Забытая дуэль, или тайны старой аптеки

Глава 1

О, какой пышной, ослепительно прекрасной была кавалькада герцога, прибывшего в наш город! Как грациозно танцевали под всадниками великолепные кони, покрытые алыми попонами с золотым позументом! А сами всадники! Роскошь нарядов свиты поражала воображение — шелка и бархат, жемчуга и рубины; а эти доспехи, сверкающие серебром и золотом! Сам же герцог был одет бесподобно — в малиновом бархатном костюме, расшитом драгоценными камнями, с золотой герцогской цепью на шее, в накидке, подбитой мехом горностая; его тучная фигура и обрюзгшее лицо старого любителя всяческих излишеств как-то терялись в обилии шелков, мехов и побрякушек.

Толпы горожан — жадные до зрелищ зеваки -приветствовали правителя на пути к его резиденции. Под звуки труб, флейт и рожков герцог и его приближенные проследовали самой красивой дорогой города к Дворцу герцога, и восторженная толпа тысячами ртов шептала: «Вот это да! Смотри, смотри!». В самом деле — было на что посмотреть!

Тысячи глаз жадно взирали на роскошь кавалькады — но никто не видел янтарных глаз полосатого кота, наблюдавшего за блестящим шествием из чердачного окна старой аптеки.

А неделю спустя, на закате солнца, дверной молоток означенной аптеки возвестил о прибытии гостя.

Гость этот оказался молодым человеком, весьма красивым и недурно одетым, хотя и в черные цвета — и, судя по всему, убитым горем. Голова его была низко опущена; не замечая ничего из того, что его окружало, он выложил на прилавок золотой дублон и сказал кратко:

— Яду.

И, не поднимая глаз от стойки, стал ждать, когда изможденная старческая рука аптекаря жадно вцепится в его монету, а сам старикашка аптекарь, кряхтя и вздыхая, подаст ему роковую склянку. Но так как дублон продолжал лежать на стойке, незнакомец приподнял голову, и, вместо старикашки, обнаружил юношу с тонким красивым лицом. Маттеус — юный хозяин аптеки — покачал головой и сказал с извиняющейся улыбкой:

— Сударь, я не торгую ядами.

Гость нервным жестом достал бархатный, расшитый бисером кошелек, и высыпал кучу золотых монет.

— Этого хватит?

Маттеус посмотрел на золото с сожалением, затем сделал рукой жест, словно отталкивающий деньги.

— Сударь, я понимаю, что вам очень нужен яд — но я не в силах продать вам то, чего у меня нет.

— Ну так приготовь! Свари! Наверняка ты знаешь толк в снадобьях — неужели тебе трудно… Или ты так боишься запрета герцога?

Улыбка Маттеуса была светла и безмятежна, как улыбка ангела.

— В моем гримуаре про яды ничего не сказано. Я не помогаю тем, кто ищет смерти — ни для себя, ни для других — так завещала мне моя прабабушка.

— Черт бы побрал твою прабабушку! — вскричал гость, стукнув кулаком по стойке аптеки, а затем совершил нечто неожиданное: закрыл лицо рукой и разразился глухими рыданиями.

Тут уже я — кот Лео — не выдержал. Ступая мягкими лапками, я подошел, бесшумно вспрыгнул на стойку, и потерся, мурлыча, о руку несчастного.

Собственно, это была в некотором роде проверка. Если сейчас он злобно оттолкнет меня, то, стало быть, он человек опасный, если же нет, то это бедолага, которому отчаянно нужна помощь.

Он обнял меня и зарылся лицом в мою шерсть.

— Выпейте вот этого — это вас успокоит и придаст вам силы, — Маттеус снял с полки большую бутыль и налил в рюмочку душистой настойки.

Совершенно машинально незнакомец поднес рюмку ко рту и выпил. Затем глубоко вздохнул, прикрыв глаза, и слегка запрокинул назад голову.

С ним явно что-то происходило; он окинул аптеку взглядом, полным умиротворения и даже умиления. Выражение отчаяния и затравленности исчезли с его лица; впервые он взглянул в лицо Маттеуса с теплотой и живым интересом.

— Если хотите, господин, я сварю вам шоколада, — мягко сказал Маттеус, — он тоже своего рода лекарство, он примиряет человека с жизнью. Итак? Кстати, как я могу к вам обращаться, сударь?

— Зови меня просто Сильвио, — незнакомец махнул рукой, как бы давая понять, что в его положении уже не важны ни условности, ни почести, ни титулы.

— А я Маттеус. Прошу вас, пройдемте в мою скромную гостиную — там нам будет удобнее… Сейчас мы сварим шоколад на троих…

— Шоколад на троих? — удивился Сильвио, устраиваясь за столом, — а кто третий?

— А вот, — и Маттеус указал на меня.

— Кот?!

— Да, он любит шоколад, а я люблю его. Так что балую, как могу. Знаете, сеньор Сильвио, я мог бы поклясться, что никогда вас не видел — и тем не менее, мне почему-то кажется, что ваше лицо мне знакомо…

— Мяу, — подтвердил я.

Мысли у нас с Маттеусом работали в одном направлении, поэтому он поинтересовался:

— Вы, случайно, не имеете никакого родства с семейством графа де Абрантеса?

Сильвио вздрогнул.

— Почему ты так решил?

— Видел портрет человека, который, скажем так, имел отношение к этому семейству. Вы чем-то похожи на него, хотя я могу и ошибаться…

И действительно, сходство Сильвио с портретом мужа покойной Оливии было очень заметным: впрочем, на самого графа де Абрантеса он походил еще больше. Особенно хорошо это было видно мне, черт возьми! Потому что привидение покойного графа — белое, прозрачное, видимое вполне отчетливо, — возникло в комнате. Очевидно, графа привлекло то, что кто-то назвал его по имени. Итак, привидение висело в комнате, а я слишком хорошо знал, что с графом шутки плохи — это заставило меня невольно выгнуть спинку и зашипеть от страха.

— Что с тобой, Лео? — спросил Маттеус и обернулся, желая узнать, что меня обеспокоило — но, судя по всему, ничего не увидел. Ничего не увидел и наш гость.

— Наверное, у него свои счеты с нашим семейством — шипит, услышав мое имя, — грустно усмехнулся он. — Я действительно де Абрантес, и, видимо, имя наше проклято — даже коты, и те шипят, его услышав.

Ну, не все коты, положим. Только я. И у меня есть на то основания. Именно этот самый де Абрантес, чье привидение украшает сейчас гостиную, потрудился в свое время не только лишить меня, маркиза де Колле, жизни — но и отправить мою душу в будущее на семьдесят лет вперед, чтобы вселить ее в тело старого мохнатого кота…

— Не надо так горевать, — тихо сказал Маттеус, — Бог милостив. Я не знаю, в чем ваши неприятности, но возможно, все еще будет хорошо. Судьба порой может измениться совершенно неожиданно — поверьте мне, я знаю, о чем говорю…

Ну, еще бы тебе не знать, подумал я. И принялся лакать шоколад, который Маттеус разлил по чашкам.

— Да уж! — воскликнул в ответ Сильвио, — я тоже это знаю, ибо мое положение изменилось к худшему столь внезапно и столько неожиданно… и столь, — он пощелкал пальцами, — столь нелепо, фантасмагорично… Если я даже расскажу это кому-то, то мне просто не поверят — это прозвучит, как вымысел. Да уж! Ты мне точно не поверишь…

— Но все же попробуйте? Вдруг я найду силы поверить. Порой излить душу случайному человеку — хорошее лекарство от скорби.

Сильвио смотрел задумчиво, затем спросил:

— А ты, наверное, как аптекарь, часто выслушиваешь исповеди?

— Я совсем недавно стал владельцем этой аптеки. Поэтому в качестве владельца аптеки — никогда. Но до этого — иногда приходилось.

— И точно, я бы тебе рассказал… Я испытываю странное расположение к тебе — словно встретил брата! Словно мы когда-то… в прошлой жизни, были друзьями. И эта старая аптека… Здесь так покойно, пахнет травами, старым деревом… Это как-то располагает к доверию. Но моя история настолько неправдоподобна и непонятна даже мне самому, что я и не знаю, — как о ней рассказать, ну как?

— Как есть, — Маттеус улыбнулся — может, свежий взгляд со стороны немного прояснит то, что вам кажется тьмой.

Сильвио кивнул, отпил глоток шоколада и собрался с духом.

— Знаешь, Маттеус, я так радовался тому, что в наш город прибыл герцог. Думал, будет весело. Ведь свадьба же. Карнавалы, шествия, развлеченья… Я был на балу — такая роскошь! Кстати, моя невеста там тоже была, и герцог оказал ей честь, пять раз протанцевав с нею… Мне даже показалось, что я заметил ревность его юной супруги — должен заметить, — он понизил голос, — между нами говоря, что новобрачная, сеньора Франческа Кармона, не очень красива, но, вероятно, обладает другими достоинствами…

Я фыркнул прямо в чашку с шоколадом. Отчего забрызгал свое белое меховое жабо. Знавал я это семейство в те времена, когда был маркизом! Да, они, безусловно, аристократы из аристократов, но вот затесался в их род кто-то из Габсбургов, отчего нижняя челюсть у всех потомков торчала вперед, а знаменитая нижняя губа оттопыривалась так, что не приведи Боже. Кстати, злобный нрав и склонность к коварным интригам тоже были фамильной чертой этой семейки. Значит, на этой родовитой красотке женился герцог? Мои соболезнования!

— И что же дальше?

— На четвертый день своего приезда герцог оказал мне честь и призвал меня к себе. Подумать только — я шел к нему, как на праздник! Я с таким радостным волнениям миновал анфиладу раззолоченных комнат, прежде чем попасть в его покои… Любовался на роскошные гобелены, и думал, что это лучший день в моей жизни. И вот, наконец, я предстал перед моим господином, исполненный благоговения: я чуть не плакал от счастья, что сподобился говорить с ним! Он спросил, готов ли я выполнить весьма непростое поручение своего сюзерена; я с восторгом отвечал, что готов служить ему любой службой. И вот тут-то он сказал мне, — Сильвио замолчал, приготовляясь перейти к чему-то неприятному, и сморщился, как от боли.

— И что же он вам сказал? — тихо спросил Маттеус.

— Он сказал, что его оскорбил некий человек, оскорбил тяжко. Он не пожелал мне сообщить, в чем суть оскорбления…

Сильвио сделал паузу.

— Даже не знаю, как продолжать. А впрочем, я же собирался уйти из жизни… Даже смешно, — он махнул рукой, — умереть я не боялся, я даже жаждал смерти — а рассказать вот — робею…

Ступая по столу мягкими лапками, я приблизился к Сильвио и потерся об его руку. Тот слабо улыбнулся, почесал меня за ушком, и как-то расслабился.

— Он сказал, что я должен убить того, кто его оскорбил, — продолжал он, понизив голос до шепота. — Меня это ошеломило — как?! Убить из-за угла?! И это говорит мой обожаемый герцог? Если ему угодно убить кого-то — пусть наймет себе «брав’о», наемного убийцу, любого из прохвостов со дна общества — но не обращается с такой просьбой к человеку благородному! Я хотел это ему высказать, но не успел и рта открыть, как он сказал, что я должен вызвать его обидчика на дуэль; повод для дуэли я могу придумать сам. Он-де обратился ко мне потому, что ему известно: я лучший фехтовальщик в городе…

— Ого! — замети Маттеус.

— Да, так вышло. Мой слуга Себастьян в молодости был учителем фехтования, и он научил меня владеть шпагой весьма недурно. Но никогда я не думал, что мое умение фехтовать обернется против меня. Я умею защитить себя, но до сих пор, заметьте, старался оставить своего соперника в живых и не брать грех на душу. Впрочем, это еще полбеды! А что такое настоящая беда — я узнал, когда герцог назвал имя — имя человека, который должен стать моей жертвой! Альфио Рибера, родной брат моей невесты Фьореллы…

— Боже мой, — тихо пробормотал Маттеус. Я перевел глаза на графа де Абрантеса, точнее — на его привидение, желая понять, что он об этом думает. Судя по выражению его лица, он был бы не прочь поджарить герцога живьем…

— Вообразите, в каком положении я оказался! Не выполнить этот приказ я не мог — ведь мой долг служить своему сюзерену; а выполнить — обагрить руки кровью того, кто был братом моей невесты… нанести тяжкую рану душе моей Фьорелллы…

— И что же вы?

Сильвио молчал, глядя в окно. Уходящее на покой закатное солнце посылало миру свой последний луч, и чего было больше в этом закате — печали или прощального утешения? Затем он заговорил снова:

— Я вышел из покоев герцога, как оглушенный. Если бы не мой слуга, Себастьян, который ждал меня за дверью, и довел до дому, как больного ребенка — я бы, вероятно, заблудился в городе, который знаю как свои пять пальцев… потерял бы сознание на улице. Дойдя до дому, я спросил у слуги вина, да покрепче — он принес малаги, и я выпил, кажется, почти целую бутыль… не помню. Помню, что я уснул, словно провалился в бездонную яму…

Проснулся я утром. Что делать и как жить дальше, я не знал. Я решил, что мне надо спасти Альфио. Даже если он повздорил с герцогом, то это не мое дело — мне дороже моя невеста и моя чистая совесть. Но тут случилось такое…

— Что же?

— Мой слуга, вошедший с кувшином для умывания, сказал мне: «Сегодня похороны сеньора Альфио — но я полагаю, что вам лучше не ходить, не так ли?»

— Похороны? — ошеломленно спросил я. — Но отчего и когда он умер?

— Как? — изумленно вскричал мой слуга. — Вы же сами убили его два дня назад на дуэли!

Пока я стоял, не в силах понять, что происходит, слуга добавил:

— Ваш секундант, господин Родригес, вас дожидается — пришел сегодня поутру…

Оттолкнув слугу, я вышел из спальни — Родригес точно ждал меня. Ничего не понимая, я обратился к нему с расспросами — он осыпал меня восторгами по поводу того, как великолепно я владею клинком, как ловко я провел во время дуэли какие-то приемы…

— Так я убил его?! — спросил я, ничего не понимая.

— Ну уж разумеется, если сегодня его похороны — живого никто хоронить не будет, — он превесело расхохотался, — но ты так и не признался мне, из-за чего у вас была дуэль? Должна быть веская причина, чтобы порвать не только с другом, но и с невестой… ведь ты же понимаешь, что теперь ты в этот дом не вхож…

Понимал ли я это? Еще бы. Я потерял любовь всей моей жизни, мою Фьореллу… И ничего уже нельзя сделать, совсем ничего!

— Я пойду на похороны, — сказал я.

И точно, я пошел. Я наблюдал издалека за похоронной процессией, не смея подойти. Хоронили моего друга в закрытом гробу — и я спросил, отчего. Мне объяснили, что последний мой удар шпагой пришелся в лицо и страшно его изуродовал. Фьорелла, вся в черном, казалось, была едва жива — ее поддерживали под руки две дуэньи. Погода была под стать печальному событию — серые тучи затянули небо, и было так тихо, так тихо, что даже птицы перестали петь, и только голос священника раздавался в тишине, и каждое его слово камнем падало мне на сердце…

Траурная церемония закончилась. Те, кто пришел проводить моего друга в последний путь, подошли к моей бедной невесте и сказали какие-то ободряющие слова — не уверен, что она слышала их. Мне все это казалось сном. Сколько дней прошло с того дня, как я был на приеме у герцога? Отчего я ничего не помню — ни дуэли, ни того, под каким предлогом я вызвал своего друга — ничего… Отчего так? Скажи мне, друг мой — возможно ли забыть несколько дней своей жизни так, что кажется — кто-то вымыл твою память, словно смыл надписи с исписанной грифелем доски?

— Однажды я слышал рассказ одной женщины, — задумчиво отвечал Маттеус, — она поссорилась со своим мужем оттого, что он сказал ей что-то ужасно несправедливое. Она помнит, как задохнулась от обиды, как выбежала из дома, и бежала прочь по улице, с залитым слезами лицом, не замечая удивленных взглядов прохожих… как спряталась на берегу реки и долго плакала навзрыд. Она помнила все спустя долгие годы, но не помнила одного — что же именно тогда сказал ей муж. Слова эти были смыты из ее памяти навсегда. Видимо, милосердный Бог стер их, желая защитить ее душу и разум, чтобы эти слова не вертелись больше в ее голове и не мучали ее…

— Но забыть целых несколько дней? — возразил Сильвио. — Это невероятно!

— Да, это достойно удивления, — согласился Маттеус, — А что же было дальше?

— Дальше… Да, я пошел следом за Фьореллой, и уже около ее дома осмелился ее окликнуть. Она обернулась, и лицо ее было белым, как мрамор — и таким же каменным.

— Тебе лучше исчезнуть, — сказала она едва слышно, — не приходи, не надо, не мучай меня.

Это было вчера. А сегодня я узнал, что она при смерти…

— При смерти? — изумленно переспросил Маттео. — Отчего же могла тяжко заболеть, так внезапно, юная девушка?

— Не знаю, — глухо отвечал Сильвио. — Все говорят, что у нее было больное сердце и оно не выдержало — но я не уверен… Мог быть это яд, такой, что никто не распознал его действия?

— Трудно сказать, — произнес Маттеус задумчиво, — я не разбираюсь в ядах.

— И я больше никогда ее не увижу, — произнес Сильвио с отчаянием. — Мне сказали, что надежды нет, и меня к ней не пустят даже проститься. Все кончено…

— Я очень сочувствую, правда, — тихо сказал Маттеус.

Затем, взяв кремень, он высек искру на трут и зажег свечу в старом подсвечнике.

— Мне кажется, в такое позднее время опасно выходить на улицу — в этом районе неспокойно, я сам как-то стал жертвой нападения. Если хотите, я могу постелить вам в комнате покойной прабабушки — там хорошо, вы проведете ночь в безопасности.

— Пожалуй, — кивнул Сильвио.

Через полчаса все спали. Сильвио улегся в комнате Оливии, я же свернулся клубком на кровати Маттеуса. И мне приснился сон…

Глава 2

В этом сне я опять был человеком. Я шел со свечой на чердак аптеки, и мне было страшно. Сердце замирало в груди от каждого скрипа ступеньки рассохшейся лестницы… Не знаю, почему я так боялся этого чердака…

— У вас стучат зубы, — услышал я позади себя голос графа де Абрантеса, — чего вы боитесь?

— Кто знает, кем населен этот чердак: может, он по ночам кишит привидениями? — ответил я, слегка задыхаясь.

— Ну, одно-то привидение тут точно есть.

— Где?! — я обернулся в ужасе.- Где оно?

— Вообще-то я имел в виду себя, — возразил де Абрантес, — или вы уже забыли, что я — привидение?

— А, ну вы-то, — с облегчением отвечал я, — вы все же более или менее предсказуемы…

— Вы в этом так уверены? — граф усмехнулся.

— Я имел в виду, что будучи живым человеком, вы были логичны в своих поступках, — отвечал я, — а что до остальных привидений, то кто их знает?

— Здесь было всего одиннадцать привидений, десяток я извел подчистую, одного загнал в подвал. Так что давайте, ищите лорнет, куда вы тут его запрятали?

Я склонился над кучей тряпья в углу и вытащил лорнет.

— Вот он, — молвил я, приподнимая прелестную золотую безделушку, — видите?

Я понес его к глазам, желая сквозь него взглянуть на графа. Но увидел только пыльное помещение: графа не было на чердаке. Только тьма смотрела на меня их всех углов, и казалось, что у нее тысяча глаз, полных безумия; тысяча лиц, перекошенных злобой, и все они что-то замышляют против меня…

Мне стало вдруг так страшно, что я проснулся с криком, и оглянулся, тяжело дыша. Я обнаружил себя на кровати внизу; сел, посмотрел вокруг. Первое — я опять был человеком, а второе — граф, точнее его призрак, сидел рядом со мной на кресле, играя лорнетом.

— Что это было? — спросил я, переводя дыхание.

— Не надо перескакивать из сна в сон, — отвечал де Абрантес укоризненно, — чего вы так испугались?

— А куда вы исчезли?

— Видите ли, я не хотел, чтобы вы смотрели на меня в лорнет — это вредно для моего здоровья.

— У призраков бывает здоровье? — изумился я.

— Да, и прошу вас взять за правило, никогда не наводить на меня лорнета. А теперь — прошу вас, примемся за дело.

До этой минуты я вообще не понимал смысла происходящего. Знаете, сон есть сон, а во сне мы что-то делаем, не отдавая себе отчета о целях своих действий. Теперь я понял, что у графа есть какой-то план, и хотел спросить, в чем он состоит; но граф уже направился к двери решительной — я чуть было не сказал «походкой», но он просто плыл по воздуху. Я проследовал за ним; он вошел в бывшую спальню Оливии, где помещался Сильвио. Юноша лежал, отвернувшись к стене, и его, судя по всему, знобило, несмотря на то, что ночь была теплой; он натянул одеяло до ушей. Я внимательно рассмотрел его в волшебный лорнет, и да, я многое узнал о нем. Затем протянул лорнет де Абрантесу, но он только качнул головой, и жестом пригласил меня покинуть комнату.

— Итак, что вы видели? — спросил он, как только мы оказались в гостиной.

— Он не лгал: он и вправду имел аудиенцию у герцога, и он точно передал все дальнейшие события…

— А саму дуэль вы видели? Опишите мне ее.

— Нет, дуэли в его памяти не сохранилось. Он сказал правду, что ничего не помнит…

— Так не бывает, — отрезал граф.

— То есть?

— А то, что даже полная потеря памяти не имеет значения: лорнет показывает то, что было и есть, а не то, что кто-то запомнил.

— Но я не видел дуэли! — воскликнул я. — Клянусь вам, не видел — у меня нет причин обманывать вас!

— У меня нет причин вам не верить, — отвечал де Абрантес спокойно, — но что это может означать?

— Не знаю, что и предположить, — ответил я честно, — но может, это какая-то магия? Магия, которая воздействовала не только на разум и память юного Сильвио, но и на волшебные свойства лорнета? Граф, вы разбираетесь в магии как никто; скажите, что за сорт магии это мог быть?

Граф сделался задумчив; губы его прошептали что-то, как мне показалось «Бритва Оккама», но я не был уверен.

— Сколько дней прошло с того дня, как герцог прибыл в наш город? — спросил он внезапно.

— Ну, на этот вопрос ответить просто, — возразил я, — семь дней, ровно неделя.

— А если посчитать дни, исходя из версии событий, рассказанных Сильвио, получается десять дней.

— Невероятно! — воскликнув я, — так что же это за магия такая, что увеличивает время?

— Это не единственный вопрос, на который у нас нет ответа, — хмыкнул мой собеседник.

— Например?

— Например, что за оскорбление нанес покойный Альфио Ривера этому герцогу, что он решил ему так отомстить? Почему он избрал для этой цели именно Сильвио — случайно или с какой-то целью? Что за болезнь подкосила девушку — было ли то и впрямь болезнью, или?

— Вы подозреваете самоубийство?

— Как вариант, — отвечал граф, — но и убийства не исключаю…

Он снова погрузился в размышления.

— Вот что, — сказал он наконец, — отнесите лорнет Маттеусу. И скажите ему, чтобы Сильвио прислал к нему своего слугу — якобы за каким-то лекарством, скажем, от бессонницы. Расскажите Маттеусу о свойствах лорнета. И пусть Маттеус этого слугу рассмотрит в лорнет получше; авось он что-то и увидит.

— Не проще ли нам с вами отправиться к этому слуге прямо сейчас и самим рассмотреть его?

— Не проще, — криво усмехнулся граф, — точнее, это вообще невозможно. Я когда-то совершил ужасную ошибку, совершив магический обряд… впрочем, это долго объяснять. В итоге, я теперь привязан к этому дому, к этому месту навсегда, и вырваться отсюда у меня нет никакой возможности. А что до вас, то вы отсюда вольны выйти днем в образе кота — но в образе человека вы можете себя ощущать только рядом со мной, и только ночью. Это сон, то, что вы видите сейчас, не забывайте.

— А как же лорнет? Если я положу его сейчас в комнату Маттеуса, то это же будет во сне, а наяву лорнет буде по прежнему лежать на чердаке…

— Наяву — он найдет его утром на столике у кровати, — отвечал граф, — но это единственный предмет, который может перемещаться между сном и явью. Ступайте.

Признаться, манера графа отдавать мне распоряжения как своему подданному, меня раздражали; граф, казалось, угадал мои чувства, и поэтому сказал мягко:

— Давайте исходить из того, что эти двое — наши с вами потомки, причем у вашего Маттеуса тоже есть примесь крови де Абрантесов. Так что он и мой родственник тоже — правнук моего дорогого брата Орландо. А больше у нас с вами никого нет, поэтому мы должны как-то позаботиться о них…

— Как? — удивился я, — но я слышал, что у вас многочисленное семейство…

Де Абрантес горько вздохнул.

— Вы знаете, к чему приводят браки, заключенные из династических соображений? Так я вам отвечу. Моему старшему сыну, Фабиано, его жена изменяла с красавцем кучером. Мне точно известно, что лишь младший его сын был рожден не во грехе, ибо кучер к тому времени скончался от лихорадки -а что до троих старших, то они уже не мои потомки… Другой мой сын, Хорхе, женился по любви и имел четверых сыновей, но из них — из четверых моих внуков — женат был только старший; ему жена изменяла с мажордомом. Так что и здесь мой род прервался. И могу ли я осуждать этих дам, когда их мужья не слишком их баловали своим вниманием, предпочитая превесело проводить время в объятиях хорошеньких золотошвеек, прачек, и танцовщиц? Ах, будь я жив, я бы никогда никому в этом не признался — такой стыд! — но я всего лишь привидение, а вы всего лишь кот; как привидение коту, я могу рассказать вам все откровенно… Итак: Маттеус и Сильвио — последние в роду, что у меня, что у вас. Давайте же заботиться о них вместе.

Я призадумался и спросил:

— А что, если Маттеус посмотрит сквозь этот лорнет на меня? Узнав все мое прошлое, простит ли он?

— Я полагаю — простит, ибо юность великодушна; но если вы так боитесь этого — предупредите, что смотреть на котов в этот лорнет нельзя по какой-то причине, которую можете измыслить сами. И да! Отправьтесь днем сами под видом кота в дом де Рибера, может, вы сможете что-то выяснить…

Кивнув в знак того, что я его понял и согласен, я отправился в комнату Маттеуса.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА ПРОДОЛЖЕНИЕ ЗДЕСЬ: