этой ночью в холодной машине?

Вскоре стал виднеться тот самый дом. Как ни странно, выглядел он даже мило и ухоженно, несмотря на лозы дикого винограда, обвивавшие стены. Может, именно благодаря этому дом и выглядел свежо. Возможно, через пару месяцев, летом, здесь всё будет намного зеленее, чем сейчас. Здесь, возле этого дома, Элизабет чувствовала себя как-то иначе. Это трудно объяснить словами, но ей казалось, что тут её место, именно здесь она почувствовала некий прилив сил. Словно от самой земли поступала энергия, расползаясь по коже и мышцам, заставляя ускорить шаг.

Элизабет впала в какой-то странный транс, заворожённая этим домом. Эта шёлковая нить резко оборвалась, когда одна нога увязла в грязи. Она глянула вниз, сморщившись от отвращения.

Подходя к ветхой двери, Элизабет заметила странные, вычерченные символы на косяке, по всей раме. Неизвестность их происхождения и назначения вызвала у неё мурашки от щекочущего холодного страха. Но это не могла быть ошибка — именно нужный номер висел на доме. Это дом тёти Маргарет. И всё же неуверенность сковывала её движения, а рука застыла в воздухе, не решаясь постучать. Что если она ошиблась? Что если это не тот дом? А может, и вовсе не та деревня? Нет. Все знаки указывали на это место. Элизабет вновь взглянула на вырезанные символы, разглядывая их внимательнее. В этот момент дверь со скрипом открылась. Элизабет чуть подскочила от неожиданности, тут же взглянув на показавшуюся женщину лет тридцати. Её ярко-рыжие волосы были собраны в конский хвост, а на одну половину лица спадала чёлка.

На мгновение женщина уставилась на девочку, разглядывая её, — как и Элизабет её.

Элизабет сразу поняла, кто перед ней. Их сходство было поразительным! На мгновение девочка сравнила себя с тётей. Но Маргарет была озадачена. Ещё немного — и молчание стало бы неловким.

— Вы ведь Маргарет? — сразу поинтересовалась Элизабет.

— Да, — немногословно ответила та, ожидая объяснений.

Она вновь посмотрела на девочку, в её большие глаза, начиная узнавать в чертах племянницы свою сестру.

— Ты так похожа на свою маму, — тихо произнесла Маргарет. — Не могу поверить, что увидела тебя…

Элизабет растерялась, не зная, что сказать в ответ. Благо, не пришлось. Маргарет отошла от прохода, впуская её в дом. И всё же сразу Элизабет не решилась входить внутрь, на мгновение задумавшись, стоит или нет. В конце концов, она всё-таки переступила порог. Внимание девочки тут же привлекли безделушки, развешанные и расставленные на полках в доме Маргарет. Подвешенные на бечёвке стеклянные банки, самодельные ловцы снов, перья, стёклышки и камушки. Вся эта мелочь, казалось, так заполняла комнату, что выглядело это гармонично и, к удивлению, даже уютно.

— Извини, я не ждала гостей, — призналась Маргарет, указав на диван, заваленный ворохом плотков. — Присаживайся, я пока приготовлю твою комнату.

Войдя в гостиную, Элизабет первым делом ощущала запахи: сухие травы, висящие пучками у потолка состоящие из полыньи, зверобоя, чабреца. Их аромат переплетался со сладковатым дымком тлеющих в камине яблоневых веток и терпкой нотой старого дерева. Воздух был густым, почти осязаемым.

Комната жила своей тихой, размеренной жизнью. Стены, сложенные из грубого камня, скрывались за полками до самого потолка. На них — не магические артефакты в привычном понимании, а склянки банок где с дождевой водой, а где ещё стояли пустые, в ожидании, когда их наполнят; коробочки с кореньями, аккуратно подписанные тонким, неразборчивым почерком; пожелтевшие фолианты с потрескавшимися корешками. Книги лежали не только на полках, но и на дубовом столе, тяжелом и темном от времени, образуя небольшие башни знаний.

Напротив камина стоял диван — глубокий, потёртый диван с широкими подлокотниками. На одном из них лежала стопка старых номеров из журналов про ботанику, а на другом — несколько сухоцветов.

Пол был устлан не шкурами мифических существ, а простым домотканым ковром с выцветшим геометрическим узором. В некоторых углах стояли горшки с растениями, что уже своими листами и лозами окручивали отдельные территории. а у окна стоял дубовый стол. На нём, среди бумаг и книг, стояла обычная глиняная кружка. Из нее поднимался легкий пар, и аромат мяты смешивался с запахом комнаты.

Но магия была. Она чувствовалась в деталях: в том, как тени от поленьев ложились на стену, складываясь на мгновение в рунические символы; в том, как сушеные ягоды в стеклянной банке на подоконнике, казалось, тихо перешёптывались между собой под лучами заходящего солнца; в абсолютной, глубокой тишине, царящей за толстыми стенами, — тишине, в которой слышалось биение самого сердца дома. Магия корней, трав, терпения и долгого, внимательного наблюдения за течением времен года и течением жизни. Магия дома, который помнит каждого входящего, и очага, который хранит тепло не только для тела, но и для души.

Всё это завораживало Элизабет и втягивала её душу в чувственный танец, в озорные игры, бросая внимание плавно с одного места на другой. Не смотря на то, что Маргарет, со своими острыми чертами любой типичной злодейки из сказок, чувствовалась теперь как то убежище, где Элизабет хочет спрятаться, плакать в её объятиях, а после тихо заснуть от безысходности.

взгляд Элизабет привлёк тот самый старый филин, что грелся и дремал у камина. конечно иметь птиц в петлицах это было определено экзотично, однако... в этот момент в комнату зашла Маргарет, позвав девочку с собой.

От гостиной вверх вела лестница — деревянная, дубовая, тяжелая. Каждая ступень, протертая до гладкости бесчисленными прикосновениями, слегка поскрипывала на свой лад, складываясь в тихую, знакомую хозяйке мелодию. Подъем был пологим, неторопливым, будто дом не спешил открывать свои тайны и приглашал подняться только тех, кто пришел без суеты.

На площадке между этажами было единственное окно — узкое, стрельчатое, с толстым, волнистым стеклом, искажавшим мир за пределами дома. За ним сосновый бор казался размытой акварелью в зеленых и серых тонах. На подоконнике стоял горшок с геранью — самой обыкновенной, алой. Она цвела яростно и жизнеутверждающе, вопреки тенистому месту, будто напоминая, что даже в самом знающем доме должно оставаться место простому, несокрушимому солнцу жизни.

Второй этаж был царством тишины и воздуха. Здесь пахло иначе — суше, тоньше. Пахло старыми переплетами, засушенными цветами лаванды, разложенными в маленьких полотняных мешочках по углам, и легкой пылью, которую не смела трогать метла. Свет сюда проникал иначе: не желтый и танцующий от огня, а белесый, рассеянный, льющийся из нескольких слуховых окошек в пологой кровле.

Под самыми коньками крыши, где воздух был самым теплым, висели связки — самые ценные, редкие травы, собранные в строго определенные часы: зверобой, сорванный на Ивана Купалу, бессмертник, заготовленный в полдень самого длинного дня, корни, выкопанные с особыми заговорами. Они хранили в своих хрупких стеблях и листьях силу конкретных моментов ушедшего года.

Вдоль одной из стен тянулся длинный, простой стол из светлой сосны. Здесь царил идеальный, рабоче-лабораторный порядок. На аккуратных полочках стояли весы с медными чашами, ступки и пестики из разных материалов — фарфора, стекла, черного базальта. Ряды стеклянных банок и бутылочек с четкими, каллиграфическими этикетками: «Сон-трава, апрель 22-го», «Первая роса с паутины, август», «Древесная зола от семи пород». Была аптека, но аптека для души, где материя готовилась принять в себя намерение.

Напротив стола были расположены двери. такие же старые и пожитые, как лестница. подходя к ним, Маргарет открыла одну из них, впуская в пустую комнату, такую пустую, как чистый лист, чтобы Элизабет разукрасила её так, как нравится ей, теми красками, которые хочет она. в последний раз она обернулась на коридор, но потом снова в комнату.

Она обернулся к Маргарет, ища объяснения в её глазах цвета болотистого торфа. Но она лишь наблюдала, сложив на груди руки. Наблюдала, как та медленно поворачивается, пытаясь охватить взглядом это совершенное ничто.

— В ней… ничего нет, — констатировал Элизабет, и слова её упали на пол и замерли, не найдя себе отзвука.

Она сделала шаг вперед, и скрип половиц под её босыми ногами прозвучал как единственная, разрешенная здесь музыка.

Элизабет снова осмотрела комнату. Сперва это была просто клетка из света и тени. Потом она начала замечать детали: идеально ровный стык стен и потолка, мягкий пепельный оттенок древесины пола, тонкую паутинку в углу верхнего окна, трепещущую от его дыхания. Пустота перестала быть абстрактной. Она обрела границы. Текстуру. Молчание наполнилось не отсутствием звуков, а их потенциальной возможностью: здесь мог бы стоять стул, там — лежать ковер, на этой стене — висеть плакат.

— Я вижу… возможности, — наконец выдохнула она.

Уголки губ Маргарет дрогнули в подобии улыбки.

Дверь закрылась беззвучно. Элизабет осталась одина в идеальной тишине, в центре чистого листа. И медленно, медленно воздух вокруг неё начал меняться. Пустота переставала быть пустотой. Она становилась пространством. Местом силы. Началом её собственной истории. Но оставался вопрос... к чему были слова её тёти Маргарет о магии и уроках? догадки лезли в голову, но Элизабет не любит подумывать. она всё спросит у своей тёти позже. А сейчас ей нужно обустроиться.

Глава 3

Дни тянулись, словно густой, тягучий мед, опускаясь на дно памяти без единого всплеска. Тишина стояла такая, будто сам воздух боялся выдохнуть: ни обрывка разговора, ни случайного шороха. Однако, даже существуя в разных мирах и ни разу не встретившись взглядами, жильцы жили своей сокровенной, оглушающей жизнью. Стены, потолки и даже лестницы не умолкали ни на миг: песни и стихи, словно тайные лазутчики, перешептывались друг с другом сквозь хрупкую плоть стен, крались по деревянным половицам и прятались в тени высоких потолков. Даже ветер, неосторожно ворвавшийся в распахнутое окно, был тяжело нагружен посланиями. Он шелестел на древнем, оставляя Элизабет в мучительном недоумении перед этим непостижимым, чужим языком.

Маргарет часто отсутствовала дома, периодически выходя в лес или в деревню, оставляя, при этом всём, Элизабет одну дома. Последнюю это не беспокоило: она могла спокойно гулять по дому, осваиваться и привыкать. Однако вопрос созревал в скорлупе сомнения, рос и тянулся к солнцу сознания. Где мама? Этот вопрос эхом звучал всё громче и громче, в конце концов оглушая до знойного, откровенно говоря, раздражающего звона. Элизабет остаётся только ждать и надеяться, что мама, как и обещала в записке, вернётся.

***

Маргарет неторопливо плелась вдоль разреженной дороги. На локте висела вязанная сумка, наполненная яблоками и грушами, что так любезно одолжила бабушка с другого ряда домов. Слушая песни птиц, вдалеке она выглядывала небольшую группу женщин. Молодые, красивые, как бы описал любой другой мужчина в этом забытом месте всевышним. Сама бы Маргарет их описала как: занощих и, в какой мере, высокомерных девиц, которым всё подавай на блюдечке. Они не долго заставили себя ждать, сами, переходя на бег, направились на встречу к Маргарет. Нехотя Маргарет сделала два томных шага, наконец, она остановилась, уже наблюдая, как те мчаться к ней, в конечном итоге окружив её, без шанса выйти из тесного круга.

— Рита! — вскрикнула одна, прижав свои ладони друг к другу, скрепив их в замочек

— ты вовремя! — добавила другая с отдышкой.

— ты принесла это? — со скептично выгнутой бровью поинтересовалась третья.

Маргарет с усталым вздохом, подняла руку, останавливая четвертую. Коротко кивнула и потянулась в корзинке, вытащив флакончик с неизвестной жидкостью.

— пропитайте в этом кусочек дерева, а после сожгите его.

Более руководства та не дала. Лишь наблюдала, как одна из девиц берут флакончик и рассматривают его.

— а это не опасно?

— нет.

— а если не сработает?

— смотря какая дозировка. Лучше проводить в полнолуние.

— а оно когда?

— на небо посмотришь - поймёшь.

С этими словами Маргарет повернулась, рукой чуть отодвинув одну из девушек, вызвав у очевидное раздражение от пренебрежения и грубости стороны женщины, а та, не обращая на это никакого внимания, направившись в следующий дом. Но внезапно остановилась, услышав о чём те начали шептаться. Хотя и те особо не скрывались, явно желая отчаянно задеть другую.

— слышали, что к ней на днях пришла девочка?

— да-да! И не видать её чего-то..

— съела её пади. Мы же не знаем, что едят эти ведьмы

От этих доводов у Маргарет дрогнул уголок губ от раздражения. Да как они смеют такое говорить?! После её то помощи им. И всё же в чём то они были правы. Элиза не выходила из дому с того момента, как осталась у неё жить. Из-за этой юной леди у Маргарет может сложиться ужасная репутация, которая и не такая уж высокая. Нужно было что-то с этим делать...

***

Сидя на диване, Элизабет, от безысходности, листала книгу, особо её не читая. Здесь не было ни связи, ни электричества. Из интересов для девочки здесь ничего не было, кроме как потихоньку сходить с ума. Многие называют это деградацией, что, будто бы, больше подходил Элизабет. Рядом сидела вязанная кукла черного кота с зелёными пуговками на месте глаз. С скучающим выражением лица, девочка взглянула на игрушку, устало вздохнув.

— и что мне делать? Мамы нет, связи нет, — спросила Элизабет игрушку в надежде на то, что та, каким-то чудом, ей ответит. — Забавно... Явно же это всё не просто так. Не могла же она уйти посреди леса и оставить меня. Что думаешь?

Конечно, игрушка молчала, как партизан, лишь склонив голову на бок от тяжести, на что Элизабет закатила глаза, снова уткнувшись в страницы книги.

Ветхая дверь даже не скрипнула как следует — сразу жалобно застонала всей своей прогнившей душой, а потом с глухим, сырым вздохом поддалась. Но тётя Маргарет не вошла. Нет, она именно ворвалась — вся такая плотная, решительная, пахнущая травой, мятой и старыми обидами. Половицы под её уверенным шагом не просто скрипнули — они взвыли тоненько, а вместе с ними взвизгнула и Элизабет, подскочив на месте, выронив книгу и прижав ладони к щекам.

— ах, вот ты где! — голос тёти Маргарет заполнил собой каждую трещину в стенах, каждую щель между половицами, разогнал пыльные зайцы по углам и даже заставил старый буфет испуганно звякнуть фарфором. — Сидишь, как мышь под веником, нос в книгу, а на дворе — благодать! Живо вставай. Погода шепчет, природа зовёт, а ты тут киснешь.

Элизабет, всё ещё цепенея от неожиданности, прижала к груди потрёпанную книгу — единственный барьер между ней и этим напором. Она открыла рот, чтобы вежливо, но твёрдо отказаться, но тётя Маргарет уже подхватила с вешалки старый кардиган, пахнущий нафталином и сухими травами, и натянула его на Элизабет — мягко, даже заботливо, но так, что дёрнись — и рукав треснет по шву, а пуговица улетит в темноту под лестницу.

— тётя, там сыро, — пискнула Элизабет, поправляя ворот дрожащими пальцами. — Ветки хлещут по лицу, комары, и вообще я только что села читать.

— именно! — глаза тёти Маргарет блеснули охотничьим азартом, будто она нашла не племянницу, а редкий гриб под слоем прошлогодней листвы. — а ты у меня засиделась, как поганка под ёлкой. Читать она будет! Свежий воздух — лучшее лекарство от кислых мин, бледных щёк и вечных вздохов. Ну, пошевеливайся, сокровище моё болотное. Ноги сами помнят дорогу, поверь старой тёте.

И она уже тащила её за локоть к выходу, на ходу запахивая собственную длинную кофту, которая вечно сползала с одного плеча. Элизабет, спотыкаясь о рассохшийся порог и путаясь в собственных ногах, бросила последний, тоскливый взгляд на уютный полумрак комнаты: на книгу, оставленную на диване, на чашку с остывшим чаем, на тёплый клочок спокойствия, который бесследно рассеял бодрый, как пожарная сирена, голос тёти Маргарет.

— не бойся, я комаров отгоню! — гремело уже на крыльце. — а ты — дыши. Глубоко. Животом. Всё, шагом марш, солнце кислое. Нас ждут своих дурнушек, а я ждать не люблю.

Как оказалось Маргарет вывела их в лес, который встретил их сырой прохладой и запахом прелой листвы. Элизабет так же показалось странным, что Маргарет, перед тем как зайти в лес, поклонилась и что-то прошептала себе под нос, а что конкретно — не услышала. Солнце пробивалось сквозь кроны робкими золотыми лучами, и Элизабет, всё ещё нахохленная после насильственного утреннего подъёма, брела следом, то и дело спотыкаясь о корни.

Маргарет, напротив, шла легко и быстро, то и дело наклоняясь, хватаясь за кусты и довольно хмыкая.

— А вот это, — она резко присела на корточки, едва не заставив Элизабет врезаться в её широкую спину, — зверобой. Смотри, какие мелкие дырявые листочки. Сказки говорят, что это след от пули дьявола, но ты не верь. От ста болезней, от тоски, от женской хвори. Настой делаешь и уже становится лучше от одного только запаха, — Она сорвала несколько веточек, сунула в холщовый мешок.

Элизабет, которая искренне считала, что зверобой — это какой-то агрессивный зверь из английских сказок, виновато промолчала. Они пошли дальше. Маргарет вдруг свернула к замшелому пню, ткнула пальцем в невзрачные белые цветы.

— Ландыши, Элизабет. Красивые, как серебряные колокольцы. А настойка из них сердце лечит, успокаивает, нервы в кулак собирает. Только осторожно — ядовитая дрянь, если переборщить. Сама не отравись.

Она бодро перешагнула через поваленную берёзу и остановилась возле куста с кисловато пахнущими мелкими листьями.

— А вот мята. Легкомысленная, но полезная. Живот успокоит, голову прояснит, сон сладким сделает. Благодать. Я тебе сушеную в прошлый раз оставляла в кухонном шкафу — заваривала с чаем?

— Я... не нашла, — соврала Элизабет, потому что на самом деле подумала, что это прошлогодний мусор в марлечке.

— Не нашла, — хмыкнула тётя Маргарет, срывая мяту с какой-то материнской нежностью. — Ну да, у тебя там свои порядки. Ты вообще эти травы, поди, лучше меня знаешь. Вон, училась в своей мамы ведь.

Элизабет открыла рот, чтобы признаться: она не понимала ни слова о том, что говорила Маргарет. Но сама Маргарет уже неслась дальше, указывая на мох, на какой-то колючий репей, на жёлтые соцветия пижмы, и каждый раз небрежно бросала через плечо:

— Впрочем, тебе объяснять не надо.

И Элизабет, чувствуя себя самозванкой с горящими ушами, лишь кивала и старательно запоминала каждое слово, делая вид, что лишь освежает давно известное.

Лес шелестел, тётя Маргарет шуршала мешком, и только одна птица где-то наверху насмешливо крикнула — будто знала, что Элизабет сегодня впервые в жизни узнала, как выглядит живой зверобой. Элизабет немного отстала от тёти, тяжело дыша от интенсивности их ходьбы. Её тетя не шла, а, казалось, летела по знакомым ей тропам. И наконец она осмотрелась.

Весенний лес стоял в нежной, чуть пьянящей дымке пробуждения — ещё не зелёной, но уже и не серой, а какой-то акварельно-живой, точно природа набирала воду в кисть и неспешно наносила первые мазки на ещё влажный холст. Воздух, тяжёлый от талой земли и прошлогодней листвы, висел густым, сладковатым настоем, в котором угадывалась горчинка берёзовых почек, кисловатая свежесть мха и терпкий, почти грибной дух преющего валежника. Солнце пробивалось сквозь ещё голые, но уже набухшие кроны робкими, косыми лучами, и те лениво золотили проплешины влажной земли, где из прошлогодней подстилки лезли на свет первые несмелые травинки и жёлтые звёздочки мать-и-мачехи — маленькие, упрямые, пахнущие мёдом и сыростью. Кое-где под ногами хлюпала не ушедшая вглубь вода, в низинках серебрились зеркальца луж, ещё тронутых тонким ледком по краям, а над ними, низко и встревоженно, вились первые проснувшиеся мухи — зелёные, сонные, неловкие. Где-то в глубине леса неуверенно запела птица, сорвалась, попробовала голос заново, и лес ответил ей тонким, почти неслышным звоном — будто капель ещё пряталась в ветвях, но уже переливалась, обещая скорый апрельский ливень. Ветер, ещё холодный, но уже не зимний, пахнущий снегом, который доживал последние дни в оврагах, пробегал по вершинам, и тогда лес начинал тихо шуршать тысячью мокрых прошлогодних листьев, точно перелистывал старую, забытую книгу, готовясь написать на её полях новую историю — тёплую, звонкую, полную сока и зелёного шума.

Элизабет замерла на полушаге, потому что что-то коснулось её запястья — невесомое, как случайное дуновение, но живое. Она опустила взгляд и увидела его: на тыльной стороне руки, прямо у синей прожилки, расположилось маленькое чудо, которое нельзя было спутать ни с кем другим— божья коровка. Алая, лакированная, точно крошечный новенький автомобильчик, с семью безупречно чёрными точками на выпуклых надкрыльях — семь, ни больше ни меньше, словно кто-то старательно расставил их циркулем. Насекомое неторопливо перебирало тончайшими, почти невидимыми ножками, и Элизабет чувствовала это щекочущее, шелковистое шевеление, от которого по руке побежали мурашки — не противные, а удивительные, словно кто-то ласково водил пёрышком по самому чувствительному месту. Головка божьей коровки, чёрная и блестящая, как крошечная бусина, поворачивалась то вправо, то влево, а усики, тонкие как волоски, нервно подрагивали, изучая новый мир — тёплую, пахнущую лесом и потом кожу девочки. В какой-то момент жучок приподнял надкрылья, и Элизабет успела заметить нежнейшие, переливающиеся дымкой перепончатые крылья, сложенные под ними наподобие веера — хрупкие, прозрачные, похожие на осколки мыльной плёнки. Но лететь он не стал. Вместо этого божья коровка замерла, словно принимая важное решение, а потом уверенно прошлась по запястью к большому пальцу, оставляя за собой невидимую дорожку тепла. И Элизабет вдруг почувствовала нечто странное — будто лес, весь этот огромный, шумный, влажный весенний лес, доверил ей крошечную частицу себя, уместившуюся на ладони, и теперь эта частица изучала её так же пристально, как она сама только что изучала травы, о которых ничего не знала, но именно этот момент её взбудоражил.

В какой то момент на неё села ещё одна. А затем ещё. Потом ещё две, три. В какой то момент их стало слишком много и руки автоматически затряслись, пытаясь смахнуть всё это новшествие букашек.

— брысь! Уйдите! — панически пищала Элиза

— Элизабет, ну ты где? — раздался звонкий голос Маргарет

Этот крик вырвал Элизабет из момента, резко подняв голову на крик, от чего большой и кудрявый хвост сзади колыхнулся. Полные страха глаза снова опустились на руки и уже, не заботясь о жизни и здоровье букашек, стряхнула с рук своей ладонью, проходясь вдоль и поперек. В моменте она даже услышала писклявый крик одной из этих божьих коровок, но не придав значению, оглянулась на выглядывающую её тётю.

— я иду! — крикнула Элизабет и побежала к Маргарет.

Хруст веток под ногами с оглушительным звоном отдавался в ушах Элизабет, а её взгляд был устремлён куда-то туда, где, предположительно, пряталась тётя, увлечённо бормочущая что-то себе под нос о своих драгоценных травках. Девочка так и не заметила корня перед собой и запнулась об него.

Глухой грохот разнёсся по лесу в тот самый миг, когда тело девочки соприкоснулось с сырой землёй. Жалобный стон вырвался из горла, когда она приподнялась на едва дрожащих руках. Взглянув на свою прежде чистую одежду, теперь безвозвратно испачканную чёрной липкой грязью и усыпанную прошлогодними листьями, Элизабет крепко зажмурилась — словно надеялась, что, когда откроет глаза вновь, этого уже не случится. Но мечты разбились о суровую реальность, как тонкий лёд о весеннюю землю.

Опустившись на колени и собравшись подняться, девочка подняла голову — и застыла.

Перед ней, в нескольких шагах, стояла женщина. По силуэту — женщина, но безо всяких черт, без одежды, без лица. Она была похожа на душу, на сгусток светлой энергии, что мерцала в полумраке леса, как далёкая звезда в ночном небе. Это нечто не двигалось, не поворачивало головы, не смотрело на Элизабет, но казалось, что оно полностью поглощено ею. А затем эхом, словно из глубины веков, раздался голос — мягкий, почти ангельский, от которого у девочки перехватило дыхание:

— Дитя...

Элизабет не могла пошевелиться. Не могла отвести взгляда. Не могла даже моргнуть. Её тело перестало подчиняться, словно время вокруг остановилось. Наконец светящаяся рука медленно вознеслась над ней, и тонкие, почти прозрачные пальцы потянулись к её лбу. Лёгкое, невесомое прикосновение — и существо внезапно распалось с тихим, практически сдавленным криком, оседая золотистыми искрами на землю и на саму Элизабет.

Трава там, где только что мерцали частицы, мгновенно ожила: зазеленела, вытянулась вверх, расправила стебельки, будто после долгой зимней спячки. А Элизабет так и осталась сидеть на коленях, не смея пошевелиться, словно любое неосторожное движение могло оскорбить всё то священное, что происходило здесь, в этой лесной чаще.

— Что за чертовщина происходит в этом лесу? — одними губами пробормотала она, и голос её прозвучал чужим, далёким, будто принадлежал не ей.

Не успела она толком опомниться, как из-за дерева, шумно раздвигая ветки, появилась Маргарет. Та окинула племянницу ледяным, цепким взглядом — и хотя ветер не подул и солнце не спряталось, Элизабет мгновенно почувствовала, как по коже бегут крупные мурашки.

— Ты почему не отзывалась? — голос тёти звучал глухо, с металлическими нотками. — Я тебя всё звала. Ау! Ты что, оглохла?

Элизабет открыла рот, пытаясь что-то выдавить из себя, но смогла лишь беспомощно замычать, как испуганный птенец, выпавший из гнезда.

— Что с тобой стряслось? — вопрос прозвучал резко, почти грубо, но в нём вдруг почудилось Элизабет нечто странное — будто за этой вычурной интонацией скрывалась не просто досада, а что-то другое, чему она пока не могла подобрать названия.

Маргарет быстро смекнула, что ответа не дождётся — по крайней мере внятного. Она наклонилась и, крякнув от усилия, подхватила девочку под локоть, помогая встать на подкашивающиеся ноги. Всю дорогу она что-то ворчала себе под нос — что-то о том, как много хлопот от этой вечно витающей в облаках девицы, как одна только морока, а не помощь. И всё же, ничуть не брезгуя, она провела ладонью по грязной одежде Элизабет, смахивая большие комья липкой земли и прилипшие листья.

— Ты в порядке? — спросила Маргарет, и лёгкая скованность в голосе выдала её дискомфорт. Но не от самой ситуации — скорее от того, что забота о ребёнке вдруг неожиданно свалилась на её плечи, и она совершенно не знала, как с этим обращаться.

— Пойдём домой, — сказала Маргарет уже тише, почти устало. Она сняла с себя шаль и накинула на плечи Элизабет — та всё ещё мелко дрожала. — Простынешь — мне же с тобой возиться. Травы соберём завтра. А сегодня… чай с мятой и спать.

Элизабет послушно кивнула и позволила увести себя прочь. Лес провожал их задумчивым птичьим щебетом, а на том месте, где только что мерцал призрачный свет, молодая трава стояла ярче и выше, чем вокруг — будто земля запомнила чьё-то прикосновение.

Элизабет так и не ответила, что с ней случилось. И Маргарет, к удивлению, не стала допытываться. Всю дорогу до дома они молчали. А там уже, Маргарет помогла ей отмыться, а грязную одежду забрала, дабы постирать её. Сама же Элизабет в своей комнате подбирала сухую и чистую одежду.

Спустившись вниз, Элизабет услышала грохот приборов, лёгкое пение тёти за готовкой обеденного чая. Это была приятная и уютная перемена за всё то время, что она здесь была.

Элизабет села на край старого дивана, завернувшись в шаль, пахнущую тётей — мята и утренняя раса, что-то землистое и, как не странно, что-то родное. Она смотрела на свои ладони: чистые, вымытые, но всё ещё помнившие то прикосновение — лёгкое, как вздох, и тяжёлое, как вся лесная тишина.

«Дитя…»

Она так и не поняла, что это было. И почему-то боялась спрашивать. Но где-то глубоко внутри, под испугом и усталостью, шевельнулось что-то новое — будто та светлая энергия не рассеялась до конца, а осталась в ней крошечным, ещё несмелым семенем.

Глава 4

Пробираясь сквозь ветки кустов и стволы деревьев, женщина вскрикивала от боли. Адская, тупая и острая одновременно боль разъедала её изнутри. Ногтями она скребла плоть на своей груди, готовая вскрыть её, выпустить эту кислоту и упасть от бессилия на прелую траву.

«Элиза... Элиза, детка моя...» — проносилось в её голове. Родная маленькая девочка была где-то там, совершенно одна. На губах измождённой женщины застыли слова прощения, мольбы и жалости. Слёзы смешались с потом, волосы распались из аккуратного рыжего пучка и спутались с листьями и сухими веточками, превращаясь в ужасные колтуны.

Бессильно она рухнула на землю, каждый вдох давался с трудом, словно лёгкие были налиты свинцом. Нужен воздух, нужно вернуться. Там Элизабет. Но тело больше не слушалось.

Внезапно руки начала поглощать земля: мягкая, влажная, пахнущая перегноем и чем-то древним. Сопротивляться сил уже не было. Её время пришло, пора отдать свой долг, который она носила с собой годами.

Ещё пара секунд — и женщина полностью исчезла в этой сырой, чёрной земле, словно её никогда и не существовало. И наконец… спокойствие. Странное, обманчивое спокойствие, которое почти сразу нарушил жар, разлившийся по всему телу, по каждой клеточке, по каждому воспоминанию.

Она была здесь.

Она стоял перед ней — Аграт, восставшая из мглы, сотканная из чернильной темноты и древней злобы. Её глаза, два бездонных колодца, жадно впивались в измученное тело Люси, уже прикидывали, какие планы на ближайшее время можно осуществить с этой несчастной душой.

— Время пришло, — произнесла Аграт, даже не открывая рта. Голос шёл отовсюду и ниоткуда одновременно — из земли, из воздуха, из самой пустоты. Несмотря на жёсткий график вечности, она не торопилась. Куда могла спешить тьма?

— Я знаю… — обречённо выдохнула Люси. Губы её дрожали, но слёз уже не осталось. — Но Элизабет… она ещё там… она совсем одна. Мне не хватило времени.

Длинные чёрные волосы Аграт, живые и голодные, окутали тело женщины, растворяя одежду — кусок за куском, словно сдирая последние покровы человеческого.

— У тебя было достаточно времени, — голос демона звучал почти ласково — и от этого становилось только страшнее.

— Дай мне ещё немного, — прошептала Люси, уже не прося, а моля. — Совсем чуть-чуть.

— Ещё? — Аграт наклонила голову, и её локоны на миг замерли. — Пути назад нет. Ты принадлежишь мне. Твоя душа — плата за давнюю сделку, которую ты так любила забывать.

— Прошу… иначе моя дочь обречена. Она не выживет одна. Не в этом лесу. Не с тем, что ей унаследовано.

На мгновение демон замерла. Тьма вокруг загудела, словно огромный улей. Локоны Аграт обвили конечности женщины — нежно, почти бережно, но это была ласка хищника, примеряющегося к жертве. Она явно раздумывала. Время растянулось в бесконечность.

— Взамен я буду вся твоя, — выдавила из себя Люси, понимая, что торгуется с самой бездной. — Вся, без остатка. Без единой мысли о свободе. Только дай мне ещё месяц… всего месяц. Я оставлю Элизабет семейное наследие. Передам всё, что должна была передать. Я направлю её к своей сестре… Она будет не одна. Дай ей шанс на жизнь. Не забирай меня сейчас, когда она так близко.

Она вспомнила ту злополучную ночь: Элизабет в люльке едва дышала, а Аграт прошептала: «Я дам ей жизнь. Ты дашь мне — свою». Люси согласилась, не думая о расплате. Думала только о тёплом тельце дочери.

Аграт молчала. Её глаза, горящие где-то глубоко внутри черноты, впивались в Люси, сканировали, взвешивали.

А потом тьма чуть отступила.

— Месяц, — голос демона прозвучал, как приговор. — Ровно месяц. Но будешь ты не совсем живой. Ты не сможешь остаться в своём теле. Согласна?

Люси, всё ещё погружённая в землю, с обнажённой душой нараспашку, медленно кивнула, прекрасно осознавая, что делать нечего. Нельзя отказаться от ложки с едой, когда её дают голодному.

— Согласна.

В мгновение тьма расступилась. Люси открыла глаза — но не свои, а как будто изнутри чужого стекла. Она видела землю, деревья, собственные руки, сложенные на груди… а сама стояла рядом, прозрачная, как утренний пар.

«Вот что значит “не совсем живая”», — поняла она.

***

Элизабет распахнула свои глаза. Комната с голыми стенами и скромной обстановкой. Только вчера вечером она видела нечто в том лесу, и мысли об этом не давали ей покоя. Воспоминание о лесу было рваным, как плохо склеенная плёнка: темнота, мамин крик, а потом — тишина, слишком густая для живого леса.

Со сдавленным хрипом она поднялась с подушки, потирая концами пальцев сонные глаза, которые так и намеривались снова закрыться и лечь обратно на подушку.

Её внимание переключилось на вязаного кота, лежащего под боком, и воспоминания набежали, включая перед глазами маленькое кино: мама, сидящая за столом и дошивающая чёрному коту глаза-пуговки, с лёгкой улыбкой на губах, отвлекается на маленькие ручки Элизабет, что тянут за подол её старомодной юбки; она протягивает дочке новоиспечённую игрушку кота, мягко, по-матерински, шепчет поздравления с днём рождения. В настоящее время, держа этого кота на руках, незаметно для себя она сжимает его сильнее, а в уголках глаз комом формируются капли слёз.

Кот пах мамой. Травой, старой пряжей и чем-то ещё, чего Элизабет не могла назвать, но что узнавала с закрытыми глазами.

Она поднесла кота к лицу и замерла. Пуговицы-глаза блестели странно — не стеклянным, а живым, влажным блеском. Этого не могло быть.

Элизабет протёрла их пальцем. Нет, показалось. Наверное.

В этот момент в дверь постучали. Три коротких, один длинный. Чужой ритм. Элизабет замерла, не выпуская кота из рук. Из-за двери показалась голова тёти Маргарет.

— О, ты не спишь, — её голос звучал так, будто она разучилась говорить с детьми. Каждое слово давалось через силу. — Хотела проверить, как ты.

Она немного прошла в комнату, но оставалась стоять в дверях.

— Температуры нет? — её голос звучал как-то неестественно, слабо. Она спрашивала такое наверняка редко.

Элизабет покачала головой, откидывая одеяло.

— Я в порядке, тётя.

Взгляд Маргарет скользнул к вязаному коту, задержался на пуговицах на секунду дольше, чем следовало. Элизабет невольно прижала игрушку к груди. Заметив такой жест, Маргарет отступила. Просто сделала вид, что не увидела.

— Ну и хорошо, — тётя Маргарет попятилась к выходу, не глядя на племянницу. — Спустишься к завтраку.

Это был не вопрос. Факт. Раньше, до этого, они никогда не завтракали вместе. Дверь закрылась. И в ту же секунду кот в руках Элизабет едва заметно дёрнулся — будто живой.

Она выронила его на постель. Сердце забилось где-то в горле.

Показалось. Конечно, показалось.