Явление прекрасной N

Пролог

Евгения Райнеш

Явление прекрасной N

Она проснулась за минуту до прихода проводницы. Что-то подтолкнуло, сладко пробежало мурашками по всему телу: «Яруга», и тут же хрипловатый голос подхватил, перекатывая из сна в реальность:

— Яруга! Через пятнадцать минут закрываю туалет. Санитарная зона.

Вагон мягко покачивало из стороны в сторону, ещё бы спать и спать под мерный перестук колёс. Но рычащее «р-р-р», сломавшее тонкую перегородку между миром сновидений и духотой ещё тёмного купе, тут же наполнило энергией.

Вода в умывальнике оказалась ледяной, и это окончательно пробудило и тело, и душу. Она быстро и ловко собрала постель, переоделась в джинсы и тёплый свитер, затолкала пижаму в небольшой пластиковый чемоданчик. Туда же отправился и несессер с пенкой для умывания, зубной щёткой и пастой, подумав, она положила и бутылку с газированной водой, отпитую совсем чуть-чуть.

Больше собирать нечего. Села на нижнюю полку в пустом купе и уставилась в окно. В темноте пролетали редкие огоньки полустанков и крошечных деревень в несколько домов.

— Прибываем через пятнадцать минут, — сообщила безликая проводница, с шумом двигая дверь купе. — Чай, кофе будете? Успеете ещё, если быстро.

Забрала сложенную постель и уже собиралась выйти, не дождавшись ответа.

— Да, кофе, пожалуйста, — тихо сказала одинокая пассажирка.

Кофе очень кстати.

Она пила сильно разведённый кипятком порошок, но даже смутно уловимый кофейный привкус придавал бодрости, а то, что он был горячим и сладким, почти примирило с суррогатом. Сейчас всё вокруг казалось милым, и она обрадовалась бы даже просто кипятку.

Всё прекрасно, а будет ещё лучше.

Душа пела. Даже не пела, а вибрировала, предчувствуя: скоро, очень скоро произойдёт встреча, ради которой жила все эти годы. Одно безликое сплошное пятно: серые будни, растянувшиеся на вечность, с тех пор как она покинула город детства.

Путешествие во времени? Ностальгия по прошлому?

Она тихо и нежно засмеялась сама с собой.

Нет.

Долгожданное свидание, с которого только и начнётся настоящая жизнь. До этого момента всё было просто ожиданием.

Тайной, которую она никогда никому не открывала. Ни мужу, ни друзьям, ни коллегам.

Даже пресловутому попутчику, случись он в купе, одинокая пассажирка не рассказала бы о своей сладкой боли. Это только её тайна.

Мартовский блеклый рассвет серой полоской поднимался за перелесками, которые сменили мрачный бор, бежавший за поездом всю дорогу. Она уже могла разглядеть за окном и дальние хутора, и кучки деревьев, жавшихся друг другу в бескрайнем поле.

Отыщет ли, узнает? Память искажает и образы, и пространство. Да и город наверняка разросся, изменился, заколосился новостройками и забутонился торговыми центрами. Или, совсем наоборот, Яруга могла подряхлеть, измельчать, превратиться в старуху, живущую лишь воспоминаниями. Сколько лет прошло, это странное обручение состоялось, когда она была совсем ребёнком. Тогда и не поняла даже, что на самом деле случилось в тот день.

Посмотрела на перстень, украшавший безымянный палец. Узнает, конечно, узнает. Как иначе? Память могла подвести, обмануть про голос, но реальное свидетельство — вот оно. Значит, и голос не причудился, тот, разделивший отныне и навсегда жизнь на «до» и «после».

И самое прекрасное этого «после» неумолимо приближалось.

Редкие развалюшки за окном становились всё выше и массивнее. Замелькали кирпичные хрущёвки, превращаясь в спальные районы девятиэтажек. Она с жадностью вглядывалась в начинающийся город: узнают ли они друг друга?

— Яруга, — третий раз за это утро прокричала проводница.

Поезд, тяжело постанывая, сбавлял ход.

Встала, застегнула тёплую куртку, намотала поверх капюшона пушистый шарф. Подхватила чемоданчик, стараясь не задевать джинсы колёсиками, рванула в тамбур.

Сейчас она была способна выпрыгнуть прямо на ходу. Но поезд последний раз дёрнулся, и вагон застыл напротив бледно-зелёного здания вокзала.

Глава первая

Самый геройский молодец

Внучка была симпатичная, и, очевидно, когда не тревожилась за деда, весёлая. Гордею она сразу понравилась. Лицо совсем юное, но с милыми, едва заметными морщинками по «улыбочным» линиям. Сейчас она искренне переживала, не отходила от старика. По опыту Гордея, большинство молодых родственников пациентов, вызвавших неотложку, глухо сидели в своих телефонах, призывая к сочувствию незнакомый народ по ту сторону экрана.

Переживала, но не лезла, не мешалась. Хотя Гордей сразу заметил на полках учебники по медицине. Классическая анатомия, патология в двух томах, латинская терминология…

— Мед? Какой курс? — он одобрительно кивнул на полку, выгоняя пузырьки воздуха из шприца.

Фельдшер Ирина расчехляла кардиограф, пристроив его на прикроватном столике. Пока Гордей вводил лекарство, она успела размотать провода и наложить электроды.

— Почти третий, — грустно улыбнулась девушка. — Сильно «почти». Академ пришлось взять.

И тут же покосилась на деда:

— Но ничего страшного, в следующем году восстановлюсь. Так даже лучше, отдохну немного, определюсь со специализацией.

Прекрасная в своей старомодной правильности девушка. Избушка из двух комнат и небольшой кухни под низким потолком тоже выглядела старомодно, но приятно. Чисто выскобленная и тщательно убранная. На белоснежной салфетке с ручными кружевами лежал закрытый ноутбук. «Надо же, где-то ещё остались такие самосвязанные салфеточки», — удивился Гордей.

Зажужжал кардиограф, все замолчали, а когда электроды вернулись на место, внучка первая прервала тишину:

— Дед, ты как?

— По сравнению с Бубликовым, очень даже неплохо, — непонятно буркнул Сергей Викторович.

Она попыталась незаметно заглянуть в кардиограмму. Гордей, разворачивая ленту, не возражал, сразу проникнувшись симпатией. И как к будущей коллеге, и как к заботливой внучке, и как… к красивой девушке.

— В больницу опять не поедете? — в анамнезе Сергея Викторовича числилось два отказа от госпитализации за последние полгода. — Ирина, фуросемид…

Пока он вводил препарат, фельдшер сматывала провода.

— Я подпишу, — перевёл дыхание дед. — Давайте вашу бумагу.

— Резкие перепады давления, — сказал Ирина, наблюдая, как с лица Сергея Викторовича сходит восковая бледность. — Многие страдают. Последние два часа все как с цепи сорвались, вызов за вызовом. Присесть некогда. И это в нашей-то сонной Яруге…

— Перепады давления — следствие, а не причина, — авторитетно заявил вполне оживший Сергей Викторович.

Голос у него оказался бодрый, быстрый — молодой и даже здоровый.

— Следствие чего? — переспросила Ирина.

Она аккуратно собирала в чемоданчик использованные ампулы, стараясь ничего не забыть. Последнее время Госнаркоконтроль требовал полного отчёта по препаратам, даже совсем безобидным. Неделю назад им пришлось возвращаться за ампулой, доставали из мусорного ведра в картофельных очистках.

— Проследите, чтобы в течение нескольких часов он не вставал, — Гордей произносил обязательные слова, девушка так же из вежливости кивала.

Ну, конечно, они наизусть знают,

— Каждые четверть часа проводите измерения. Если наметится рост давления, снова звоните нам.

— Стень, — сказал Сергей Викторович, и голос его как-то сразу потух.

Он неожиданно прошамкал это слово. Хотя зубы у деда почти все имелись в наличии. И для его возраста — в прекрасном состоянии.

— Что⁈ — удивился Гордей и даже прекратил писать.

Ручка зависла над формуляром.

— Не перепады давления. Стень опять проявился.

— Тень, — кивнула Ирина, натягивая тёплую куртку на синий «скоропомощный» костюм. — Можно и так сказать, если образно. Тень каких-то несчастий, право слово…

— Да не тень, — уже громко и с досадой проговорил старик, а внучка жалобно посмотрела на него:

— Ну, деда… Опять ты…

— Не буду, — вдруг сразу согласился тот. — Всё, всё, Алиночка, больше не буду.

Он засопел, плотнее укутавшись в одеяло, только пронзительные тёмные глаза торчали из-под коричневой клетки.

— Там у нас что опять? — спросил Гордей фельдшера. — Я слышал, ты вызов принимала…

Ирина передала ему ручной коммуникатор.

— Ты не поверишь, — ответила она. — На выбор. Дом через две улицы отсюда. Девушка опрокинула себе на руку кастрюлю с кипятком. Ещё один вызов по соседству: ножевое ранение. И ещё…

Вызовы поступали один за другим, и всё из этого района. С раннего утра адреса пострадавших выстраивались на навигаторе, словно некий злой волшебник шёл своей дорогой, а по пути от нечего делать разбрасывал несчастные случаи и обострения старинных болячек. А кое-где — и криминал. Он, этот злодейский волшебник, явно пробирался от железнодорожного вокзала в центр города.

— Стень, — из-под одеяла упрямо повторил старик.

— О чём это он? — Гордей тихо спросил девушку, когда все вышли в коридор.

— Его недавно оперировали. Стенирование коронаров, ну, вы же и сами знаете, — пожала она плечами, — наверное, дед стент имеет в виду.

Стент — каркас, который не даёт повторно сузится сосуду на закупоренном участке артерии.

— Его беспокоит имплант? — спросил Гордей.

— Не то, чтобы сам имплант, — замялась Алина. — Говорит, что какое-то странное ощущение после операции появилось. Вроде… как… голоса слышит. Но не звуки, а словно мысли чужие читает. Чувствует. Вот как сейчас. Услышал под утро гудок скорого, так и не заснул с тех пор. Меня разбудил, говорит что-то началось. Вроде как тучу принесло ветром в город. Но не в небе, а по улицам какой-то тёмный сгусток движется. Дед разволновался, ну и вот…

— Вы бы обратились к неврологу и психиатру, — покачал головой Гордей. — Возраст плюс сердечно-сосудистое… Похоже на невроз или ипохондрию, но может быть началом деменции. Обследуйте деда. А если опять давление подскочит — звоните нам. А ты…

Он хотел на правах старшего потрепать её по затылку, но вовремя одумался. Его большая ладонь зависла в воздухе, и Гордей, чтобы сгладить неловкость, полез во внутренний карман куртки. Достал свой мобильный:

— Учись… Если будут какие-то вопросы, или стажировка на скорой нужна, звони. Гордеев моя фамилия.

Гордей продиктовал Алине свой номер. Она записала, перезвонила, чтобы проверить. Грустно улыбнулась:

— Теперь, честно говоря, и не знаю — когда вернусь в универ. Дед же…

Снизила голос до шёпота:

— Без меня он — никак сейчас. Совсем сдал. А кроме него…

Алина махнула рукой, и Гордей понял, что они с дедом только и есть друг у друга.

Он вышел с Ириной во двор. Прошли по скрипучему насту к воротам. Ограда покосилась под тяжёлой снежной шапкой: Алина не справлялась с запущенным хозяйством.

Из хлипкой будки высунулась острая рыжая мордочка, чёрный нос напряжённо задёргался, провожая ненужных, по мнению пёсика, гостей. Но полностью появиться из будки рыжий не соизволил. Только лениво и простуженно тявкнул вслед. Голос для столь мелкого создания у него оказался очень даже достойный. Басовитый такой, без малейшего признака истеричного визга.

Гордей улыбнулся и пожалел, что у него нет с собой никакого угощения для этого мелкого, но не суетливого охранника. Пёс как две капли воды — и голосом, и внешней конфигурацией — был похож на Метастаза, кобеля, прибившегося с незапамятных времён ко двору подстанции скорой. Они вполне могли быть отцом и сыном, эти два пса, или ещё какими-нибудь родственниками.

Впрочем, в этом районе города когда-то точно прошёлся некий мелкий, рыжий и нахальный кобель. Очень любвеобильный и производительный. Эта порода — хлипкая, рыжая, остромордая и удивительно басовитая — заполонила все улицы частного сектора.

Зона «нахаловки» тянулась извилистой бесконечной змеёй, отрезанной от центра железнодорожной линией. Узенькие улочки, пропахшие нетронутым снежным пухляком и дымом из маленьких котельных. Старые деревянные домишки путались в ногах у недавно отстроенных коттеджей, одинаково отсвечивающих новомодным сайдингом. Их было немного: если у кого из местных и заводились деньги, предпочитали всё же переехать в более респектабельную часть города. Здесь дрожала под ногами земля от проходящих поездов и неистребимо воняло гудроном от «железки».

Гордей вздрогнул от резкого пронзительного гудка. Мелко затряслась под ногами утоптанная тропинка: мимо станции, невидимой за домами, просвистел поезд.

* * *

Кайса твёрдо и непоколебимо знала: Гордей — лучший. Самый лучший из всех мужчин, когда-либо рождавшихся на этой земле. А, может, он был не обычным человеком, а каким-нибудь пришельцем, случайно заблудившимся в звёздных странствиях.

Пациенты говорили, что у него лёгкая рука. Такая… Как будто в его пальцах таилась магия. Наверное, если бы Гордей захотел, он мог бы лечить рукоположением. Только сам ни в какую магию не верил. Абсолютный адепт традиционной медицины.

Лёгкая рука и тяжёлый взгляд. Мог посмотреть так, что кожа начинала пылать словно от ожога. За эти годы, кажется, и живого места не осталось от его взглядов. Вся Кайса — и внутри и снаружи — отмечена Гордеем.

Ей исполнилось пятнадцать, когда случились все три самых судьбоносных события в её жизни: они с мамой переехали из Мурмаши к отчиму в Яругу, сменили фамилию Ниеминен на Васнецовых, и Кайса влюбилась в Лёшку Гордеева. С первого взгляда и навсегда.

Сливались в большое пятно лица новых одноклассников, руки мелко дрожали, а ладошки стали мокрыми от волнения. Кайса и сама не понимала, почему она вдруг ударилась в панику. Это была обычная школа, типовая, как две капли воды похожая на школу в Мурмаши. Просторный светлый холл с окнами в пол, гардеробная за резными решётками, вытянутые в линию двери кабинетов. Малыши — в правом крыле, старшеклассники — в левом. Учительская и директорская так же находились в закутке первого этажа, а кабинеты химии и географии — на третьем. И даже техничка, сидевшая за столом у гардеробной, выглядела точь-в точь как в её старой

Кайса и не волновалась сначала, просто удивилась, как школы оказались похожи. И только когда завуч распахнула дверь кабинета, на девочку опрокинулся гул голосов и запах множества юных тел, Кайсу начало бить дрожью. Перед глазами плясали бледные пятна.

— Тихо! — зычно крикнула заведующая.

У такой миниатюрной женщины оказался очень даже командирский голос. В учительской она разговаривала с приятными перекатами, журчала, словно ручей по камешкам. Наверное, берегла силы.

Класс в одно мгновение стих. Только какая-то пичуга за окном, обрадованная внезапно образовавшейся тишиной, что-то громко чирикнула, но, устыдившись, тут же замолкла и она.

Громом прозвучало:

— Дети, это Кайса Васнецова. Она будет учиться в вашем классе.

Кайса втянула голову в плечи. Её имя с ещё непривычной фамилией просвистело так пронзительно, что заныли зубы.

«Дети» — с красноречивыми вторичными половыми признаками, обтянутыми блузками, и пробивающейся щетиной — разглядывали сжавшуюся Кайсу.

— Это имя или кличка? — нарушил тишину ленивый голос с дальней парты.

И все обрадованно задвигались, словно этот противный голос, который Кайса сразу возненавидела, расколдовал замершее царство.

— Ну, нет, Наталья Андреевна, вы можете подумать, я издеваюсь, но и в самом деле не понимаю, что за фигня? Как зовут новенькую? Вася? Девушка Вася? Или — Кися? Пися?

Мама хотела вместе с фамилией сменить ей и имя — на Киру или Кристину, но Кайса заупрямилась, и только теперь поняла, почему это было необходимо. Послышались приглушённые смешки — завуча всё-таки побаивались.

— Кайса, — тихо сказала Кайса.

И зачем-то добавила:

— Абрикос без косточки. Так переводится.

Прочувствовала в этот момент, какая она бледная и невзрачная. С прямыми, словно выцветшими волосами, прозрачными глазами неопределённого цвета, всё ещё детской фигурой.

— Курага? — из слившихся в одно пятно лиц вырвался грубый то ли девичий, то ли мальчуковый голос.

Класс не мог сдержать смеха. Нелепая Кайса. Абрикос без косточки.

— Заткнитесь, — послышался чей-то негромкий басок.

И смех стих.

Кайса подняла глаза. Нет, первым, кого она увидела, был не Гордей. Её взгляд сразу упёрся в Ниру. Потому что Ниру Эльман никому и никогда нельзя не заметить. Без вариантов.

«Золотая Фея ночи», — промелькнуло у Кайсы в голове.

Девушка сидела чётко в центре. На среднем ряду за третьей партой. Сказочная и нереальная в этом пропахшем потными телами классе. Точёный овал лица. Огромные чёрные глаза, щедро обведённые тёмным карандашом. Серебряные тени, мерцающие на глубоких веках. Помада, сочащаяся соком спелой вишни, капризно изогнутые губы. Отливающие золотом локоны — чистый нежный шафран без малейшего намёка на перекись. Даже за школьной партой она напоминала гибкую пантеру, всегда готовую к прыжку. Чёрную пантеру, исходящую золотым сиянием.

Она не веселилась вместе со всеми и не сочувствовала Кайсе. Просто разглядывала. Как шмеля, нечаянно влетевшего в открытое окно и бьющегося в потолок. Глупого и совершенно неопасного.

— Кайса приехала к нам с самой границы Финляндии, — торопливо пояснила Наталья Андреевна, понимая, что пора вмешаться. — Будьте гостеприимны, пожалуйста. Сибирь всегда славилась открытым и щедрым сердцем.

«Зачем она так говорит, зачем?», — у Кайсы опять всё сжалось внутри от пафоса, который облепил её сейчас с ног до головы.

Покрытый слоем пафоса абрикос без косточки.

В глубине глаз «феи ночи» она прочитала снисходительную насмешку.

— Будет сделано, Наталья Андреевна, — всё тот же басок. — Щедро откроем сердце и позаботимся.

— Ты уж позаботься, Лёша, — каким-то совсем дружеским тоном сказала завуч. — Я на тебя, Гордеев, надеюсь.

Загипнотизированная Кайса наконец-то оторвала взгляд от чёрных глаз под серебряным мерцанием, схватилась за хрипловатый, уверенный голос, словно тонущий за проплывающий мимо спасательный круг. Вытащила себя, следуя за ним, из золотой тьмы. И вот только тогда она увидела Гордея.

И тут же влюбилась. Сразу и на всю жизнь.

Он сам подошёл после уроков. Кайса замешкалась, делала вид, что потеряла какую-то нужную вещь. Не хотела выходить в гудящей толпе, рискуя столкнуться с кем-то, кто заорёт: «Курага!»

Всё, что ей оставалось: дождаться, пока они разбредутся со школьного двора, и, проскочив на стадион, нырнуть в дырку в заборе. Тогда она окажется прямо у дома.

Дырку в кустах у забора накануне показал отчим. Вид у него при этом был хитро-доверительный.

— Секрет ещё моих школьных времён, — улыбаясь, он потрепал Кайсу по плечу. — Пользуйся.

Гордей подошёл к ней, близоруко водящей руками под партой, присел рядом:

— Твоё имя красивое, — так он сказал.

«Потому что больше ничего красивого во мне нет», — подумала Кайса.

Она резко выпрямилась и задела свой рюкзак. Теперь уже и на самом деле всё содержимое вывалилось на пол. С безнадёжным скрипом треснуло стекло на планшете, разлетелись карандаши и ручки, в угол покатился Сердечко.

Гордей остановил домовёнка ногой, поднял его с пола. Сердечко, жизнерадостно улыбаясь, пялил на него свои огромные глазища.

— А это кто у нас такой? — спросил Гордей.

— Фигурка, — замялась Кайса. — Папа сделал. Когда… Я ещё совсем маленькая тогда…

Она оправдывалась, уже чувствуя, как приятное и открытое лицо парня перекашивает отвратительная усмешка: «Тяжёлое детство, деревянные игрушки…». Сердечко папа вырезал из бивня моржа. Когда ещё был жив. Папа, конечно, не морж.

— Симпатичный, — неожиданно кивнул Гордей. — Талисман, да?

Он понял.

— У меня ещё есть. Папины… Хочешь посмотреть? — вдруг предложила она.

Мальчик кивнул, с неподдельным интересом разглядывая поделку.

— Это прямо как японские нэцкэ. Только на какой-то такой… очень наш лад.

С самого первого их разговора Кайса чувствовала Гордея. Любовь вовсе не слепа, она как раз и просвечивает рентгеном объект страсти. Это состояние, которое гораздо точнее отражает реальность, чем обычное сознание. Малейшее движение, любую складку между бровей, едва уловимый взгляд в сторону. Всё-всё. Это ты себя убеждаешь в том, чего нет на самом деле, а незримая нить, натянутая между вами, всегда болезненно отдаёт под ложечкой: что-то не то.

С самого начала и до сих пор не то…

За восемнадцать лет высокий мальчик с изящными запястьями и благородной посадкой головы приобрёл могучую фигуру водителя-дальнобойщика, нежный пух на гладкой коже превратился в жёсткие волосы, а чистый взгляд наполнился бесконечной усталостью. Не от чего-то конкретного. Усталостью от жизни.

Только вот ладони остались прежними. Так странно и нелепо на волосатых руках: изящные запястья и тонкие длинные пальцы.

Лёгкая рука. Так говорили пациенты про мужа Кайсы.

* * *

Руки он отмыл, но вот всё остальное…

Ребёнка с сотрясением в «неотложке» вытошнило на него несколько раз подряд, и Гордей, сдавая мальчика в приёмной, чувствовал, как дежурный врач и медсёстры старались задержать дыхание, пока он не покинул предбанник. Оформление прошло

И рыжий пёс Метастаз, дремавший на тёплом колодце, от которого шёл пар, учуяв облёванного Гордея, поднялся и удалился восвояси. А Гордей, между прочим, припас ему котлетку. Он развернул салфетку с котлеткой на колодце, но Метастаз не вернулся даже за ней.

— Машинку помыть нужно, — сообщил водитель.

Он курил у «неотложки», распахнув двери и открыв все окна.

— И меня — тоже, — кивнул Гордей. — Завези домой, пока будешь в дезинфекции, как раз успею.

— У нас ещё… — начала Ирина, но он нахмурился:

— Предлагаешь мне вот так…

— Нет, конечно, — торопливо ответила она, — просто напоминаю, что расслабляться не стоит. Почему бы не сполоснуться в мойке?

Ирина славилась непревзойдённой верностью отделению скорой помощи. Пожилая медсестра давно могла бы осесть в диспетчерской, а не мотаться по городу в холод, зной, под палящим солнцем и в ночной тьме. Но ни разу даже не намекнула на подобный вариант своей судьбы.

Гордей работал с ней не первый год, и считал, что иметь в бригаде такого фельдшера — один из лучших подарков судьбы. Правильная и чёткая Ирина имела только одну странность: терпеть не могла, когда её называли по отчеству. Гордей, преодолев начальную неловкость, привык и теперь даже не мог вспомнить, как её там по батюшке… Кирилловна? Константиновна?

— Я весь — насквозь, — пояснил он. — Половинчатые меры не помогут. А трусов запасных я, как ты знаешь, с собой не вожу.

— Откуда мне знать? — удивилась Ирина. — Про твои трусы?

С чувством юмора у неё было не очень. Гордей не стал отвечать.

Его высадили у дома, и он пулей взлетел на пятый этаж, благоразумно решив, что замкнутое пространство лифта наедине с собой ему не выдержать.

— Кайса! — крикнул из коридора, — открой окно.

В квартире тянуло горелым. Верная примета: у жены начались месячные, она всегда готовила пшёнку на молоке в эти дни, говорила, что облегчает боль. Никто из знакомых Гордея не готовил дома кашу. Глупость, конечно, как пшёнка на молоке может заменить болеутоляющее?

Когда Гордей вышел из ванной, благоухающий детским мылом (он не признавал никакие гели и шампуни, и сам не любил, и опасался, что на химические отдушки смогут среагировать его пациенты), Кайса стояла под дверью. Ещё пара сантиметров, и завёрнутый в большое полотенце Гордей нечаянно бы прихлопнул её.

— Ты чего? — удивился он. — Дай, пожалуйста, чистое. Я тороплюсь.

— Опять? — сказала Кайса, и её прозрачные глаза неприятно сузились. — Что на этот раз? Понос? Золотуха?

— Сотряс, — с досадой буркнул Гордей. — Дай чистую одежду.

Она развернулась и пошла в спальню к большому — на всю стену — платяному шкафу. Шкаф для Гордея был чем-то вроде пещеры Али-Бабы. В нём ждала своего часа тьма сокровищ, но где именно — Гордей не знал. Он терялся в этом «сезам, откройся», предоставив Кайсе волшебные манипуляции по извлечению из шкафа нужных вещей.

— Я выхожу из себя, как только подумаю, что на тебя блюют, мочатся и испражняются всякие алкаши, — пожаловалась она, протягивая трусы и носки.

Кайса почти вся скрылась в недрах «сезама», только вытянулась рука, и голос звучал оттуда глухо.

— Алкашей, кстати, мало, — доверительно сказал Гордей, принимая дары волшебной пещеры. — Это был маленький ребёнок, который свалился с подоконника вместе с цветочным горшком. Хронологически, вернее сказать, горшок упал на полсекунды позже и прямо на голову лётчику. Но сегодня вообще какое-то светопреставление. Как в полночь началось, так и не прекращается. Конца края не видно…

Наверное, от усталости он заговорил в духе фельдшера Ирины. «Светопреставление», «конца края»… Оставалось только всплеснуть руками, но, к счастью, они оказались заняты — Гордей как раз натягивал носки, что без рук сделать более чем проблематично.

— Я беспокоюсь за тебя, — вздохнула Кайса, на секунду вынырнув, чтобы сунуть ему чистые «скоропомощные» штаны. — Подожди, трико дам, на улице, я знаю, морозище…

Её голова и половина торса опять скрылись за раздвижными створками. Внезапно она выпалила быстро и глухо, словно не ему, а выкрикнула накопившуюся тревогу в недра шкафа:

— Ну почему ты вкалываешь, как проклятый на скорой, хотя уже давно мог бы спокойно сидеть в тёплом кабинете областного департамента? Звали же!

— Не заводись, — Гордей втянул запах подгоревшего молока.

Запах плохого настроения.

— Ты расстроилась, устала.

Эта вонь… Ржавый прут ударил в самый центр затылка. Гордей с трудом удержался, чтобы не съязвить: уставать ей особо не от чего. Кайса бросила работу два года назад в неистовом стремлении зачать ребёнка. Они старались уже десять безуспешных лет, но последнее время у Кайсы это приобрело маниакальный характер. Она пыталась исключить все угрожающие факторы. Волнения на работе в том числе.

Но устыдился, похвалил себя за то, что промолчал. Вся жизнь его — сбежавшее молоко…

— Ты же знаешь, что…

— Хватит! — прут в голове провернулся два раза.

Гордей пошёл на кухню, выпил сразу две таблетки нурофена. Заварил в термосе чая покрепче, рубашку застёгивал на ходу. Натянул через голову колючий, но очень тёплый свитер. Его придётся снять перед вызовом, к больным нельзя — шерсть, но можно погреться несколько блаженных минут, пока неотложка несётся по улицам города.

— Гордей! — Кайса следовала за ним со старым скатанным трико в руках.

Он почти собрался, какого чёрта носить за ним дедовские кальсоны?

— Я беспокоюсь за тебя…

От звука её голоса железный прут провернулся в затылке снова, Гордей чуть не застонал. Жизнь — сбежавшее молоко, рвотные массы, липкий пот испуганных пациентов, пмс жены… Он не глядел на Кайсу, когда, не сдержавшись, произнёс:

— Конечно, работа, например, пластического хирурга оплачивается лучше. Но, согласись, несколько поздно…

— Нет, Гордей, не поздно, — в её голосе загорелось воодушевление, — мы можем уехать отсюда, давно пора уехать из этого бесперспективного города…

Он знал, почему Кайса всё время хотела уехать. Дело было вовсе не в бесперспективности. И даже не в его работе.

— Хватит! — это рявкнул не Гордей, а тот прут, что ворочался в затылке. — Заткнись! Уезжай, если хочешь! Прямо сейчас!

Он швырнул связку ключей. Она тяжело бухнулась на пол, не долетев до Кайсы.

От хлопка двери что-то в коридоре сорвалось и зазвенело вслед за ключами. Наверное, одна из тех весёленьких картинок в рамке, которые Кайса развесила в тёмной прихожей.

Гордей считал до ста, стараясь успокоиться. Он спустился на второй этаж, когда стало стыдно: «Это у Кайсы месячные или у меня?». А, может, просто начал действовать нурофен.

У выхода из подъезда запиликал

Но звонил Мика, и голос его сразу очень не понравился Гордею. Уже начальное «Как сам?» звучало наигранно.

— Мика, — ухнул Гордей, — кокетничать будем после. Я на смене. Если что срочное, давай без предисловий.

И тогда Мика, тяжело вздохнув, выдал:

— Ночью видели свет в окнах «Лаки»…

Глава вторая

В брошенном баре загораются огни

Кайса бросила тёплое трико, которое Гордей так и не надел, на сорвавшуюся со стены картину. Это был ангел, безмятежно парящий над спящим городом. Акварель казалась такой светлой и нежной, Кайса повесила её в коридоре, чтобы хоть немного осветить вечный полумрак. Сейчас она не могла смотреть ангелу в глаза. Трико накрыли всё: и ангела, и связку ключей, и обиду.

Гордей психовал редко. Её вина: не почувствовала момент, опасный для серьёзного разговора. И даже когда локомотив под названием «гнев Гордея» после двух предупредительных гудков понёсся на неё, сорвав тормоза, продолжала глупо и безрассудно стоять на своём.

Потому что он говорил обидно. И тон голоса, и то, что стояло на самом деле за словами. Плохая жена Кайса. Превращающийся в курагу абрикос без косточки.

Муж прав. Чугунной «гордеевской» прямотой, но прав. От этого — невыносимо обидно.

Кайса прошла в комнату и включила телевизор. Гордей не прикасался к пульту, поэтому она была точно уверена, что сразу попадёт на сериальный канал. Тот, который смотрела и вчера, и позавчера, и полгода назад. Ей всё равно, что мельтешит на экране. Сериалы шли фоном, разбавляли тишину и не мешали думать о чём-то своём. Кайса даже где-то читала, что они имеют психотерапевтический эффект. Нормализуют гормоны. На каком-то там подсознательном уровне.

Кайса решила ускорить нормализацию гормонов. Она достала из бара бутылку вина. Очень хорошего, кажется, как-то давно Гордею презентовал один из пациентов. Кайса не разбиралась в алкоголе. Взяла высокий стакан для сока, налила. Она и раньше не любила спиртное, а последние два года вообще ни разу даже не пригубила. Это был акт протеста.

«Всё кончено», — подумала Кайса. — «Теперь уже точно — всё кончено».

Ребёнка не будет. Ничто не свяжет их с Гордеем на веки вечные.

— Молодец, — сказала она стакану. — Ты всегда — самый лучший молодец. Геройский спаситель всех и каждого. А я — истеричка и высушенный абрикос без косточки.

После вина стало приторно-противно на языке, но через минуту тепло изнутри укутало её ватным одеялом. По телу разлилась безмятежность. Она растворяла спазмы в животе. Вслед за теплом и безмятежностью появилась лёгкость.

Всё очень просто. Кайсе нужно немного меньше любить Гордея. Меньше тревожиться и стараться соответствовать. Не ревновать к той, которая давным-давно пропала с их горизонта.

Артистка, игравшая сериальную героиню, чем-то похожа на неё. Естественным золотом волос. Бездонностью глаз. Точёным, самую капельку вздёрнутым кончиком носа. Из-за этого едва заметного изъяна лицо женщины-вамп приобретало убийственную беззащитность.

Трогательность, перед которой не мог устоять ни один мужчина, встретивший Ниру на своём пути.

Все и всё вертелось вокруг Ниры. Если переложить эти отношения на итальянскую комедию масок, то Нира играла вечную Коломбину, Мика — бестактного Арлекина, а Эд — страдающего Пьеро. Только Гордей выбивался из разыгрываемой судьбой пьесы. Что-то такое было между ним и Нирой… Неопределимое.

Нет, они не объявляли себя официальной парой, не уединялись демонстративно. Но как-то Кайса заметила на руках Ниры небольшой перстень. С первого взгляда — простой, но за ним стояла какая-то история. Кайса чувствовала такие вещи. Она набралась смелости и спросила Ниру, что это за перстень. Но та ожидаемо хмыкнула, показывая, что вопрос глупый и неуместный. И бросила незаметный, но быстрый и торжествующий взгляд на Гордея. Перстень явно связывал этих двоих.

Такая вот ситуация, с которой ничего нельзя поделать. Кайса любит Гордея, Гордей не может забыть Ниру. Кайса это чувствовала, инстинктивно, в каждом его повороте голове, в каждой недосказанной фразе.

С Гордеем они говорили об этом один единственный раз. И то, как говорили… Гордей был мертвецки пьян, рыдал, в самом прямом смысле страшно вгрызался в землю, и слюна, которую вытирала с его лица Кайса, тянулась коричневая, густо замешанная на грязи. Кто захочет вспоминать о таком? Они и не вспоминали. Но тень Ниры стояла между ними даже спустя годы после того, как сама она пропала.

Нира, Нира, Нира… Всегда и везде между ними. В утренних объятиях, чашке кофе с кардамоном, привычке Гордея целовать в самый уголок рта. Они жили вместе восемнадцать лет, но всё это время Кайсе казалось, что она — призрак, замещающий вышедшую на минутку хозяйку. Здесь всё принадлежало Нире. Даже фамилию Гордеева Кайса не посмела взять. Так и осталась Васнецовой.

Восемнадцать лет! Эти грёбанные восемнадцать лет соперничать с мертвецом!

И в конце концов проиграть. Низ живота, напоминая о её окончательном поражении, опять скрутило спазмами.

Кайса застонала. Она всё так же возлежала на диване с уже пустым стаканом, но приятное блаженство ушло, стоило ей только вспомнить ненавистное имя. Открыла глаза и тут же наткнулась на чей-то взгляд. Пятый этаж, кто мог смотреть на неё с той стороны балкона при двадцатиградусном морозе?

Огромный дымчатый кот — вот кто! С поразительно голубыми глазами. Сидел на балконном подоконнике и, не мигая, смотрел на Кайсу. Сначала она подумала, что это соседский Сенька выпал из приоткрытой форточки в азарте воробьиной охоты. Он несколько раз проделывал такой трюк. Благодаря кошачьему богу, который почему-то невероятно благоволил Сеньке, котяра всегда успевал развернуться в полёте так, чтобы приземлиться на нижний балкон — балкон Кайсы. Она собиралась встать и впустить «лётчика» в квартиру, вернуть хозяевам, но замерла.

Сенька был классическим серым «дворовым» котом. Гладким и в полоску.

Этого же раздувало бело-серой пушистостью. Легчайший пух переливался от малейшего дуновения ветра. Как будто кот излучал сияние или исходил дымом. Подобную породу Кайса никогда не встречала, но даже издалека не вызывало сомнения: животина во много раз благороднее, чем сама Кайса. Дорогущее дымчатое облако с огромными густо-голубыми глазами.

— Кис-кис, — сказала Кайса, медленно, чтобы не спугнуть, подходя к балконной двери.

Он сидел и смотрел на неё. Показалось, что вообще не живой. Большая детская игрушка, новенькая, из элитного магазина.

Ворвался морозный сквозняк — Кайса приоткрыла дверь. Кот, всё так же не отрывая от неё взгляда, растаял в воздухе. Исчез.

— Странное видение, — сама себе вслух сказала Кайса. — Это от алкоголя. Не следует мне

* * *

Гордей, улучив минуту, достал термос с чаем, отвинтил крышечку.

— Горячего? — спросил Ирину.

Та покачала головой:

— Пока машину мыли, мы с Николаичем в моечном кафе чаю с плюшками напились. Больше не рекомендуется, иначе в туалет не набегаюсь…

Николаич, значит, так звали сегодняшнего водителя.

— Там пироги с мясом, — тот обернулся, услышав, что говорят о нём. — Вкусные, заразы…

— На дорогу смотри, — шикнула на него Ирина, — пироги ему…

Совместное распитие чая в моечном кафе невероятно сближает людей. Ирина командовала водителем, которого они впервые увидели сутки назад перед сменой, как будто вырастила с ним, по крайней мере, троих детей.

— А я не успел, — пожаловался Гордей, с удовольствием вдыхая крепкий чайный пар. — Отмывался, потом переодевался… И наладонник постоянно тренькал.

— А зачем с собой-то забрал? — удивилась Ирина. — Оставил бы мне.

Они выехали с центрального проспекта, свернули на менее оживлённую улицу. Гордей, приняв вызов, вздохнул с непонятным облегчением: их бригаду направили не в Нахаловку, в другой район.

Конечно, ничего хорошего в том, что у молодой женщины начались кинжалообразные боли внизу живота. Но вызов пришёл из спального района однообразных девятиэтажек, и этим словно прерывалась странная череда несчастий, рассыпанных злым волшебником вдоль извилистой железнодорожной окраины.

Как только они отвезут пациентку, очевидно, с внематочной, в первую городскую, эта бесконечная смена закончится. Они уже и так перерабатывали сутки.

Повалил снег. Мягкий, пушистый и закрывающий обзор. Щётки дворников противно заскрипели по лобовому стеклу. Прекрасные в воздухе хлопья превращали дорогу в бесформенное месиво из серой грязи. Машина с красным крестом неслась по улицам, взметая в разные стороны хлюпающие водопады.

Мысли в голове не плыли, не проносились, а тикали, как часы. Наверное, потому что Гордей хотел спать. Тик-так, тик-так, че-го кри-чал на Кай-су?

И, правда, чего кричал на Кайсу? Гордей поморщился сам от себя. Сделал глоток горячего чая.

А потом всё случилось одновременно.

— Котяра! — завопил диким голосом водитель.

Крышка от термоса дёрнулась, опрокинулась, руки обожгло кипятком.

— Да что ж… — взвизгнула Ирина в унисон с тормозами.

И Гордей увидел в окне ангела. Там всё мелькало, небо менялось с землёй, но ангел, мягкий как облако и такой же бело-серый, смотрел на него невозможно синими глазами.

А потом дымчатый ангел исчез, и Гордей тут же почувствовал невероятной силы удар, который вдавил его в сидение. И слева, и справа в тишину ворвался рёв гудков. Лобовое стекло мгновенно покрылось зловещей паутиной линий. Гордей успел наклониться и крепко закрыть глаза, чтобы летящие осколки не ослепили его.

Он чувствовал, как автомобиль тащит по наледи шоссе, разворачивая в страшном танце. Гордей не знал молитв, но «Отче наш на небеси» закружилось у него в голове, повторяясь этой единственной строчкой до бесконечности.

А потом кружение прекратилось.

— Помогите, — он услышал шёпот и, с трудом склонив голову, увидел, как Николаич, неестественно вывернув запястья, мёртвой хваткой держит руль. Костяшки его пальцев побелели.

— Ирина, вы порядке?

Голова поворачивалась только в одном направлении, и Гордей не мог увидеть фельдшера, как ни пытался.

— Да, да, — торопливо прошелестело слева.

— Кажется, нас опрокинуло, нужно срочно выбираться.

Входящий в поле зрения Николаич неудобно замер всё в той же скрученной позе, вцепившись в руль, он никак не отреагировал на слова Гордея. Внешних серьёзных повреждений у водителя, на первый взгляд, не наблюдалось, наверное, просто шок.

Свободной рукой (вторая оказалась прижата его же собственным телом) Гордей тряхнул Николаича за плечо. Тот очнулся.

— Всё норм, — сказал водитель и наконец-то разжал пальцы.

Гордей с облегчением выдохнул. Вывернутые под неестественным углом предплечья Николаича очень подошли бы для сцен в фильме ужасов. Из тех, где зомби, инопланетяне и кто ещё там палятся, когда принимают невозможные для человеческого тела позы.

— Славно, — ободряюще сказал Гордей.

К счастью, безопасное стекло разбивалось сразу в крошку, так что обошлось без порезов. Машина лежала на боку, но все казались живыми и — невероятная удача — относительно здоровыми. Гордей попытался открыть дверь, которая сейчас была сверху, всё той же свободной рукой. Дверь не поддавалась. Её заклинило намертво.

Гордей расшатал зажавшее его кресло, высвободил вторую руку и со всей силы выбил люк в крыше. Они вылезли, ссаживая кожу на локтях.

— Чёрт побери, — Гордей всё-таки попросил у Ирины сигарету.

Закурил, присев на корточки прямо на обочине. Руки его, обожжённые чаем и ободранные о дыру люка, дрожали.

— Кот, — Николаич присел рядом и тоже закурил. — Котяра, огромный, как бегемот.

Гордей с недоумением посмотрел на него.

— Был там. Прыгнул откуда ни возьмись. Прямо в лобовое стекло… Я и… Того…

— Иди домой, Николаич, — покачал головой Гордей. — Тебе выспаться нужно. Непременно лечь, и следовало это сделать ещё часов пять назад.

Котяра… И тут он вспомнил, что и сам видел в окне, пока их тащило, кружа, по шоссе: дымчатого, пушистого, как облако, ангела.

— И мне нужно, — тихо сказал сам себе Гордей. — Выспаться.

Но он так и не оказался в мягкой кровати в ближайшее время, как мечтал.

Гордей не попёрся бы с Эдом и Микой после тяжёлой смены в эту часть города, если бы не… Не всё это. Запах убежавшего молока в квартире, старые кальсоны, ключи, кинутые на пол и потом — авария. По отдельности он мог бы пережить и отправиться отсыпаться домой после противоречащей Трудовому кодексу полуторной смены, но всё вместе оказалось выше его сил.

И больше, чем спать, сейчас хотелось накатить. Гордей знал, что, осуществив дурацкий план Мики, они зайдут куда-нибудь «посидеть, как в старые добрые времена».

Хрущёвские пятиэтажки растерянно сгрудились в стороне. Окна-звёзды горели всеми вариантами жёлтого. Жилой комплекс засыпал, кутаясь в ночь, как в одеяло.

Когда-то они все жили в этом районе, ходили в одну школу. Одноклассники. Так давно. В прошлой жизни.

Машину пришлось оставить на обочине: никто не чистил снег, и за эти месяцы намело высокие сугробы, в которых тонкой ниточкой вихляла свеженатоптанная тропинка.

Гордей слышал, как тяжело дышит Эд. Он явно волновался, и сам Гордей тоже почувствовал странную тревогу, от которой перехватывало дыхание. Они не появлялись тут много лет. Не то, чтобы договорились не приходить, просто само собой получалось обходить это место стороной.

И сейчас все разом хрипло всхлипнули, когда из морозного полусумрака, как кит из глухих океанских глубин, выплыл фасад обветшавшего, нежилого здания. В нём и в самом деле справа светились окна.

* * *

«Лаки» был самым древним кабаком нового времени, наверное, во всей Яруге. Принадлежал он Эльманам.

В семье Эльман мужчины долго не задерживались,

«Лаки» бабушка Ниры переделала из бывшей столовой, в которой она работала в советские времена заведующей. Присвоив «объект общепита» за символическую сумму, она назвала его рестораном, но неистребимый запах кислой сметанной подливки для котлет, навсегда впитавшийся в эти стены, не позволял с ней согласиться. Чтобы прийти в кондицию, когда ароматы не имеют значения, приходилось сразу и быстро набираться алкоголем. Что клиенты и осуществляли, создавая ресторану «Волна» репутацию, мягко говоря, совсем не кристальную. Впрочем, в те времена все заведения такого плана служили прибежищем для людей лихих и авантюрных.

Мать Ниры, вступив в наследование семейный бизнесом, переименовала его в диско-бар «Лаки» и несколько раз пыталась придать заведению «товарный вид». Но у неё всегда заканчивались то деньги, то энтузиазм. К очередному моменту, когда она бралась за своё детище с новой силой, проходило довольно много времени. Мировоззрение Лары Эльман менялось, а вместе с ним менялась и концепция бара.

Несмотря на все ухищрения Лары Эльман, кабак оставался расхристанным теремком, раскорячено выросшим из рабочей столовки. Кляксой ляпнутым на площадке промзоны. Издалека над ним нависали мрачные тени прошлого: полуразрушенные цеха бывшего завода.

Ветер трепал потрескавшийся рекламный щит, когда-то — Гордей помнил и точно знал, что Мика и Эд тоже помнят, — вывеска обвивалась зелёным плющом и яркими флагами. «Лаки» уже на входе мигал мелкими разноцветными фонариками, словно в нём никогда не заканчивался новогодний праздник. Такая вот вечная ёлка, украшенная всеми атрибутами выходящей из кризиса страны.

Последний раз несовершеннолетний Гордей нелегально пробирался по этому крыльцу мимо охранников на «Дискотеку 70-х». Лара Эльман перестраивала диско-бар в паб, это была прощальная вечеринка устаревшей концепции. Зеркальные шары и тяжёлые, перегруженные басами композиции. На полукруглом помосте сверкали шесты. Вокруг них обвивались стриптизёрши — в мягких длинных сапогах выше колена, лакированных и белоснежных, серебристых шортиках и разноцветных париках. В тот вечер среди девушек выгибался и «танцор диско» в кислотном, плотно облегающем костюме. Зелёная чёлка парика скрывала половину его лица.

Стрип-девочек Гордей, как и все прочие мальчишки, пробиравшиеся всеми правдами и неправдами на праздник жизни в «Лаки», знал по именам, а вот парень… Он был совершенно незнакомым.

* * *

Призраки прошлого опустились на них вместе с сумерками. Дом, казавшийся им в юности блестящим замком запретно-сладкого порока, сейчас выступил из мрака уродливыми, пугающими своей заброшенностью руинами.

— Что-то я очкую, — хрипло выдохнул Мика.

Он всегда говорил где-то услышанными фразами, потому что своих у него не хватало.

Гордей почувствовал, что у него тоже как-то противно и мелко дрожат колени.

— Это просто кабак, — сказал он, разозлившись. И на попугая Мику, и на свой страх. — Там есть свет, музыка и люди.

И тут все действительно услышали музыку. Какой-то старинный джаз. Свою тему вели в нём человеческие голоса, гул был тягучий, нескладный и пьяный. Он одновременно и вплетался в ритм, и вносил в мелодию диссонанс.

— И бухло, — кивнул успокоившийся Мика, расслышав хмельной гул.

— Кто-то его купил, — удивлённо сказал Эд. — Нашёлся смельчак, который купил «Лаки».

Гордей кивнул:

— Кто-то очень романтичный.

— Скорее, отмороженный, — буркнул Мика.

— Я пытался выразиться деликатно, — ответил Гордей. — И — да, раз ты не понял, объясню: это был сарказм.

Он пошёл вперёд. Хотелось побыстрее выяснить, кто зажёг свет в «Лаки». Это знание должно закрыть старинный гештальт. Новый хозяин бара, сам того не зная, поставил точку в давней и тяжёлой истории.

Гордей толкнул входную дверь, она сразу отворилась. Лара успела переделать часть здания под паб — небольшое пространство с барной стойкой и пятью столиками. Главный зал, где проводились диско- и прочие вечеринки, она собиралась, но не успела перестроить под спальные номера. Лара хотела быть хозяйкой небольшого, респектабельного отеля, хотя Гордей уже тогда сомневался в успехе этого предприятия.

Имидж «Лаки»… Он был настолько не тот, что ещё трём поколениям Эльман пришлось бы содержать в этом здании сиротский приют. Причём ежемесячно окропляя его святой водой, чтобы не только люди, но и высшие силы забыли о скандалах и разборках, неизменно сопровождающих подобные места.

Потенциальный паб неожиданно оказался безлюдным. Человеческие голоса явно раздавались не отсюда. Кресла, перевёрнутые на столы, закрытые большими пыльными тряпками. Кое-где тряпки съехали, из-под них торчали не менее пыльные столешницы. Тусклые лампы под потолком не давали достаточно света, чтобы рассмотреть углы, но Гордей был уверен, что там, в темноте, свисают чёрные клочья паутины.

Только барная стойка имела более-менее подобающий вид. Тонкие фужеры загадочно мерцали на полупустых полках буфета, на стойке толпились раскрытые ящики, скромно бликуя планкетками дорогих бутылок и звонкой прозрачностью стекла.

А в глубине стойки, спиной ко входу, словно обрисованный тонкой кистью, выступал из приглушённого света силуэт.

— Мы ещё не открылись… — сказала девушка.

Она повернулась. И осеклась, разглядев троицу, столпившуюся на пороге.

— Твою мать… — прохрипел Мика.

Прошло много, очень много лет, но у всех разом так знакомо, сладко-горько заныло сердце, что сомнений не оставалось.

— Боже мой! Мальчики! Сколько лет!

Это была Нира Эльман.

Признанная погибшей восемнадцать лет назад.

Глава третья

Встреча старых друзей

Всё началось очень плохо, а закончилось и вовсе отвратительно. С утра, после недели столь ожидаемой задержки, она обнаружила кровавое пятно на пижамных штанах, потом на плите убежало молоко, а закончилось всё тем, что Гордей не пришёл после смены домой. Он позвонил и сухо сказал: медиков не хватает, придётся задержаться на вторые сутки.

— Все сейчас работают в режиме, словно случилась глобальная катастрофа, — пояснил он. — Не только я один такой герой.

— Ты всегда самый прекрасный герой. Но не спать…

— Мы спим в дежурке по очереди, — отрезал Гордей. — Несколько часов сна удалось урвать.

И отключился.

Такое бывало иногда. Когда загорелся торговый центр семь лет назад. Или столкнулись два забитых автобуса в час пик, с той аварии прошло три года. Гордей тоже отсутствовал двое суток, а вернулся такой измотанный, что даже не зашёл в душ: свалился как подкошенный на кровать и спал день, ночь, и следующий день тоже.

Но сейчас в Кайсе поднималось чувство, что происходит нечто необычное. Необычное неприятное, если не ужасное. И оно не относится к авариям или эпидемиям. Это то, что касается только её и Гордея.

— Мне тревожно из-за месячных, — сказала она сама себе. — Из-за чего же ещё?

Но тревога не проходила. Наоборот, усиливалась. Словно в организм Кайсы попал яд, который теперь расползается по всему телу. Она приняла

А потом зачесалась фаланга под обручальным кольцом. Сначала Кайса не обратила на это внимания — чепуха какая, почувствовала что-то не то, когда расчесала палец до крови. Пятно выглядело не очень хорошо. Красное, опухшее, в каких-то белёсых сгустках. И зуд усиливался, становясь нестерпимым, и дотрагиваться до ранки было больно.

Кольцо пришлось снять, и это тоже показалось ей зловещим предзнаменованием. И зуд всё никак не проходил, палец опухал сильнее и сильнее, пока не раздулся сосиской.

Нечто подобное уже случалось. Только очень давно. Когда она только переехала с мамой в Яругу. Сначала подумала: кто-то мелкий и отвратительный покусал её, но врач-дерматолог, посмотрев на россыпь красных опухших пятен на сгибе локтя, покачал головой:

— Аллергический дерматит. Или нервное. На первый взгляд. Но сдай-ка ты анализы.

Он выписал направление, и Кайса собиралась отправиться в лабораторию, но не успела. На её светлую голову свалилось нежелательное внимание Ритки Облако.

Почему Чугуеву назвали так, Кайса до сих пор не понимала. Может, от обратного? Словно вырубленная из камня небрежными сколами Ритка Чугуева даже приблизительно не напоминала никакое облако. Резкие, грубые черты лица, квадратные плечи, большие ладони и ступни. И характер такой же — пуленепробиваемый, толстошкурный.

В ранге страхов и опасений Кайсы Ритка Облако занимала почётное второе место. Сразу после Ниры Эльман. Но если страх перед Нирой был необъяснимым: девушка до сих пор не сказала Кайсе ни единого слова, то Ритка-то как раз явно искала случая, чтобы прицепиться к новенькой. В Облаке всегда клубилось слишком много тёмной энергии, и её излишки она стремилась сливать на очередного несчастного.

Ритка пристально наблюдала за Кайсой, которой дала кличку «Курага» в самый первый день в школе. Надо отдать должное, Облако никогда не нападала просто так. Наверное, у неё не хватало фантазии, чтобы самой придумывать повод.

К её глубокой досаде, Кайса существовала настолько незаметно, что казалась бесплотным призраком. И это раздражало ещё больше: чужаков нужно воспитывать, а случая всё не подворачивалось. Пока в один прекрасный для Ритки день она не заметила, что новенькая непрестанно чешет плечо.

Ритка сделала стойку на добычу. Весь урок английского она не отрывала взгляд от Кайсы, и та чувствовала его. Нестерпимо зудело под рукавом хлопковой белой блузки, а в спину билась жаркая волна Риткиного взгляда.

Как только прозвенел звонок, Облако метнулась к Кайсе и нависла над ней. Словно и в самом деле была тучей, которую принёс стремительный ураган.

— Курага! — закричала Ритка.

И все посмотрели на Кайсу, которая меньше всего в жизни любила быть в центре внимания.

— Ты блох что ли со своей границы с Финляндией привезла? У вас там все такие чесоточные? Или…

Кайса не успела среагировать, и Облако задрала рукав её блузки. Кайса специально надела просторную рубашку, чтобы ткань как можно меньше касалась болезненных расчёсов.

— Вот это сифак! — радостно присвистнула Ритка. — Фу, Курага. Да ты гниёшь.

Она подчёркнуто брезгливо отпрыгнула от Кайсы, растопырив ладонь, которой касалась её блузки.

— Блин, теперь к доктору нужно. Продезинфицироваться от этой сифилички…

Одноклассники превратились в одну большую волну, которая отхлынула от её парты.

«Только бы не заплакать», — крутилось в голове Кайсы, как мантра.

— Это не заразно, — тихо пробормотала она, понимая, что её слова уже ничего не значат.

Дрожащими пальцами опустила задравшийся рукав на место, скрывая опухшие пятна расчёсов.

— Чего ты там бормочешь? — прищурилась Облако.

Она говорила громко, театрально, подчёркивая каждый звук. Это было представление, Ритка спрашивала не её, а работала на весь класс.

— Дерматолог сказал… — попробовала ещё раз объяснить Кайса, но та, конечно, взвилась сильнее.

— Что? Венеролог⁈ Ты уже посетила венеричку? И часто там бываешь?

Кайса видела по лицам одноклассников, что они судорожно вспоминают: прикасались ли к Кайсе или к её вещам. Кого-то передёрнуло, у кого-то появился испуг в глазах. Ритка Облако торжествовала.

— «Всё», — пронеслось в голове у Кайсы. — «Теперь всё кончено».

Её обживание в новом классе, незаметное, но вполне комфортное существование и… Маленькая, только зарождающаяся дружба с Гордеем. Она не могла вырасти во что-то большее, но каждый вечер, засыпая, Кайса сладко улыбалась, вспоминая те редкие, ничего не значащие слова, которые он ей говорил, тёплые взгляды…

Она не смела поднять глаз, готовясь перейти в касту неприкасаемых, когда вдруг услышала протяжный голос с приятной, лёгкой хрипотцой:

— Облако, ты сдурела?

Кайса не поверила своим ушам. Это… Нира Эльман? Она даже подняла взгляд, чтобы увидеть, как Нира с грацией разомлевшей пантеры встаёт из-за парты и входит в невидимую запретную зону, которая образовалась вокруг Кайсы.

— Сама-то давно от прыщей избавилась? — продолжала первая красавица класса.

Ритка стояла в недоумении, кусая губы. Она явно не ожидала происходящего. Как прима престижного театра, в которую во время сольной партии полетели гнилые помидоры.

— А грозди ячменей на глазах давно ли вывела, красота прекрасная? — продолжала Нира, всё так же лениво приближаясь к Кайсе.

— Я… я… — с растерянностью Ритки спадало напряжение.

— Идиотка идиотская, — заключила Нира.

Она, нисколько не сомневаясь, закатала рукав Кайсы и внимательно посмотрела на ранки.

— Так и знала. Это просто крапивница. У меня тоже такое на нервной почве бывает. Держи!

На парту перед Кайсой лёг тюбик с непонятной надписью, мазь явно привезли из заграничного магазина.

— Это хорошее средство, мать достаёт, здесь таких нет, — пояснила Нира — А вы, придурки придурочные, посочувствовали бы! Это мучительно, между прочим…

Она в полной тишине вернулась к своей парте, собрала ручки, закинула рюкзак за плечо и вышла из класса.

Кайса успела помазаться даром Ниры всего два раза — в обед и вечером, а наутро всё прошло. Она демонстративно отправилась в школу в топе без рукавов, хотя на улице становилось довольно прохладно, а отопление ещё не включили.

Почему-то Кайса была уверена: дело тут не в мази, а в том, что Нира не побрезговала прикоснуться к её расцарапанному плечу своей рукой.

Второй человек в Кайсиной жизни, который мог бы лечить рукоположением. Первый — Гордей.

* * *

Они сидели в полной тишине, пока Нира не крикнула:

— Булен!

Гордей вздрогнул, когда посторонняя тень скользнула по стене. Из бывшего диско-зала вкрадчиво и почти неслышно вышел широкоплечий белокурый парень. Он был худым, но под тёмно-зелёной, какой-то очень «официантской» рубашкой мягко перекатывались

Он застыл на пороге, ожидая, что ещё скажет Нира.

— Принеси Старую Рему, — она не приказывала, а попросила. — И всё, что полагается.

— Продукты ещё не доставили, — парень мягко катал «р» по нёбу, получилось «прррьяяядукты».

От этого Гордею показалось, что белый Булен — иностранец.

— Ну, что найдёшь, — Нира пожала скульптурно точными, идеальными плечами, с которых небрежно струился шёлк светло-золотистой блузки.

Она подошла к молчавшей троице, сосредоточенно разглядывающей столешницу освобождённого от стульев стола. Гордей надеялся, сидение окажется не настолько пыльным, чтобы оставить следы на брюках. Почему-то именно этого боялся больше всего: потом он встанет, и Нира увидит грязное пятно на его заднице.

— С продуктами напряжёнка, — сказала она с улыбкой в голосе. — Холодильники обещали доставить завтра, поэтому из закусок — только сухой паёк.

От знакомого голоса и улыбки опять защемило в груди. Больно и сладко. Сердца трепыхались, а разум всё ещё не мог воспринять: вот она, Нира, живая, безумно красивая, и говорит так знакомо: «напряжёнка», «сухпаёк». Широкие от бедра брюки из чего-то волнующегося при каждом шаге, изящные щиколотки и маленькие ступни…

Гордей не мог поднять взгляда, не осмеливался посмотреть в её лицо и видел только это: почему-то босые ноги.

Иностранец Булен, опять материализовавшийся из ниоткуда, накрыл стол большой салфеткой, поставил на неё коньячный графинчик, четыре пузатые рюмки и красивую коробку шоколадных конфет.

— По крайней мере, мы соблюдаем правила трёх «С»: chocolat, cognac, coffee, — засмеялась Нира. — Булен, милый, кстати, о кофе…

Булен сварил и кофе в высокой керамической турке. Неловкое молчание продлилось ещё некоторое время после того, как он исчез в чёрном провале диско-зала.

Гордей разлил по рюмкам тёмное золото. Придвинул одну к Эду, вторую оставил по правую руку от Мики. Третью он всё так же молча протянул Нире.

Они быстро, не смакуя, опрокинули рюмки в себя. Ситуация не располагала к наслаждению изысканными нотками и послевкусиями. Хотя коньяк был отличный.

На третьей рюмке рука Гордея снова стала твёрдой. А остальные вдруг разом потеплели и как-то размякли.

Не опьянели, конечно, с трёх-то маленьких рюмок, просто расслабились. Ну, вот Нира Эльман перед ними — прекрасная, живая и здоровая. Это же замечательно, разве нет?

— Впервые мы пьём вот так открыто в «Лаки», — вдруг сказал Эд. — Последний раз, как я помню, мы пили здесь украденный у твоей мамы портвейн…

Даже в полусумраке его щёки заметно порозовели.

— В туалете, — заржал Мика. — В мужском туалете… Там ещё спугнули двух пидоров. Со спущенными штанами.

Гордею захотелось остановить Мику, но он тут же раздумал: Нира прекрасно знала манеры своего преданного ухажёра. Она и в самом деле и бровью не повела на «пидоров»:

— Кажется, будто это было вчера. Но столько лет прошло. Не верится…

— О чём ты? — запротестовал Эд. — Выглядишь так же, как в то время. Нисколько не изменилась.

— А ты, Эд, тоже… — с деланной завистью подхватила Нира, — Такой худой и стройный. И Мика…

— О, — сказал Мика.

Гордей почувствовал, как распускается павлиний хвост. И яркие перья трепещут на ветру.

— Я в последнее время запустил себя, — Мика расцвёл благоухающим пионом. — Давно не был в тренажёрке.

Он схватил рюмку, напрягая бицепсы во много раз сильнее, чем требовалось для столь лёгкого предмета.

— Но на самом деле, — Нира покачала головой. — Ты выглядишь моложе, чем в девятом классе. Как так может быть?

— Наверное, семейное… — Мика не возражал. — Но думаю, мне стоит вернуться к спорту. И всякие там добавки, да, Гордей?

Обычно молчаливый и сосредоточенный Эд вдруг вспыхнул.

— Тебе нельзя добавки, сам же говорил, что лечишь геморрой, — зло произнёс он.

— Не завидуй, — Мика повернулся к приятелю. — Если сам дрыщ…

— Эд очень возмужал, — торопливо вмешалась Нира. — И лицо такое… выразительное и волевое. Без очков — совсем другое дело. А где, кстати, очки?

— Операция, — почему-то хвастливо произнёс Эд. — Лазер. Быстро и эффективно.

— Ну надо же, — опять восхитилась Нира.

Гордею всё, что она говорила этим двум придуркам, было почему-то очень неприятно. И особенно — вернувшееся ощущение зверя во время гона. Так всегда: с Нирой не хотелось стать лучше. Хотелось — сильнее, жёстче, настойчивее. Она, ничего особенного не делая, будила древние животные инстинкты, которые Гордей принимал в себе, но не лелеял и не гордился. Поэтому он когда-то отцепил от себя горячие пальцы Ниры.

После распустившихся павлиньих хвостов всегда слышался треск бьющихся в лобовой атаке рогов.

— Олени, — протянул Гордей. — Вы — олени!

Все резко замолчали, и он понял: это первое, что сказал за весь вечер. Звук собственного голоса показался глухим и чужим, словно принесённым эхом издалека.

— Брейк, спортсмены, — добавил всё так же отстранённо.

— Гордеев, — тихо выдохнула Нира. — Ты…

Она назвала его по фамилии. Даже на работе мало кто помнил, что Гордей — это не настоящее имя. Он торопливо протолкнул ком в горле новой порцией коньяка и тут же спросил, возвращая всех в день сегодняшний.

— Но… Почему ты здесь?

— А что? Мне нельзя здесь быть? — она покачала головой.

— Конечно, можно, но… Нира, ты числишься погибшей! Уже восемнадцать лет. И ты — тут, как ни в чём не бывало, пьёшь с нами коньяк и…

Он наконец-то произнёс это.

Нира засмеялась:

— Может, я так сильно по вам скучала, что восстала из мёртвых мертвецов? Боги растрогались и всё такое…

Она в школе так и говорила, заканчивая фразу «и всё такое». И «мёртвые мертвецы»… Так могла сказать только Нира.

— Во даёшь, — охнул Мика.

Все замерли. Почему-то в пыльном, заброшенном баре — призраке прошлого — поверилось и в это. Восставшая из мёртвых Нира.

— Это вы даёте! — звонко расхохоталась она. — Повелись!

И крикнула в темноту едва угадываемого диско-зала:

— Булен, они поверили, что я восстала из мёртвых!

С той стороны не раздалось ни звука, но троица отмерла, зашевелилась, Эд, кажется, даже тонко хихикнул.

— Как хорошо, — она вдруг с невероятным удовольствием склонила голову к плечу и опять ни с того ни сего повторила, — как здесь хорошо…

— Но, Нира… — серьёзно сказал Гордей. Он не собирался поддаваться на её шутки. — Что же случилось? Ты исчезла, а полицейские нашли твою майку и джинсы тоже… И… на них твоя кровь…

— Ах, это, — она тихо засмеялась, словно приглашала их разделить какую-то немного смешную, немного постыдную тайну. — У меня не вовремя начались женские дни. Я стянула штаны и футболку в одном из фургончиков на барахолке. Рано-рано утром, когда никого

Она вдруг прервалась и, поражённая, уставилась на них.

— Вы… Нет, ну, в самом деле… Вы серьёзно… Неужели?

Нира шумно вздохнула. Гордей впервые поднял на неё глаза. Как будто под гипнозом. Он с трудом понимал, что происходит, только жадно рассматривал её и знакомое, и незнакомое лицо.

Прямой, чуть вздёрнутый на кончике нос с тонкими ноздрями, черные аккуратные брови, веки — выпуклые, тронутые перламутром. Чистое золото локонов над гладким круглым лбом.

— Ну же… Вы что? Это очень просто. Мне всё опостылело. И город этот с дурацким провинциальным названием — Яруга, и этот пропахший пивом и потом бар, который должен был перейти мне, как «семейный бизнес».

— «Лаки», наверное, приносил неплохие деньги, — оправдывая сказку своей юности, вставил Эд.

Нира понизила голос:

— Очень. Очень хорошие деньги. Здесь концентрировалось всё, что их приносит: похоть, кайф и игрушки, которые так нравятся большим мальчикам. Но наступил момент, когда я осознала, что не хочу ничего этого. И сбежала. Туда, где меня никто не смог бы найти. Сразу вышла замуж и сменила фамилию. А заодно и имя.

— Тебе было шестнадцать, — изумлённо вытаращил глаза Мика. — Какое замуж?

— Возраст согласия, разве нет? — она подмигнула ему. — И зачем существуют хорошие друзья в нужных структурах и деньги, которые делают эту дружбу невероятно прочной? В общем, я сейчас вовсе не Нира Эльман. А Наталья Заволоцкая.

— Красивая фамилия, — недовольно буркнул Эд.

— А то!

— Ты совсем не изменилась, — горячо выдохнул Мика. — Всё такая же…

Он ладонью изобразил над столом непонятный знак.

— Нира, — наконец выдохнул он. — Всегда была и будешь — Нира, а вовсе не какая-то там Наталья Заволоцкая.

* * *

Ночью Гордей несколько раз вставал, чтобы попить, но всё время забывал про воду. Он распахивал холодильник, где толпились бутылки с минералкой, зависал перед ним на несколько минут, закрывал и возвращался в постель снова. Потом спохватывался, что ещё хочет пить, откидывал одеяло, и всё начиналось по новой. Когда Кайса встревоженно хлюпнула во сне, он решил не шляться туда-сюда, а остался на кухне.

Сидел, смотрел в тёмное окно и думал. Хотя… Какое там — думал… Вспоминал.

Она была ниже его на голову. Такого же роста, как Кайса. Они могли бы одинаково ощущаться правым боком, когда шли с Гордеем под руку. Но… Нет. Нира брала лениво, вальяжно, не сомневалась: держит то, что принадлежит ей по праву.

Кайса хватала торопливо, цеплялась маленькими тонкими пальчиками так крепко, что Гордей, когда она отпускала его, всё ещё ощущал их на коже. Однажды он не вытерпел и сказал: «Ты хватаешься за меня, как за спасательный круг», а она нисколько не удивилась: «Так оно и есть».

Сам Гордей схватился за Кайсу, как за спасательный круг, один единственный раз в жизни, и это решило его судьбу. Восемнадцать лет назад.

Никто сначала не понял, что с Нирой случилось что-то страшное. И Гордей тоже не понял. Слишком злился и на неё, и на себя: они поссорились накануне.

Полиция связалась со школой. Весь класс собрался на консультацию, их тогда мучили перед экзаменами половину лета. Первым в кабинет директора вызвали почему-то Эда. Не успел он вернуться, как математичка, тихо переговорив с кем-то за дверью, кликнула Кайсу.

Вернувшийся Эд, проходя мимо парты Гордея, шепнул:

— Нира пропала… Там менты…

Гордея бросило в холодный пот. Он думал, Нира заболела после вчерашнего, или так рассердилась на него, что не пришла в школу. И разозлился ещё больше. Подумал, что она назло. Скрывается где-то, чтобы досадить ему, Гордею. Мысли пакостные, мерзкие, недостойные, но он ничего не мог с ними поделать, и вся эта гадость лезла к нему в душу, вызывая приступы головной боли.

— Гордеев, — чётко произнесла математичка, — теперь ты. К директору.

Их оказалось двое в кабинете — поджарый следователь средних лет и молодая тётка с добрыми глазами. Психолог, как понял потом Гордей.

— Имя, фамилия, полных лет…

Гордей отвечал сухо и однозначно, чтобы они не подумали, что он волнуется.

— Ты её бойфренд?

Он стиснул кулаки, приказав себе не наливаться краской.

— Нет… Да… Кажется…

— Почему — кажется?

Кровь всё-таки хлынула Гордею в лицо.

— Немного поссорились, — буркнул он, опуская взгляд. — И мы не встречались официально.

— Совсем немного? — как-то очень ехидно спросил его следователь, и Гордей вдруг испугался.

Прямо в тот момент понял, что всё серьёзно, а в сердце вошла холодная игла. Нира не прячется после их ссоры. С ней и в самом деле произошло что-то очень, ОЧЕНЬ плохое.

— Это из-за меня, — сказал он, ещё не зная, что именно «из-за него».

— Так, — взбодрился следователь, — а теперь…

— Мы поссорились, — перебил его Гордей. — Я нечаянно ударил её локтем по носу, пошла кровь, я хотел помочь, но Нира убежала.

Он замолчал. Не боялся, просто стало невыносимо противно от самого себя.

— А дальше?

— Всё, — Гордей с удивлением посмотрел на следователя.

Что ещё ужаснее он собирается услышать?

— Я вернулся домой.

— Тебя кто-то видел?

— Мика видел, ой, точнее Михаил Давыденков, как я шёл домой. Он со мной хотел, но я его отшил.

— Почему?

— Хотелось побыть одному, — серьёзно сказал Гордей. — Дома были родители. Они подтвердят, что я сразу лёг спать.

Мучительная игла, с тех пор ни разу не покидавшая его сердце, прорезала ледяным холодом. Больше никогда и ничего не становилось как прежде.

Они все повзрослели сразу за несколько дней. И Мика, и Эд. И он, Гордей.

Сначала нашли одежду Ниры, возле вещевого рынка, который недавно к общему неудовольствию перенесли из центра на самую окраину города. За рынком начинался уже лес, и в кустах, на обочине шоссе, кто-то из проезжающих продавцов и увидел порванные, окровавленные тряпки. Человек понял, что одежда из очень недешёвых, и совсем недавно была на ком-то приличном, заподозрил неладное. И оказался настолько сознательным, что принёс вещи в полицию. На всякий случай. Там Лара Эльман сразу опознала одежду дочери.

И закрутилось.

Они впервые так дико напились тогда втроём — Мика, Эд и Гордей, от страха перед случившимся, от невыносимой беспомощности.

Гордей потерял друзей по пути на рынок, к тому месту, где нашли её одежду. У них не оказалось ни могилы, на которую они могли бы прийти, ни памятника, перед которым попросить прощения. Только это место связывало оставшихся с ушедшей Нирой.

И ему показалось, что её блузка промелькнула между деревьями, и Гордей бросился туда, вонзил попавшийся металлический

А потом Гордей понял, что это — пакет, и в ярости принялся рубить его дрыном, и землю вокруг пакета. Он упал в развороченную коричневую язву, отчаянно желая только одного — умереть, вот тут, сразу, чтобы никогда не видеть больше пустое место за её партой и не помнить горячие, тонкие пальцы на своих запястьях. Те, что он так грубо оттолкнул. Гордей застонал от непереносимой боли и вгрызся зубами в сухую твёрдую землю.

А эти пальцы вдруг снова обхватили его за плечи, заставили приподняться, развернуться, уткнуться в пахнущую почему-то абрикосовым вареньем ветровку.

И Гордей схватился за тёплые руки, перед глазами всё плыло, и размытая слезами и грязью Нира сидела сейчас рядом с ним в сухой пыли. Он плакал, возил испачканным ртом по ладошкам, цеплялся за них, приговаривая:

— Ну вот же, вот… Вот так хорошо, а ты прости меня, я очень хотел, очень, но…

А потом он вдруг осознал себя в чистой постели, прямо в грязных джинсах и несвежих носках, а рядом сидела тихоня Кайса и протягивала ему кружку с дурацким мультяшным зайцем на боку.

Глава четвертая

Опасность проявленных тайн

Звонок нарушил тишину. Мелькнувшая рука Гордея нащупала кнопку мобильника и опять нырнула в тёплое одеяло. Его дыхание снова стало ровным и сонным. Кайса знала, что он заснул только под утро.

Уже несколько дней от Гордея пахло кем-то чужим. Не те запахи разнообразных болезней, которые он обычно приносил с собой в дом. Пахло шоколадом, коньяком, травой, сохнущей под солнцем после проливного дождя.

Любовь подавала тревожный сигнал: что-то не то.

С того самого момента, когда Гордей вернулся глубоко за полночь, после сложного дежурства, растянувшегося больше, чем на сутки. Между сериалами показывали новости, и когда она увидела на экране перевернувшуюся неотложку, принялась звонить Гордею. Муж не отвечал, она набрала номер фельдшера Ирины. Та сообщила, что уже дома и всё в порядке. Удивилась, что Гордей ещё не вернулся.

Он мог отправиться к Мике — иногда после тяжёлой смены Гордей встречался с друзьями. «Сбрасывал напряжение», — так он говорил, и они там выпивали и болтали о всякой мужской всячине. Тогда Гордей отключал телефон, и в этом не было ничего такого из ряда вон выходящего. Первые годы совместной жизни она ещё пробовала донести до мужа, что это ненормально — не сообщать ей, когда задерживается до утра. Но Гордей каждый раз заново удивлялся: «Почему ненормально?», и Кайса перестала говорить с ним на эту тему.

Снова заверещал будильник на телефоне, безжалостно завершая последние пять минут вырванного у времени сна. Гордей откинул одеяло, спустил ноги на пол и сел спиной к Кайсе. Она смотрела, как муж потянулся, зевая, и сердце сжималось от непонятного предчувствия. Эти милые, привычные моменты, когда Гордей рядом, смысл её существования, в любой момент могут стать последними.

— Не спишь? — Гордей удивлённо приподнял левую бровь.

— Ты ничего не хочешь мне сказать? — вдруг спросила Кайса.

Она не собиралась начинать никакой такой опасный разговор, и это вырвалось у неё само собой. Села на кровати и, прижимая к груди одеяло, решительно посмотрела Гордею в глаза.

— Я просто хочу спросить: что-то происходит? И не говори, что у тебя нет времени. Ты отдыхаешь сегодня.

— Ничего, — искренне пожал плечами Гордей. — Вернее, всегда много чего происходит — смерти, рождения, болезни и исцеления. Но это не имеет никакого отношения к тебе. И слава богу.

Он потянулся к ней и поцеловал в щёку. Оставленный след поцелуя влажно холодил. Кайса по его напряжённым губам поняла, что Гордею не так спокойно, как он хочет показать. Муж сцепил пальцы в замок, вытянул перед собой и щёлкнул костяшками.

— Кайса, — сказал затем Гордей мягко, как говорил со своими пациентами. — Я задержался после смены, потому что в город вернулся старый друг. Мы с Микой и Эдом встречались с этим другом… В «Лаки». Помнишь, был такой диско-бар? Сейчас новый хозяин хочет восстановить его, и мы там вспоминали прошлые годы. Вот и всё. А, кстати, меня пригласили на открытие. Нас пригласили: и Мику, и Эда.

— Можно мне с тобой? — спросила Кайса.

Внутри у неё всё сжалось. Почему он говорит так, словно её никогда не существовало в той, школьной, жизни? Она же приходила с ними в «Лаки». Один раз, но тусовалась там. Накануне исчезновения Ниры.

— Мужская компания, что тебе там делать? — Гордей поднялся, давая понять, разговор окончен.

— А ты… Почему спрашиваешь, помню ли я «Лаки»?

О чём они вообще говорили долгие годы, кроме каких-то дежурных, положенных в семейной жизни фраз?

— А ты разве помнишь? — искренне удивился Гордей. — Впрочем, точно, ты же переехала как раз перед… его закрытием. Прости, я как-то не связал…

Голос Гордея стал жёстким.

— Мне нужно на дежурство, главный очень просил всех, кто может. Так что нет у меня выходного. Выхожу с обеда. Завтрак быстренько, ладно? И термос горячего чая. Ну, не хмурься. Потом обещал в отпуск отпустить. По очереди.

* * *

Всё тайное стало явным очень скоро. Как только Гордей ушёл, позвонила Полинка, жена Эда. Совсем молоденькая, лет на двенадцать младше их — реснички, кудряшки, серые глазки немного навыкате. Говорить с ней Кайсе было почти не о чем, но из-за дружбы Гордея и Эда приходилось часто сталкиваться на совместных днях рождениях и прочих Новых годах.

В общем, неприятной Полинка Кайсе вовсе не казалась, но в самом деле — о чём с ней говорить?

— Эдик странно себя ведёт, — выдохнула Поля, даже не предварив вопрос светской болтовнёй, — Я тайком прошерстила его мобильный. Кто такая Нира?

— Первая любовь твоего мужа, — пояснила Кайса. И добавила. — И моего. А что случилось?

У Кайсы перехватило дыхание. Старинный друг. Открывается «Лаки».

— Они обсуждают, как пойдут к Нире.

— Не может быть, — Кайсе показалось, что пол вот-вот поменяется местами с потолком. — Нира… умерла. Много лет назад.

Треск костяшек на пальцах Гордея. Дурманящие, неживые

— Нет, — сказала Полинка. — Обсуждают, как она прекрасно выглядит. И налетают друг на друга, два потрёпанных индюка.

— Кто? — слова до Кайсы доходили с большим трудом.

— Да Эдик же. С этим Микой. И хотели ещё Гордея твоего с хвоста скинуть, когда пойдут к Нире. Он им мешает.

Кайса перевела дух. В общем, всё можно объяснить. Даже если Нира воскресла, это вполне можно объяснить.

— Подожди, — сказала Поля. — Я ещё Облаку позвонила.

Пошебуршав, в разговор включилась Ритка.

— Ты говоришь Нира объявилась? — кажется, Облако-то как раз не сильно удивилась. — Всегда знала, что она подобное может выкинуть. Явление прекрасной N, твою ж мать…

— Эдик всю ночь тягал гантели, — пожаловалась Поля. — У них завтра открытие бара… как его… не помню…

Голос её стал очень тоненьким, чувствовалось, что она плачет.

— Кончай рыдать! — гаркнула Ритка. — Соседей зальёшь.

— А что мне теперь делать?

— Урыть стерву!

— Как⁈ — в один голос спросили Кайса и Поля.

— Говоришь, Нирка опять свой гадюшник открывает? Так завалимся на вечеринку! Мужиков шуганем, Нирке малину испортим…

У Облака к воскресшей имелся особый счёт. И Кайса знала — почему.

— Подожди, — сказала она. — Может, Поля что-то путает. Слишком уж бредово это всё…

— Давай сначала ввяжемся в драку, а выяснять — кто куда зачем и когда — после. А то поздно будет. Кайса, ты не знаешь разве бронебойное очарование Ниры Эльман?

— Так столько лет прошло… Может…

— Не может, — отрезала Ритка. — Если эти три петуха шпоры чистят — ничего, на что ты надеешься, быть не может. Она свежа и прекрасна. Как майская роза. В общем, девки, надумаете, звоните. Только думайте быстрее…

— Я не буду думать, — Полина шмыгнула носом. — Первая любовь? Я ей покажу, старухе этой!

Кайса стояла с мобильником у уха ещё несколько минут после того, как девочки отключились. Предчувствия её не обманули, но действительность оказалась такой жуткой и странной, что она даже половины этого надумать не могла.

* * *

Риту Кайса увидела издалека. Высокая, шумная, от неё всегда шла мощная, хотя и несколько бестолковая аура. Она сидела возле небольшого замызганного ларька за пластиковым, не менее замызганным столиком и пила пиво из жестяной банки.

Одновременно с Кайсой с другой стороны улицы к ларьку бежала маленькая Полинка в короткой коричневой дублёнке и шапочке с помпончиком. Она была очень похожа на гибрид Снегурочки и весёлого гномика, но, когда свет от фонаря упал на Полино лицо, Кайса поняла, что этот Снегурогномик плакал много часов подряд.

— Сколько ты ревела? — спросила она вместо приветствия Эдикову жену, а та, потупившись, ответила:

— Не так уж много.

Облако, грозно опираясь на гнущийся под её кулаками пластик, приподнялась над столом.

— Идёмте, — сказала она и смяла в руке банку. С таким хрустом, что Кайса подумала: «Конец Нире».

И это её гнусно обрадовало.

Такси остановилось на рабочей окраине. В стороне от линии старых пятиэтажек, проулки между которыми Кайса знала когда-то как свои пять пальцев, но сейчас уже подзабыла. Столько времени прошло, она с тех пор, как закончила школу, не бывала в этой части города. Мама умерла, а оставаться в старом доме с отчимом причины не нашлось.

— Дальше пойдём пешком, — сказала Ритка.

В неживой темноте издалека мерцало огнями и гудело музыкой. Новогодняя ёлка в полной амуниции, забытая в чистом поле. «Лаки» таким и остался в памяти Кайсы. Ничего не изменилось. Она вздрогнула от ощущения искажения времени. Оно, это время, выпущенной бичевой кнута щёлкнуло в воздухе, развернулось и вернулось к рукояти. Холостой наброс. Кому нужны были эти годы, если в одночасье вернулись к тому моменту, с которого всё у Кайсы и началось?

Бичева летела в обратном направлении, чтобы полоснуть её по рукам, которыми Кайса запустила своё время. И если она не сможет это остановить, то будет больно. Очень больно. Наверное, даже смертельно.

— Чего застыла? — толкнула её Ритка. — Идём.

Всё уже запущено много лет назад.

Они пошли к бару, придерживаясь друг за друга, чтобы не упасть. Дорогу расчистили совсем недавно, но машины успели накатать скользкую наледь. Их толпилось у «Лаки» довольно много, и подъезжали ещё. Некоторые машины были роскошные.

Интересно, когда именно вернулась Нира, как успела собрать столько гостей на открытие бара? И откуда она явилась? Как жила все эти годы?

Кайса надеялась, что всё у Ниры замечательно. А раз так, то зачем ей вторгаться в жизнь Кайсы и Гордея? Она покрасуется и вернётся обратно. Похвастается, какой стала успешной и все эти годы прожила не зря.

Когда Кайса так подумала, то немного воспряла духом. Почему нет?

Ей расхотелось идти туда и «портить малину». Конечно, если она попадётся на глаза Гордею, это будет жалко, унизительно и непременно вызовет его гнев. Он и так редко разговаривает с ней и почти не обращает внимания, а после подобной выходки и вовсе перестанет. Не для демонстрации своего недовольства. Гордей никогда ничего не делает напоказ. Она просто перестанет для него существовать.

Это снилось Кайсе в самых страшный снах. Она подходит к Гордею, а он смотрит мимо неё таким нежным и полным любви взглядом, что сердце останавливается. Кайса протягивает руки, чтобы повернуть это нестерпимо влюблённое лицо в свою сторону, но ладони проходят сквозь скулы, не задерживаются на тёмных глазах с невероятно длинными ресницами, скользят, не потревожив ни единого волоска на лобастой, упрямой голове.

Зачем Кайса послушала Ритку Облако и отправилась сюда?

— Опять тормозишь, — оглянулась Ритка, словно прочитав её мысли. — Чего испугалась? Тут даже бугаев на входе нет.

Она схватила Кайсу за руку и буквально втащила в вестибюль, где все тут же окрасились в розовый, зелёный, голубой. Детские глаза Полинки загорелись от блеска, наполнились звоном праздника. Облако же, не поддаваясь яркой суматохе, решительно осмотрелась. Губы её были плотно сжаты, отчего физиономия Ритки выглядела слишком брюзгливо в этой атмосфере вечной молодости.

Они сдали куртки в гардероб, но оставили снуды и шарфы, скрывающие лица. Полинка вытащила огромные чёрные очки, и стёкла в них сразу вспыхнули отражениями огней.

— Нам — туда, — сориентировалась Ритка, указав налево.

Справа от вестибюля в огненном свете мелькали то ли тени, то ли люди, рвано дёргались, возникая из небытия и снова пропадая в сполохах. Левая арка открывала бар. Тёмную пещеру, затягивающую в себя запахами лакированного дерева, шоколада и кофе. В мягком свете ламп плыл старинный уютный джаз, разнузданные ритмы диско-зала доносились очень приглушённо, скорее едва заметным колебанием пола, чем собственно звуками. Несколько пар, скрытых друг от

Первым делом шпионская тройка забралась в самый угол барной стойки, устроившись на высоких табуретах.

— Кофе, пожалуйста, — попросила Поля блестящую бутылками стену.

— Три, — сказала Ритка, внимательно всматриваясь в полусумрак зала.

— Вам какой? — словно ниоткуда материализовался бармен, и Кайса, посмотрев на него, вздрогнула.

Игра света или и в самом деле юное лицо было таким мертвенно-белым?

— Американо, — быстро сказала Ритка. — Всем — по большой чашке американо и бутылку ликёра.

Она, не глядя, ткнула на стену позади себя.

— Кофейного.

Бармен, облачённый в элегантный светло-серый костюм, отошёл к кофеварочной машине.

— Ага, — шепнула Ритка, — вот же они, голубчики. Милейший, нам вон в тот угол.

Кайса натянула снуд до самых глаз и обернулась.

Она зря беспокоилась. Ему не до неё. И вообще ни до кого. Даже если бы тысяча орудий палили сейчас возле Гордея, он ничего бы не заметил. А уж закутанную в снуд жену в тёмном, вспыхивающими редкими огнями зале…

— Давайте! — сказала Нира, в упор уставившись на Гордея, — За нашу бесконечную любовь. Выпьем!

Кайса услышала это, как если бы Нира прокричала ей в ухо. И видела взгляд ненавистной женщины, устремлённый на любимого мужчину. Лицо Ниры сияло во тьме, искусно озарённое мягким светом единственного над их столиком светильником. Почему-то Кайса даже издалека и в полутьме слышала каждое слово и видела каждое движение на лице Ниры. Словно та… Знала, что они здесь, и хотела, чтобы слышали?

— Любовь вечную, как твоя красота и молодость, — сказал Эд, и Полинка рядом с Кайсой сдавленно всхлипнула.

Нира и в самом деле не изменилась. Кайсе стало совершенно безнадёжно.

— Я пойду, — сказала она тихо. — Глупо было приходить сюда.

Выползла из-за столика и пошла к выходу. «Что же теперь делать?» — билось у неё в голове. — «Что делать?».

Ощущение, что она призрак, занявший место законной хозяйки, охватило её с небывалой силой. Кайса с ужасом посмотрела на свою руку: показалось, что она начинает бледнеть и растворяться в морозном воздухе, сразу подхватившем её на крыльце.

Но рука оставалась материальной, и её перехватила железная длань Облака.

— Стой, Курага! — Ритка называла её вдруг давно забытым прозвищем. — Куда ты?

— А что ты предлагаешь? — недостойно злиться на глупую и невиноватую в возвращении Ниры Ритку, но Кайса ничего не могла сейчас с собой поделать.

— Но мы же решили…

— Серьёзно? Ты думаешь я должна завизжать и при всём честном народе вцепиться в волосы Нире Эльман? Брось!

— Ты всегда сдаёшься, — Ритка вдруг сплюнула себе под ноги. — Предательница.

Кайсу накрыло ощущение: они только что закончили девятый класс. Взрослые люди не говорят таких сильных слов. У взрослых людей мир не делится на чёрное и белое, с течением времени в нём появляются полутона. Если человек сделал что-то не так, как от него ожидают, значит, на это есть причины.

Ритка так и не выросла.

— Я пойду, — повторила Кайса. — У меня есть дела.

— У тебя нет никаких дел, — последними словами Ритка словно толкнула её в спину. — Ты, Курага, безработная и бездетная домохозяйка.

Кайса споткнулась. Она остановилась и процедила сквозь зубы, зло и не оборачиваясь:

— Не забывай, я знаю, что ты собиралась сделать той ночью. Восемнадцать лет назад. А, может, и сделала.

Глава пятая

Что скрывала Кайса

Восемнадцать лет назад Кайса пришла к «Лаки» на знаменитую вечеринку в ретро-стиле, это было тогда интересно и необычно для такого небольшого провинциального города, как Яруга.

Это было летом. В начале июля, они как раз готовились к первым в своей жизни экзаменам. Школьники, которым категорически запрещалось подходить к «Лаки», мечтали попасть туда в ту ночь. Нира, немного поломавшись для вида, всё-таки обещала провести в зал Гордея, Эда и Мику. Про Кайсу она ничего не сказала, но и не возмутилась, когда та тихо произнесла, что тоже непременно придёт ко входу.

Замирая от предвкушения запретного удовольствия, Кайса подошла в назначенное время к «Лаки».

— Синий, синий иней сел на провода…

Разносилось по пустынным окрестностям, эхом исчезая в недрах заброшенного завода. Нира сказала, что мама достала ещё бабушкины кассеты и раздобыла где-то старый магнитофон. Лара вообще любила вот это всё: проигрыватель с пластинками, кассетный магнитофон. В «Лаки» музейными экспонатами стояли и два патефона, но безнадёжно сломанные. Просто придавали помещению атмосферу.

Нира предупредила, чтобы не толклись на виду у охраны, поэтому Кайса отошла в тень густо посаженных тополей. Пятачок назывался «поцелуйным», парочки, разгорячённые в баре, любили обжиматься под звёздным небом. За пышные кроны и мощные старые стволы не добивал свет от диско-бара, и Кайса спряталась в тени, не отрывая взгляда от входа, чтобы не пропустить Ниру или Гордея. На худой конец — Мику или Эда.

— Я и в самом деле так думаю, — до Кайсы вдруг донёсся очень знакомый голос.

Облако. Ритка Облако, она сразу её узнала. Та, тоже прячась в тополях, говорила с кем-то по телефону. Кайса до дрожи в коленях боялась Облако, стараясь сделаться как можно незаметнее, когда та проходила мимо в школе. А тем более здесь, в стороне от людей и света. Она попятилась, надеясь, что сможет уйти незамеченной, но тут услышала знакомое имя.

— Это нечестно, — сказала Ритка. — Почему все чуваки ведутся на Ниру?

В душе Кайсы дрогнула какая-то нить, отвечающая за связь с тайнами. Задребезжала, посылая сигнал: тут происходит что-то важное. И она осталась, вслушиваясь в ненавистный голос.

Нежные феи, девочки с тонкой душевной организацией, подобные Кайсе, молча и издалека обожали Гордея. Воплощение принца из самых заветных девичьих грёз. Ритка Облако не входила в их число, так как являлась девушкой рациональной и всегда трезво оценивала ситуацию. Справедливости ради, нужно отметить: себя в ней — тоже.

Когда пришла пора влюбиться, она осмотрелась вокруг. Взгляд её задержался на Мике. Вообще-то логично: они очень подходили друг другу. Большие и угловатые, как медвежата, оба — рыжие. Мика — с оттенком ржавой соломы, а Ритка уходила в красную медь.

Уже в юности оба — приземлённые, не витающие в высоких материях, твёрдо стоящие на ногах и не обременённые чересчур моральными принципами. И Мика, и Ритка всегда чётко знали, чего они хотят. Чёрное и белое: таков мир Ритки и Мики, в котором они бы могли прожить до конца своих дней в любви и согласии.

Но не стал общим для них этот мир без полутонов. В судьбу вмешалось одно немаловажное обстоятельство. Нира Эльман. Мика

Облако торопилась. Она была реалисткой и знала, во что превратилась её мать к двадцати пяти годам. Огромная баба с жёстким грубым лицом, тяжёлой челюстью и заплывшими глазками неопределённого цвета. Медная рыжина задорных прядей перешла в тускло-красные лохмы, торчащие на приплюснутом черепе.

Ритка понимала, что походит на мать как две капли воды, поэтому не ожидала от судьбы приятных сюрпризов. Пока сохраняет девичье очарование, но осталось ей недолго. Нужно срочно брать и судьбу, и Мику Давыденкова в свои руки.

— Ты сделаешь? — Облако обрадовалась так бесхитростно, как могла радоваться только она. — Сегодня Нира со своей шарагой придёт в мамочкину забегаловку, я слышала.

Кайса забыла и о страхе перед Облаком, и о маскировке, и вообще обо всём.

— Я найду способ, — продолжала Ритка, — как её от них оттащить. Здесь темно, никто ничего не увидит. Она и сама лиц не сможет разглядеть. Пусть через час подъезжают, я фотку скину, в чём она будет. А потом ты мне — в чём она не будет…

Облако заржала как бешеная лошадь.

— Лады, да?

То ли от её грубого смеха, то ли от налетевшего ветра несколько листьев, пожелтевших раньше времени, сорвались с иссохшей ветки, осыпались на Кайсу. Она вздрогнула от этих почти невесомых прикосновений, словно ком снега свалился на её голову. Небо запахнулось тучами, пряча жёлтые и крупные за городом россыпи звёзд. Как будто закрылась застёжка-молния на тёмной куртке. Кайса захлебнулась внезапным порывом ветра.

Ритка дала отбой и увидела открытый рот Кайсы.

— О, — сказала Облако. — Вот кто у нас тут!

А затем неприятно прищурилась:

— Ты, Курага, прямо кстати.

Кайса попыталась дать задний ход, но Облако была не только быстрее, но и гораздо массивнее.

Она схватила её за капюшон ветровки, подсекая ногой. Кайса упала колени.

— Слушай, Курага, не трепыхайся, я ничего тебе плохого не сделаю, совсем наоборот. Если поможешь, то не буду целый месяц доставать…

Верилось слабо, и Облако прочитала это по глазам.

— Амнистия на месяц, а? Или на два даже… Всего-то и нужно: позвать вот сюда Нирку Эльман. Только, чтобы одна пришла.

— Сама зови, — пискнула Кайса, уже не пытаясь вырваться.

— Ты дура, Курага, — вздохнула Ритка, но капюшон так и не выпустила из рук. — Со мной Нирка и разговаривать не станет. Это к тебе она непонятную симпатию испытывает…

Облако вдруг бросила на Кайсу очень странный взгляд. Словно лазерным лучом снесла кожу, обнажая кровеносные сосуды.

— А зря… — слова были не менее острые, чем взгляд. — Зря она к тебе так хорошо относится. Я всё вижу, Курага. Всё…

— Чего ты видишь? — не получалось у Кайсы говорить независимо, стоя на коленях перед Риткой.

— А как ты на Гордея очи свои таращишь. Глаз положила, даже не сомневаюсь ни разу. Только тебе, Курага, ничего не светит…

А то Кайса сама этого не знала.

— Тебе будто светит, — огрызнулась она.

И зажмурилась. Только тем, что Облако своими большими, неповоротливыми пальцами залезла в самую трепетную мякоть её души, объяснялся немыслимый Кайсин бунт.

— И мне не светит, — неожиданно миролюбиво согласилась Облако. — Если мы не возьмём всё в свои руки и не разрулим этот баклажан в нужную сторону.

Под баклажаном, наверное, Ритка подразумевала Ниру, на которую «ведутся все чуваки». По крайней мере, важные для Облака.

— Я тут придумала кое-что, спесь с этой королевы сбить. Брательник мне поможет, мы перетёрли… Нужно только Нирку сюда вытащить, а там уж его пацаны дело доделают. Мы ни при чём останемся…

Кайса промолчала, а Риткина рука неожиданно убралась с её капюшона.

— Ну, так как, Курага?

Она приняла молчание Кайсы за согласие. А та думала лишь о том, как побыстрее смыться с глаз Облака.

— В общем, если через час Нира не появится, на её месте окажешься ты. И тебе не понравится, гарантирую. Когда со своими прыщами, где должны быть сиськи, во всех телефонах засветишься в стиле «ню». Некоторые после такого в петлю лезут…

Ритка гыкнула так, что Кайса похолодела и поняла: Облако уже проделывала нечто подобное. Сама она не застала ту девочку… Говорили, что какая-то банда год назад раздела старшеклассницу, и фотографии отправились по всей рассылке. «Там было такое порно!», — сказал кто-то. Девочка то ли перевелась в другую школу, то ли вовсе уехала из города.

И сейчас Облако хочет то же самое сделать с Нирой? И… с ней, Кайсой? Она прокляла себя, что не ушла сразу, как услышала Риткин голос.

«Дура, дура, дура… Абрикос без косточки»

— Иди, Курага, — милостиво отпустила её Ритка. — Только помни: через час карета превратится в тыкву. Гы-ы-ы…

Кайса пошла на негнущихся ногах. Сверкающий «Лаки» уже не казался ей волшебным дворцом, обещающим чудо. Сейчас он больше напоминал блестящую западню. Поведись, попробуй ногой сверкающий настил — и ухнешь в яму, кишащую ужасами неизвестности.

На самом деле Кайса собиралась всё рассказать Нире. Она кинулась искать её уже не потому, что хотела попасть с Гордеем на ретро-вечеринку, а предупредить о грядущей опасности. Мало ли кого ещё подговорит Ритка Облако? Не похоже, чтобы она очень полагалась на Кайсу.

У входа никого из знакомых не было. Какие-то парни курили у крылечка, громко матерились, обсуждая свои дела. Высокий худой мужчина в очках ругался с охранниками — то ли они не хотели впускать его, то ли скандалил, чтобы кого-то вытащить из бара. Может, у него тут зависала несовершеннолетняя дочь. Как Кайса.

Она посмотрела по сторонам. Несколько парочек безмолвными призраками целовались в тополях.

«Наверное, Нира, Гордей и ребята не дождались меня и вошли в бар», — подумала Кайса.

Ей стало очень обидно, потому что, скорее всего, так и было. Они просто забыли о ней. Кайсе всегда приходилось держаться очень близко к Гордею, чтобы не отставать. Как только пропадала из поля зрения, её тут же забывали.

Кайса внимательно посмотрела на сияющий фонариками вход. Суровый дядька куда-то отошёл, у двери остался один милый белобрысый парень. Кайса решительно направилась к нему, пока напарник не вернулся.

Белобрысый протянул руку, перекрывая вход.

— Только после восемнадцати. А то сама не знаешь? Иди отсюда, девочка. Не делай мне проблем.

«Сам ты мальчик», — пронеслось в голове у Кайсы, но она выдавила улыбку настолько милую, насколько смогла.

— Я… Пожалуйста. Там моя друзья.

Она махнула рукой в грохочущий и сверкающий зев «Лаки».

— Не такие уж и друзья, если оставили, нет? — в глазах парня

Кайсе показалось, что с ним случалось подобное. Наверное, про него тоже забывали.

— Я опоздала, — сказала она. — Должны были вместе. С Нирой. Ты знаешь Ниру, это дочь хозяйки «Лаки»? Она моя подруга.

Наконец-то в её голову пришло что-то путное. Почему сразу не догадалась выставить имя Ниры вперёд? Как боевого слона?

— Знаю, — кивнул парень. — Ей тоже нечего здесь делать. Но раз так…

Он вдруг оглянулся и, убедившись, что никому до них нет дела, прошептал:

— Если ты обойдёшь бар, то на той стороне увидишь чёрный ход. Там коридор в прачечную, всякие бытовки и склад. Дверь сейчас открыта — по правилам безопасности, как бы пожарный выход. Если внезапная проверка. Сечёшь?

Кайса не очень секла, но на всякий случай кивнула.

— Из прачечной по коридору через гримёрку попадёшь в зал, где и выскажешь своим друзьям всё, что о них думаешь…

Парень явно имел в виду что-то своё. «Выскажешь друзьям» прозвучало очень эмоционально.

Она наконец-то поняла. И благодарно улыбнулась:

— Спасибо, хотя они не такие…

— Тимка! — из вестибюля вышел хмурый дядька. — Чего ты тут с малолетками лясы точишь?

Кайса попятилась. Не хватало, чтобы этому симпатичному Тимке ещё из-за неё и попало.

— Брысь отсюда, — шуганул Кайсу взрослый охранник.

И тут же легонько шлёпнул Тимку по макушке:

— А ты быстро дуй к хозяйке. Там что-то срочное… Кажется, её дочь…

Он опять оглянулся на Кайсу:

— Ты ещё здесь? Вали домой, к родителям. Чтобы я тебя больше у кабака не видел, поняла? А то в инспекцию по делам несовершеннолетних сдам.

Кайса развернулась и побежала.

— И чего вы здесь все вертитесь, школота? — неслось ей вслед. — Чем вам тут намазано?

Тимка не обманул. Кайса перелезла через забор, который оказался совсем хлипким и легко преодолимым, и попала на тропинку. Она вела к единственной двери с тыльной, совершенно непарадной стороны «Лаки». Над дверью тускло светила лампочка, едва прикрытая разбитым плафоном. Она освещала только небольшой пятачок вокруг крыльца, но это было и к лучшему: с обратной стороны особенно жутко выглядели руины заброшенного завода.

Никогда бы Кайса не решилась на это путешествие, если бы не идиотка Ритка. И ещё обида гнала её вперёд. Все они опять забыли про Кайсу, а она вот сейчас придёт и спасёт обожаемую Ниру. Тогда будут знать! Удивляться, как Кайса смогла сама пробраться на дискотеку, и восхищаться её смелостью. И Гордей наконец-то посмотрит на неё совсем другими глазами…

Кайса шла, ощупывая гладкие стены, по бесконечному коридору. Не может быть, чтобы только от страха казалось, что она идёт уже больше получаса. Всё помещение бывшей столовой не могло тянуться так долго. А уж коридорчик из подсобки в зал…

Она уговаривала себя ещё немного потерпеть, и тогда появится свет. И музыка. Кайса поняла, что здесь на удивление тихо.

Даже не сообразила, в какой момент в нос шибануло запахом влажного ила, а вытянутые руки упёрлись во что-то мягкое и скользкое. Пронзительный ужас сковал её, не позволяя даже закричать. Руки словно прилипли к живому, внезапному, непонятному. Тому, что надвинулось из темноты.

Тихий смешок раздался над головой, а волосы тронуло чужое дыхание. Тот, кто смеялся и дышал, провёл прохладной рукой по её щеке. Прикосновение было нежным, почти невесомым. Как будто прохладная тень упала на лицо в самый разгар зноя. Кайса непроизвольно потянулась вслед за этой ладонью, хотелось продлить ощущение. Пойти следом за прохладными, сильными пальцами, окунуться в податливую влагу.

Вода как парное молоко, и освежающий ветерок колышет тень листвы, опрокинутой на гладь. Стало легко и свободно, словно на ней не было ни джинсов, ни ветровки, ни кроссовок, сковывающих ноги. Даже кожи, казалось, уже не существовало. Только душа — лёгкая, невесомая. Кайса почувствовала, как вода касается щиколотки, поднимается до колен, обволакивает бёдра, плещется у груди, томно лаская обнажённые соски.

Она стала мягкой, как пластилин, никогда прежде с Кайсой не бывало такого.

— Пшшш, — сказала влажная, ласкающая темнота. — Чужжжаяяя…

Нежность исчезла. Кайса снова стояла в слепом и пыльном коридоре прачечной, в кроссовках и ветровке, накинутой на всякий случай и ещё в целях конспирации: у ветровки имелся капюшон, скрывающий лицо. Что-то незнакомое разлилось томлением внизу живота.

Она наконец-то обрела голос, но вырвался не вопль ужаса, а разочарованный вздох. Кайса, не ожидая от себя, потянулась к невидимому незнакомцу. Но руки ловили лишь пустоту.

— Постойте! — попросила она со слезами на глазах.

— Пшшш, — опять пропела темнота.

И пропала. Только краем глаза Кайса уловила пронзительно зелёное пятно, мелькнувшее, прежде чем окончательно скрыться. Оно отливало само по себе капроновым блеском. Словно дешёвый парик.

Кайса постояла немного, утихомиривая расколотившиеся сердце. И пошла дальше, обрадовавшись, когда коридор вдруг резко изменил монотонное направление. Прощупав руками выгнувшуюся стену, нырнула в поворот. И сразу услышала голоса. Так чётко, словно говорили рядом с ней.

— Ты просто трусишь, — произнесла женщина, и Кайса, узнав Ниру, бросилась вперёд.

— Я не собираюсь участвовать в этой собачьей свадьбе…

Кайса резко остановилась. Говорил Гордей.

— И чего же ты хочешь?

— Прекрати вести себя, как сука в течке, — твёрдо сказал любимый мужчина Кайсы.

И не только.

— Ты слишком правильный, — голос Ниры звучал печально, кажется, она совсем не рассердилась на «сучку», — знаешь об этом, да? Гордишься? Но ты делаешь своей правильностью так больно…

— Не провоцируй…

— Гордеев… Скажи всего одно слово. Одно слово, Гордеев, и я…

Коридор погрузился в напряжённую тишину, только тяжёлое, прерывистое дыхание раздавалось, казалось, прямо под ухом Кайсы. Потом Нира жалобно вскрикнула и тут же следом глубоко вздохнула.

— Прекрати, — сказал Гордей зло. — Мы не будем этого делать здесь. И вообще не будем до тех пор, пока ты не прекратишь так себя вести.

Шорох удаляющихся шагов. И другие, уже мужские, более тяжёлые. Гордей и Нира куда-то ушли.

На Кайсу сразу упала музыка. Она теперь ясно слышала, в какой стороне звучит дискотека, протянула руку. И невидимая дверь открылась, ослепив светом и блеском.

Девочка вывалилась в зал, почти упала, но хоть и с трудом, но всё же удержалась на ногах. Яркая, пёстрая масса вокруг неё колыхалась, изгибалась, потела и выкручивалась. Никто не обращал никакого внимания, и Кайса успокоилась.

«Нира…», — думала она, пробираясь среди вихляющихся тел. — «Приставала к Гордею»

Зло переполняло. Пока Кайса просто чувствовала искры, которые летали между этой парочкой, всё можно было списать на «показалось». Если показалось, то остаётся надежда. Но стать свидетельницей… И злилась Кайса вовсе не на то, что Нира собиралась сделать с Гордеем запретное… Жар хлынул в

Нет. На самом деле натянутая нить от Кайсы к Гордею вибрировала вполне ясно: тот, кого она боготворила, безумно хотел сделать ЭТО с Нирой. И отказался только потому, что любил и берёг. ОЧЕНЬ. И злился так сильно поэтому.

Она пыталась найти Гордея в зале, но в этой чехарде все лица сливались в одно. Только одно из них, самое сейчас ненавистное, выделялось из толпы. Впрочем, как и всегда. Кайса решительно направилась к Нире, которой барменша протягивала ворох бумажных салфеток.

Кайса дёрнула Ниру за рукав, а когда Фея ночи удивлённо оглянулась, выпалила:

— Гордей велел передать, что ждёт тебя в тополях напротив входа. Он… передумал.

Нира, только что прижимавшая к носу окровавленную салфетку, вдруг стала такой счастливой. Она даже не спросила, почему тот сам не вернулся, зачем ждал на улице и с какого перепуга послал именно Кайсу…

Гремело, опьяняя, «синий-синий иней». Кружился над головой дискошар, разбрасывая искры-брызги.

«Чтоб он вам всем свалился на голову», — вдруг пожелала Кайса.

На самом деле она хотела, чтобы шар свалился на голову ей самой. Отшибая в памяти всё, что случилось этим вечером.

Кайса не могла заснуть в эту ночь.

А назавтра, за полчаса до того, как все узнали, что Нира пропала, Ритка пришла на предэкзаменационную подготовку с огромным фингалом под глазом. Наверное, общая тайна сплотила их, потому что Облако, поймав взгляд Кайсы, вдруг доверительно шепнула:

— Брательник, сука. Сказал, чтобы я больше к нему с тупыми девчачьими разборками не лезла…

Узнав Ритку Облако получше, Кайса поняла, что та была не злой. Равнодушной, как природа. Двойные смыслы придумывает человек, природа же сама по себе прямолинейна и бесхитростна. Как Ритка Чугуева. Которую, в первую очередь, волновала продуктивность и целесообразность окружающих процессов. Тогда, восемнадцать лет назад, она не желала зла Нире. Просто убирала препятствие, по её мнению, мешающее естественному ходу вещей.

Никакие фотки не появились, а когда по всем местным каналам замелькала фотография Ниры, которую искал весь город, Кайса, набравшись смелости, спросила Облако:

— Это твой… брательник с пацанами… что-то сделали с Нирой?

Ритка зло шикнула на неё:

— С дуба рухнула? Они и не приехали тогда, не смогли. Только если, сука, хоть слово кому пикнешь…

Подняла кулак к носу Кайсы, но вдруг разжала ладонь и испуганно оглянулась:

— Если кто узнает, что мы собирались сделать, на брательника всех собак повесят. А у него и так уже… Ходка.

Через несколько дней стало известно, что маньяк-рецидивист, убивший Ниру, покончил с собой. Кайса выбросила из головы тот случай, и Ритку, и её брательника, задвинула в самый угол памяти, но до конца так и не забыла.

Сейчас, спустя восемнадцать лет, Кайса глядела в одеревеневшее лицо Облака.

— Я помню, Ритуля, — повторила она. — И могу хоть сейчас спросить Ниру, кто напал на неё той ночью… Что-то шепчет мне: без вас с брательником тут не обошлось.

И Ритка вдруг… улыбнулась. Как-то открыто, легко и даже беззащитно.

— Курага, — второй раз за сегодняшний вечер она вспомнила школьную кличку Кайсы, которую сама же ей и дала. — Подумай, а? Самый большой навар с этого кипящего бульона получила именно ты…

Развернулась и пошла прочь. Полинка побежала за ней следом, трусясь, как мелкая собачонка. Она мало что поняла из их разговора, но обожала Ритку за силу и твердолобую убеждённость в собственной правоте.

Кайса почувствовала, что на глазах наворачиваются слёзы. Она не имела права на эту жизнь, которую восемнадцать лет назад отняла у Ниры. Помогла отнять.

Со стороны бара вдруг донеслось «Синий, синий иней…».

Кто-то тронул её за рукав, и Кайса, слабо вскрикнув, оглянулась. Слова застыли у неё в горле. В шёлковой струящейся блузе, оголяющей плечи, в льющихся от бедра широких гладких брюках и босиком на снегу стояла Нира.

Они всегда были одного роста, хоть и с разными фигурами, и сейчас взгляд пропавшей много лет назад одноклассницы и подруги, которую она предала, прямым попаданием светился в глаза Кайсы. Нира несколько минут молчала, чуть склонив голову к гладкому белому плечу. А потом вдруг нежно улыбнулась.

— Сладко тебе было? — спросила Нира. — Всё это время? Предательство, как оно на вкус?

Она вдруг протянула руку и схватила Кайсу за намотанный сверху куртки пышный снуд. Та дёрнулась скорее от неожиданности, чем от испуга, но Нира держала очень цепко.

— Милая, милая Кайса, — всё так же нежно пропела она, подтягивая лицо Кайсы к своему. — Я покажу тебе, что такое — настоящее сладко…

А потом Нира сделал нечто совсем выходящее за всякие рамки. Она обхватила шею Кайсы второй рукой, притянула к себе и впилась поцелуем в губы. На секунду Кайсе показалось, что всё это бред, а потом закружилась голова. Это был самый сладкий, самый страстный поцелуй в её жизни.

Глава шестая

Жив ли ты?

Гордею снилось, что на нём просторный белый балахон, закрывающий колени. В руках он держал кипу бумаг и знал во сне, что это всё — истории болезни, записанные вручную. Он стоял на пороге прозекторской голыми босыми ногам, без штанов неуютно и непривычно. Обжигающий сквозняк гулял по щиколоткам, добираясь до бёдер.

— Я жив или уже нет? — спросил Гордей в этом своём сне.

— Ты — да, — сказал какой-то голос.

С нажимом на «ты». Словно кто-то другой умер.

Машину сильно тряхнуло на ухабе, и он проснулся. Гордей чувствовал, как сердце, сжавшись, пытается уползти в самый тёмный угол организма, притвориться невидимым. За ним в кровавом шлейфе тянулся след белковых сгустков.

Гордей испугался, увидев помятое и измождённое лицо в окне, но тут же понял — это отражение. Приложил ладонь ко лбу. Мокрый и горячий. Наверное, где-то подхватил грипп. В марте ещё стояли крепкие морозы, неужели так рано началась традиционная сезонная эпидемия?

С удовольствием подумал о том, что рабочий день почти закончился. Скоро доберётся до постели.

— Гордей, — сказала Ирина, — просят освидетельствовать, раз мы оказались поблизости.

Прежде, чем Ирина произнесла адрес, Гордей знал, что «это оно». Из мимолётного сна, в который он провалился буквально на долю секунды.

Ирина продолжала:

— Женщина, больше тридцати. Найдена без сознания в неестественном положении на полу закрытого кафе.

— «Лаки»? — прошептал Гордей.

— Да, — спокойно ответила Ирина. — Кафе так называется.

Этого не может быть. Объявленный погибшим при «воскрешении» живёт долго и счастливо. Такая народная примета.

Дорогу среди снежных заносов расчистили, Нира вызывала технику, чтобы машины с необходимым оборудованием могли подъехать к «Лаки». Они

Неотложка проехала прямо к знакомому входу.

— Десятая бригада первой подстанции, наряд номер…

— Проходите, — сказал немолодой майор. — Хотя я вам и так скажу — труп. Умерла до нашего приезда. Осторожнее, ладно? Мы ещё не фотографировали, ждём специалиста.

Он казался смутно знакомым. Наверное, сталкивались где-то по службе.

Гордей отодвинул ленту, перегораживающую вход в «Лаки». Ещё вчера они сидели здесь, чувствуя себя юными, и все дороги этого мира вновь открывались перед ними.

Ирина замешкалась в машине, и он вошёл один.

Всё как вчера. Кроме…

Она лежала на животе, неестественно вывернув шею. Левую руку подвернула под себя, а правую выкинула за голову. Словно потягивалась спросонья. Золотистые волосы рассыпались по глухому, чёрному как ночь свитеру.

Гордей, только увидев положение её головы, понял, что она мертва. И по ощущению: это уже не было Нирой.

Остальное происходило на автомате, буднично и привычно. Просто ритуал освидетельствования смерти. Гордей присел возле трупа, сдвигая глухой ворот свитера, попытался нащупать пульс на сонной артерии. Приподнял одно веко кверху, затем второе.

«…пальпаторно пульс на магистральных венах и артериях не прощупывается, аускультативно — дыхание и сердцебиение не выслушивается…»

Но что-то казалось странным.

Голова Ниры вывернута странным образом, но сам череп не повреждён. На ногах и руках нет ни царапины. Ни единого признака травм внутренних органов.

Гордей поднялся, подхватывая ящик, и направился к выходу.

Кивнул скучающему у перил майору, посмотрел на часы:

— Смерть констатирована в пять сорок четыре.

Он не в состоянии вникать в особенности этого дела. По крайней мере, сейчас. Пусть занимаются судмедэксперты. Вернее, один конкретный эксперт.

— По полу не елозили? — осведомился майор на всякий случай.

Гордей выразительно посмотрел на него.

— Это я для порядка, — оправдался тот. — Что на первый взгляд?

— Перелом шейного отдела позвоночника. Скорее всего, пятого или шестого. Задохнулась. Но…

— Я думаю, — сказал майор, — её принесли сюда после того, как скинули откуда-то.

Гордей покачал головой:

— Внешних повреждений нет. Указывающих на насилие, я имею в виду.

— Док, ты чего? — удивился майор. — Ты её голову вывернутую видел?

— Это мог быть судорожный припадок.

— Не криминал?

— Более точно вам судмедэксперт скажет. Кстати, не в службу, а в дружбу… Отправишь труповозку в первую городскую?

Тот не стал спрашивать: с чего это такое особое отношение, просто одобрительно кивнул:

— Там хорошее судмедотделение.

Водитель — не Николаич, какой-то другой, незнакомый, они в последнее время менялись от смены к смене — куда-то делся, и Гордей с Ириной ждали в салоне.

Они видели в окно, как деловитые люди вынесли из обвитого потухшими лампочками входа большой чёрный мешок, положили в распахнутые задние дверцы прибывшей труповозки, забрались в неё и уехали. Следом отправились и полицейские.

Гордей всё смотрел и смотрел в окно на резко опустевший двор, исполосованный следами от колёс. Всё в нём ныло и жгло. Той болью, от которой нет таблеток и к которой невозможно привыкнуть. От бессилия. Воду не превратить в вино, мёртвых не воскресить…

Потом в голове стало слишком шумно. И душно. В совсем свежих воспоминаниях диско-зал «Лаки» колыхался светотенями и цветомузыкой. Незнакомые лица, откуда Нира собрала их всех за такой короткий отрезок времени?

— Скажи, — спросил он её, — Зачем ты вернулась? На самом деле?

Пахло кофе, коньяком, потом энергично двигающихся людей. А ещё лилиями, мхом, мокрой зеленью, землёй. Это уже от Ниры, странные духи…

В голове пронеслась подхваченная где-то и застрявшая строка:

— Если не о любви, дорогая Мэри, все разговоры о вечности — сущий бред.

Гордей завёз заявление на отпуск заведующему, и тот, ни слова не возразив, волшебным образом подписал его. С завтрашнего дня. Даже не возмутился такому скоропалительному решению. Наверное, вид у Гордея был совсем удручающий.

* * *

Кайса стояла на балконе пятого этажа и вдруг поймала себя на мысли, что ей очень хочется очутиться в парке, за рекой, невидимой из-за густо прилепленных друг к другу хрущёвок. Они сомкнули свои ряды с мрачным упорством стариков, которым терять нечего.

В самом желании ничего странного не было. Удивилась Кайса, когда поняла, что при мысли о заснеженном парке она не думает идти туда пешком. Как-то очень естественно знала, что стоит распахнуть пошире примёрзшие к раме стёкла, оттолкнуться от плитки, которой выложен пол лоджии, сделать буквально три-четыре рывка, и она окажется на другом берегу реки.

Кайса настолько была уверена в естественности полёта, что даже когда пришла в себя, всё ещё сомневалась в бредовости желания оказаться по ту сторону замёрзших окон.

У неё в голове вообще творилось странное. Мысли стали мягкими, неопределёнными, они лениво плавали туда-сюда в сбитом воздушном креме, а в самой середине этого безобразия тяжело ворочался серый мохнатый ком. Он копошился, медленно перебирая торчащими в разные стороны ворсинками, раскачивался, подминая под себя зазевавшуюся мысль, набухал всё больше.

От этих неторопливых движений становилось жарко и неудобно, и тогда Кайса, не в силах терпеть жгущий изнутри огонь, выходила на балкон. Она даже не понимала, холодно или тепло на улице. Просто стояла и смотрела вдаль: сквозь верхушки деревьев и шеренгу пятиэтажек на промёрзшую набережную, всё больше склоняясь к необходимости попасть туда, минуя щербатые асфальты, ленты трамвайных путей и толпы людей.

Кайса знала, как хорошо бродить по облакам.

Что-то в самой глубине её души сопротивлялось прекрасному ощущению, запрещало делать это, тянуло вниз, возвращало обратно в комнату.

Чувствуя тепло, Кайса с удивлением смотрела на привычную обстановку и не понимала: почему она ничего тут не узнаёт?

Несколько раз звонил телефон, мелодия крутилась так долго, снова и снова, она вырывала из блаженного состояния, заставляла вспоминать.

Что-то случилось недавно, когда точно, Кайса не помнила, но понимала — случилось. Они ходили в диско-бар. Старый диско-бар «Лаки», они зашли в него с Риткой и Полиной, кажется, должны были с кем-то встретиться.

Потом сознание делало какой-то невероятный кульбит, и Кайса умирала от стыда, стоя перед Риткой Облако на коленях. Та крепко держала её за капюшон и заставляла сделать что-то ужасное. Когда Кайса пробовала вспомнить, что именно, в голове взрывалась бомба, расшвыривая в разные стороны осколки воспоминаний, и она валилась на кровать, воя и сжимая ладонями виски.

— Скоро боль пройдёт, моя сладкая, — шептал вкрадчивый нежный голос, и Кайса знала, что нужно немного потерпеть.

А потом…

— Что потом? — спрашивала она у голоса.

— Всё встанет на свои места.

Кайса кивала, понимая, что единственно правильно положение дел: когда всё возвращается на свои места.

Один раз она

Кайса с трудом поднялась, подволакивая негнущиеся, словно чужие ноги, прошаркала на кухню. Где телефон? Где Гордей?

Открыла кран и принялась пить прямо из-под него, жадно ловя пересохшими губами прохладную струю. Внезапно вода стала приторно-сладкой, противной, Кайса отпрянула от раковины, а всё тот же голос, который обещал скорое избавление, спросил:

— Ну как тебе, моя сладкая? Достаточно?

Она плевалась прямо на пол, потому что во рту остался не просто сахарный привкус, он был тошнотворно-сладковатый, как от сгнившей груши. Кайсу вывернуло, но пошла только густая горькая желчь, и она поняла, что не помнит, когда ела в последний раз.

Желчь обернулась чернотой, и опять стало очень легко. Она обрадовалась, что стала той, которая ходит по облакам. Пределы рассосались, невозможное улетучилось. Боли нет, смерти нет. Лёгкость и бескрайность — вот что такое истина. Вернувшийся порядок вещей.

Кайса принесла тряпку и вытерла следы своего недавнего бессилия. Чтобы ничего не напоминало об отвратительном прошлом. Она хотела стереть всё, что называлось Кайсой. Беспомощной, слабой и подлой от своей слабости. Вот это чёрное, как дёготь — покидающая Кайсу душа. Самое время начать заново.

«Вернуть на свои места», — навязчиво повторило что-то внутри неё.

«Ладно», — согласилась та, которая больше не хотела быть Кайсой. — «Пусть будет так. Смысл от этого не меняется».

И стало жарко, кровь хлынула к щекам. Она была ещё слишком горячая. Эта кровь. Мешала. Пока остынет, придётся потерпеть.

Кайса бросила тряпку в ведро и пошла на балкон.

На кухонном столе надрывался мобильник. Количество пропущенных звонков перевалило за двадцать. От Ритки, Полины, мамы и Гордея. Пять — с незнакомых номеров. Скорее всего, спам от банков и клиник пластической хирургии.

* * *

Гордей отложил мобильник в некотором недоумении. Кайса редко не отвечала. Он знал: жена брала с собой телефон даже в ванную, боясь пропустить его редкие звонки, но, когда шумела вода, она их не слышала.

Вчера Гордей пришёл поздно, Кайса уже спала. Может, если бы он чуть раньше рассказал жене о воскрешении и возвращении Ниры, сейчас было бы гораздо легче сообщить, что она ещё раз умерла.

Это звучало дико. Гордей прекрасно понимал.

На самом деле ему вдруг просто захотелось услышать Кайсу. Казалось, что голос жены — единственно реальное в наступившей странной жизни.

— Я написал заявление на отпуск, — сказал Гордей, вернув мобильный на стол. — И даже нашёл недорогие путёвки в Египет.

— Там тепло сейчас? — спросил Мика. — Наверное, тепло…

Он в задумчивости уставился на пустую стопку. Пальцы перекрыли изображение автомобиля на боку — штоф был коллекционный, из набора «Ретро-автомобилей». Гордей пытался угадать, какая марка сегодня досталась Мике.

Никто не плакал. Может, выплакали все слёзы ещё восемнадцать лет назад. Когда они, шестнадцатилетние, не могли представить даже в самом ужасном чёртовом кошмаре, что на свете существует такая боль.

Впервые ободрав души о потерю, нарастили мощную защиту, не желая испытать что-то подобное вновь. И… Оплакивать смерть два раза — такое вообще бывало когда-нибудь?

Просто собрались у Мики помянуть.

— Мне как-то странно, — Эд словно прочитал мысли Гордея. — Говорим о чём угодно, только не о…

— В голове не укладывается, — признался Мика. — Вообще не знаю, что сказать. Будто я сейчас — не я.

А Гордей вдруг подумал, что ему с самого начала казалось: добром это не кончится.

— Поверьте, — сказал он. — Я сам… освидетельствовал… Мертвее некуда.

— Как ты думаешь, кто её? — спросил Мика.

Эд вздрогнул, но промолчал.

— Не похоже на криминал, — сказал Гордей. — Внешних повреждений нет…

— Меня дрожь пробивает, — вспыхнул Мика. — Когда ты вот так… равнодушно.

Его глаза покраснели — то ли налились кровью от водки, то ли он всё-таки сдерживал слёзы.

— Это профессиональное, — объяснил Гордей. — Не могу поддаваться эмоциям на работе. Но скоро выясню, что случилось. Когда её…

Он не стал произносить «вскроют». Градус алкоголя в них достиг уже той точки, когда защитные барьеры с души спадают. Боль выходит во внешний мир, и неизвестно, какие формы она примет.

— Мы слишком долго жили без неё, — виновато сказал Эд. — Поэтому сейчас вторичная утрата воспринимается так странно. В этой паршивой жизни, где время затянуло отсутствие Ниры.

Гордей понял. Жизнь всегда оставляет какое-то время на исправление. Например, можно снова реплантировать выбитый зуб или пришить отрезанный палец. Если сделать это вовремя, пока место разрыва не затянулось.

И с людьми так же. Сначала без того, кто ушёл, не важно даже по какой причине, невыносимо больно. Там, где он был, осталась кровоточащая рана, и кажется, что невозможно жить дальше. Каждое движение мучительно, не даёт забыть о потере ни на секунду. Но рана затягивается, наращивает новую ткань. Может, движения в месте разрыва уже никогда не будут столь ловкими, как прежде, но оно теперь не мучает. Потом — не болит. А затем и вовсе почти не напоминает о себе.

Нира опоздала. Место разрыва в конце концов затянулось. Гордей только сейчас вдруг ясно это понял.

— Разливай, — предложил Эд.

Мика разлил.

— А я думал, что кончилась моя холостяцкая жизнь, — он вдруг печально ухмыльнулся.

Ухмылка Гордею не понравилась:

— О чём ты?

— Она… пришла ко мне, — сказал Мика даже как-то хвастливо. — Сама. Вчера. У нас всё было. И она… Нира. Такая горячая. Была…

Он непривычно смутился, покраснел и быстро поднёс стопку с автомобильчиком ко рту. Но выпить не успел: стакан рванулся и шибанул его в нос, разливая по лицу «Пять озёр».

— Хватит! — прошипел Эд изменившимся, сдавленным голосом. — Прекрати врать… Заткнись…

Он демонстративно вытер кулак о Микину штору.

— Ты чего, урод? — завопил облитый Мика.

— Врать кончай, а?

Гордей смотрел на перекошенные лица друзей, понимая, что ситуация становится опасной. Не тонконогие оленята-подростки, выделывающиеся друг перед другом, чтобы впечатлить понравившуюся девочку. Матёрые самцы, налившееся яростью, они отстаивали признание: жизнь не была напрасной, она удалась. Они вырвали у неё хотя бы часть того, что хотели. Поставили ра…

— Эй, — сказал Гордей. — Остыньте…

Мика выдвинулся вперёд и одним взмахом квадратной ладони

— Сука…

Эд хотел подняться, но Мика загрёб ногой его стул, и тот, вскидывая руки и ноги, полетел следом за бутылкой и колбасой. Вокруг него, как спутники около огромной планеты, крутились винегретные горошины. Мика прыгнул, зажал голову Эда в ладонях и с отстранённым выражением на лице принялся вбивать физиономию друга в пол.

Падая, Эд схватил вилку со стола и теперь, извернувшись, с диким криком метнулся в Мику.

Когда вилка вонзилась в глаз, Мика заверещал пронзительно тонко и жалобно, как раненый заяц. Тут же отпустил, отпрянул, схватился руками за лицо, пальцы окрасились кровью.

Гордей кинулся к другу, отдирая его окровавленные ладони. Вилка прошла по касательной, застряв в коже у виска. Один из зубцов погнулся, столкнувшись с височной костью. Слава Богу, глаз цел.

— Идиот, — заорал Гордей на Эда. — Ты мог ему глаз выколоть!

Тот стоял, опустив руки, с ужасом глядя на окровавленного Мику. Эд и сам не понимал, что он только что натворил.

— Нужно промыть, — сказал Гордей Мике, тихо и внятно, чтобы вывести из шока. — Сейчас промоем, всё будет хорошо. Обошлось, ничего страшного. Глубокая царапина.

— Глаз… — орал Мика. — Этот, сука, придурок! Я буду видеть? Мой глаз…

— Всё хорошо, — приговаривал Гордей.

Повернулся к Эду:

— Вы и в самом деле — придурки, оба. Да что на вас нашло?

— Он врёт, — тяжело дыша, пояснил Эд. — Она не могла прийти вчера к нему. Потому что я оставался с Нирой в «Лаки». И у нас тоже… Всё было.

Глава седьмая

Эта «преле-с-с-с-с-ть» совсем не прелесть

Гордей высокомерно прошёл мимо виляющего хвостом Метастаза. Он не мог простить ему предательства, когда пёс отвернулся от него, несмотря на котлетку.

Тот же, извиняясь за своё недостойное поведение, брёл за Гордеем до самого корпуса судмедэкспертизы, куда отправили труп Ниры. Отстал только там: дворняга оказалась на редкость щепетильна.

В отделении при больнице работал человек, которому Гордей мог доверить Ниру. То, что было Нирой, поправил он сам себя. Как никто другой Гордей знал, насколько мёртвые беззащитны. Со всех сторон тело осматривают все, кому положено по долгу службы, беззастенчиво и равнодушно лапают обнажённую кожу. И не только. Выворачивают внутренности и пилят черепную коробку. Гордей хотел лишь минимизировать посторонние взгляды и прикосновения.

С Виссарионом они не были такими уж закадычными друзьями, но с удовольствием приятельствовали. Тот совмещал работу судмедэсперта и патологоанатома в первой городской.

Приятеля Гордей нашёл в комнате отдыха. Тот сидел на потёртом диванчике с чашкой растворимого кофе (растворимость Гордей определил по запаху) перед включённым телевизором. Но кофе в чашке давно остыл, очки съехали на кончик носа, а телевизор работал словно в пустоту. Кажется, Виссарион так ушёл в свои мысли, что в комнате отдыха находилось только его тело, а сам он пребывал в мирах иных.

— Эй, — Гордей помахал у него пятернёй перед носом. — Твой кофе уже холодный…

Виссарион поднял голову, с недоумением посмотрел на коллегу и приятеля.

— Когда ты пришёл, прелесть?

Он обращался так к тем, кого выделял из общей массы. Иногда — если был в особенно прекрасном настроении — говорил «моя прелесть». Гордей ничего не имел против этого. Сейчас Виссарион явно пребывал не самом хорошем расположении духа.

— Буквально секунду назад, — успокоил его Гордей. — Ну, не томи. Что ты обнаружил?

Виссарион растерянно покачал головой.

— Не определил…

— Как так⁈

— Пре-е-ле-е-есть, — нежно протянул Виссарион. — Пойдём, сам посмотришь. Кстати, она тебе кто?

— Одноклассница, — смутившись, ответил Гордей.

И добавил:

— Близкий друг.

И это тоже было только половиной правды.

Они молча вошли в облицованное кафелем помещение без окон с бледно-голубоватым освещением. В секционном зале привычно стоял запах формалина и специфический, едва уловимый флёр парафина. Несколько столов из нержавейки пестрели вмятинами и пятнами от бесконечных вскрытий. После последнего зал обработали и просветили бактерицидными лампами. У Виссариона всегда царила идеальная чистота. Образцово-показательное отделение, сюда комиссии Минздрава всех уровней водили на экскурсии.

Эксперт, тяжело вздохнув, натянул на руки латексные перчатки. Секционная оглушала пустотой, видимо, лаборанты и санитары ушли на обед.

— Я их специально разогнал, — признался эксперт.

Виссарион полез в холодильник, выкатил носилки. Гордей не хотел смотреть на тело, заботливо укрытое, очевидно, Виссарионом простынёй.

— Если нужно заплатить за бальзамирование, ты скажи, я заплачу, только чтобы всё в лучшем виде.

Он заговорил быстро, оттягивая момент снятия простыни и лицезрения обнажённого тела Ниры.

— Бальзамирование не нужно…

— В любом случае, скажи своим архангелам, пусть всё сделают по высшему разряду. В этом городе ещё есть кому в последний раз о ней позаботиться.

— Да заткнись ты! — вдруг резко прервал его Виссарион. — Посмотри наконец!

Гордей бросил беглый и виноватый взгляд на носилки. Он боялся зря. Нира была прекрасна. Она лежала безмятежная как ангел, которого все эти людские заботы уже совершенно точно не волнуют. Гордей знал, что по окончании вскрытия покойники выглядят гораздо лучше, чем сразу после смерти, но не ожидал увидеть такой нежный цвет кожи.

— Твои архангелы прекрасно поработали, — сказал он.

— Ты ничего странного не замечаешь? — Виссарион из злого вдруг превратился в безнадёжно уставшего.

Странным было всё, начиная с того вечера, когда они ввалились втроём во вновь открывшийся «Лаки».

— Нет, — соврал Гордей.

— Да присмотрись ты! Чёрт побери, прелесть, она сама по себе свежа, как майская роза, — сказал Виссарион. — Разуй глаза!

— Гипостаза нет! — присмотревшись, заявил Гордей.

— Нет, — как-то чересчур спокойно произнёс Виссарион. — Нет трупных пятен. Потому что, как ты знаешь, гипостаз — это натёк крови, просвечивающий сквозь кожу. Сердце перестаёт гнать кровь по сосудам, и она накапливается в капиллярах. Но у этого… трупа… нет крови.

— В смысле?

— Вообще нет.

— Так не бывает, — брякнул от неожиданности Гордей.

К розыгрышам Виссарион не был склонен. А уж тем более к таким тупым. Уровня даже не студенческого, а школьника класса так третьего-четвёртого.

— Ага, — сказал Виссарион, — вот и я о том же. А ещё все органы — что-то вроде медицинских фантомов. Ну тех, на которых мы в студенчестве практиковались.

Гордей потрогал** бледно-розовую руку Ниры. Прохладная. И достаточно мягкая.

— Я что, по-твоему, манекен от человека не отличу? Вот с этим самым… телом я совсем недавно разговаривал и…

— Она не могла разговаривать, — всё ещё возмутительно спокойно сказал Виссарион. — Манекены не могут вообще ничего делать. Ни пить, ни есть, ни сидеть, ни ходить. Ничего, прелесть,

Он казался сейчас особенно заторможённым.

— Она пила коньяк, — вспомнил Гордей. — Хороший коньяк, она всегда разбиралась в напитках. А через несколько часов я лично зафиксировал её смерть.

Гордей собирался печалиться, сдерживать слёзы, предаваться воспоминаниям, клясться выяснить, что случилось. Но не ожидал, что будет с мистическим ужасом смотреть на не тронутое ни жизнью, ни смертью тело. Нежные черты, чуть вздёрнутый носик — перед Гордеем лежала девушка не старше шестнадцати лет.

— Может, кто-то пошутил? — тупо спросил Гордей. — Подсунули куклу…

Кто бы мог за несколько часов достать куклу с безупречным лицом Ниры восемнадцатилетней давности? И зачем? Эксперт выразительно посмотрел на него и промолчал.

— Что скажешь ещё?

— У неё был половой акт незадолго до смерти.

— Ты уверен⁈

Вилка, торчащая у Микиного глаза…

— Без сомнения.

— А в желудке?

— Ни. Че. Го, — по складам произнёс Виссарион. — Последний раз я видел такой девственно чистый желудок в универе. У муляжа.

Виссарион словно говорил о кукле из секс-шопа. Розовой, гладкой, с девственно чистым желудком и следами, что остаются после полового акта.

— Скажи, в плане бреда, — быстро произнёс прозектор, — а могло такое быть, что твою одноклассницу убили, потом выпотрошили и все внутренности заменили? Нет, следы бы точно остались. И кожа… Она тоже вся такая…

— Ни за что не поручусь, — ответил Гордей. — С Нирой всё так сложно. Она исчезла, когда мы только девятый класс окончили. Её объявили погибшей, хотя тела так и не нашли. Ты должен помнить, весь город знал…

— Точно! А я думаю, где её имя слышал… Там ещё тот маньяк, которого вычислили, прямо перед тем, как полиция в его квартиру ворвалась, повесился. Да, точно. Убийцу нашли, а тело — нет.

— Да, — кивнул Гордей. — Я не знаю, чем она занималась эти восемнадцать лет, почему вернулась именно сейчас, и какого чёрта её нашли без признаков жизни в баре, который она унаследовала у матери. Не понимаю…

— Наверное, этому есть объяснение, и скоро всё выяснится, только… Что мне сейчас в сопроводиловке писать?

Виссарион вдруг присел на корточки, каким-то подростковым, отчаянно-угловатым движением закрыл лицо. Не сняв перчаток и не продезинфицировав ладони. Прозектор точно находился в крайней степени замешательства.

— Знаешь, я, наверное, шизанутый, — пробурчал он сквозь пальцы. — Тут чертовщина натуральная творится, а меня больше всего волнует, что я в отчёте напишу… Ни единой травмы, она свежа и чиста как младенец. Ни единого намёка на болезнь. В ней даже ни единой бактерии нет… Прелесть, зачем ты мне такую свинью подсунул?

— А что написала полиция? — спросил Гордей.

— «Падение с высоты собственного роста», — развёл руками Виссарион. — «предположительно из-за судорог эпилептического характера». Про судороги ты подсказал?

Гордей кивнул.

— Дело закроют. За отсутствием… всего.

Если только не объявятся её близкие. Те, о которых Гордей ничего не знал. А мальчишка, что в «Лаки» работал… Кстати, а куда он делся?

Гордей вдруг понял, что ни вчера, ни сегодня не видел этого… Бизона? Батона?

— Булена, — словно кто-то прошептал ему прямо в ухо.

* * *

Когда он вышел из машины у входа в «Лаки», в нос ему тут же ударило вонью гниющего в контейнере мусора. Но только пробежал лёгкий ветерок, как запах сразу исчез. Обонятельные галлюцинации. Теперь это место у Гордея окончательно связалось с ощущением распада и смерти. Не безликой «кого-то там», а той, что пропитывает всё существо и незримо остаётся с тобой до конца жизни.

Трупный яд. Когда возвращаешься к больному прошлому, он вместе с прекрасными воспоминаниями проникает в тебя, распространяется во всём теле, пропитывает органы, становится частью лимфосистемы.

Не надо возвращаться в прошлое.

Площадка перед «Лаки» была старательно очищена от снега. Вручную: на боковых сугробах виднелись следы лопаты. Чистили уже после прибытия полиции и труповозки: глаза не мозолил тот мусор, который неизменно остаётся на месте расследования.

Входная дверь оказалась открытой. Гордей вошёл в бар, готовый увидеть всё, что угодно. Но было тихо и спокойно. Так спокойно… Тяжесть, злость, тревога, отчаяние — всё, что болело у него в душе до тех пор, пока не переступил этот порог, — в одно мгновение покинули и голову, и сердце.

Словно что-то убаюкало. Почему-то вспомнились нездешние перекаты в голосе Булена, это мягкое «рь»: «мрьяяя».

«Кот Баюн», — подумалось Гордею. — «Из старых русских сказок. Вот кого он мне напоминает».

Прибрано и пусто. Ни следа ни от вчерашней вечеринки, ни от… мёртвой Ниры.

Всё тот же мягкий свет в баре. Мигал огонёк на кофемашине, за чисто натёртым деревом стойки — никого. Гордей прошёл в диско-зал, тоже тщательно убранный и проветренный.

Он знал, что за подиумом с пилоном скрывается гримёрка на трёх человек, из которой длинный коридор ведёт на склад и небольшую прачечную. Нира помогала матери, когда в «Лаки» не хватало рук. «Жутковатое место», — поясняла она. — «Мистическое».

На самом деле в конце коридора, открывающегося за подиумом, мистического оказалось мало. Пахло строительным мусором и лежалыми тряпками. А ещё плесенью, сыростью, мочой. Если Булен и прятался там, Гордей не рискнул сунуться в огромное, тёмное помещение, заваленное неизвестно чем.

— Булен, — крикнул он на всякий случай в заброшенную темноту. — Это я, друг Ниры, хозяйки «Лаки». Мы приходили несколько раз. С Эдом и Микой.

Тишина.

Он собирался вернуться, когда из темноты донёсся стук. Ботинки с жёсткой подошвой. Каждый шаг по пыльному бетону гулко отдавался от дальних стен.

— Я вас помню, — из мрака нарисовался бармен.

Сначала — просто силуэт, а потом Гордей ясно различил и черты лица. На этот раз на Булене был тёмно-бардовый барменский берет и большой тёмный фартук, спускающийся почти до ботинок (и в самом деле на высокой тяжёлой подошве). Фартук напомнил мясницкий, а одним ботинком можно с первого раза убить. Если прицельно попасть в голову. Или навечно оставить калекой, пнув по животу. Разрыв селезёнки обеспечен.

Гордей вздрогнул, Булен, обойдя его на входе, направился в зал. В руках у бармена громоздился большой пакет. Серой, плотной бумаги, похожей на почтовую.

— Я ходил на склад, — пояснил он.

— Мне показалось, вы прячетесь, — отчего-то немного смутившись, произнёс Гордей.

— Почему я должен? — Булен посмотрел на него с таким удивлением, что Гордею стало ясно: бармен чист как дитя.

Раз он не скрывается, значит, полиция допросила его и не нашла ничего, позволяющего тут же задержать по подозрению в убийстве Ниры. По крайней мере, по явному подозрению.

Бармен аккуратно обрезал край пакета небольшими ножницами. Кофейные зёрна посыпались в блестящую глянцем кофемолку, отскакивая от стенок и друг от друга. Булен собирался продолжить работу паба,

Кстати… Гордей вспомнил, что вход не опечатан. Не слишком ли быстро исчезла полицейская бумажка?

— Вы ждёте посетителей? — аккуратно спросил Гордей.

— Вы же пришли, — ответ Булена оказался вполне логичен. — Не сомневайтесь, присаживайтесь.

Машина завизжала, затарахтела, Булен достал из навесного шкафа высокую турку.

— Да ладно тебе… Успокойся…

Гордей сначала даже не понял, что тот говорит сам с собой. Фраза внезапно вырвалась из-за барной стойки, когда кофемолка резко замолчала.

— Не нервничай, — опять пояснил Булен. — Она всё равно вернётся.

Он явно не в себе. И эта особенность: мягко перекатывать «р» по нёбу. «всё рррь-я-явно ве-е-рррь-нётся».

— Хозяйка всегда возвращается, — повторил он. — Ровно в восемь.

Вместе с запахом свежесваренного кофе вдруг потянуло чем-то странным. Как если бы… Если бы солнце коснулось болотной топи. Достало лучами самый дальний, самый мрачный угол. Прогревающийся влажный мох. Глубинные тайны, открывающиеся под тёмной трясиной.

— Пейте, — сказал Булен, поставив перед Гордеем чашку. — Я всегда использую этот сорт, когда она уходит. Помогает скрасить ожидание.

Он взял себе вторую чашку, горячую, двумя ладонями, как ребёнок или старик, который всё никак не может согреться. Сел напротив Гордея. При Нире Булен не позволял себе так вольно общаться с гостями. Наверное, понял, что сейчас Гордей пришёл как давний знакомый. Скорбящий друг.

Гордей осторожно тронул край чашки пока одними только губами. Кофе оказался странно густым, вязким. Точно, как болотная трясина. Сухой, печальный вкус. Затягивающий. Неприятно горько, но хотелось тут же сделать и второй глоток. И пить, пить эту горькую густоту, как если бы она открывала какую-то высшую тайну. А потом долго чистить зубы. Помыть лицо с детским мылом, раздеться и залезть под душ, тереться жёсткой мочалкой, сдирая кожу и всё, что случилось в эти последние несколько дней. И даже всё, что случилось в жизни.

Он посмотрел на Булена. Тот кивнул.

— Представь, что она уже в дороге. И чем ближе, тем спокойнее становится на душе.

«Пррряяядставь в дьяррёёёге». Казалось, что Булен убаюкивает его словами, обнимает, покачивает как младенца. Новорождённого, вместе с первым вздохом хлебнувшего всю горечь жизни.

— Она скоро появится, — повторил тот.

«Скоррррьяяя»… Паб-зал «Лаки» закачался перед глазами Гордея. По стенам, шурша, забились ветви тополя, вслед за острой осокой, разрезающей густой, кофейный воздух паба. Как молния на одежде расползлась в разные стороны реальность, выпуская тело другого измерения.

Гордей услышал тоскливое пение ветра, перебирающего струны веток. В эту пронзительную мелодию врывалась потусторонняя тревога: надрывно, делая большие паузы, кричала какая-то птица. Зал бара словно заволокло туманом: клочковатым, тёмно-зелёным, покрывшего столики и стены лохмами болотного киселя.

Гордей посмотрел на свою руку и увидел, что запястье и локоть поверх куртки фосфоресцируют оливковой топью.

— Вы знаете, какая у неё нежная прозрачная кожа? — Булен опустил ресницы. — И глаза — чёрные, с зелёно-золотым отливом, и локоны — золотые. Она могла бы стать кем угодно, если бы захотела. Но она никогда не хотела. Все дороги открывались перед ней, происхождение много значит, да, но она сама… с таким-то характером. Только никак не могла отпустить прошлое…

— Булен, — кофе в чашке закончился, и Гордей очухался от наваждения.

Что мог этот странный бармен добавить в кофе? Хотя навряд ли он рискнул бы травить Гордея под пристальным вниманием полиции к «Лаки».

— Слушайте, — неприятных ощущений Гордей не испытывал. Просто словно забылся на минуту в коротком, внезапном сне. — Где вы были, когда Нира… умерла…?

Тот покачал головой:

— Вы неправильно говорите. Я же только что объяснил: она скоро вернётся. Всегда возвращается, что тут непонятного?

— Хорошо, — Гордей с годами приобрёл богатый опыт общения с подобным контингентом.

«Неотложку» иногда ошибочно отправляли на вызов, где требовалась психиатрическая бригада.

— Где вы находились, когда хозяйка ушла?

— В одном месте, — уклончиво ответил Булен.

— Вас полиция вызывала на допрос?

Бармен с удивлением посмотрел на него:

— Простите, но при чём тут полиция?

Парень был явно не в себе.

— Я про Ниру, — осторожно сказал Гордей. — У неё же имеются какие-то близкие люди? Им же сообщили?

— Я — её близкий, — вдруг сказал Булен. — Самый близкий. Всегда рядом. Глупый, преданный Бю-юлен. Всегда жду. Если тебя кто-то ждёт, то всегда есть повод вернуться. Ещё кофе?

Гордей отказался.

— Вы давно с ней знакомы? — спросил он, надеясь узнать хоть что-то.

— Давно, — сказал Булен. — Могу сказать точно — восемнадцать лет. И три месяца.

Судя по тому, что бармен и выглядел лет на восемнадцать-двадцать, получалось, он практически всю свою жизнь знал Ниру. С самого младенчества.

— А где? И как?

— Я должен был, но не сумел. Нарушил слово, — вздохнул Булен. — Теперь вот жду, когда вернётся. Снова и снова. Но вас — смогу, не волнуйтесь. У меня сейчас гораздо больше возможностей.

Гордей удивился:

— А почему вы должны меня защищать?

Тот улыбнулся еле заметно.

— Нира так хочет. Ей это важно — защитить вас.

Гордей пришёл сюда вовсе не для того, чтобы говорить о себе.

— Но раз вы так хорошо знаете Ниру, то можете сказать, где она жила всё это время? До того, как вернулась в Яругу?

— В одном месте, — покачал головой Булен. — И не буду утверждать, что оно замечательное. Между нами говоря, там довольно паршиво. Не ветви и не корни. Мы застряли посередине, потому что Нира не хотела уходить.

Он вдруг весь передёрнулся.

— Но вы не волнуйтесь, — Булен вновь завёл свою заезженную пластинку. — Она очень скоро вернётся.

Последнее он особенно подчеркнул.

Гордей вспомнил тело в бледно-голубом свете прозекторских ламп и почему-то икнул.

— Какое место? — торопливо повторил он. — Откуда вы приехали?

Теперь он нисколько не сомневался, что придурковатый бармен явился вместе с Нирой.

— Студень, — вдруг сказал тот. — Если вы хотите знать, на что похоже это место, то лучше всего подходит вязкий студень, переваривающий всё, что в него попадает. Питание для перводрева. Иногда там бывает терпимо, но очень редко…

— А название есть у этого… студня? — как раз Гордей начинал терять терпение.

— Не думай… — опять прикрыл глаза Булен, обращаясь сам к себе. — Не думай, не думай, не думай… Ничего плохого не случится. Расслабься и жди. Знаешь, как нужно медитировать? Представить зелёные волны. Как расступаются зелёные волны, и она выходит — с сумочкой и растрёпанной причёской. Выше сгиба локтя чернеет крошечная родинка, а брюки колышутся от бедра. В сумочке у неё всегда есть ключ, он открывает любые замки и сердца. Всего лишь нужно дождаться, когда она повернёт ключ в твоём сердце, и тогда снова почувствуешь себя живым.

Он открыл глаза и в упор посмотрел

— Горячая кровь… Горячая кровь даёт покой. Она, несомненно, сначала будет сердиться, но гнев её недолог. Гнев её — как вода. И кровь — как вода. Просачивается сквозь пальцы, не удержишь. Превращается в сок. Вы пробовали удержать Ниру?

Гордей покачал головой. Он пробовал удержать Ниру, когда та исчезла. Ничего хорошего из этого не вышло. А вышла — спущенная коту под хвост жизнь. Только сейчас Гордей понял, что он не жил, а вспоминал, сожалел и искуплял.

— Давайте вернёмся к тому месту, откуда… там, где расступаются волны, и она выходит, и сумочка, и вот это всё… Булен, нужно же сообщить родственникам или знакомым, коллегам по работе, соседям, ну хоть кому-нибудь. Пожалуйста, скажите название города. Или деревни. Хоть что-то, Булен!

Чёрт, при ней же должны быть какие-нибудь документы. Телефон. Или её в самом деле убили и ограбили, а потом подменили в морге тело на тщательно сделанную куклу?

— Вы были в баре, когда она уш… Блин, когда Нира умерла, вы находились здесь? Что-то видели? Кого-то? Это вы вызвали полицию? Что вообще случилось, вы можете сказать?

Булен с удивлением посмотрел на него:

— Она ушла и скоро вернётся. Вы опять про полицию…

— Я в отпуске, — зачем-то сказал Гордей этому странному Булену. — Я давно не был в отпуске. За что мне это всё?

Ему захотелось домой. После всего этого сюрреалистичного бреда прижаться к тёплой и живой Кайсе.

Привычной и нормальной. Пусть пресной и незаметной, но уж точно — без всяких неожиданных закидонов.

Глава восьмая

За кем Нира вернулась?

Гордей приехал домой ужасно уставший и голодный.

Он сел за стол. Кайса ничего не спросила, молча нарезала хлеба, подала ему тарелку с наваристым супом. В густом бульоне, зелёном от петрушки и кинзы, плотно засели толстенькие, идеально круглые фрикадельки.

Гордей собирался вонзить ложку в самую середину этого уютного лежбища, когда на глаза ему попались руки Кайсы. Он вздрогнул, поразился, какими тонкими, голубыми от выступающих прожилок стали её запястья. Кайса всегда была хрупкой, словно выцветшей, чахлый стебелёк между страницами книг. Но сейчас кожа её отливала синевой с кровавыми полосами расчёсов. Как будто тело раскорябали не аккуратные ноготки Кайсы, а царапал некрупный, но сильный дикий зверёк.

Гордей посмотрел на её лицо. Бог ты мой! Она так исхудала и осунулась за эти несколько дней! Под глазами лежали коричневые тени, подбородок выдвинулся вперёд острым клином. Торчали скулы, которых никогда раньше у Кайсы и в помине не наблюдалось.

Он вздрогнул, вдруг показалось, что перед ним абсолютно чужая женщина. И так этому изумился, что перехватило дыхание. Но потом сердце вновь стремительно забилось, и Гордей выдохнул:

— Кайса!

А жена посмотрела на него запавшими, грустными глазами и вышла из кухни.

Гордей забыл о фрикадельках и напитанном зеленью бульоне:

«Она знает о Нире», — тут же понял он. — «Лучше бы сразу сказал, теперь надумала чёрте чего, испереживалась».

Почему не сказал? Ведь не сделал же ничего дурного. И вообще Гордей не привык делиться с женой произошедшим. Так повелось с самого начала их семейной жизни. Молчание — прочная стена, ограждающая от ненужных эмоций.

Где-то в глубине души Гордей знал, что виноват перед Кайсой. Но он хотел, как лучше…

Лучше не получилось, это уже ясно. Гордей выскочил следом. В комнате её не было. И в спальне, и в ванной. Как-то бешено застучало сердце, показалось: Кайса исхудала настолько, что просто растворилась в воздухе, но он почувствовал непривычный сквозняк и тут же увидел её понурый профиль за балконной дверью. Выдохнул: «Совсем нервы сдали от всей этой свистопляски».

А когда толкнул балконную дверь, пришла вторая волна тревоги.

Жена, которую Гордей знал, никогда бы не вышла на мороз в тоненьком халатике. Даже на секунду не выскочила бы за большой кастрюлей борща, которая не помещалась в холодильнике.

Кайса была очень «мерзлявая». Она куталась в какие-то накидки, кофты и шали даже при плюс двадцати пяти градусов. Грустно шутила: «У меня кровь наполовину финская, холодная».

Она никогда не стояла бы босыми ногами на промёрзшей плитке, уставив пустые, будто мёртвые глаза вдаль.

И халатик… Гордей никогда не видел на Кайсе этот халатик. Кружевной пеньюар насыщенно голубого цвета, очаровательный в своей кричащей порочности. Она, конечно, могла купить нечто подобное, но носить…

Фланелевые пижамы и душные банные халаты с головы до ног — это обычная домашняя одежда Кайсы.

Он осторожно тронул её за плечи. Шёлк пеньюара смялся под пальцами ледяной складкой, сквозь него чувствовалась тёплая кожа. Одежда успела замёрзнуть, но Кайса — нет. И это поразило Гордея ещё больше, чем её синяя измождённость.

— Кайса, — мягко повторил он, укутывая собой её плечи и спину.

Прижал, стараясь обогреть.

— Извини, милая, я совсем замотался, всякие дела. Это не имеет абсолютно никакого отношения к нам, поэтому и не рассказываю ничего. Скоро поедем в Египет, я уже забронировал путёвки. Кайса, ты же так мечтала куда-нибудь поехать вдвоём в отпуск?

Она и правда мечтала. Все… восемнадцать лет. Они так ни разу никуда и не выехали.

— Сюрприз! — он хотел, чтобы получилось радостно-загадочно, но вышло нелепо и грустно.

Кайса ничего не ответила.

— Не дуйся, ладно? — Гордей вдруг почувствовал себя настоящим подонком. — Я не уделял тебе внимания, но исправлюсь… Уже начал исправляться. Пойдём я покажу отель, который забронировал. Там есть бассейн и пальмы… Кайса, много пальм и солнца.

Жена не шелохнулась. Гордей с силой обхватил её, принялся выталкивать с балкона. Но не мог сдвинуть с места. Хрупкая, маленькая Кайса словно превратилась в каменную бабу. Неподъёмную и… Бесстрастную.

Гордей продолжал что-то бормотать, тянуть, мышцы на плечах вздулись буграми, казалось, сухожилия вот-вот порвутся.

— Ну, пожалуйста, — взмолился он. — Я всё расскажу тебе, честно. Всё-всё.

— Пальмы? — наконец-то Кайса произнесла хоть слово.

— Да!

Взгляд неожиданно упал на её босые ноги. Гордей оторопел:

— Кайса, когда у тебя появилась эта гигрома?

Маленькие, всегда аккуратные ступни его жены… Сейчас на правой ноге вздулась огромная шишка.

— Ты ударилась? — спросил Гордей.

Она кивнула.

— Чешется, — пожаловалась вдруг. — Всё тело чешется.

Гигрома, конечно, не стоит того, чтобы немедленно идти в больницу — просто доброкачественное новообразование, внутри которого скопилась серозная жидкость, — но всё же внезапность её появления обеспокоила Гордея.

— Чешется… — повторила Кайса, и слово вырвалось лёгким облачком пара из губ.

— Сухо, — сказал Гордей, чувствуя, как тело жены под его руками опять становится лёгким, — батареи, авитаминоз, весна. Попей витамин «Д».

Он утащил Кайсу в

— Если ты простыла или подхватила вирус, не стоит выходить на холод, — сказал ей, как неразумному ребёнку. — Нос дышит? Выпей на всякий случай противовирусное, сейчас посмотрю, что у нас есть в аптечке.

Гордей поставил перед поникшей и в самом деле выглядевшей больной Кайсой чай, потом принёс ещё воды и таблетки. Заставил выпить и только тогда рассказал ей всё.

С того самого Микиного звонка, когда друг сообщил, что в «Лаки» накануне видели свет. И чётко до момента, где он, Гордей, увидел не тронутый ни жизнью, ни смертью труп Ниры Эльман. Закончил на том, что Нира умерла в результате припадка эпилепсии.

Выговорившись всё так же молчащей Кайсе, Гордей почувствовал себя лёгким и чистым. Тут же потянуло в сон, отступившая тревога словно унесла с собой все остальные эмоции и желание действовать. Не успел он коснуться головой подушки, как провалился в небытие.

Из сна его вырвал резкий звонок телефона. Будильник Гордей отключил сразу, как только заведующий подписал ему заявление на отпуск, так что звонок вынуждал ответить.

Он перегнулся через сопящую рядом Кайсу и схватил мобильник.

— Кто это?

— Кто-кто! Хер в пальто! — выплюнул мобильный, а затем заорал уже узнаваемым голосом Виссариона:

— Прелесть, срочно дуй ко мне!

* * *

Виссарион был прочно защищён штатным расписанием от душевных метаний перед смертью. Он редко сталкивался с родственниками мертвецов, располосованных на столах в подчинённом ему отделении. Поддержкой скорбящих родных занимались совсем другие люди.

Поэтому Гордей, прибывший через полтора часа после звонка Виссариона в морг, очень удивился, застав коллегу в комнате для опознания, отделённой от зала ожидания светлой занавеской.

Виссарион — бледный и странно подтянутый, словно проглотил кол, — стоял возле каталки, прикрытой простынёй. И простыня вдруг показалась Гордею знакомой — совершенно необъяснимо, так как он не различал даже домашнее постельное бельё с затейливыми узорами, а уж в прозекторской все простыни были совсем одинаковыми.

Выбитый из колеи этим обстоятельством, Гордей не сразу заметил, что в комнате у каталки находился ещё один человек: невысокий, блеклый мужчина средних лет, с лицом серым и мятым, как скомканная бумага.

Он смотрел на Виссариона плохо понимающим взглядом, а пальцы его рук постоянно и суетливо перебирали что-то в воздухе, словно снующие туда-сюда по невидимой ниточке пауки.

Гордей тоже уставился на Виссариона, пытаясь считать с его бледной физиономии хотя бы намёк на то, что происходит, и кто этот мужчина.

— Ваша жена, — сказал Виссарион, — скончалась от внезапного сердечного приступа.

И Гордей почему-то понял, что тот терпеливо повторяет одно и то же уже несколько раз.

— Наташа! — вдруг душераздирающе закричал мужик и медленно осел прямо у каталки.

Падая, он задел рукой простыню, прикрывавшую тело, она слетела, и тут у привычного ко всему Гордея от неожиданности к горлу подошла тошнота.

Потому что труп выглядел совсем иначе, чем накануне. Сейчас казалось, будто он несколько дней лежал на жаре, хотя только вчера они в Виссарионом пытались понять, почему тело всё ещё так прекрасно. Но не это даже поразило Гордея. Перед ним лежала совершенно незнакомая женщина. Возможно, овал лица расплылся до неузнаваемости, но чем объяснить прямые волосы цвета воронова крыла, вчера ещё спадавшие золотистыми локонами?

Мужика привели в чувство привычным способом. Старая добрая ватка с нашатырём подействовала безотказно.

— Это ваша жена? — спросил Гордей предполагаемого вдовца.

Тот кивнул:

— Она, Наташа…

И закрыл лицо руками.

— Простите, — сказал Гордей, — я вам соболезную, но соберитесь, пожалуйста. Можете ответить на пару вопросов? Дело не требует отлагательств.

— Он прилетел сегодня из Ардела, — пояснил Виссарион. — Сам связался с полицией, когда жена перестала отвечать.

Муж Наташи, а, вернее, уже вдовец, постарался собраться. Он кивнул, выражая готовность, даже не насторожившись, что пытает его не следователь, а совершенно левый мужик, который даже не представился.

— Это точно ваша жена? — спросил Гордей.

— Да. Заволоцкая Наталья Васильевна.

— Вы живете в Арделе?

Снова кивок.

— Почему она оказалась в Яруге?

— Отпуск, — всхлипнул мужик и опять стал валиться набок.

Гордей тут же сунул ему ватку с нашатырём под нос. Он предусмотрительно не выпускал её из рук.

— Почему в Яруге? — искренне удивился, когда вдовец пришёл в себя.

Отпуск — это Египет, Турция, Сочи… Яруга в развлекательном каталоге Гордея виднелась в самом-самом хвосте длинного списка. Мужик понял.

— Ностальгия. Она ребёнком к бабушке на лето приезжала сюда. Вспоминала, как самые лучшие годы жизни. Захотела окунуться в детство перед тридцатником… И вот… Как же так…

Теперь Гордей ясно видел, что даже очертания тела под простынёй не похожи на Ниру. Нира была, как минимум, на полголовы ниже появившегося трупа и гораздо… фигуристее.

— Но почему? — мужик жалобно переводил просящие глаза с Виссариона на Гордея. — Что произошло? Как?

— Сердце, — сказал Виссарион, и Гордей услышал в его голосе облегчение.

Наконец-то коллега пришёл к блаженному пониманию ситуации. В отличие от самого Гордея, для которого всё ещё больше запуталось.

— Судя по обстоятельствам, она пошла в ночной клуб, — продолжал Виссарион, — выпивала и танцевала. Утром уборщик нашёл в диско-зале. Сначала не заметили — за подиумом.

Мужик опустил голову. Он всё ещё не мог сложить ужасные новые вводные, принять ситуацию. Находился в самой острой фазе «экстремального горя».

Гордей потянул Виссариона к выходу.

— Что происходит? — спросил он, грозно глядя в глаза прозектору. — Это кто?

— Тебе же, моя прелесть, сказали: Заволоцкая Наталья Васильевна.

Виссарион и в самом деле выглядел сейчас как человек, скинувший тяжёлый груз с плеч. Он старался не улыбаться, но облегчение сквозило в каждом его движении.

— Я не глухой, — сказал Гордей. — И прекрасно слышал. Где Нира? Нира Эльман?

— Никакой Ниры Эльман здесь не было, — произнёс Виссарион. — По крайней мере, последние несколько дней. Твоя подружка изначально шла под грифом Натальи Заволоцкой. Согласно документам.

Точно… Нира же говорила что-то подобное. Замуж, сменила фамилию и имя… Но…

— Ты разве не видишь — это не она? — Гордей начинал злиться. — Не тот… труп, который мы осматривали два дня назад? Что за бардак творится в твоём отделении?

Виссарион покачал головой.

— Как раз сейчас всё в порядке, моя прелесть. Есть труп с документами, есть опознавший муж, есть заключение: левожелудочковая недостаточность, острый инфаркт миокарда. А вот это вот всё, что мы с тобой видели — коллективная галлюцинация. Сразу скажу: тупые шутки с подменой трупа исключаются. Я

Гордей решил сейчас не спорить. Но он твёрдо был убеждён: пусть Виссарион и надышался чем-то, он же, Гордей, не мог ходить под кайфом несколько дней подряд: с того момента, как они узнали профиль Ниры в «Лаки». При этом — не пропуская дежурств на работе, переругиваясь с Микой и Эдом, завтракая с Кайсой.

Кайса… Что-то неприятно кольнуло в сердце, будто шевельнулась колом вставшая много лет назад ледяная игла.

Он посмотрел сквозь дверной проём в комнату опознания. Неизвестный вдовец неизвестной Натальи Васильевны Заволоцкой стоял возле каталки с телом жены, безвольно свесив руки.

Гордей вышел из прозекторской, прошёл по больничной аллее вдоль разбросавших сухие ветки в серое небо тополей. В Яруге, кажется, вообще не росли никакие другие деревья. Тополя, заполонившие собой всё, словно выживали всякий иной саженец, вознамерившийся обосноваться в окрестностях. Тополиная Яруга, кажется, так и назывался город очень давно, когда ещё был деревней, возникшей на отшибе торгового пути в огромной ложбине у реки, окружённой лесами.

Он находился в глубоком потрясении. Как будто на Яругу, город, в котором прожил всю жизнь, надвинулось что-то неизведанное, и от этого ещё более ужасное, чем оно могло быть на самом деле.

Гордей вспоминал последнюю встречу с Нирой — несколько дней назад, и тут же на неё накладывалась давняя ссора, картинка сливалась, приобретая эффект стерео. В одной колонке шестнадцатилетняя Нира начинала фразу, а в другой Нира сегодняшняя её подхватывала.

— Скажи, — спросил он, — Зачем ты вернулась? На самом деле?

Как тогда, так и в этот раз ему стало душно, и Гордей торопливо вышел из зала, в котором воздух сгустился настолько, что его можно было черпать ложкой и есть вместо десерта. Пахло кофе, коньяком, потом энергично двигающихся людей, сладким ванильным ликёром, экзотическими, только что нарезанными фруктами. А ещё лилиями, мхом, мокрой зеленью, землёй. Странные духи… Запахи хотелось чем-нибудь перебить, и Гордей достал сигареты.

Нира подошла со спины, но Гордей сразу понял, что это она. И даже не из-за флёра духов, просто единым махом перескочил через восемнадцатилетнюю временную пропасть и оказался там, где всегда каким-то мистическим образом чувствовал приближение Ниры.

Девочка только шла по школьному коридору, а он, болтая о каких-то мальчишеских пустяках с Микой и Эдом, знал, что через три минуты Нира войдёт в класс.

— Только не закрывай мне глаза ладонью, — Гордей затянулся, выпустил дым, не оборачиваясь. — Это будет так глупо, что я провалюсь сквозь землю от неловкости.

Нира засмеялась. Смех её, и раньше глуховатый, приобрёл ещё большую глубину. Смех — затягивающая воронка.

— И не думала даже, — сказала она.

Гордей оглянулся и увидел её лицо. Впервые после возвращения так близко. Нира стояла совсем рядом и не отшатнулась от его резкого движения, как неосознанно сделало бы большинство людей. Она никогда не поступала так, как большинство.

Его вдруг охватил восторг. Мир стал ярче и резче, как в юности. Голова слегка кружилась от открывшихся далей. Все эти годы без Ниры казались невзаправдашними, ненастоящими, никогда не существовавшими. У Гордея вновь всё было впереди.

— Гордеев, ты изменился, — сказала она.

Мир снова потускнел, кидая Гордея в реальное настоящее. Возвращаться больно. Защемило в груди.

— Мне сказать, что ты — нет? — он выкинул окурок в урну.

Не мог же дымит ей в лицо.

— Нет, — Нира покачала головой. — Не хочу.

— Но это правда, — кивнул Гордей. — Удивительно, но ты и в самом деле совсем не изменилась. Настоящая загадка. Объект изучения для учёных, бьющихся над средством вечной молодости.

— Сам ты — объект, — она легко толкнула его в плечо и опять рассмеялась. — А вообще, Гордеев, как ты поживал? Без меня?

Последнее добавила совсем тихо, Гордей сделал вид, что не заметил.

— Окончил мед, — ответил он. — Работал на скорой. Квартиру в ипотеку вот… Год выплачивать осталось.

Почему-то про квартиру прозвучало хвастливо. И про Кайсу… Почему он ничего не сказал сейчас про Кайсу?

— Женился, — добавил торопливо, чувствуя вину перед женой. — Всё, как у всех. Лучше ты о себе расскажи.

Их диалог звучал странно. Ну, то есть сама ситуация очень обычная: встретились бывшие одноклассники через много-много лет и говорят о каких-то основных вехах в жизни. Сухо и монументально. Как бы отчитываются невольно зачем-то… Но то, как буднично они говорили после всего, что случилось тогда — это было сверх понимания Гордея. И он до сих пор не знал, как себя вести, и хватался за эту почти официальную светскую беседу — за соломинку. И хотел, и боялся говорить о том, что его волновало на самом деле.

— О, — прищурилась Нира, — у меня совсем не как у всех…

— Нисколько не сомневаюсь, — её ответ почему-то разозлил Гордея.

Захотелось, чтобы она не стояла сейчас перед ним такая вся прекрасная, а растолстела и подурнела. А под одеждой скрывались синяки, оставленные пьяницей-мужем. Чёрт! Опять нахлынуло дежавю. Он и раньше испытывал досаду, осознавая её совершенство. И хотелось чего-нибудь такого, делающего её не столько безупречно-прекрасной. Схватить за волосы, ударить, подчинить. Да, это вернулись те самые паршивые чувства, которые всегда вызывала в нём Нира. Животные и недостойные.

— А ты знаешь, что стоило тебе в тот вечер сделать шаг навстречу мне, я бы никуда не поехала? — спросила она. — Никуда.

— Я же не знал, что собираешься сбежать. Просто был зол: кажется, ты очень благосклонно принимала наглые приставания всех этих кобелей, что кружили вокруг.

— Если бы ты тогда только…

— Я не знал, — повторил Гордей. — И не мог даже представить. Ты никогда не была истеричкой, которая бросает всё и бежит куда глаза глядят от обиды.

— Тебе не холодно? — она маняще склонила голову к плечу. — Может, поболтаем где-нибудь наедине? Пока Мика и Эд не спохватились, что нас нет и не пошли искать?

Она точно имеет в виду этот проклятый коридор за прачечной с тыльной стороны «Лаки». Тогда… В их последнюю встречу Нира сказала тоже самое.

— Не думаю, что это хорошая идея.

По телу прошли мурашки. Гордей вдруг ясно, как будто это случилось минуту назад, почувствовал её горячие влажные губы на своём теле. И тонкие пальцы, дёргающие молнию на джинсах. Он застёгивал их потом уже на улице, когда увидел внимательный взгляд Кайсы. Вспомнил только что. Она почему-то оказалась рядом с ним той ночью и таращилась широко открытыми глазами, пока Гордей непослушными, трясущимися пальцами дёргал заевшую молнию.

— Скажи, — он посмотрел Нире в глаза. — Только честно. Зачем ты на самом

И она тихо сказала:

— За тобой.

А, может, он плохо расслышал, так как Мика и Эд всё-таки вывалились из «Лаки» и стали кричать, что нужно иметь совесть и не бросать старых друзей. Нира, приподнявшись на цыпочки, легко коснулась его разгоревшейся щеки прохладными пальцами и улыбнулась:

— Возвращайся к ним. У меня ещё есть дела…

Недалеко от входа спорили какие-то три женщины. Гордею померещилась среди них Кайса, но, во-первых, было темно, а в-вторых, что Кайсе здесь делать?

Глава девятая

Все было совсем не так

Алексей Гордеев, полный решимости, опять ехал к «Лаки». Сегодня этот проклятый Булен не опоит его своим странным кофе. Гордей вообще ни слова не скажет в баре, где сквозь стены вдруг пробиваются ветви тополя. Вытащит придурка на улицу и поговорит с ним напрямую. Кто ещё, как не Булен, может знать, что за чертовщина тут творится?

При свете ослепительного яркого солнца, которое вдруг выкатилось после череды серых мартовских дней, всё это казалось нереальным и далёким. Будто во сне.

Неожиданно и в самом деле захотелось спать. Гордей уже с трудом сосредотачивался на подтаявшей дороге, когда белый комок вдруг метнулся прямо перед машиной. Показалось, что крошечный ребёнок в пушистой заячьей шубке покатился под колёса. Гордей резко затормозил, вцепился в руль, выкручивая на обочину. Авто бросило вперёд с такой силой, что ремень безопасности врезался в грудь. Ладони взмокли.

Как только машина упёрлась носом в серые сугробы, стеной стоявшие с двух сторон, Гордей стремительно выскочил. Слава богу, бездыханного тельца нигде не наблюдалось. Всё, что он успел разглядеть: сливающийся со снегом победно задранный хвост убегающего кота.

Чуть не погубивший душу Гордея зверь, казался настолько целеустремлённым, что даже не заметил, как благосклонная кошачья звезда буквально вытащила его из-под колёс.

Глядя вслед деловито спешащему по своим делам счастливчику, Гордей почему-то подумал, что чудесное спасение для него самого — вовсе не хороший знак. И мрачные предчувствия не обманули.

Со вчерашнего дня в «Лаки» произошли колоссальные и удручающие изменения. Окна оказались заколочены крест-накрест увесистыми досками, а у входа, над поникшими в сосульках фонариками, появилась огромная надпись: «Продаётся». Часть липкой бумаги, пересекающей входную дверь, оторвалась и шуршала свободным концом по осыпающейся штукатурке.

— Иди ж твою налево, — проскрипел зубами Гордей.

Он уставился на надпись с такой яростью, словно хотел просверлить в ней взглядом дырку. А ещё лучше — поджечь проклятый бар, и гори он синим пламенем…

— Бесполезно, — кашлянул кто-то за его спиной, и Гордей, вздрогнув, оглянулся.

На него смотрел когда-то высокий и статный, а сейчас — придавленный годами мужчина за пятьдесят. Он стоял у раскрытой дверцы тёмно-вишнёвого Рено Логана, без шапки, и половина его головы была чёрной, как смоль, а на второй чёткими полосками перемежались седые пряди.

— Что — бесполезно? — переспросил Гордей.

— Вы покупкой интересуетесь? — полосатый хмыкнул, и Гордею показалось, что вовсе не спрашивает.

— Нет, — мужик ему активно не нравился.

От незнакомца веяло неправильной силой и опасной уверенностью в себе.

— Это агентство будет вам несколько месяцев кишки мотать, а потом всё равно найдёт причины, чтобы не продавать.

Мужик осуждающе покачал головой. Он явно не одобрял стратегию агентства.

— Зачем это ему? — Гордею, который мгновение назад собирался закончить разговор и уехать, стало любопытно.

И ещё какое-то чувство… Непонятное и нелогичное чувство: сейчас этот случайный мужик скажет что-то важное.

— Они выставляют «Лаки» на продажу уже много лет. Конечно, среди местных мало желающих приобрести это счастье, но иногда кто-то из приезжих клюёт на низкую цену. Только никто так и не купил.

— Понятно, — кивнул Гордей. — Место плохое. На отшибе.

— Нет, — покачал полосатой головой мужик.

Он замолчал, с какой-то непонятной тоской вперив взгляд в потемневшее здание. «Лаки» словно в одно мгновение сбросил с себя заводное веселье и неистовую яркость минувшего открытия, осунулся, опять выглядел заброшенным, как минимум, несколько лет.

— Они выставляют для вида. Зачем-то им нужно, чтобы бар числился в продаже.

— А вы, что, тоже хотели приобрести? — незаметно Гордей расположился к незнакомцу.

Ну, и каким-то шестым чувством осознал, что тот не просто так проезжал мимо.

— Упаси Господь, — серьёзно ответил мужик.

Гордею показалось, что полосатый поднял руку, чтобы перекреститься, но в последний момент осёкся.

— И чего так?

— Вы что-нибудь слышали о «Лаки»? — вопросом на вопрос ответил тот. — Судя по виду, вы во времена его расцвета ещё учились в школе.

— Я дружил с дочкой хозяйки бара, — зачем-то признался Гордей.

Он вообще не собирался разговаривать с этим человеком, ему было не до светской болтовни со случайными прохожими, но что-то словно заставляло Гордея произносить все эти слова.

— С Нирой? — переспросил мужик.

Опять это чувство: он не хочет отвечать, но должен. Гордей сквозь силу кивнул:

— Да. А вы откуда знаете?

— Я работал здесь охранником, — ответил тот. — Восемнадцать лет назад.

Конечно. Ощущение опасной силы. Рено Логан — машина, которую так любят в Яруге охранные агентства. Прищуренный, внимательный взгляд. Не просто старичок на складе. Этот мужик когда-то был настоящим бойцом.

— Вы из органов? — зачем-то поинтересовался Гордей.

— Служил очень недолго, — нехотя сказал тот. — В девяностые как ушёл в частную охрану, так и работал там. До… одного случая. Того самого.

— Это… — Гордей вдруг догадался. — Когда пропала Нира?

— Знаешь, — сказал тот, не отвечая на вопрос. — Давай-ка мы где-нибудь посидим за чашкой чая. Я, кстати, Игорь. Можешь без отчества.

* * *

Кофейня была уютная, но несколько девчачья. С мягкими пёстрыми диванчиками и разноцветными подушечками. На столиках улыбались плоские фигурки котиков-салфетниц. Такая кофейня вовсе не подходила для серьёзного разговора двух взрослых мужчин (одного даже — сурового). Но Гордей и не собирался тут рассиживаться дотемна, отмечая неожиданную дружбу.

Они зарулили в первую попавшуюся.

Кофе двухцветный Игорь не пил из соображения давления, и Гордей про себя похвалил. Он всегда с благодарностью относился к людям, которые следят за своим здоровьем. Как бы облегчают его работу. Хотя сам к таким «зожовцам» вовсе не относился.

Но несколько поумерил благодарственный пыл, когда Игорь вынул из кармана пуховика коричневый вейп и положил перед собой на небольшой столик.

— Бросаю, — пояснил он, заметив взгляд, брошенный на электронную сигарету. — Приходится вот это, совсем отказаться пока не получается.

— Так почему вы сегодня оказались у «Лаки»? — спросил Гордей. — Если по «чесноку»?

В конце концов, этот Игорь сам первый начал.

— Потому же, что и ты, — ответил бывший охранник. — Услышал, «Лаки» открылся. Только… поздно спохватился. Ты не знаешь, кого там убили недавно?

Вопрос

— Женщину, — Гордей не погрешил против истины. — Приезжую.

— Вот как… — Игорь уставился в окно.

Под долгожданным солнцем на тротуаре кое-где блестели лужи.

— Я слышал, дочка Ларкина объявилась, — наконец произнёс бывший охранник. — Ты что-нибудь знаешь?

Строить из себя постороннего дальше было бы глупо. После того, как Нира с размахом отметила своё возвращение. Конечно, все, кто хотел что-то знать, услышали о феерическом появлении. Гордей кивнул.

— Вы же тоже знаете, верно? Только не убили. Сердце…

Приходилось держаться этой версии.

— Ты её видел? — Глаза Игоря вдруг стали бездонно печальные и непонятно испуганные. — Сейчас?

Гордей кивнул.

— Точно она?

— Да.

— Я тебя помню, — вдруг сказал Игорь. — Пацаном, крутящимся возле «Лаки». И что Нира к тебе неровно дышала — тоже помню.

Гордею стало неловко под этим взглядом, выматывающим душу.

— Нира сказала, что сама сбежала тогда из города. Восемнадцать лет назад. А я ведь долгое время терзался, что она погибла из-за меня. Мы поссорились в тот вечер, я не пошёл её провожать. Потом это всё — она отправилась одна через развалины завода, маньяк, убийство. Долгие годы я проворачивал в голове снова и снова: если бы только пошёл с ней тогда… А оказалось, что это был просто взбрык капризной девчонки.

— Не капризной, — сказал Игорь. — И не сама.

— Что — не сама?

— Ни то, ни другое. Она не пошла одна через завод. И не сама сбежала из города.

— Откуда вы знаете? — встрепенулся Гордей.

— Знаю, так как сам увёз Ниру в тот вечер, — ответил Игорь.

— Что⁈

Охранник взял вейп и жадно затянулся. Гордей увидел, что руки его тряслись.

— Да не смотри ты так, — выдохнул он. — Мне хозяйка «Лаки» это поручила. Наезжали на неё. На Лару.

Гордей молчал, потрясённый, хотя, кажется, в свете последних событий его уже сложно было чем-то пронять. Игорь продолжал:

— Ларка собиралась девку свою тихонько в другой город отправить. Я и Тимка, ну белобрысый такой, тоже в охране подвизался, везли дочку Ларкину до аэропорта, чтобы в самолёт посадить.

— Так вы её посадили⁈ В самолёт?

Почему Нира сказала, что собиралась сбежать тайком от матери?

Мужик покачал головой.

— Не знаю.

— Как так?

— Меня по пути прихватило, ну… живот… понимаешь?

У Гордея самого гнусно заныло в районе поджелудочной.

— Я за рулём был, остановился на пять минут, а когда из кустов выбрался, машины-то нигде и не просматривалось.

— Как такое может быть?

Удивляться и поражаться сил уже не оставалось. Реальность пошла слоями. Гордей словно слушал какую-то радиопостановку, не имеющую к нему никакого отношения.

— Вот так! — пожал плечами Игорь. — Бегал как идиот вдоль дороги, звал… Чего орал, спрашивается? Ну ситуация тупая до предела, я сначала сдуру подумал, что они так пошутили. Ага, как же… Тимоха права ещё не получил, он как раз собирался через неделю сдавать. Девка сидела белая, перепуганная, всю дорогу молчала. Какое там — пошутить… А потом уже узнал… Полиция обнаружила её багаж на обочине трассы. А вот машина как в воздухе растворилась, Тимка тоже пропал. В сумке, которую нашли, оказались кошелёк и билеты. А потом и одежду…

— Знаю, — кивнул Гордей.

— Меня долго таскали, — Игорь жадно курил. — Но ничего предъявить так и не смогли.

Гордей кивнул. «Таскали» тогда безбожно всех. Они ещё и не поняли толком случившееся, перепуганные шестнадцатилетние юнцы, у которых только что пропала подруга, а их вызывали на допросы почти каждый день. И вместе, и по одиночке.

— А второй, что с вами…

— Тимка?

— Ну да, он…

— Как в воду канул. От Ларкиной девки багаж остался и одежда, а от него — вообще ничего.

— А в розыск этого Тимку подавали?

— Он как подозреваемый шёл, — сказал Игорь. — Так что, ясное дело, подавали.

— Я не слышал, — произнёс Гордей. — Ничего не слышал ни о том, что Нира собиралась уехать из города, ни о том, что с ней пропал ещё и охранник.

— Дело тёмное, — вздохнул мужик. — Есть официальная версия: девочку убил насильник, а потом повесился. А что там за всем этим на самом деле было, кто же знает? И вдруг я слышу — Нира появилась. Помчался сюда, а вокруг «Лаки» — полиция. Говорят, убили…

— Это правда, — сказал потрясённый Гордей. — Нира спустя восемнадцать лет вдруг объявилась в городе, опять открыла бар, а через несколько дней умерла от сердечного приступа… Вы не верите?

Игорь посмотрел исподлобья.

— Всему верю, кроме сердечного приступа… — наконец проговорил он.

Гордей замер, быстро прокрутив ситуацию в уме.

— Игорь… Вы… Вы меня караулили?

Тот не ответил, но полез во внутренний карман куртки, вытащил помятую бумажку.

— Я тут кое-что набросал, — сказал он. — Пробовал сам выяснить всю хронологию события. Постарался восстановить, насколько помню.

Он протянул Гордею листок, на котором от руки, неожиданно круглым почерком девочки-отличницы, было выведено:

'В 13.56 мы со Тимофеем получили указание от нашей работодательницы Лары Эльман доставить её дочь Ниру в аэропорт областного центра. На утренний рейс в столицу. Моя смена ещё не началась, она позвонила на мобильный, поэтому я точно знаю, во сколько поступил звонок. В нашу задачу входило посадить Ниру на самолёт, встречать по прибытии готовились неизвестные люди.

Я подготовил машину и приехал к бару «Лаки», где должен был забрать Тимофея и Ниру, в 22.00. Когда я позвонил Тимофею, он сказал, что девочка с ним, его голос показался встревоженным. Они подошли к заднему входу в бар, где я припарковал автомобиль. Нира выглядела испуганной, а Тимофей — взъерошенным и насупленным. Я спросил, что случилось, он ответил: столкнулся с компанией хулиганов. На вопрос нужна ли помощь, Тимофей сказал, что уже во всём разобрался.

Мы выехали из города около одиннадцати часов в сумерках. По пути Нира позвонила Ларе и сказала, что на батарее в телефоне заканчивается заряд.

Позже стало известно: в тот день с мобильника Ниры матери стали приходить странные сообщения. Девочка отправляла грязные ругательства, что было совершенно на неё не похоже, материлась в СМС-ках, требовала, чтобы все её оставили в покое.

Где-то через минут сорок после того, как мы выехали из города, у меня резко скрутило живот. Я остановил машину, немного не доехав до большого моста, и пошёл в перелесок за обочиной. Не хотелось корячится перед девочкой. Живот болел сильно, бил озноб, сам процесс оказался мучительным и занял у меня по минимальным подсчётам минут пятнадцать. Сейчас вспоминаю, что, кажется, слышал со стороны дороги рёв байков. Хотя ничего удивительного: трасса между городами бывает оживлённой и по ночам.

Когда я вернулся

К 11.00 в одно из отделений полиции принесли окровавленную одежду, в которой опознали джинсы, футболку и трусы Ниры, и я до сих пор не понимаю, почему эти вещи оказались совсем рядом с городским рынком.

Под подозрение попали мы — два охранника, сопровождавшие Ниру Эльман в аэропорт. Мою историю подтвердил чел, который довёз до города, а что произошло с Тимофеем, до сих пор остаётся загадкой.

В 22.00 в одно из отделений полиции поступил анонимный звонок. Женщина сообщила, что Ниру убил гражданин Н, недавно вернувшийся из мест лишения свободы, где отбывал срок за насилие. Когда полиция приехала к нему домой, то нашла его тело в петле. Там же оказались записка и улики: резинка от волос, на которой нашли генетический материал Ниры.

И дело закрыли. Как-то сразу и неожиданно быстро, словно кто-то надавил на органы.

Полиция сделала официальное заявление, что предполагаемый убийца Ниры — тот самый «выпускник» исправительного учреждения Артур Госин, который повесился в день, когда Ниру искали по всей округе. Кажется, даже нашлись свидетели, утверждающие, что девочка знала этого мужчину'.

Запись закончилась. Гордей поднял взгляд от листа. Игорь кивнул:

— На Госина повесили и убийство охранника Тимофея, хотя я до сих пор не понимаю, почему не взяли во внимание очевидное. Каким образом этот маньяк выследил и догнал нашу машину за городом? А даже если и так. Предположим, что он давно нацелился на Ниру, следил за ней и отправился на своём авто за нами. Какой ему смысл так палиться перед двумя охранниками? Бред. И как он мог знать, что у меня в пути до потери сознания скрутит живот? Тимка, конечно, совсем пацан ещё тогда был, но я и фото этого Госина видел — ни разу не богатырь. И их двое против него, и девочка вполне могла убежать. И… Почему одежда Ниры оказалась в городе, мы уже порядком отъехали? А тела Ниры и Тимофея искали так тщательно! И полиция с собаками и на вертолётах, и волонтёры-добровольцы, и Ларкины многочисленные… знакомые. У неё связи большие. Уж машину-то могли обнаружить? А вот — ничего. Я не поверил тогда, что Нира погибла. Знаешь…

Игорь взял небольшую паузу, но Гордей не торопил. Он и сам в рядах тех добровольцев прочёсывал окрестности Яруги.

— Это моя теперь уже бывшая жена версию выдала, она, как все бабы, на любовных романах помешана. Я от неё сначала отмахивался, а потом призадумался. Мне бы такое самому в голову не пришло, но… А что, если у Ниры с Тимофеем роман случился? Запретная там любовь? Нире тогда лет пятнадцать-шестнадцать только исполнилось, для него это если не уголовка, то секир-башка от Лары — точно. Вот они, поддавшись «запретной страсти», как моя бывшая говорит, решили сбежать. Мне чего-нибудь подсыпали, да хотя бы в бутылку с водой, одежду с Нириной кровью на рынок подкинули, а сами и были таковы. Мало ли, куда они могли податься? Машину, скорее всего, где-нибудь утопили, знаешь же, там на одном из участков местность очень болотистая.

В груди кольнуло забытым осколком. Ревностью.

— А Тимофей? — спросил Гордей. — Ладно, она, как говорит, замуж вышла, но он-то… Достал фальшивые документы? Его фамилия не Заволоцкий?

Игорь почему-то задумался.

— Нет, — наконец покачал головой. — Я точно сейчас его фамилию не помню, но не Заволоцкий. Что-то простое: Иванов, Петров, Сидоров… Поэтому и из головы вылетело. Документы подделать, это навряд ли, а вот… Тогда ему лет двадцать-двадцать пять, значит, сейчас бы…

Игорь пошевелил губами.

— Около сорока или чуть за сорок. Парень бедовый, даже если с побегом всё правда, то мог бы уже ни в одну драку ввязаться. Что-то в нём такое кричало: долго не проживёт. Или разойтись они могли. Поэтому Нира и одна…

Они ещё немного помолчали, пока Гордей не принялся непроизвольно позвякивать ключами от машины. Это послышалось, как знак расходиться по своим делам. Игорь поднялся.

— Слушай, — вдруг вспомнил Гордей. — В тот вечер… ну, когда вы повезли Ниру в аэропорт… у шеста тёрся парень. Такой, знаешь, «танцор диско». В костюме ярком, словно с облитой кожей. Зелёном… Нет, красном…

Гордей вдруг понял, он не помнит, какого цвета костюм. Только что очень яркий, кислотный. Это ядовитое пятно много лет не давало ему покоя, бередило границы подсознания.

Игорь покачал головой:

— Девочек всех знаю, но парень… Не помню парней среди стрипов.

— Он точно не гость, — Гордею вдруг стало невероятно любопытно. — Вёл программу.

— На постоянке такого не было. А в зал я тот вечер не заходил.

— Понятно…

Гордей сник.

— У Ларки одна близкая подруга имелась. — вдруг сказал Игорь. — Из стрип-девочек. Уж не знаю почему, но Лара только ей доверяла. Можешь у неё спросить. Я её, Кэри, встретил как-то случайно. Телефонами обменялись.

— А вы-то сами, что?

— Не могу, — признался бывший охранник. — Что-то всё время мешает приблизиться, как и восемнадцать лет назад. Когда меня от машины в кусты отвело, и с тех пор близко подойти к этому делу не даёт. Только наблюдать со стороны. Приеду, посмотрю — и назад. А так тянет…

* * *

Ничего, кроме чашки кофе, которую он распил с охранником Игорем в случайной кофейне, у Гордея во рту с утра не было. Впрочем, звонок Виссариона вырвал его из дома так внезапно и рано, что печенька, подхваченная на ходу, навряд ли могла считаться «во рту с утра».

Дом встретил пустотой и тишиной, и еду пришлось самому добывать из холодильника. Гордей, съев бутерброд с колбасой, почувствовал некоторую успокоенность.

Очень хотелось смыть с себя всё, что произошло в последнее время. Слой за слоем. Запах болотного кофе и шуршащей осоки, а ещё глубже — формалина и мертвечины. Соскоблить всё, без остатка. Влезть в старые треники, а лучше — в огромную мягкую пижаму с коричнево-красными клетками, которую ему зачем-то подарила на 23 февраля Кайса, и которую он так ни разу и не одел. А вот сейчас захотелось.

Кстати, а где ходит Кайса? Гордей собирался позвонить, даже взял

После того случая, когда он увёл её, босую, с балкона, Кайса много спала. Гордей, конечно, возвращался домой поздно и был очень рассеян, но всё равно мимоходом заметил, каким ненормально глубоким казался её сон. Он пару раз уронил стул — сначала нечаянно задел, а потом уже специально, удивившись, что Кайса даже не вздрогнула и не пошевелилась от грохота.

Её дыхание слышалось тихим и спокойным, а лицо выглядело во сне безмятежно-счастливым и каким-то… Слишком уверенным? Исчезло обычное, несколько пришибленное и всегда виноватое выражение, разгладилась печальная складка на лбу.

Гордей поймал себя на мысли, что неожиданно, может, даже впервые в жизни любуется женой. Но… Словно другой женщиной, посторонней. Ему стало неловко, когда он увидел в чертах Кайсы что-то знакомое, неуловимо дорогое и далёкое. Мечту, которую он потерял.

И сейчас эта спящая красавица куда-то ушла.

Гордей пошёл в ванную с единственной мыслью: избавиться от сегодняшнего дня, слои которого налипли неподъёмной тяжестью по всему его телу. Где-то на периферии сознания возникло удивление: квартира казалась какой-то запущенной, хотя ещё утром он не заметил ничего странного. Как за несколько часов мебель и вещи могли покрыться многодневным слоем пыли?

Хотя всё идеально прибрано, Кайса соблюдала заведённый раз и навсегда порядок. Она была чистюлей, и даже во время лихорадки, а после — её долгого сна, квартира всегда ждала Гордея в идеальном состоянии. Откуда же ощущение затхлости и заброшенности?

И вещи… Они все оставались на своих местах, но как-то… сдвинуто? Гордей заметил, что кресло у журнального столика, всегда немного повёрнутое к окну, теперь стояло к нему спиной. Несколько сантиметров, но всё же… И стеклянная столешница скошена под углом от центра. Тапочки в коридоре отвернулись мысками, словно поссорились, хотя всегда дожидались его, прижавшись друг к другу.

И ещё много всяких мелочей, на которые по отдельности он бы не обратил внимания, но все вместе они вносили неуютный хаос в душу Гордея. Как будто кто-то чужой, не знакомый с обжитым годами пространством, прошёл по квартире. Как ходят по незнакомому дому: ненароком задевая мебель и предметы и не замечая, что возвращают их на места не совсем так, как раньше.

В ванной Гордей тоже почувствовал чужое присутствие, хотя здесь ему было ещё сложнее ориентироваться из-за разнообразия баночек и флакончиков. Он не мог точно сказать, сдвигались ли ряды шампуней, бальзамов, кремов и лосьонов, но сознавал, что они переставлены.

Гордей протянул руку к полке и не нашёл на привычном месте своего детского мыла. Нащупал какой-то пузатый у основания и вытянутый к горлу флакон. Чёрт с мылом, Гордею не хотелось искать его среди всякой всячины, расставленной Кайсой в только ей известном порядке. Он взял то, что ему попалось под руку. На работу ему не нужно — слава отпуску! — и никто не отреагирует аллергией на то, чем моется Гордей. Имеет право.

Вышел из душа человеком обновлённым, отдохнувшим и счастливым, насколько можно при создавшихся обстоятельствах. В таком настроении он подошёл к полке, где толпилась коллекция фигурок из кости, которые вырезал когда-то давно отец Кайсы. Гордей любил эти фигурки, он мог рассматривать их часами. Мастер был просто волшебником, по крайней мере, очень талантливым человеком — точно.

Пузатые тюлени с не менее упитанными рыбками в зубах. Косматые мамонты, блестевшие каждой тщательно вырезанной шерстинкой, когда на них падал солнечный свет. Белые медведи, грозно тянувшие напряжённые морды. Обезьянки, шумными гроздьями повисшие на шесте. Фигурки изящные, загадочные и полные смыслов, которые хотелось разгадать.

Гордей вздрогнул. Между обезьянками и моржом темнела пустота. Пятно отсутствия. Там всегда, с тех пор как они переехали в эту квартиру и расставили всё по местам, стоял Сердечко. Улыбающийся задорный домовой-лесовичок. Талисман Кайсы.

А сейчас его не было. Гордей с непонятной тревогой ещё раз осмотрел все фигурки. Остальные стояли так же, как и всегда. Больше ничего не пропало.

«Может, Кайса взяла кому-нибудь показать?» — успокаивал себя Гордей, потому что это было невероятно глупо — тревожиться из-за маленькой костяной фигурки.

Но неосознанные страхи, пришедшие из ниоткуда и на пустом месте, особенно въедливы и выматывающие. Жена возложила на свой талисман задачу охранять их дом и ни разу не меняла место Сердечка.

Если домовёнок пропал — очень жалко.

— Кайса вернётся, спрошу, — решил Гордей. — Не стоит забивать голову такой ерундой.

Глава десятая

Безобразный скандал во время чинного прощания

Утро выдалось не просто чрезвычайно холодное, а ещё и пронзительно влажное. Над продрогшими улицами висел слабый запах дыма, но это был скорее туман. Тот, что взбивается в грязную пену на стыке сезонов.

Двор перед прозекторской пугал тишиной и безлюдьем. Только кучка молчаливых людей, одетых в чёрное, стояла у здания, ожидая, когда прибудет заказанный катафалк.

У Натальи Васильевны не нашлось в Яруге ни родственников, ни близких. Явившиеся одноклассники Ниры Эльман ведать не ведали, что пришли проводить вовсе не её. Гордею было несколько неловко от этой ситуации, но они с Виссарионом дали клятву друг другу, что никому не скажут и слова о таинственной подмене трупа, пока всё не прояснится.

Желтоватая бледность Мики пугала на фоне белой повязки, закрывающей распухший глаз под шерстяной чёрной шапочкой. Он подчёркнуто сторонился Эда, к которому мёртвой хваткой прилепилась Полинка, словно всё ещё не веря в смерть потенциальной соперницы.

Ритка Облако опиралась о ствол чахлого тополя, широко расставив ноги и беспрестанно теребя кайму на чёрном, каком-то слишком допотопном платке. Гордея удивил её непривычно растерянный взгляд. Он блуждал от одного объекта к другому, нигде не задерживаясь дольше секунды. Губы Облака шевелились — то ли в молитве (что навевал мрачный плакальщицкий платок), то ли перечисляя какие-то дела, которые ей предстояло совершить.

Кайса осталась у ворот, маленькая и одинокая, издалека наблюдала за происходящим, скрыв лицо в необъятном снуде. Гордей вдруг вспомнил, что жена со вчерашнего дня не сказала ему ни слова, и с некоторой досадой подумал: «Зачем вообще явилась?».

Он вообще-то всех уговаривал не приходить на проводы. Это ведь даже не похороны и не поминки: муж Натальи Васильевны заказал катафалк, чтобы перевезти тело жены в ближайший город с крематорием. К чему устраивать это нелепое прощание?

Но Гордея внимательно выслушали, уточнили, во сколько прибудет машина, и… Пришли. Все. Припёрлись, старательно отводя друг от друга взгляды.

Хорошо, что у вдовца Заволоцкого, занятого оформлением документов и

Гордей злился и на несуразность момента, и на друзей, которые не отражали, что происходит. Так как чувствовал вину перед ними, но не мог рассказать, заводился всё сильнее.

Он направился в зал, где архангелы Виссариона водружали на гроб крышку. Всё-таки ему удалось: отговорить друзей от торжественного караула у покойницы. Собственно, рвалась только Ритка Облако, словно хотела удостовериться, что теперь-то всё произошло окончательно и бесповоротно. Мужики даже как-то обрадовались предложению ограничиться проводами катафалка.

Но труп Натальи Заволоцкой после превращения из Ниры и в самом деле претерпел ужасающие изменения. Словно отступившая ненадолго смерть жадно набросилась на свою ускользающую добычу, и даже всемогущие архангелы Виссариона не смогли придать благообразие почерневшему и вздувшемуся телу.

Вдовец тоже не решался последний раз заглянуть в некогда любимое лицо. После бурной, истеричной деятельности на него явно свалилась апатия. Он сидел на подставленном табурете в углу зала и издалека наблюдал, как на гробе закрепляют крышку, чтобы не съехала во время дороги.

Гордей подошёл к этому человеку, подумав, что до сих пор так и не спросил его имя, а теперь — неудобно.

— Вы как?

— Да вот… — мужик растерянно развёл руками.

Это просто ритуал: спросить о чём-то. Отвечать было не обязательно. Понятно же, что человек, который несколько дней назад внезапно узнал о смерти жены, не может быть «как». Он повернулся, и Гордею стало неловко от благодарности за эти крохи сочувствия в глазах вдовца.

— Я вот всё думаю, — неожиданно продолжил тот. — Ну чего она сюда вернулась? Зачем? И тогда не понимал, когда Наташенька объявила… А ведь знаете, у неё же странное отношение к вашему городу…

— Она что-то рассказывала? — спросил Гордей.

Мужик помотал головой.

— Нее, но я-то чувствовал. Она и боялась этой Яруги до чёртиков, и в то же время тянуло её сюда, словно мёдом намазано.

— А боялась-то почему? — заинтересовался Гордей.

— Кто ж его ведает? Она часто вспоминала… И знаете… Извините, как вас?

— Гордей, — по привычке представился Алексей Гордеев.

— Илья, — в тон ему ответил вдовец. — Илья Заволоцкий. Приятно…

Он прервался на мгновение, потому как: где уж приятно-то?

— В общем, Наташенька постоянно Яругу вспоминала. Вот мы десять лет прожили, и всё это время…

— Подождите… — удивился Гордей, вспомнив, что говорила Нира.

Она стала Натальей Заволоцкой восемнадцать лет назад, по её же словам.

— Почему десять?

— Как познакомились, так и поженились, — Илья не понял. — Несколько месяцев встречались, а потом расписались. А что не так-то?

Не стоило полагаться на то, что наплела им Нира. Ни единого слова правды в её рассказе.

— Да нет, это я так… О своём. Продолжайте.

— Я могу свидетельство о браке предъявить, — сказал всё ещё удивлённый Илья. — Вот же оно.

И прежде, чем Гордей остановил, вдовец залез в папку, которую держал на коленях, и стремительно выхватил из неё бумагу с водяными знаками. И в самом деле. Дата регистрации брака стояла именно десятилетней давности.

— Да зачем мне сомневаться? — он отмахнулся от бумажки, которой вдовец махал у него перед носом.

Прозвучало так, словно: «зачем мне вообще знать об этом», и Илья пришёл в себя, сконфузился.

— Извините, мне тут таблеток прописали, я от них немного того… Торможу, в общем…

Из папки вылетели ещё какие-то документы, среди них — фотография. Гордей нагнулся, чтобы помочь собрать, невольно потянулся к фото. Брюнетка в синем платье, высокая, худощавая и довольно симпатичная, но, как он и предполагал, — вовсе не Нира.

— Это ваша жена? — Гордей вернул Илье бумаги и фото, а спрашивая, уже знал, что тот ответит.

— Наташенька, — кивнул тот. — Два года назад, в нашем парке.

За спиной у Натальи Заволоцкой и в самом деле буйствовала зелень.

— Вы в этом парке познакомились? — спросил Гордей из вежливости.

— Нет, — расплылся в улыбке Заволоцкий. — В больнице. Мне аппендицит вырезали. И Наташенькиному начальнику. Мы в одной палате лежали, а её с делегацией отправили его проведать. Ну там бананы, яблоки, пожелания скорейшего выздоровления, все дела…

— Десять лет назад? — уточнил ещё раз на всякий случай Гордей.

Илья кивнул:

— Чуть больше. Мы где-то полгода встречались после того, как меня выписали. Я её сначала-то и не заметил. Тихая такая стояла у стеночки, мышонок ласковый.

«Точно не Нира», — подумал Гордей. — «Ниру нельзя не заметить. Даже когда она тихо стоит у стеночки. А уж ласковый мышонок — явно не про неё».

— Кем работала… ваша жена? — спросил он.

— Контора строительной фирмы, — ответил Илья. — В отделе развития.

Гордей чувствовал, как ему приятно вот так, словно ничего не произошло, говорить о ней.

— Извините, — вдруг сказал Заволоцкий. — Я хотел спросить ещё раньше, но как-то не до этого было… У Наташеньки на безымянном пальце левой руки перстенёчек имелся. Она его, сколько помню, никогда не снимала. И даже когда пальцы с возрастом немного распухли, отдала в мастерскую, чтобы расширить. Он простенький, перстенёчек, серебряный, с зелёненьким камушком… С такими колосками-завитушками по краям, видели?

— Нет, — немного подумав, ответил Гордей. — А вы спрашивали у санитаров? В этом отделении обычно порядок, случаев воровства у…

Гордею не хотелось произносить слово «труп» в присутствии близкого.

— У клиентов тут не воруют, — замявшись, закончил он.

Тот покачал головой.

— Я о перстенёчке только недавно вспомнил. Понимаете, единственная вещь, которая всегда была на Наташеньке. Как бы… Часть её. Но, кажется, никто не видел…

Гордей сочувственно хмыкнул.

— Попробую что-нибудь узнать, — пообещал он вдовцу. — На всякий случай оставьте мне номер телефона. Вдруг получится. И…

Он неожиданно понял:

— Скорее всего, нужно заявить в полицию. Потому что если что-то пропало, то может быть…

Гордей хотел сказать «насильственная смерть», но поостерегся. Заволоцкий уже с готовностью диктовал ему номер телефона. Пусть мужик спокойно простится с женой, похоронит, придёт в себя.

— Я обязательно свяжусь с вами, — торопливо попрощался Гордей, увидев, как засуетились санитары на входе.

Кажется, подъехал заказанный катафалк.

Гордей с некоторым мистическим содроганием подошёл к гробу, проверил, плотно ли закрыта крышка, и позвал Эда и Мику. Те вошли в морг, всё ещё сторонясь друг друга, но оба одинаково неуклюже, неестественно вытягивая шеи и выпрямляя спины.

Взялись с четырёх сторон за покрытый лаком ящик.

— Соболезную, — сквозь зубы выдавил Эд в сторону Ильи.

Мика вообще промолчал, даже не поздоровался.

Заволоцкий, не ведающий ни сном ни духом о сложностях их взаимоотношений, кивнул благодарно.

— А вы Наташеньку — откуда?

Гордей, отделённый от Эда длиной гроба, не мог пихнуть друга, поэтому тихо, но быстро заговорил:

— Это, Илья,

Прозвучало глупо, но все промолчали: видимо, удовлетворились его нелепым ответом. В тишине, которая стала сразу торжественной, вынесли поддельную Ниру из зала, погрузили в распахнувший задние двери катафалк.

— С Богом, — сказал Илья и перекрестился. — Спасибо, что пришли.

Он попытался сунуть Гордею конверт — явно с купюрами, но тот отмахнулся с таким негодованием, что Илья не стал настаивать. Он пожал им всем руки и залез в салон.

Машина тронулась.

— И-у-и-и… — пронзительный визг пронёсся по двору.

Ритка вдруг сорвалась с места и неуклюже, высоко подбрасывая на наледи большие колени и всхлипывая, побежала за катафалком. Эд отвернулся, а Мика стал оседать на землю.

— Дура, стой! — закричал Гордей Облаку, пытаясь удержать грузное тело Мики, уходящего в бессознанку. — Да остановите вы эту припадочную!

Эд, словно ждал команды, побежал за Риткой, за ним, почти не отставая, ринулась Полина.

Гордей перехватил взгляд Кайсы. Она… Улыбалась?

Наверное, показалось. Он выбросил из головы эту жуткую улыбку, которая пригрезилась на всегда сострадательном лице жены. К нему от входа шёл санитар с нашатырём наперевес, видимо, Виссарион услышал шум и послал своего архангела навести порядок.

Когда Мику привели в чувство, а обезумевшую Ритку, на которой с двух сторон висели Эд и Полина, наоборот, накачали транквилизатором, чтобы вырубить, Гордей опять оглянулся на Кайсу. Жена стояла всё там же. Не сдвинувшись ни на сантиметр, спокойно созерцала душераздирающую картину, что разворачивалась перед ней. Она и в самом деле казалась счастливой, наблюдая за всеобщей истерикой.

— Кайса! — крикнул Гордей, чтобы хоть как-то перебить внезапно нахлынувшее неприятное чувство. — Давай домой, а?

— Иди, — кивнула Кайса. — Я позже. Только Облако провожу.

Он выдохнул с облегчением. Это всё та же сердобольная и тихая Кайса, которая всем сочувствует и всех понимает. Ему показалось.

Когда такси, вызванное для девочек, уехало, Гордей почувствовал себя таким уставшим, словно на него разом навалилось гробов десять. Или даже пятнадцать.

— Помянем? — спросил он Мику, подразумевая, что они, как всегда, пойдут к нему.

Честно говоря, Гордею хотелось просто быстрее закончить это невыносимое и странное прощание.

— Без меня, — вдруг глухо сказал Эд. — Я к этому козлу больше ни ногой…

Полина, хоть и молчала всё это время, осветилась торжеством. Её губы шевельнулись, словно она беззвучно произнесла: «И правильно». Жена Эда не любила его компанию, а компания предпочитала не замечать девушку, которая была младше на десять лет.

— Эд, — устало выдохнул Гордей. — Не начинай, а? Хотя бы сейчас… Мужики, да что вы как с цепи сорвались…

— Я сам тебя на порог не пущу, — голос Мики звучал слабо, видимо, ещё не совсем отошёл от обморока, но во взгляде разгоралась ненависть.

Как только Гордея опалило жёлтым блеском, расплескавшимся в глазах друга, горло сдавила странная безнадёга. Будто кто-то шепнул злорадно: «Вот теперь всё главное и начинается».

Они ругались, конечно, за двадцать пять лет всякое бывало. До сих пор обменивались тычками на правах старинной дружбы. Но такое… Гордей чувствовал, что Мика с Эдом вполне серьёзно способны сейчас убить друг друга. Но за что? Если выпад Эда с вилкой в прошлый раз можно списать на потрясение от внезапной смерти Ниры и алкоголь, то сейчас они были абсолютно трезвы.

«Только этого не хватало», — пронеслось у него в голове.

Почему-то вспомнил ту девушку, на одном из вызовов. Которая ещё взяла академ в меде, ухаживала за больным дедом. Она сказала, что старик ощущал какой-то тёмный сгусток, катившийся по улицам города.

Сейчас нечто подобное происходило с самим Гордеем. Это был какой-то нереальный сюрреализм, то, что закипало сейчас во дворе судмедотделения. И он просто стоял и беспомощно смотрел на старинных друзей. Которые словно в замедленной съёмке, окутанные тёмными, шевелящимися клочками тумана, приближались друг к другу. Со зверски перекошенными лицами и пожелтевшими глазами.

Гордей не знал, сколько это длилось, показалось, что очень долго, но вдруг время прекратило свою медленную плавность, дёрнулось и полетело вперёд, как выпущенная из пистолета пуля.

Вскрикнула Полина, когда Мика врезался в Эда, сбил с ног. Челюсть Эда хрустнула о кулак, и одновременно раздался глухой вскрик — второй кулак Мики попал под дых.

Они — особенно Мика — ещё несколько минут назад выглядели такими бессильными, больными и уставшими, а теперь вдруг переполнились невесть откуда взявшейся бешеной энергией.

Пронзительно верещала Полина, неловко хватая и тут же отпуская мелькающие рукава курток и выпачканные в весенней распутице кроссовки. Отскакивала, снова возвращалась, не переставая то ли выть, то ли визжать.

Гордей ринулся в свару. Он не хотел бить никого из них, пытался расцепить этот катавшийся по земле неистовый комок, уворачиваясь от ударов. Когда голова дёрнулась от прилетевшего кулака, он даже не понял: от чьего именно?

— Прекратите, — беспомощно, но уже чувствуя вызревшую дикую злобу, крикнул Гордей.

Но даже не успел закончить, потому что второй удар влетел прямо в рот.

Вместе с криком вылетел передний зуб, губы тут же залились кровью.

— Сволочь! — хрипел Мика. — Сука… Убью!

Гордей отшатнулся, прикрывая лицо, в голове судорожно мелькал прейскурант стоматологии на реплантацию зуба, во рту плескался металлический привкус.

Он ушёл в сторону, пропустив следующий яростный бросок Эда, и, развернувшись, со всей силы и с размахом толкнул невменяемого друга на кирпичную стену морга. Удар вышел даже сильнее, чем он предполагал. Эд отлетел назад, врезавшись затылком и спиной в оштукатуренные кирпичи. Отталкивая ногой орущего Мику, Гордей метнулся к нему, схватил за плечи.

— Прекрати! Приди в себя, идиот!

Эд слабо попытался вырваться, но удар о стену отрезвил его. Словно выбил из тёмного, шевелящегося кокона, который окутывал худое тело друга. Теперь он выглядел просто выдохшимся.

Чего нельзя было сказать о Мике. Оставшийся одиноким на недавнем поле боя, он пугал своим видом. Повязка свалилась, обнажив залившую глаз бордовую опухоль, второй глаз горел нескончаемым бешенством.

— Убирайся отсюда к чёртовой матери! — взревел Мика. — Ещё раз тебя увижу, башку снесу!

Гордей, проклиная всё и вся, ринулся к нему, обхватил руки, зажал в крепком захвате.

— И ты, чудило, угомонись уже. Хватит! Хватит, я вам сказал!

Наверное, рык Гордея, умноженный клокотавшей в нём злобой, и в самом деле превратился в подобие настоящего барьера. А может, эти бойцы быстро выдохлись. Но вдруг всё затихло. В наступившей тишине раздавалось только тяжёлое, прерывистое дыхание и всхлипывания Полины, которая тут же оказалась около пострадавшего Эда.

Гордей ползал по земле, выискивая выбитый зуб.

На крыльце стояли санитары с Виссарионом

Глава одиннадцатая

Предупреждение от предков

К отцу Гордей относился со сдержанным внешне обожанием. Даже когда совсем вырос, считал безукоризненно правильного Гордеева-старшего несокрушимой стеной между собой, миром и вечностью. В глубине души жила мистическая уверенность: отец бессмертен. Но это оказалось неправдой. Отец умер, когда Гордею не исполнилось и тридцати. Вполне ещё молодым и крепким мужчиной, в первый и единственный раз разочаровав сына.

На похороны пришло очень много народа: полгорода. Отец погиб, спасая людей из горящего здания торгового центра. Он был пожарным. «Героем Яруги», — говорили на митинге-панихиде. Даже собирались назвать улицу в его честь. Может, ещё и назовут.

— Ты должен быть цельным, — говорил отец маленькому Гордею. — Жизнь женщины наполнена всякими милыми и не очень мелочами, мужчина рождён для свершения. Он будет счастлив только, если выполнит своё предназначение. Чем больше ты оглядываешься по сторонам, тем дольше будет твой путь к главному.

В отца словно изначально было встроено что-то незыблемое, фундаментальное, высокое. И в то же время: очень уютное и родное. Словно он был крепким, жизнеспособным тополем, на которого можно опереться и спрятаться под кроной от жары и дождя.

К нему тянулись все друзья Гордея. И даже просто одноклассники. На небольшом участке, выделенным муниципалитетом за городом, отец сам построил крепкий домик и прекрасную баню. Он всегда с радушием принимал их компанию школьников на этой территории.

Иногда Гордей немного ревновал друзей к отцу, потому как все они — и мальчишки, и девчонки — неизменно боролись за внимание старшего, а сам он на фоне родителя уходил на второй план.

Нира отцу не нравилась. Она привыкла очаровывать всех особей мужского пола вокруг себя — не сознательно, конечно, чисто инстинктивно, и то, что он не поддавался на её чары, оскорбляло. Опять же — совершенно подспудно, без всякой определённой мысли.

Конечно, Гордей ничего и никогда не рассказывал отцу о своих чувствах, тот понял сам.

Лето исчезновения Ниры наступило рано, в начале мая вдруг стукнула жара, стремительно распуская то, что собиралось набрать силу ещё недели через две. Долгие выходные в душном городе или на даче у Гордеевых, где рядом — тенистый лес и звонкая речка? Выбор очевиден.

Они нагрузили рюкзаки под завязки. Первые шашлыки в сезоне требовали тщательной подготовки. Взяли всё, что могло понадобиться, ещё и с запасом.

Это был один из тех прекрасных дней, воспоминания о которых остаются с тобой до самого конца жизни в мельчайших деталях. День, пронизанный первым жаром весны, клейкими, накануне выпущенными листочками, чувством, что всё прекрасное только начинается, а будет ещё лучше.

Эд с Микой как всегда добродушно переругивались всю дорогу, пока тряслись в пыльном загородном автобусе, Нира смотрела в окно и молчала, а Кайса… Гордей вообще не помнил, что в тот раз с ними поехала Кайса, пока отец не заговорил о ней. В воспоминаниях Гордея она проявлялась краткими фрагментами и всегда в связке с кем-то. Никогда сама по себе.

Они вышли у деревенского магазина, не стали тащить из города хлеб, который здесь был невероятно свеж и душист. Взяли сразу буханок пять, чтобы хватило на всю компанию до завтра, так как собирались переночевать на гордеевской даче.

Мика сразу оторвал большой ломоть, набил рот с довольной ухмылкой.

— Давыденков, — с деланной заботой сказала Нира, — подавишься.

Он покачал головой и высунул язык, облепленный белой кашицей.

— Фу-у-у, — скривился Эд. — Ты жрёшь, как свинья. Вернее, как боров. Жирный, вонючий боров.

Мика заржал, и каша из пережёванного хлеба забрызгала лицо Эда. Тот завопил от неожиданности и возмущения, кинулся на Мику.

— Стопэ, — заорал Гордей. — Вы сейчас всю хавку испортите, идиоты!

С этих чудиков станется затеять потасовку рюкзаками, набитыми обедом, ужином и завтраком. Деньги на продукты выдал отец. И немалые, между прочим.

— Маринад из шашлыков прольётся! Всё на хрен зальёт!

Эд остановился, вытирая забрызганное лицо. Мика счастливо хихикал, но не напоказ, отворачивался. Сам себе хихикал. Напоминание о хавке отрезвило. Тем более есть хотелось уже сейчас, а впереди маячили несколько километров просёлочной дороги по кромке густого леса.

До дачного посёлка они добрались через час. Шли бодро, стараясь прятаться от жары в тени разлапистых крон. Домик Гордеевых стоял наособицу от остальных участков, выделенных муниципалитетом ещё бабушкам и дедушкам нынешних школьников. Кто-то до сих пор, по многолетней традиции забивал заветные сотки картошкой и огурцами, но отец Гордея сказал, как отрезал: «Тут мы будем отдыхать. Тебе разрешается сажать только цветы. Не допущу, чтобы на огороде корячилась». Про цветы и корячилась — это относилось к маме.

Гордей был полностью и абсолютно согласен с решением отца.

Двор их дачи выглядел как настоящий цветник. Что-то ярко пламенело на кустах вдоль недлинной дорожки от калитки к крыльцу; что-то пышно выбивалось из круглых клумб, живописно обложенных колотым кирпичом, что-то приятно пахло, расползаясь по навесу над входом.

На заднем дворе стояли баня, сарайчик для всяких хозяйственных нужд и рыболовных снастей. Тут же пристроилась и мангальная площадка, а калитка открывалась прямо к речке. Перед сарайчиком отец вялил пойманную рыбу, она свисала гроздьями на снисках. На мангальной площадке сразу за изумрудным газоном теремком-крышей маячила домашняя коптильня.

И в этот раз отца они нашли там, на заднем дворе, его излюбленном месте. Возился с поленьями, мясо было обещано на «живых дровах».

— Пап, — сказал Гордей, с облегчением скидывая рюкзак. — Мы уголь привезли. Кончай играть своими мускулами.

— Завидуешь? — отец обернулся, смеясь.

Гордей до сих пор вспоминал его именно таким. Сияющим и влажным от здорового пота, мышцы напряглись под лямками майки. Белозубая улыбка, блестящий взгляд. А вокруг него флёр, что лучше любого одеколона — одуряющий запах свежесрубленного дерева.

— Завидует, — вдруг подтвердила Нира. — мужчина, который колет дрова, — это прекрасное зрелище.

Отец улыбнулся, но Гордей чувствовал — что-то не так. Улыбка была просто вежливой.

Уже потом, вечером, когда они, наевшись мяса, отвалились прямо на мягкий, ещё сохранивший в себе солнце газон, отец вдруг подсел к нему и тихо сказал:

— Лёш… Это не моё дело, но… Знаешь, есть такие яркие женщины. Они затягивают, сбивают мужчину с его пути. Заставляют идти туда, куда нужно им. Мужчина теряет своё предназначение, хотя и не догадывается об этом.

И Гордей сразу понял, кого отец имеет в виду. Он и смотрел в ту сторону, где негромко смеялась Нира. Прекрасная Нира, озарённая

— Пап, с чего ты…

— Я живу дольше тебя более, чем на двадцать лет, — засмеялся отец. — Но ни в коем случае не хочу диктовать какие-то условия. Присмотрись вон к той девочке…

— К какой? — удивился Гордей.

Он и забыл, что Нира не единственная девушка в их компании.

— К Кайсе.

Отец помнил её имя.

— К Кайсе⁈ — вырвалось у Гордея. — Но как к ней можно вообще относиться как к женщине? Она же — вечный тихий ребёнок.

— С ней будешь счастлив…

— Ты вообще о чём? Как можно присмотреться к кому-то? Кто-то влечёт, кто-то нет, вот и всё.

— Лёш, — сказал отец. — Хоть некоторые и считают, что мужчина — это животное, но это совсем не так. Вне зависимости от пола, любой человек должен учиться сдерживать инстинкты, когда они проявляются невовремя. Любое недержание — словесное или физиологическое — допустимо у младенцев, глубоких стариков или очень больных людей. В других случаях это отвратительно.

— А когда это — вовремя? — Гордею было неловко, и он попытался придать фразе саркастический тон.

— Если в тебе нет барометра, который может это определить, грош тебе цена…

Он хотел сказать что-то ещё, но тут Нира оглушительно завизжала и сорвалась места. Это так непохоже на неё: орать и неистово махать руками, что все сразу подскочили. Оказалось, впрочем, что виновником переполоха являлся какой-то залётный шмель, и то непонятно: то ли был на самом деле, то ли почудился.

— Я их просто терпеть не могу, — объясняла Нира, когда суматоха улеглась.

Её трясло.

* * *

Гордей проснулся около двух часов ночи от головной боли. Снился отец, и там, во сне, они повторяли этот разговор, случившийся между ними много лет назад. Всё было, как тогда — ночь, костёр, друзья… Гордей даже вспомнил запах — клейкая листва, окутанная ночной свежестью и дымом.

Только там, в этом сне, отец вдруг выхватил из костра огромную горящую щепку и кинулся с ней к Нире. Гордей машинально бросился наперерез, подставившись под пылающий факел. Голову обожгло огнём, он чувствовал, как моментально вспыхнули волосы, затрещала кожа.

— Станешь между — погибнешь, — выкрикнул отец страшным, не своим голосом, больше похожим на воронье карканье. — Выбор делай!

И Гордей вылетел в другое измерение, так и не успев ничего ни ответить, ни даже понять.

Затылок жгло огнём, ломило челюсть и ныл реплантированный зуб. Он невольно застонал, открывая глаза, и наткнулся на пронзительный взгляд Ниры. Она смотрела на него в упор, чуть приподнявшись на локте. Гордей даже не удивился, словно так и должно быть: Нира ночью, раздетая, в его постели.

А потом вздрогнул.

Конечно, померещилось. От ночного кошмара и резкого пробуждения. Перед глазами всё плыло.

— Ты чего не спишь? — тихо спросил Гордей Кайсу, стараясь не застонать от нового приступа мигрени.

— Смотрю, — ответила она. — Соскучилась. Давно не виделись.

— Извини, — буркнул Гордей, вспоминая, осталось ли что-то из сильного болеутоляющего в аптечке на кухне. — Я был очень занят эти дни. И ты знаешь…

— Знаю, — кивнула Кайса. — Оказалось, что Нира не умерла. Она вернулась. И опять умерла.

— Прости, — Гордей сполз с кровати.

Он отправился на кухню, нашёл аптечку, где, на его счастье, осталось несколько таблеток. Выпил сразу две, присел на кухонный диванчик, пережидая, пока подействуют. В тёмном окне за кружевом занавески плясали городские ночные огни. Город — даже небольшой и провинциальный, как Яруга, в отличие от деревни, никогда не спит.

Видимо, поднялась температура, потому что снова начало трясти, вернулись и резкая боль, и противный зуд обожжённой кожи из сна. Наверное, подхватил вирус от Кайсы.

Она возникла неясным силуэтом в проёме кухонной двери. Просто стояла и молчала. В темноте Гордей чувствовал: она смотрит на него, кажется, даже не моргая.

— Мне плохо, — сказал Гордей. — Наверное, тот же вирус, что и у тебя. Ты кстати — как?

— Хорошо, — кивнула Кайса. — Только всё ещё чешется. Но это всегда так.

— Что — всегда так?

— Кожа трескается, пока приспособишься.

— К чему?

— К новому состоянию, — расплывчато ответила она.

— Кайса, — устало сказал Гордей. — Не неси чушь, ладно? Мне и в самом деле хреново, разговоров о рептилоидах, порабощающих Землю, я не выдержу. Ты, кстати, Облако вчера нормально проводила?

Она развернулась и пошла прочь. Уже из спальни раздался ей смех, дико прозвучавший в темноте, и голос:

— Идеально. Сейчас она точно там, где должна быть.

И Гордею как-то не понравился её тон, хотя смех был вполне искренний и звонкий. Слишком искренний и звонкий для Кайсы.

Но тут зазнобило так, что застучали зубы. Гордей короткими передышками вернулся в комнату и со стоном откинулся на подушку. Какого чёрта!

Он пришёл в себя через сутки, но это не удивительно. Всегда так болел. Валился с резкой и огромной температурой, сутки метался в полубреду, сжигая в себе как в раскалённой печи все вирусы, и на следующее утро поднимался уже бодрым огурчиком.

Из кухни тянуло кофе. Не растворимым, именно свежесваренным. Кайса не любила кофе, он дома тоже пил только чай.

Но сейчас явно пахло горькой, мягкой арабикой.

Гордей, удивлённый, прошлёпал на кухню. Кайса уже разложила в плетёной корзинке свежие булочки, а сейчас, не отрываясь, смотрела на турку, над которой поднимались коричневые пузыри. Гордей проснулся очень голодным, поэтому, только буркнув: «Доброе», тут же схватил булочку. Ещё тёплую и свежую, но Гордей удивился: выпечка явно из какой-то пекарни. Кайса всегда стряпала сама.

— Проснулся? — она улыбнулась, одновременно поворачиваясь к нему и снимая турку с конфорки.

— Булочки… — сказал Гордей с набитым ртом.

— А что с ними не так? Кофе будешь?

— И кофе… Я буду, только с чего вдруг у нас вместо обычного чая — кофе, а ещё — булочки из магазина?

— Не вкусные?

Кайса разлила густую горечь в чайные чашки. Кофейных у них так и не завелось.

— Вкусные, но ты всегда…

— Гордеев, главное, что — вкусные. А почему у нас нет кофейных чашек?

Она села напротив и осторожно пригубила.

— Чего ты так смотришь? — заметила удивлённый взгляд Гордея.

— Сахар, — ответил он. — И кофе.

— Чего ты опять про кофе?

— Ты никогда не переносила даже его запаха. Поэтому и нет кофейных чашек. А чай всегда пила с тремя ложками сахара.

— Да? — задумчиво спросила Кайса. — Но я совсем не хочу пить сладкий кофе. И что же с этим делать?

Она задумалась на секунду, потом улыбнулась:

— Привычки могут меняться, так?

— Угу, — согласился Гордей.

Он чувствовал себя выздоровевшим, кофе был в меру крепкий, а булочки

— Дай сахарницу, — сказал он. — А молоко у нас есть?

Кайса с задумчивым видом полезла в холодильник, немного повозилась там и вытащила на свет божий пакет молока в пластиковом кувшине. Потом опять словно зависла, остановилась посреди кухни.

— Знаешь, а я… Не помню, куда дела сахарницу, — растерянно произнесла она.

— Посмотри, где всегда, — удивился Гордей.

— О! — сказала Кайса, — вспомнила. Видела же только что.

Она опять залезла в холодильник и в самом деле достала пузатую сахарницу с пастушками и овечками на боку.

— Эта? — поставила её на стол, не обращая внимание на изумлённый взгляд Гордея.

— Кайса, ты чего?

— Не та?

— Она самая, — Гордей решил не спорить.

В конце концов, им всем в последнее время пришлось пережить такой шок. А Кайса — слабенькая, хрупкая. Хорошо, что он подумал об их отдыхе.

— Кстати, — Гордей положил в кофе две ложки изрядно охлаждённого сахара. — У нас через неделю рейс на Шарм-эш-Шейх. Ты не забыла со всеми этими событиями? Думаю, что с твоей сегодняшней рассеянностью стоит начать собираться заранее.

— Куда? — она подняла на Гордея недоумённые и даже какие-то испуганные глаза.

— Да в Египет же! Я тебе раза три говорил…

На самом деле, кажется, Гордей говорил вслух только однажды, и ещё несколько раз собирался напомнить, но отвлекался.

Кайса вдруг приподнялась с кухонного табурета с чашкой в руках. Она собиралась сделать глоток, когда услышала слова Гордея, поперхнулась, и коричневые, крупные капли побежали по подбородку, стремясь в голубое декольте пеньюара. Глаза её широко распахнулись, и привычная серая прозрачность вдруг налилась орехово-золотистым огнём.

— В к-ккакккой Египет? — она запиналась, вытирая тыльной стороной ладони густые капли с подбородка.

— Египетский, — рявкнул Гордей.

— Нет, — сказала Кайса.

Выпущенная из ладоней чашка полетела на пол, выплеснув из себя остатки кофе на клеёнчатую скатерть. Кайса тут же вцепилась двумя руками в край стола, словно боялась, что её прямо сейчас схватят и отвезут в какой-то очень ненавидимый ей Египет. Гордей увидел, как побелели костяшки её пальцев. С такой силой Кайса вдавила их в столешницу.

— Что — нет? — он не понимал случившегося.

И кто бы на его месте понял?

— Я не могу, — сказала Кайса.

Губы её дрожали.

— Кайса, ты вообще о чём? Что произошло?

— Не могу, — она повторила, уже закрывая лицо руками и всхлипывая. — Гордеев, я не могу покинуть это место.

— Какое место?

— Вот это… Яругу же…

И Кайса вдруг зарыдала в голос. Он испугался, вскочил, попробовал обнять. Кайсу крупно трясло, лицо и руки стали сразу мокрыми от слёз, а плечи, которые он обхватил, казались сухими, почти хрустящими, как пергаментная бумага. На секунду Гордей испугался, что её кожа разъедется в разные стороны под его пальцами, особенно, когда Кайса резко рванулась из объятий.

— Я не могу, не могу, — она рыдала так, словно только что осознала: случилось нечто непоправимое.

— Да хватит, — закричал Гордей, и, уже не боясь порвать, сильно тряхнул её за плечи. — Что с тобой⁈

Надеялся прекратить припадок. Не хотелось ещё и давать пощёчины, чтобы привести в чувство.

Она успокоилась так же внезапно, как сорвалась в непонятную истерику. Отняла ладони от лица, вдруг весело блеснула затянутыми влагой глазами. Светлые ресницы слиплись от слёз, и на их кончиках ещё блестели маленькие капельки. Как у ребёнка.

— Гордеев, — сказала Кайса уже почти твёрдым голосом. — Давай не поедем, а? Разве нам тут плохо? Какого чёрта тебе понадобился этот Египет?

Он растерялся ещё больше. Если внезапную истерику можно было списать на нервы, то как относится к совершенно трезвому, но необъяснимому отказу от отдыха, о котором Кайса мечтала всю жизнь? Она, он, чемодан, пляж, солнце, пить коктейли, возлежа на шезлонгах…

Гордей опустился на кухонный табурет.

— Кайса, — спокойно и печально сказал он. — Почему ты не хочешь ехать? Вернее, почему так внезапно не хочешь?

Она села напротив, подлила ему и себе уже почти остывшие остатки кофе из турки. Не замечая, что кофе непонятно тёплый, сделала маленький глоток, отставила чашку и ответила.

— Почему не хочу? Очень хочу.

— Ты… — Гордей начал злиться. — Издеваешься?

Кайса покачала головой:

— Не издеваюсь. Гордеев, я хочу, но не могу. Так понятнее?

— Нет. Не понятнее.

— Я не могу сейчас покинуть Яругу. Скажем так… У меня есть очень важные дела.

— Какие дела? — Гордей всё никак не мог понять, что может помешать Кайсе отправиться за ним хоть на край света.

Все её дела крутились вокруг него и были связаны с жизнью Гордея. Почему она вдруг начала капризничать?

— Из-за чего такого важного мы не можем раз в жизни выбраться за пределы Яруги? Вопрос жизни и смерти что ли?

Она вдруг кивнула.

— Именно. Вопрос жизни и смерти. Просто прими. Без объяснений. Ты же мне не отчитываешься о своих делах.

А вот это уже самый настоящий бунт.

Ему вдруг стало как-то очень тоскливо находиться здесь. Гордей резко поднялся.

— Ладно, — сказал он. — Подумай ещё раз. Хорошо подумай, а то после пожалеешь, будешь смотреть на меня жалобными глазами.

Он вышел в коридор, снял с вешалки куртку и покинул дом, на ходу застёгивая молнию. Холодное мартовское солнце резануло по глазам, влажный озноб тут же пробрался под мех аляски. Когда же станет уже наконец теплее?

Идти Гордею было некуда, да и никуда не хотелось. Какого чёрта он взял этот отпуск? Да ещё и на два месяца? Чем собирался заниматься? Не ходил несколько лет, и ещё столько же мог продержаться. И почему заведующий вот так просто взял и отпустил?

Смерть Ниры так выбила его из колеи, что он забыл: работа лечит. Погружённому в чужие дела, Гордею гораздо легче было бы перенести всю эту фигню, что продолжала бить то крупными снарядами, то шрапнелью, сжимая поле битвы вокруг него.

А сейчас?

Прорва свободного времени, о которой Гордей мечтал, трясясь по ночным дорогам на вызовах, надвинулась бесформенным вязким комком.

Можно завалиться к Мике, но челюсть ещё ныла, а перед глазами стояла сцена безобразной драки во дворе морга. Реплантация зуба влетела в копеечку, а Гордей даже не знал, кто из друзей так ему удружил.

Руки замёрзли, и Гордей полез в карман, надеясь обнаружить там перчатки. Перчаток не нашёл, но зябкие пальцы нащупали

Кроме номера, ничего больше там не было: ни имени, ни фамилии, ни ещё каких-то опознавательных знаков. Гордей решил проверить прежде, чем выбросить бумажку: вдруг что-то важное?

Ответили сразу, женский голос.

— Да?

— Вы не должны говорить «да», — сказал Гордей. — Когда звонит кто-то с незнакомого номера. А вдруг это мошенник, который использует ваш голос для идентификации при банковских операциях?

На том конце разговора рассмеялись. Приятный смех.

— А что же мне говорить? — спросила незнакомка.

— Например, традиционное «Аллё». Или суровое «Слушаю».

— И кто из мошенников меня сейчас учит, как не попасться на его удочку? — спросила она.

— Наверное, мы незнакомы, — предположил Гордей. — Я просто обнаружил ваш номер у себя в кармане. И подумал: вдруг что-то важное. Но не помню, откуда он у меня взялся. Записанный на бумажке.

— Я Кэри, — сказала она. — Дама довольно солидного возраста и почти пенсионерка. Как я могу быть важна для вас?

В мозгу у Гордея тут же щёлкнуло.

Кэри.

Он знал только одну.

— Вы же когда-то работали в диско-баре «Лаки»? — спросил Гордей.

На том конце секунду помолчали. Затем она медленно, словно нехотя ответила:

— Так давно…

Этот телефонный номер ему записал бывший охранник Игорь.

Глава двенадцатая

Кэри — бывшая стрип-звезда

В прихожей бывшей стриптизёрши Кэри висело огромное зеркало в серебряных завитушках оправы. Почему-то эта основательная, старинная вещь сразу расположила Гордея к хозяйке небольшой двухкомнатной квартирки.

Кэри, вопреки его влажным юношеским воспоминаниям о знойной красавице, оказалась маленькой, тощенькой, с мальчишеским ёжиком то ли выгоревших до серой белизны, то ли и в самом деле седых волос.

Она пригласила его в комнату и держалась с необыкновенным достоинством и искренним радушием. Гордей не успел опуститься в глубокое мягкое кресло, как уже очаровался. Если Кэри и казалась сначала выцветшим от времени, поблёкшим воробушком, то первое впечатление очень и очень его обмануло.

Гордею вдруг ужасно захотелось вспомнить, как она точно выглядела в молодости, он же видел её в «Лаки» восемнадцать лет назад, но издалека, сквозь заполненный диско-зал мог разглядеть только смутные силуэты стрип-девочек. Впрочем, этого тогда ему хватало.

Они не могли приблизиться к этим сияющим бабочкам, но знали имена: Анжела, Мари, Кэри… Эд периодически рассказывал про свои любовные похождения с кем-то из них, но истории были явным плодом воспалённого юношеского воображения, хотя очень… Чрезвычайно ярким и сочным плодом.

Гордей судорожно сглотнул, надеясь, что Кэри не разгадала его мыслей.

Она как раз принесла чайник, две чашки и вазочку с шоколадными конфетами. Расставляя всё это на невысоком столике, пояснила:

— Так как дело за полдень — кофе не предлагаю…

И руки её остались на редкость красивыми. Узкие, бледные, с творчески нервными пальцами.

— Чай тоже прекрасно, — заверил Гордей.

Она села в такое же мягкое, глубокое кресло напротив и начала разговор сама. Гордей не ошибся — эта женщина привыкла «вести в танце». Достойная правая рука Лары Эльман, держащей всё под контролем.

— Вы сказали, что были близким другом бедной Ниры?

Гордей кивнул.

— Несчастная девочка, — очень искреннее сожаление. — Такой удар для всех нас… Но почему вы вдруг вспомнили об этом случае именно сейчас? Что-то произошло?

Версию Гордей подготовил заранее. Самую надёжную: половина правды, а вторая часть просто замалчивается.

— Я хочу знать, что на самом деле случилось тогда. Нира всегда оставалась для меня очень… близким человеком. Очень. А тут внезапно выяснилось, что всё не совсем так, как нам объяснили в официальной версии. И история с её похищением выглядит… Не только по-другому, а ещё запутанней. А недавно я вспомнил, что в тот вечер в «Лаки» видел довольно странного мужчину в ярко-зелёном парике. У шеста. Игорь не помнит такого среди постоянных… артистов… «Лаки». Скорее всего это какая-то ерунда, не имеющая отношения к делу, но вдруг…

Кэри задумалась.

— Мужчина… В зелёном парике… А, так вы про Патрика?

— Наверное, про него. А кто это?

Она улыбнулась.

— Был такой тип. Из постоянных гостей. У Лары имелись дела с его родственниками, кажется. Деловыми связями я не интересовалась, отвечала за… творческую составляющую бара. Патрик казался немного с приветом, но деньги у него водились, и тратил он с размахом. Прямо загорелся тогда идеей «кислотной» дискотеки. Всем девочкам купил костюмы и сам… принарядился.

Этот Патрик как-то уже не нравился Гордею. С новой силой шевельнулась ледяная игла в сердце, предупреждая: что здесь связано с Нирой.

Кэри перехватила его встревоженный взгляд и рассмеялась.

— Брось… Можно на ты?

Гордей торопливо кивнул.

— Не заморачивайся. Кто-кто, а Патрик-то был абсолютно безобидным шизиком. Просто любил дурачиться: по-детски, глупо и безудержно.

Она вдруг оборвала смех.

— Но… Слушай, а ведь я его после того вечера больше никогда не видела. И ничего не слышала о нём. Впрочем…

Напряжение сошло с её лица.

— После той дискотеки нам всем стало не до «Лаки». Лара закрыла бар. Ей было совсем не до него: искала Ниру. Она ведь так до конца и не поверила, что девочка погибла.

— Родители никогда не могут смириться со смертью ребёнка, — Гордей знал об этом не понаслышке. — Разум отказывается, сколько не убеждай. А тем более если тела так и не нашли.

— Нет, тут дело не в этом. Конечно, Лара знала, что исчезновение Ниры не имеет отношения к маньяку, на которого повесили это дело.

Кэри качнула ногой в тапочке с пушистым помпончиком:

— Лара давно боялась кого-то. Очень. И вовсе не отсидевшего маньяка.

— Игорь говорил, что ей угрожали бандиты.

Бывшая стриптизёрша презрительно хмыкнула:

— Бандиты? Ларке? Да она всю братву в кулаке держала. Как школьным комсоргом была, так с тех пор и боялись. Половина пацанов с ней вместе училась, вторая половина считалась с первой. А уж они-то Ларку в обиду никому не дали бы. Очень уважали. Да и «Лаки» для многих оставался единственной отдушиной, где отрывались по полной…

— Может, приезжие?

Кэри покачала головой:

— Никого чужого в городе не замечали. И страх Ларкин казался каким-то… Нереальным, что ли… Знаешь, из тех страшилок, после которых дети по ночам заснуть не могут. Чёрная рука, мертвецы, гуляющие по кладбищу, «отдай моё сердце» и всё такое…

— А где она сейчас, Лара? — спросил Гордей.

Он вдруг понял, что и в самом деле не знает, что случилось с Ларой Эльман. Она закрыла бар,

— Я никому не говорила, но… Суицид. Она покончила с собой почти сразу, как Нира пропала. Мы с ней уехали в другой город, пытались устроиться там, и Лара принимала таблетки, казалось, всё не так безнадёжно. Только однажды вечером я пришла в квартиру, которую мы сняли, а она… В кровавой ванне, уже не дышит. Вены перерезала.

— Странно, — зачем-то сказал Гордей. — если у неё были сильные седативные…

Кэри покачала головой:

— Лара вычитала как-то, что в Голливуде перестали травиться таблетками после суицида кинозвезды Льюп Велез. На Лару эта история произвела сильное впечатление. Кинозвезде изменил муж, она решила умереть, но красиво. Покрыла постель лепестками роз, проглотила огромную дозу снотворного. Через несколько минут её начало выворачивать наизнанку. По загаженному полу Льюп бросилась в туалет. Поскользнулась, ударилась головой об унитаз, потеряла сознание и захлебнулась в рвотных массах. Так и нашли её в блевотине с разбитым лицом…

Гордей согласился. Виссарион называл таких своих клиентов «соньками». Последняя бессознательная судорога перекашивала их так, что санитарам приходилось с большим трудом разминать и ставить на место одеревеневшие лицевые мускулы. Даже за неплохие деньги мало кто соглашался на эту работу.

— Разумная женщина, — сказал Гордей, хотя ничего разумного и в том, чтобы резать вены, не видел.

Но мать, только что потерявшая единственного ребёнка… Мог ли он осуждать? Гордей вспомнил, как корчился на развороченной земле и хотел только одного — умереть. Чтобы забыть горячие пальцы Ниры, которые он оторвал от себя.

— Лара была совершенной во всём, — с глубокой болью сказала Кэри. — Я так её любила. Мы… Мы с ней любили друг друга.

— Понимаю, — в его голосе звучало неподдельное соболезнование. — Лучшие подруги…

— Нет, — она посмотрела на него сумрачно-серыми глазами, и Гордею показалось, что в их глубине зажегся чертовский огонёк. — Больше. Гораздо больше. Мы были любовницами.

— Чьими? — немного смущаясь, поинтересовался Гордей.

Она посмотрела насмешливо:

— Мы жили с Ларой, как муж с женой.

Гордей, конечно, был в курсе разнообразия и причудливых форм земной любви, но именно здесь не ожидал ничего подобного. Услышать такое от женщины в районе шестидесяти… как-то слишком. Он поперхнулся чаем, тут же сконфузился, и сделал вид, что на него напал приступ кашля.

— Вот как, — пробормотал, прокашлявшись.

Он никогда не бывал дома у Ниры, и знал о её семейных делах очень приблизительно. Вечно занятая в «Лаки» мать, приходящая домработница и горячие обеды из кафе неподалёку.

— О, — сказала Кэри, — прости, я не собиралась тебя эпатировать. Воспоминания… Вся моя жизнь прошла под знаком любви к Ларе. Мы стали ТАК близки ещё со школы. В моей жизни не случилось ни одного мужчины.

— Но тогда…

— Не стесняйся. Ты хочешь спросить, как появилась девочка?

Гордей никогда ничего не слышал об отце Ниры. И даже сплетен — ни полсловечка. Как-то все принимали тот факт, что в семье Эльман никогда не задерживались мужчины.

— Кто её отец, не знаю даже я, — призналась Кэри. — Лара отвечала «худ всятой», и я не оговорилась. Она именно так и коверкала: «худ всятой». Забеременела Ларка, по всем признакам, накануне выпускного бала в школе. Или на нём самом. Где-то в этот промежуток времени. Мне всё-таки кажется, что на выпускном. Там как раз в самый разгар праздника Лара исчезла. Мы чинно прослезились в школе, пообнимались с учителями, затарились спиртным и отправились на берег реки. Чтобы выпуститься уже по-настоящему. Начало июля, и все дела. И вот где-то под утро она пропала. Всю ночь пили, орали песни под гитару, целовались, а когда протрезвели: Ларки нет. Наверное, уже порядком пьяные были, потому что на трезвую голову не заметить её отсутствие невозможно.

Гордей кивнул. Не нужно объяснять, что значит «невозможно не заметить». Ниру тоже всегда чувствовали в компании, даже если она просто сидела молча. Нира притягивала магнитом. Это притяжение ощущалось, как нити, связывающие её с остальными, — то натянутые до предела, то чуть спущенные, но неизменно присутствующие.

— Мы искали её и по берегу, и в реку мальчишки ныряли — боялись, что упала и утонула. Уже собирались взрослых звать, как она сама пришла. Такая… Немного странная. Как русалка. Мокрая, вода с волос стекает, а взгляд — блуждающий. Не хмельной, а именно — блуждающий. Как будто она интересное кино внутри себя смотрит. Кино, которое никто, кроме неё, не видит. Ларка никогда не кололась, ничего не принимала, даже сигареты не курила. И пила очень умеренно — один бокал весь вечер могла тянуть. У неё всегда была какая-то непонятная страсть к хорошим напиткам. Вы представляете: где советская школьница, комсорг, а где — хорошие напитки? Мы, в основном, «Агдамом» накидывались или водкой — если повезёт. А Ларкина мама где-то импортные коньяки доставала, настоящее французское шампанское. Думаю, Ларка из домашнего буфета подтыривала. Отсюда и страсть. В общем, я это к тому, что её странное состояние ни с алкоголем, ни с наркотиками никак не связано. Что-то там случилось за те два часа, когда она отсутствовала. Потом ещё тошнить стало, ну, классика. Может, мать и отправила бы её на аборт, но замоталась, вовремя не заметила. А потом, в начале девяностых и слегла. Ларкина мать, тётя Надя. На Ларку тогда всё свалилось. Болезнь мамы, ресторан, маленькая Нира. И лихие девяностые со всеми своими прелестями.

— И она так ни разу не проговорилась, кто отец ребёнка? — Гордей решил уточнить наверняка.

Кэри ожидаемо покачала головой:

— А вот, представь себе, ни разу. Только знаешь…

Она почему-то снизила голос до полушёпота:

— Мне кажется, что Ларка тогда, когда Ниру тайком в другой город отправляла, именно его и боялась.

— Всё-таки она что-то сказала?

— Да нет же. Это я сама додумала. Он ни разу не объявился, пока Нире шестнадцать не исполнилось, а потом вдруг возник и предъявил на девочку какие-то права. А что, не могло разве так быть? И, наверное, очень много силы имел, если уж даже Ларка с её-то влиянием в Яруге испугалась. Был один случай, как раз перед исчезновением Ниры, я о нём никому не рассказывала. Как-то на улицу из клуба выскочила, не помню сейчас зачем, наверное, сигареты закончились. Темень стояла — глаз выколи, половина фонариков на входе перегорела, а те, что остались, мигали противно. Я за угол свернула, там тогда тополя густо росли, услышала Ларкин голос. Она ругалась с кем-то, его я точно не видела. «Оставь нас в покое, не выдумывай!», — вдруг Ларка выкрикнула. Злая,

— А его голос вы слышали? — поинтересовался Гордей.

— Нет. Полное ощущение, что она сама с собой говорила.

— И полиции не рассказали?

— Тогда Лара ещё вены не вскрыла. Если бы сочла нужным, сама бы рассказала. Мне-то зачем любимую женщину подставлять? Вот вы бы могли подставить любимую женщину?

Гордей хотел решительно ответить, что никогда и ни за что, но осёкся. Он быстро попрощался.

— А можно последний вопрос? — Гордей чуть задержался на выходе. — Почему вы, такой близкий Ларе человек, не поднялись в «Лаки» до управляющей? Или хотя бы в бар?

— Всё очень просто, — улыбнулась Кэри. — Мне нравилось танцевать на пилоне. И, кстати… Лара как-то то ли ругнулась в сердцах, то ли случайно обмолвилась: назвала свой страх как-то странно… Вроде, как день или тень. Очень похоже, но не совсем… Мень… Лень… Тлень…

— Может, стень? — слово неизвестно откуда всплыло в памяти Гордея.

— Оно! — обрадовалась Кэри. — Возможно, это фамилия… Иван Иванович Стень, например. А что? Звучит? Я точно не знаю ни одного человека с такой фамилией, но как же не догадалась по базе пробить?

Дверь закрылась.

* * *

Гордей нашёл номер Алины. Он вспомнил, где впервые услышал вот это — «стень». И сам не понимал толком, с чего вцепился в слово. Просто вдруг почувствовал: от него протянулась какая-то тонкая, едва заметная ниточка к странным событиям, происходящим в Яруге.

Девушка ответила сразу, словно сидела наготове и ждала звонка.

Гордей несколько сумбурно объяснил, кто он такой, и попросил передать телефон Сергею Викторовичу.

— Дед умер, — грустно сказала Алина. — А вас я, конечно, помню.

— Соболезную, — искренне ответил Гордей. — Когда?

— Через два дня после вашего визита.

— Вот как, — Гордей замолчал.

— Почему мне кажется, — вдруг сказала Алина, — вы звоните не просто поинтересоваться здоровьем? Что-то случилось?

— Я хотел спросить… Он тогда упомянул нечто… «Стень», кажется. Хотел узнать, что это такое.

— О, — сказала Алина, — как раз тут я могу вам помочь. Недавно разбирала записи и надиктовки деда. Он книгу писал…

— Книгу? — удивился Гордей.

— Знаете что… — сказала Алина. — Вы сами посмотрите. Только я скоро уезжаю.

И зачем-то виновато пояснила:

— Замуж выхожу. У вас завтра есть время?

Гордей хотел признаться, что теперь — сколько угодно, но ограничился сухим «да».

Когда он вернулся домой, то первый, кто его встретил в знакомом до боли коридоре: огромный дымчатый кот, похожий на крепко взбитое облако. Гордей даже отпрянул с порога, посмотрел на номер квартиры и снова заглянул в приоткрывшуюся дверь.

Квартира их с Кайсой. Коридор — тоже. А вот кот — нет. Его там вообще не должно было быть.

Гордей крепко зажмурился и снова открыл глаза несколько раз, чтобы исключить фантомные явления в сетчатке.

Кот не исчез. Оставался последний вариант: хитроумный зверь сидел в засаде и, дождавшись, что кто-то из них откроет дверь, злодейски проник в квартиру.

— Приятель, — сказал Гордей, глядя в невозмутимую морду пушистого шара.

Вернее, двух шаров: в облачном мареве вырисовывалось некое подобие снеговика. Где один ком, поменьше, плотно сидит на том, что побольше.

— Приятель, — повторил Гордей. — Сматывайся быстрей. Я — сама доброта по сравнению с Кайсой. Ты не представляешь, как она звереет от присутствия животных в своём доме.

Он помнил, что творилось в их квартире, когда Кайса обнаружила на кухне сбежавшую от соседского ребёнка морскую свинку. И как она жаловалась на кота, что жил этажом выше и регулярно сваливался на их балкон.

— Исчезни, — предложил Гордей и открыл входную дверь ещё шире. — Пока не поздно.

— Чего ты в дверях торчишь? — было поздно, так как в коридор вышла Кайса. — Сквозняк же.

Она тут же увидела и удивлённого Гордея, и кота, так и не сдвинувшегося с места.

— А-а-а, — ласково сказала Кайса и наклонилась, чтобы погладить кота. — Это Тима. Он будет жить здесь.

— Какого чёрта? — возмутился Гордей. — Зачем нам кот? Ты же запах кошачий терпеть не можешь.

— Теперь — могу, — заверила Кайса. — И, кстати, это веское основание, чтобы сдать те путёвки. Мы же не может бросить Тиму на произвол судьбы?

Она присела, обхватила пушистое пузо и не без труда взяла кота на ручки. Он громко, как заведённый трактор, заурчал, удобно устраивая задние лапы на её локте. У Гордея возникло безумное чувство, что кольцо рук Кайсы — одно из самых привычных мест для кота. Как будто они десятилетия вот так существовали в неразрывном тандеме: Кайса и Тима.

Но это полная чушь. Никогда у Кайсы не было ни единого, даже самого завалящего котёнка. Она не любила животных. Никаких. А этого Тиму они вообще впервые в жизни видели.

— Почему ты не спросила моего мнения? — сказал Гордей.

Прозвучало не весомо, как всегда, а жалобно. Гордей словно тушевался перед этой новой Кайсой. Чувство непривычное и неприятное.

— Гордеев, — весело произнесла она, и Гордей вздрогнул. — Тебя всё равно сутками дома не бывает, можно я хоть сама выберу, с кем мне время проводить, пока тебя нет?

— Пожалуйста, — сквозь зубы процедил Гордей. — Не называй меня так больше. Никогда.

Он где-то понимал Кайсу, которая теперь пыталась изо всех сил копировать Ниру, только перенести такое не мог— А как мне тебя называть? — Кайса не обратила внимания на его угрожающий тон. — Это же самая правдивая правда: твоя фамилия — Гордеев.

Чёрт возьми. «Самая правдивая правда». Гордей очень хорошо помнил, кто любил подобные выражения. «Новые новости». «Сладкие сладости». «Печальная печаль». Так говорила Нира.

Но эта самая фальшивая Нира подошла к нему, нисколько не смутившись, и вдруг водрузила ему на руки этого Тиму. От неожиданности Гордей крепко обхватил его вокруг пуза. Кот был тяжелее даже, чем казался, и сразу оттянул ладони. Прямо в лицо уставились два глубоко-синих глаза с вертикальными зрачками, напоминающими песочные часы. Посмотрев в них, Гордей раздумал швырять кота на пол. Взгляд светился странной, но мыслью. В нём не было ничего человеческого, но и кошачьего — тоже.

Если бы домовые существовали на самом деле, они бы, наверное, смотрели точно так же.

— Вот видишь, как вы сразу сдружились и прониклись, — сказала Кайса, довольно щурясь.

И даже с важным видом отступила на два шага назад, словно в музее рассматривала произведение искусства. Великое творение: Гордей с котом на руках.

— Не обижай его, — сказала Кайса, угадав намерения мужа как можно скорее избавиться от

— От чего? — спросил Гордей, всё-таки опуская Тиму на пол.

Не швырнул, конечно, аккуратно поставил перед собой. С трудом удержался, чтобы не дать пинка: вид у кота был довольно наглый. Не так должен выглядеть беспризорник, ищущий хлеба и крова.

— От всего, что нам не нужно, — расплывчато, но заманчиво сообщила Кайса.

— Думаю, он не умеет даже ловить мышей, — буркнул Гордей. — Которых у нас и так нет.

— Тима много чего умеет, — задумчиво-ласково произнесла Кайса.

Она опустилась на корточки и с нежностью погладила кота по пушистому загривку. Её маленькая ладошка полностью утонула в густом, воздушном пуху. Затем Кайса поднялась и со значением посмотрела на Гордея:

— Предупреждаю, Гордеев: порода невероятно дорогая, если пропадёт куда — голову сниму. Он три твоих зарплаты стоит. Вместе со всеми надбавками и премиями.

— И где ты взяла на него деньги? — ехидно поинтересовался Гордеев.

Ему неожиданно стала нравиться их пикировка словами. Он давно не чувствовал такой естественной лёгкости в разговоре. С тех пор…

— Мне он достался совершенно бесплатно, — объяснила Кайса. — Правда, это замечательная новость?

В этот момент раздался рингтон его мобильного.

— А вот и ещё одна прекрасная новость, — сказала Кайса.

Опять обхватила своего невероятного кота и вместе с ним удалилась куда-то на кухню. Надо думать, уничтожать съестные припасы. Судя по размерам Тимы, ему половина содержимого холодильника — на один зуб…

— Да, — рассеянно бросил Гордей в телефон.

Звонил Мика.

— Облако… — он выдохнул, даже не поздоровавшись.

— Как⁈ — Гордей не знал, что случилось, но понял сразу: очень нехорошее.

Непоправимое.

— Повесилась.

— Она?

— В морге, — коротко ответил Мика.

Они не любили Ритку Облако. В юности пользовались репутацией её отсидевшего брата, чтобы кого-нибудь припугнуть. Повзрослев, пытались сбросить близкое с ней знакомство, как стыдный и давящий балласт.

Но это вовсе не означало, что она должна была вот так ужасно и рано умереть.

Глава тринадцатая

Давняя трагедия на разобранной вышке

Гордей засиделся за ноутбуком так поздно, что Кайса уже легла спать.

Выискивал информацию, сам точно не понимая какую. То набирал в поисковике «Маргарита Чугуева», то «Нира Эльман», то «Лаки». Маргарита Чугуева выдавалась исключительно, как спортсменка-рэгбитска, и то в связи с травмой, полученной прямо во время соревнований. Остальные ответы были настолько абсурдными, что на корню убивали даже малейший шанс отнестись к ним серьёзно.

Один раз Гордей набрал «стень», но пролистав ленту со «Стенька Разин, обнявшись с младой женой», сдулся на пятой странице. При всей лавине информации, которую обрушивал интернет, надеяться на решение каких-то личных вопросов не приходилось. Надо думать и искать самому. Из любых реальных источников.

Всё, что он знал и переживал эти восемнадцать лет, вдруг принялось стремительно поворачиваться своей теневой, неизвестной ему стороной. Сначала ему сообщили, что Ниру отправили из Яруги, а теперь вдруг выяснилось, что Лара Эльман боялась вовсе не бандитов, а, очевидно, никому неизвестного отца Ниры.

История с выпускным и беременностью Лары почему-то вызывала у Гордея какой-то и в самом деле мистический ужас. Он не верил ни в потусторонние чёрные силы, ни в божественное «непорочное зачатие». До сих пор не верил. Сейчас что-то глубинное, неизведанное поднималось с самого дна души, как осадок, копившийся годами. Тёмная муть, в которую он не верил, но которая вне зависимости от его соображений обволакивала Гордея.

А теперь и Ритка Облако…

Экран перед глазами поплыл тёмными рядами червячков-букв и кричащими пятнами картинок. На сегодня всё равно уже ничего не поделаешь. Гордей выключил ноут. Он сначала решил залечь на большом и неудобном диване в гостиной, с его стороны было свинством тревожить спящую жену, но именно сегодня не хотелось засыпать одному.

И Гордей поступил по-свински: быстро принял душ и завалился в нагретое гнездо, несколько его разворошив. Кайса сладко посапывала, отдавая своё сонное, спокойное тепло. Стало гораздо легче, тёмная муть начала рассасываться. Бог с ним, с Египтом.

Он уже балансировал на грани сна и яви, когда вдруг словно что-то толкнуло, вырывая из блаженной неги. Огромные бархатные глаза, на фоне белой постели казавшиеся совсем чёрными, внимательно смотрели на него. Изучали, словно видели впервые. Накрыло дежавю. И вчера Гордей проснулся от подобного взгляда. Когда ему приснилось, что рядом с ним лежит раздетая Нира.

Кайса поняла, что Гордей проснулся, вдруг застонала и облизала губы. Он сжался, когда прохладные пальцы нежно коснулись щеки, провели по шее, плечу, застыли на груди. Гордей удивился странному ощущению от этих прикосновений. Он не узнавал их. И взгляд, и движения, а самое главное — реакция его собственного тела, совсем не походили на то, что случалось между ним и Кайсой.

Не жалкие попытки обратить на себя внимание. Не механические упражнения с целью зачать ребёнка. Вырвавшаяся страсть. Хмельная брага, долго созревающая в сосуде, поднялась и выбила пробку. Вот на что это было похоже. Он чувствовал безошибочным инстинктом дикого животного, таившегося в нём.

А потом её ладонь спустилась ниже, и он выгнулся навстречу ласке. Под прохладными пальцами зародился огонь, горячие всполохи побежали по всему телу. Оно, это тело, жаждало продолжения, пытаясь подавить тревожные сигналы.

Всё сводило с ума: и вспыхнувшее желание, и необъяснимый страх.

По уху вскользь пронеслось лёгкое дыхание, и это взволновало ещё больше. Она целовала Гордея. Мягкие губы настойчиво оставляли влажную дорожку на коже.

— Гордеев… — выдохнула она.

— Подожди, — удивлённо сказал Гордей.

Что-то насторожило его.

— Нет… — в шёпоте сложно различить оттенки интонации, но ему вдруг показалось, что этот голос вовсе не Кайсы.

Кайса не дышала так глубоко и не делала такие паузы между звуками:

— Никакого ожидания. Я уже долго ждала.

Нежность и страсть — Гордей не узнавал Кайсу. Она стащила с него трусы и властно схватилась за обнажившуюся плоть движением собственницы. Гордей принадлежал ей — полностью и без остатка, вот что она словно хотела донести до него этим движением.

Кайса… брала. Брала его, немного неловко, немного больно, как будто впервые прикасалась к мужскому телу и ещё не понимала его, но пыталась вести сольную партию.

Кайса уже совсем обнажённая («Когда успела снять пижаму?», — смутно удивился Гордей, и тут же вспомнил, что в последнее время она носила лёгкий пеньюар) спускалась губами всё ниже и ниже, прочерчивая ту же влажную дорожку по груди, а потом — по животу.

— Я думаю, это вкусно, — вдруг сказала Кайса порочным шёпотом, и Гордею, который впервые слышал от неё нечто подобное, это понравилось.

И то, что последовало потом, понравилось нисколько не меньше,

Сильный взрыв рассыпался ярким фейерверком по спальне. Огненные брызги плясали по знакомым обоям в закрученных вензелях, музыка покатилась по потолку, петарды били в окно, путаясь в занавесках. Не сразу Гордей сообразил, что глаза у него закрыты, он не может видеть этот праздник разлетающегося вселенского взрыва, в котором зарождаются миллиарды звёзд с потенциальной жизнью, но чувствует его так, будто видит.

Откуда Кайса знает всё это и почему всегда скрывала от него?

Вселенная замедлила свой бег, отголосками долгого эха проводила дальние галактики, улетающие от центра к периферии. Гордей откинулся, тяжело дыша, нащупал в темноте маленькую ручку, молча и благодарно накрыл своей ладонью.

Что-то незнакомое скользнуло прохладным металлом.

Колечко. На безымянном пальце Кайсы вместо гладкой «обручалки» кололся острой огранкой камешек.

Почему Кайса носит незнакомый перстень на месте привычного кольца без всяких затей? Гордей удивился немного, но тут же провалился в блаженный, прекрасный сон.

* * *

В знакомом уже доме и в самом деле громоздились картонные коробки, набитые всякой всячиной. Запах переезда. Ощущение начало новой жизни.

Среди коробок крутился маленький рыжий кобель, по такому случаю спущенный с цепи. Он казался растерянным и настороженным одновременно. Наверное, искал Сергея Викторовича, не понимая, что старик больше никогда не вернётся.

— Поздравляю, — сказал Гордей, протягивая Алине вялый весенний букет. — Со свадьбой, я имею в виду.

Всё, что он смог достать по пути. Казалось, цветочные лавки пытаются сбыть остатки, залежавшиеся после восьмого марта. Дорого, кстати, за пучок подвядших роз, обработанных глицерином.

Но Алина всё равно обрадовалась.

— Спасибо! Мы давно планировали, да вот как-то… Проходите!

Она заметалась по комнате, заставленной подготовленными к переезду вещами, в поисках вазы для цветов. Наконец нашла какую-то банку, налила воды и сунула в неё букет.

— Садитесь, — показала на свободный стул.

У этого стола Гордей писал назначение Сергею Викторову всего пару-тройку недель назад.

Исчезла скатёрка с самосвязанными кружевами, это почему-то расстроило. Уходит человек, а вместе с ним растворяются все его вещи. Исчезает целый мир. Каждый раз, когда уходит человек, исчезает мир.

— Стень, — напомнил он Алине. — Дело в том, что я недавно второй раз в жизни услышал это слова при… Довольно загадочных обстоятельствах.

Девушка кивнула.

— Да. Это оказалось вовсе не стентом. То, что его беспокоило. Я только на днях вспомнила, где уже слышала это слово. Дед собирал всякие древние городские байки. Хотел написать книгу. Вполне социологический нон-фикшн, ну вроде того. Начал давно, ещё в молодости. Тогда много говорили о том, что завод травит жителей. Вот дед и принялся изучать причины и диагнозы смертности в Яруге. Смотрел, от чего люди в нашем городе чаще умирали в том или ином году. Залезла в его записи, всё, конечно, не успела, их вон — несколько коробок. Он учитывал и погодные аномалии, и эпидемии, и политическую ситуацию, и социальные катаклизмы. А потом, очевидно, всерьёз заинтересовался тёмной историей Яруги. Во времена, когда нарастала напряжённость, в обществе концентрировался интерес ко всякого рода мистике. Поэтому волей-неволей ему приходится сталкиваться и с легендами, и со страшилками, и с байками. В этом коллективном бессознательном как раз и отражается время. Все страхи, фобии и так далее.

Гордей слушал внимательно.

— Я, кстати, помогала ему, только глубоко не вникала. Ну, собирает всякие сказки и легенды, пусть собирает. Слушала вполуха.

Алина потянулась, взяла с пузатого комода мобильник.

— Я его деду купила вместо диктофона. Чтобы глаза не напрягал.

Когда она щёлкнула кнопкой, по комнате разнёсся бодрый и сосредоточенный голос Сергея Викторовича.

— Байка, — торжественно объявил он. — Про девушку и утопленника.

И засмеялся.

— Про их порочную и несчастную любовь около вышки.

— Какой вышки, деда? — откуда-то издалека раздался голос Алины. — Где у нас в Яруге вышка?

— В пятидесятые её на берегу соорудили, — объяснил Сергей Петрович. — Река по весне и после дождей тогда разливалась сильно, наблюдательный пост. Были такие отряды у комсомольцев: «Добровольные дружины». Кто-то по вечерам на улицах дежурил, хулиганов ловил, кто-то волонтёром свободное время при пожарной команде или в больнице проводил. Летом многие из молодых сильных ребят шли в речные спасатели.

— И ты? — спросила «телефонная» Алина.

А настоящая сидела рядом с Гордеем грустная. Завидовала себе прошлой, которая ещё могла говорить с любимым дедом. Сергей Викторович теперь остался только на записи.

Он бодро рассмеялся:

— Девочка моя, я в пятьдесят первом году родился. И посчитай, родная… Мне от силы тогда лет пять было. Какая дружина?

Внезапно голос его нахмурился:

— Алина, как это потом убрать из записи? Зачем в этой байке наши разговоры?

— Я на компе в программке порежу. Никто и не заметит стыков.

— А-а-а, — успокоился Сергей Викторович. — Тогда ладно. В общем, люди говорят, что поссорились как-то два комсомольца-спасателя на этой вышке. Чего-то они там не поделили. Каждый своё талдычил, и мнения сильно разнятся. Только один другого толкнул: нечаянно, как признался. Парень и полетел с высоты, сгруппироваться не успел, ударился на лету головой о железную сваю. Так бы выплыл, конечно, спортсмен-то, но, наверное, сознание потерял. А дело ночью было. Тот, второй, говорит, что нырял до утра, товарища искал, но кто ж его знает? В общем, наверное, погиб тот.

— Почему наверное? — опять издалека послышался голос Алины, и тут же с той стороны раздалось какое-то шипение.

— Я котлеты жарила, — пояснила она, увидев, как Гордей напряг слух. — Не думала, что и это запишется.

— А потому, — продолжил Сергей Викторович, — что тела так и не нашли. Водолазы ныряли, и добровольцы из его же дружины. Сообщили всем службам в городах ниже по течению, и там искали-искали, но всё без толку. Погоревали, стали жить дальше. Но на этом история не закончилась. Стали замечать около вышки девушку. Каждый день туда идёт и несёт что-нибудь. То пакетик с ватрушкой у неё в руках, то пачка сигарет, хотя сама она не курила. Скроется за кустами и словно пропадает. Её выследил младший брат. Услышал из кустов странный смех, а потом стоны. Он перепугался, сбегал за отцом, тот рассердился, конечно, сразу всё понял. С кем-то среди бела дня его старшенькая — комсомолка и красавица — прелюбодействует. Отец через кусты эти на стоны продрался, а она сидит одна на берегу, волосы расчёсывает.

— Кто тут был с тобой, я же слышал?

Она улыбается, и глаза — сытые и наглые. Лисьи.

— Жуть, дед, какая! — голос Алины пробился сквозь шипение котлет.

— Это только начало, — хмыкнул Сергей Викторович. — Прижал её отец к стенке, девушка и раскололась: «Песни, — говорит, — слушаю.

— Дед, — закричала Алина из кухни, — ещё и потом есть?

— Девушки с вышки сигать начали. Самоубийством жизнь кончали. Тогда и вспомнили, что парень, тело которого так и не нашли, пел очень хорошо. Голос сильный, глубокий. Поползло всякое нехорошее. Неженатый, мол, ушёл, вот невест себе и кличет на тот свет. И вышку от греха подальше снесли. Не из-за призрачных песен, а потому что и в самом деле магнитом для самоубийц стала…

— Алина, — Гордей сделал знак рукой, чтобы она выключила телефон. — А вот эта стень… Я что-то не уловил, когда о ней было?

— Подождите, — кивнула Алина, — это чуть дальше. Сейчас найду. Но то, что мы прослушали — тоже важно.

Она, вглядываясь в секундомер, промотала запись.

— О! Где-то тут. Я к этому времени в магазин ушла, дед сам себе рассказывал.

На вновь включённой записи шуршало молчание. Потом раздался глубокий вздох Сергея Викторовича, и Гордей понял, что тот пил воду, чтобы промочить горло. Кажется, старик наговаривал все эти байки, читая с рукописей, часами.

— Так вот, просыпается он и видит у своей постели стень погубленного им товарища. «— Ты прощения у меня просил? — говорит, — простил я тебя, и вот даже пришёл на смотрины звать. Дочь у меня родилась, радость-то какая! Приходи на место, где вышка была, споём, как прежде, водки выпьем. Всегда дочку хотел, пацаны мне без надобности. Не люблю пацанов, вот таких, как ты». Жуть мужика взяла, сколько лет-то прошло, а перекрестился он — стень и исчезла.

— Вот, — сказала Алина, снова выключив диктофон. — Здесь он про стень говорит.

Гордей пожал плечами:

— Скорее всего, нам послышалось, или Сергей Викторович оговорился. Понятно же, что тень имелась в виду.

Алина покачала головой.

— Он же в тот день вам ясно сказал: стень, а не тень.

— Думаешь, что под стенью он имеет в виду утонувшего парня?

— По крайней мере то, во что тот превратился, — как-то слишком загадочно ответила Алина. — Вы обратили внимание, что сначала он называет его утопленником, а потом уже — стенью. Я погуглила, но нашла только то, что в наших краях стенью когда-то давно ещё называли болезнь «сухотку». Поражённый ею человек сильно худеет, становится подобен тени.

— Никогда не слышал, — удивился Гордей.

— А больше это слово нигде и не встречается, — сказала Алина. — Его в Гугле просто так и не найдёшь. Пришлось много ходов в поисковике испробовать, чтобы хоть на что-то выйти. Но навряд ли дед болезнь имел в виду. Я думаю, можно найти что-то ещё в его записях или рукописях. Он не всё, конечно, успел надиктовать, вон стоят три ящика с бумагами. Я собираюсь когда-нибудь это всё оцифровать, только когда? Сейчас вот к будущему мужу переезжаю, потом в институте восстановиться нужно будет. Забыла многое, опять за учебники сутки напролёт. Я на эту запись, честно говоря, случайно попала. Скучала… по деду… вот и включила, голос его услышать.

Гордей подумал вдруг, что слишком много случайностей. Люди могли ошибаться, оговариваться — каждый по отдельности, но, когда оговорка повторяется снова и снова, на неё следует обратить внимание.

У Ниры могло быть какое-то странное генетическое заболевание. Сейчас забытое, а когда-то называвшееся «стень». Местное, локальное, нигде больше неизвестное. И Лара боялась, что у Ниры проявится недуг, и все узнают её секрет, поэтому отправляла дочку тайком в больницу в другой город.

Как вариант.

Или вот ещё бывают случаи, когда люди ненароком раскапывают древние скотомогильники или человеческие курганы в местах, где в забытой древности бушевала эпидемия.

— Алина, — сказал Гордей, — а ты не могла бы мне отдать эти записи? На время, конечно, только не могу обещать наверняка, когда верну обратно. Просто сейчас у меня отпуск…

Она внимательно посмотрела на Гордея. С одной стороны, ей не хотелось отдавать — пусть и на время — книгу деда, которую девушка собиралась привести когда-нибудь в читабельный вид. С другой, записи могли потеряться при переезде и всех тех хлопотах, что ей предстояли.

— А почему вы так заинтересовались этим? — спросила она Гордея.

— Пока ещё не знаю, — признался он. — Но возможно в записях твоего деда кроется намёк на разгадку одного дела, которое мучает меня…

Гордей думал об этом, когда загружал ящики с рукописями в багажник машины.

— Только… — сказала Алина, и он клятвенно заверил:

— Ни в коем случае не потеряю.

Глава четырнадцатая

Пропажа защитников

Кайса оказалась последним человеком, который видел Облако живой. В тот самый вечер, когда она провожала Ритку после безобразной сцены у морга. На следующий день Ритка не вышла на работу и не отвечала на звонки родственников в виде того самого брата-уголовника. Так как за ней никогда ничего такого не наблюдалось, взломали дверь и обнаружили Облако, висящую в петле.

Следователь приехал к ним домой сразу и без предупреждения. Гордея выставили за дверь собственной кухни, куда направился, не снимая ботинок, следак. Гордей собирался возмущаться и качать права, так как не хотел оставлять жену одну при допросе. Но Кайса улыбнулась вдруг очень радостно и подмигнула ему. Кота, кстати, прошмыгнувшего вслед за допрашиваемой, из кухни не выгнали.

Гордей демонстративно включил в комнате телевизор, пусть не думают, что подслушивает. Разговор на кухне длился больше двух часов, и он, даже несмотря на то, что переживал, успел основательно проголодаться. И когда следователь, топая грязными башмаками по линолеуму, прошёл в коридор, Гордей возлюбил его и выскочил следом, чтобы радостно попрощаться.

Когда дверь закрылась, Гордей повернулся к Кайсе:

— Ну что там? О чём говорили? Что случилось? И… покорми меня.

Она улыбнулась и пошла обратно на кухню, Гордей следом. Он сел за стол и стал весь — внимание. Глаза следили за руками Кайсы, которые включили конфорку, поставили на неё сковороду, налили масла, нарезали тонкими ломтиками ветчину и уложили на прогретое днище.

— Я же даже не свидетель, — сказала она. — Что могла такого важного ему рассказать?

— Вы же

Тима, тёршийся о босые ноги Кайсы, неожиданно издал торжествующий вопль и в полёте схватил падающий кусок ветчины.

— Я просто вспоминала, о чём мы говорили по пути домой. Облако не в себе была, ты же знаешь. Ей что-то такое вкололи там, во дворе, сначала тихая и заторможённая еле ноги переставляла, а потом её прорвало. Говорила, говорила, плакала, успокаивалась, снова плакала. Будто ей что-то вроде сыворотки правды ввели. «Не могу держать в себе», — так это называется. Кстати…

Она вдруг замерла над сковородкой с разбитым яйцом, медленно тянущимся из скорлупы на ветчину.

— А ты знаешь, почему Облако так распсиховалась на прощании?

Гордей покачал головой. Он думал потому, что Ритка переживала за Ниру и близко к сердцу приняла её гибель.

— Дурак ты, Гордеев. Ритка не коготком увязла, а всю свою огромную пятерню приложила к исчезновению Ниры восемнадцать лет назад. Ты говорил, что Нире всё надоело, поэтому она уехала? Так вот, немалую долю сыграла зверская «шутка», безыскусно сочинённая Риткой.

Остро и слюноточиво запахло жареной ветчиной. Сейчас Гордей знал, что Нира уехала в тот вечер из города вовсе не по своей воле. Но известие о какой-то причастности Облака к её отъезду повергло в его в недоумение.

— В тот вечер Ритка уговорила своего брата-уголовника унизить Ниру. У неё самой не получалось, слишком тупая и слабая, так решила действовать превосходящей силой. Они должны были подкараулить Ниру в одиночку, отвезти на пустырь, раздеть, поставить на колени и сфотографировать. А потом Ритка эту фотосессию собиралась разослать по всем социальным сетям.

— Господи! — выдохнул Гордей. — Какого… Ритка способна на такое?

— Вот именно, — сказала Кайса. — Только Господи здесь не при чём. Нире помог кто-то совсем другой, явно не божественного происхождения. Эти сволочи не ожидали, что Нира в тот вечер будет под охраной. Они сцепились с парнем, который оказался с ней. Может, и отвязались бы, зачем им преследовать какую-то девчонку, только чем-то охранник их сильно зацепил. Они и поехали за ними. Что там случилось, Ритка не знает, а только брат её на следующий день приказал никогда в жизни об этом случае нигде не упоминать. Облако думала, что шайка брата…

Кайса замолчала, а губы её прорезала странная торжествующая улыбка. А, может, Гордею показалось: с какой стати Кайсе вдруг торжествовать в этой невероятно грязной истории? И… Получается, она знает, что Нира уехала с охраной в тот вечер?

— Но откуда ты…

— Ритка рассказала. Когда я её вела домой. И это я передала следователю. Как она убивалась и сожалела о непоправимом. Но…

Кайса на секунду замолчала, а потом со странным выражением уставилась на Гордея. Словно прикидывала: стоит ли ему доверять?

— Я рассказала ему только то, что лепетала Ритка. Одну часть истории. Но вообще-то начало знала уже давно.

— Как?

— А вот так, — зло бросила Кайса.

Злилась она не на него, и это было понятно.

— И я, между прочим, тоже тогда… В общем, подло поступила…

И Кайса вдруг рассказала Гордею совершенно немыслимую историю. О том, что ненавидела почему-то Ниру — и он впервые слышал об этом, Гордей вообще не мог себе представить, как Кайса может кого-то ненавидеть. И она, послушавшись Ритку Облако, выманила Ниру под какие-то тополя, потому что с Риткой Нира никогда и некуда бы не пошла. Какие-то гадкие бабские разборки, в которых Гордей никогда и не думал увидеть ни Кайсу, ни Ниру, а уж тем более — вникать.

— Господи! Что за чушь… Мы тогда сто раз на дню ссорились и мирились. Ненавидели, а через минуту любили.

Больше всего его поразила не сама суть рассказа, а то, каким тоном Кайса говорила об этом. Обычно человек, вовлечённый в некрасивую историю, невольно пытается себя оправдать. Но Кайса говорила о своём участии даже не с ненавистью, а с каким-то жутким презрением. Как будто о совершенно другом человеке, который не стоит лишнего слова. Никто с такой брезгливостью не может думать о себе.

— Нет, — покачала головой Кайса. — Это не было простой шалостью. Все участники мерзкой истории должны быть наказаны. Ритка Облако получила своё. То, чего заслуживала.

— Тебе совсем не жаль её? — удивился Гордей.

— Нет, — непривычно злорадно ответила Кайса.

Гордею стало как-то не по себе. На тарелке остывала бело-жёлтая глазунья в зелёную крапинку лука и ветчинные полоски. Кот Тима запрыгнул на стол и уставился на Гордея в упор огромными синими глазищами. И Кайса не то, чтобы пришла в ужас от кошачьей задницы на обеденном столе, она вообще ни слова по этому поводу не сказала.

— Свари мне кофе, — попросил Гордей, борясь с подступающей тошнотой. — Что-то пропал аппетит.

— Тебе плохо?

— Наверное, переволновался.

Гордей поднялся под немигающим взглядом кота, чувствуя себя на допросе. Он вышел в комнату, хотел прилечь, но не смог. Бесцельно и рассеянно обвёл глазами привычное пространство.

— Кайса! — крикнул он. — А куда делись все фигурки?

* * *

Гордей познакомился с «костяным отрядом» почти двадцать лет назад.

— Если ты хочешь посмотреть ещё, я принесу завтра, — сказала ему светлая, словно выцветшая девочка со смешным акцентом.

Она непривычно тянула слова и «акала». Гордей судорожно вспоминал, как её зовут, но в голове вертелось только «Курага» — то, что выкрикнула бесцеремонная Облако. Он подошёл к новенькой после уроков, чтобы сгладить Риткино хамство, сказал, что у неё красивое имя.

Которое он даже точно не помнил.

Девочка засмущалась, засуетилась, опрокинула свой рюкзак, из него вместе с обычной школьной и девчачьей ерундой выпал чудесный домовёнок, вырезанный из кости. Гордей видел что-то подобное только на фото. Японские фигурки нэцке, ему нравилось разглядывать их на картинках.

— У тебя много? — удивился Гордей.

Он и в самом деле заинтересовался. Что-то такое было в гладком лесовичке-домовичке, уютно устроившимся в его ладони. Спокойное. Домашнее.

Чудесный талисман.

— Папа занимался резьбой по кости, — кивнула девочка. — Мастер народных промыслов. Только он умер, когда я была совсем маленькой. А теперь мы вот… Сюда…

В её голосе сквозила настороженная печаль. Кайса. Он вспомнил: её звали Кайса.

— Я бы посмотрел остальные, — сказал он искренне. — Мне нравится. Но тебе не трудно будет принести их в школу?

— А… — Кайса набралась смелости. — Ты можешь, например, зайти ко мне после уроков. Мы тут совсем рядом — на соседней улице.

Она махнула рукой в сторону окна.

— Если через дырку в заборе на школьном стадионе, то вообще — пять минут.

Гордей прикинул про себя:

— А это удобно?

Кайса быстро и радостно закивала:

— Конечно. Мама обрадуется, что

Она и в самом деле выдавала сразу же все свои мысли. Как с этим «абрикосом без косточки», так и сейчас: «друзья», «мама обрадуется». Наивная девочка, ещё совсем ребёнок. Мика на неё наехал сразу, потом Облако прошлась. Нира не снизойдёт до оскорблений, но она умеет так «не замечать», что лучше бы уж отругала.

Гордей почувствовал ответственность за эту смешную и нелепую девочку. Это в нём было от отца, все так говорили. Он всегда чувствовал ответственность за тех, кто слабее.

— Ладно… Кайса…

Понадеялся, что правильно выговорил её имя. Бесцветные как осенние облака глаза вдруг стали огромно-выжидательными. Девочка смотрела на него, словно сейчас решалась судьба.

— Завтра после уроков, удобно будет? Ты родителей предупредишь, если они разрешат, я зайду.

— Они разрешат, разрешат… — она быстро закивала.

Васнецовы жили в пятиэтажной хрущёвке, которая и в самом деле по прямой, через дыру в заборе на школьном стадионе, находилась в пяти минутах быстрого хода. Двухкомнатная квартирка, в которой до приезда Кайсы и её мамы жил одинокий холостяк, сейчас загромоздилась кучей всяких коробок и ящиков, прибывших с границы с Финляндией.

Гордею стало неудобно: Кайса явно поторопилась приглашать его в гости, когда распаковка и расстановка вещей находилась в самом разгаре, но ни её саму, ни её такую же хрупкую, светлую маму это нисколько не смутило.

Мама сначала накормила их вкусной ухой и котлетами, а только потом, сунув в руки по ватрушке, отпустила смотреть северные «нэцке». Фигурки ещё тоже не успели расставить на новом месте, и они лежали в одном из ящиков, закутанные в куски синтепона и переложенные зимними свитерами Кайсы.

Впрочем, ящик был уже распечатан, и девочка, виновато улыбнувшись, пояснила:

— Я проверяла, не сломались ли…

Гордей осторожно вытащил из тряпочного гнезда статуэтку белого медведя — с мощными лапами, вытянутой в сторону невидимой опасности шеей и чёрной бусиной носа. От медведя шло приятное тепло. Как от домовёнка.

— Ты ему нравишься, — робко сказала Кайса.

Наверное, совместный обед и ещё тёплые ватрушки окончательно расположили девочку к Гордею. Раз она заговорила о своих игрушках, как будто они живые. Доверила свой детский секрет.

— Он симпатичный, — кивнул Гордей. — Тоже мне нравится.

— А вы похожи, — вдруг сказала Кайса.

— И чем же? — Гордей вертел в пальцах фигурку.

Ему почему-то не хотелось выпускать её из рук.

— Оба такие… Защитники, — выпалила девочка. — С виду грозные и неприступные, а на самом деле — добрые. И всегда настороженные.

Гордей вдруг испугался, что она захочет сейчас подарить ему этого медведя. Пользоваться её растерянностью на новом месте и желанием завести друзей казалось чем-то недостойным. А ещё это означало, что Гордей станет ей обязан. Он не против помочь Кайсе стать частью Яруги, но добровольно и до той степени, какую определит сам. А не по обязанности.

Отказаться от подарка — обидеть. А, кроме того, Гордей вдруг почувствовал, что не в силах будет расстаться с медведем, если девочка предложит сейчас забрать его.

Но Кайса не предложила.

— Здесь ещё есть…

Она взяла у Гордея медведя и протянула какого-то пузатого зверька, сжимавшего в коротких лапках огромную рыбину. Забавная фигурка, но такого живого тепла как от «защитника» Гордей не почувствовал.

Вздохнул про себя одновременно с облегчением и жалостью. Не будет неловкого момента дарения, но и белого медведя у него не будет.

Уже потом, много лет спустя, Гордей понял, что фигурки отца Кайсы словно сами выбирали, кого им охранять. Домовёнок отдавал тепло Кайсе, и в этот раз он словно привёл к ней надёжного друга, а медведь почувствовал своего в Гордее. Остальные жили на полке в ожидании подходящих владельцев. Времени у них была прорва. Наверное, целая вечность.

Гордей же, когда ему становилось тревожно, уныло, не по себе, брал с полки Белого, и сжимал его в ладонях. Глупость, конечно, но медведь успокаивал тревоги. То, что приглушалось, но не устранялось медикаментозным способом. Тёмная невнятная муть, в которую Гордей не верил. Тепло Белого заставляло эту муть если не исчезнуть совсем, то залечь на самое глубокое дно души. И лежать там, не смея подняться.

Разум очищался от невнятных мистических предчувствий. Голова вновь начинала мыслить трезво, ясно и рационально.

* * *

А сейчас фигурок не было. Вместо желтоватых статуэток на полке стояли в невысоких вазах пучки какой-то сухой травы. Гордей неожиданно понял, что запах этого сухостоя — хрупкого, острого, со сморщенными коробочками так не распустившихся бутонов — с вкрадчивой навязчивостью наполняет квартиру. Он поморщился.

Нет, не ветхой старостью. Смесь выдохшихся духов, увядающего тела и несбывшихся надежд он часто ощущал в домах стариков, к которым приезжал на вызов.

В квартире Кайсы и Гордея сейчас пахло вечностью. Он не смог бы толково объяснить, почему подумал об этом вдруг. И вообще — что значит «пахнет вечностью»? Есть ли какой-то привкус у кладбищенской тишины? Пахнет ли чем-нибудь особенным крик вороны в хмуром небе над могилами, бумажные венки, оставленные покойникам цветы?

Но от этих пучков пахло именно так.

Гордей огляделся и понял, что сухая трава заполнила весь зал. Висела небольшими декоративными вениками в углах, торчала из всех ваз, ютилась в маленьких баночках на подоконнике за шторой. Когда Кайса увлеклась этой икебаной? Жутковатое занятие, надо сказать.

— Кайса! — уже несколько раздражённо повторил Гордей. — Какого чёрта?

Она возникла на пороге, стояла, прислонившись к косяку и смотрела на него с милой насмешкой. Будто поддразнивала.

— Откуда тут этот сухостой?

— О, — наконец-то ответила Кайса. — Тебе понравилась сегодняшняя ночь?

Она облизнула губы розовым влажным языком, и у Гордея вдруг подпрыгнуло сердце.

— При чём тут сегодняшняя ночь? — быстро сказал он, чтобы не дать затянуть себя в сладострастный омут.

Потому что всё было ненормально, так не должно быть. Инстинкт самосохранения кричал: сухостой — неправильно, исчезновение фигурок — неправильно, прошедшая ночь…

Это восхитительно, но… неправильно.

— А при том, что всё этом мире связано, — неожиданно ответила Кайса.

Она отстранилась наконец-то от косяка, прошла к дивану и села, сложив ногу на ногу. Возникший словно из ниоткуда кот Тима мягко запрыгнул на подушку и устроился под рукой Кайсы.

— Что это за хрень? — Спросил Гордей. — Вот эта трава — что за хрень, я хочу знать. И куда делись фигурки. Я не собираюсь выслушивать философские сентенции, а интересуюсь: что за чертовщина в последнее время происходит в нашем доме?

Он вообще-то жаждал понять, что за чертовщина в последнее время вообще происходит в его жизни, но в данный момент готов был удовлетвориться

Кайса пожала плечами, а кот, когда Гордей повысил голос, прекратил мурлыкать и угрожающе зашипел, уставив на него глубоко синий взгляд.

— Не стоит так волноваться, — примиряюще произнесла Кайса, поглаживая кота между ушами.

От её мягких касаний Тимина угроза сдулась, как будто Кайса нажимала на кнопочки, выпускающие из кота пар.

— Это всего лишь бессмертники. Цветы, победившие смерть. Символ нашей любви, которая преодолевает время. Вечная любовь и неиссякаемая жизнь — разве это плохо? Что тебе не нравится в вечной любви?

— В любви мне всё нравится, — буркнул Гордей.

Он чувствовал себя сейчас котом Тимой, затихающим под её словами. От звуков голоса Кайсы сходило на нет и его раздражение.

— Мне не нравится этот запах. И исчезновение фигурок.

На самом деле он уже почти не ощущал флёра кладбищенской тишины.

— Вот видишь, — улыбнулась Кайса. — Ты быстро привык к нему. К хорошему быстро… А что касается фигурок…

Лицо Кайсы скривилось. Она быстро опустила голову, не хотела, чтобы Гордей заметил гримасу, но он всё равно заметил.

— Я…

Голос зазвучал с каким-то внутренним надрывом. Губы Кайсы дрогнули, глаза моментально наполнились слезами.

— Я не могу без слёз смотреть на них, — слова теснились сдавленными рыданиями. — Это так… Так печально, Гордей, все эти…

Чёрт побери, не хватало ему ещё одной истерики за прошедшие сутки. Да что с ней такое? Эти жуткие скачки настроения уже нельзя списать на ПМС или чрезмерную впечатлительность. Она вообще не могла держать себя в рамках. Словно в Кайсе боролись две личности, и это то приводило её в неоправданно приподнятое настроение, то бросало в истерику опять же без веской причины.

Теперь Гордей уверился: нужно обязательно показать Кайсу специалисту. Он хотел спросить про беременность, но не мог напрямую. Знал её чувствительность, когда дело касалось этого вопроса.

— Успокойся, — Гордей торопливо подошёл к Кайсе, неловко потрепал по макушке.

Покосился на тут же напрягшегося кота. В самом деле, это жена его или только что появившегося Тимы?

— Ничего, Кайса, ничего, — приговаривал он, стараясь втиснуться между Кайсой и котом. — Просто ты так любила их, это же единственное от отца…

Гордей победил Тиму. Всё-таки он был неизмеримо больше. Кот очень нехотя оттеснился к подлокотнику.

Она в голос всхлипнула:

— Да-да. Именно, от отца… Не могу о нём… Как посмотрю, как вспомню… Такие чужие в этом городе, зачем я вообще привезла их сюда? Не место им здесь, не место…

И Кайса залилась слезами, а кот снова зашипел на Гордея.

— Я не буду больше спрашивать, Кайса, перестань… — и в самом деле, какая разница, куда делись статуэтки?

Гордей всё гладил и гладил жену по светлой макушке с нежными, тонкими волосами, а она успокаивалась, уткнувшись в его плечо и затаив торжество в глубине взгляда.

Кайса, кажется, добилась чего-то очень важного для неё.

Глава пятнадцатая

Кое-что о маньяках Яруги

В Египет они так и не попали. Гордей с печалью отказался от путёвок. Грустно было и от того, что не прожарит под заграничным солнышком раскисшие в марте хляби души, и при подсчёте комиссий, которые он потерял, гоняя деньги туда-сюда.

Впереди маячил ещё месяц с лишним тоскливого времяпровождения в привычном до оскомины ландшафте. Гордей мог, конечно, вернуться на работу, но тем самым уверился бы, что существо он предельно скучное и не способное развлечь даже самого себя. Ну, и решил отдыхать до конца из принципа. Положено, значит, положено.

В таком настроении накануне похорон Ритки Облако Гордей мог пойти только в одно место — в прозекторскую Виссариона.

Как раз весело светило уже потеплевшее солнышко, и приятеля он застал во дворе морга. Виссарион сидел на крылечке и пил растворимый кофе из бумажного стаканчика. Он внимательно наблюдал за воробьями, которые барахтались в подсыхающих лужах от растаявшего снега, и укоризненно качал головой.

— Привет, — сказал Гордей, оглядываясь. — У тебя сегодня спокойно.

— Здесь всегда спокойно, моя прелесть, — философски заметил Виссарион, и, вспомнив некоторые события из последних, добавил. — Почти всегда.

— Прости, — сказал Гордей. — За тот случай. Ребята переволновались. Они вида не подавали, но так-то, конечно, переживали.

— Я видел, — кивнул Виссарион. — очень переживали.

Гордей присел рядом.

— Эти балбесы, — сказал Виссарион, кивая в сторону ныряющих в лужу воробьёв, — совсем не понимают, что ещё холодно для подобных купаний. Как ты думаешь, моя прелесть, они могут простыть?

— Для ответа на этот вопрос тебе нужен орнитолог, а не врач скорой помощи, — справедливо заметил Гордей. — какой смысл меня спрашивать?

Он протянул руку и неожиданно забрал у Виссариона стаканчик.

— Ну, я подумал, а вдруг? — Виссарион тоскливо проводил свой кофе взглядом.

Не успел среагировать — сам виноват. Гордею до зубовного скрежета захотелось выпить дешёвого кофе с привкусом картона от стаканчика. Вот здесь, на крыльце, под ярким, наконец-то весенним солнцем. Так, что даже не хватило терпения дойти до автомата.

Кофе почти остыл, но был таким умопомрачительно сладким, что Гордей допил его одним глотком.

— Мне не хватало глюкозы, — сказал он, вертя в пальцах уже пустой стакан. — А про птиц… Знаешь, я тут подумал, что ни разу в жизни не видел простывшего воробья…

— А ты всматривался?

Гордей покачал головой:

— Нет. Делать мне нечего?

— Ну так и не вводи в заблуждение.

Сидеть было лениво и хорошо. Солнышко уже вовсю припекало, наводя на мысль о грядущем лете.

— Скоро на речку можно будет, — прищурился Виссарион.

От здания морга в зарослях кустов скрывался прекрасный спуск к Яруге-реке. Когда выдавалось свободное время, архангелы Виссариона бегали окунуться.

— Кстати… — сказал Гордей.

Это не очень кстати, но раз уж заговорили про речку…

— А ты не помнишь случайно, не было ли в семидесятых-восьмидесятых прошлого века каких-нибудь историй о маньяке, насилующих девушек на берегу?

Виссарион покачал головой:

— За последние пятьдесят лет в Яруге появлялось два маньяка. Один — очень давно, некрофил, кстати, санитаром здесь работал. Лет за пятнадцать до меня. Второй — тот, что повесился после убийства Ниры Эльман. Как мы теперь знаем, он её не убивал, но две девушки от него пострадали. Я покопался в архивах после того, как вскрывал… Ну, всё что касалось… Так вот. Он вообще-то никого не убил. Насиловал, да. Его прозвали красным зайцем, так как он натягивал на лицо колготки красного цвета, а свисающие чулки скручивал ушами-узлами на голове. Двух девчонок, живших по соседству, эта падла поимела, но все они остались живы и, если можно так выразиться после случившегося, здоровы. Он отсидел за насилие и вернулся. Жил какое-то

— Только тела нет.

— Ага, — кивнул Виссарион. — И так всё ловко подстроено, а? Преступник мёртв, про тело больше никто не знает. Чем ты думаешь, его запугали, чтобы он на такое пошёл?

Гордей пожал плечами.

— Понятия не имею. Девочке, если она собиралась скрыться, такое явно не по плечу. Лара, да, вполне могла своих головорезов натравить. Хотя… В общем, я про это в состоянии думать только кратковременными интервалами. Потом у меня закипает мозг.

— Слушай, — с озабоченностью на лице сказал Виссарион. — Ты и сам выглядишь, как утопленник. Краше в гроб кладут…

Он улыбнулся, довольный шуткой.

— Тебя всё ещё беспокоит та история? Не парься. Здание старое, на стенах прозекторской вполне могла активироваться какая-нибудь галлюциногенная плесень. Так бывает. Нам показалось, Гордей. Всего-навсего показалось. Просто забудь, иначе свихнёшься. Я уже отправил запрос биологам: изучить и обезвредить.

— Да не только это, — признался Гордей. — И я, честно говоря, не знаю, как сформулировать. Всё время происходят какие-то странные события, вроде и не связанные между собой, но, когда их становится слишком много, на них уже не можешь не обращать внимания.

— События? — прищурился Виссарион. — Странные? Например?

— Например, с Кайсой что-то происходит, — признался Гордей. — С женой.

— Заболела?

— Вроде всё в норме, — пожал он плечами. — Только мне не по себе, когда смотрю на неё. Хотел в Египет её первый раз за всю жизнь вывезти, а она и тут вдруг истерику устроила.

— Не захотела? — удивился Виссарион.

Он несколько раз бывал у Гордея в гостях, знал Кайсу, и у него в голове не укладывалось, как она может не просто не хотеть чего-то, предложенного мужем, но вообще не изъявлять искромётной радости. Единственный пункт, по которому жена Гордея никак не могла с ним согласиться, переезд из Яруги. Кайса как раз уже много лет мечтала покинуть город.

Гордей покачал головой.

— Не захотела. Я сначала подумал, что она наконец-то забеременела. Так резко изменилась. Куда-то дела фигурки, которые её отец покойный из кости вырезал. Раньше надышаться не могла, а тут вдруг посмотрит на них и плакать начинает.

— И что говорит?

— Папу, мол, вспоминает сразу. Ну, тридцать лет не рыдала, а тут вдруг началось. Затем цветы… По всему дому какие-то веники сухие расставила. Запах… Не то, чтобы неприятный, просто странный. Очень сухой и… неживой что ли. Я попросил убрать, а она в крик сорвалась. Настоящую истерику устроила.

Гордей вспомнил, как резко изменилась Кайса в постели. Про это говорить Виссариону не хотелось.

— Её как будто подменили… — заключил он. — Если бы болела, я бы знал, что делать. А тут… У меня вообще в последнее время такое ощущение…

Виссарион перебил:

— А цветы — не бессмертники ли?

— Да разве я знаю? — пожал плечами Гордей. — Сухая трава, она и есть сухая трава. Зачем её название?

— Знаешь что? К нам довольно часто приходят бабки-экстрасенсы и просят дать воду, которой омывали тела. Им надо — не то порчу наводить, не то приворот. Санитары из-под крана наливают — жалко, что ли? Также пользуются спросом верёвки с шеи висельников, белье, личные вещи хм… «клиентов». Хочешь, я у этих экстрасенсов поспрашиваю? Чтобы тебе спокойнее стало. Нестандартные вопросы подразумевают нестандартные ответы, так ведь?

Когда Гордей вернулся домой, в комнате громко работал телевизор. Сначала он подумал, что Кайса смотрит один из своих бесконечных сериалов, в которых обязательно кто-то кого-то любит, кто-то кому-то изменяет и в результате стапятисот серий бывает наказан.

Но внезапно из комнаты послышались жуткие стоны и крики, полные ужаса. Такие, которые вообще не вязались с телевизионным «романтиком». Гордей вошёл в комнату и понял, что прав.

На экране разевал окровавленный рот жуткий тип с клыками, вываливающимся на подбородок. Он не был демонически красив и взгляд его не блистал затаённой болью и благородством. Это точно не романтическая сага о прекрасном вампире и простой, но красивой и доброй девушке. Кайса смотрела стопроцентный ужастик.

Накидка на диване вся взъерошилась складками и пестрела крошками от чипсов, которые Кайса сыпала в рот, не глядя, прямо из разорванного до половины пакета. К правому боку её прижался Тима, тоже щедро усыпанный чипсами.

Это было… Не странно, а немыслимо. Вся эта картина. Кайса смотрела только романтические сериалы. При одном упоминании о чипсах она вздрагивала. Плед на диване всегда оставался натянутым без единой складочки.

Никто, кроме Гордея, не знал, что ужастики и чипсы любила шестнадцатилетняя Нира. Вот такой — напряжённо вглядывающейся в экран и усыпанной крошками, её видел только он.

Но тридцатилетняя женщина… Зрелище настолько жалкое, что Гордей даже разозлился.

— Чего это ты? — спросил он резко.

Но вздрогнул от неожиданности только кот, обернулся на Гордея и прижал уши к голове. Кайса же отправила очередную горсть чипсов в рот, не торопясь стряхнула свежие крошки с колен прямо на диван. Жена больше не носила тёплые пижамы. Круглые коленки симпатично розовели из-под полупрозрачного пеньюара.

— Гордеев, смотри, какие спецэффекты стали чумовые! Я даже не ожидала.

Глаза её горели чистой и неприхотливой радостью подростка.

— С чего ты вдруг решила переключиться со своих мелодрам на эту чертовщину? — буркнул он, стараясь не поддаваться её восторгу.

— Столько фильмов классных вышло, — ответила она невпопад. — Смотреть — не пересмотреть. Иди сюда, это очень интересно…

Она похлопала ладонью со стороны, свободной от кота.

— Кайса, — возмутился Гордей. — Чипсы убери. Там за диваном, наверное, горы нападали. Почему ты стала есть как свинья?

Это было грубо, но жена должна понять, что его вовсе не умиляет её неожиданное превращение в подростка.

— Зато, — нисколько не смутившись, ответила Кайса, — если наступят тяжёлые времена, мы будем знать, что у нас есть запасы еды. Стоит только отодвинуть диван.

— И отряхнуть диванные подушки, — Гордей попробовал присесть рядом с ней, но почувствовал, как бедро царапает острый чипсовый обломок.

— Ага, — добродушно сообщила Кайса, но тут же замерла, впившись взглядом в экран.

Гордей стряхнул крошки, втиснулся, по приобретённой в последнее время привычке, между женой и котом. Тима, кстати, даже не поморщился, мягкой и послушной горой пуха сдвинулся к подлокотнику. Он тоже не отрывал глаз от жуткого вампира, который, припадая на одну ногу, пытался скрыться в заброшенном доме

— Кол, конечно, осиновый, — скептически хмыкнул Гордей, обозначая свою причастность к переживаниям Кайсы и Тимы.

— И что? — вдруг резко ответила жена.

Раненый вампир добрался до двери, с уже несдерживаемым торжеством потащился в подвал. Судя по саундтреку, в котором нарастала напряжённость, внизу скрывалось нечто ещё более ужасное, чем сам вампир.

— Так это классика, — авторитетно произнёс Гордей. — Если сердце вампира пронзить осиновым колом, он упокоится навсегда. Только так можно победить, и никак иначе. Все эти самострелы и топоры, которые они тащат с собой, — для самоуспокоения.

— Только бы успел, — сказала Кайса, не спуская глаз с экрана. — Там его братья, он должен разбудить их.

— Ты сочувствуешь нежити? — удивился Гордей. — Но весь этот фильм внушает отвращение к ней. Главная его цель — напугать до тошноты.

— Мне не нравится, когда всем миром нападают на кого-то одного, — ответила Кайса. — Это нечестно. И знаешь… Кто угодно бы умер, если бы ему в сердце вогнали осиновый кол. И ты бы умер, Гордеев. Если бы тебе в сердце вогнали кол.

Гордей не стал говорить Кайсе о той острой игле, которая уже много-много лет сидит в его сердце. С той самой поры, как пропала Нира. И он не умер от этого. Хотя какая-то часть, наверное, заморозилась. Стала бесчувственной, неживой. Получается, если в сердце человека вогнать какое-то острие, он превратится в ходячий полутруп.

И что-то сейчас тревожило этот тонюсенький, почти невидимый кол. Отсвет с привкусом серебра.

— Кайса, — сказал Гордей. — А откуда у тебя перстень?

На экране пошли титры, серия закончилась на самом напряжённом моменте. Кайса поднялась, сладко потягиваясь. И Тима, спрыгнув на пол, выкинул вперёд лапы, выгибая спину. Они вдруг стали очень похожи: Кайса и недавно приобретённый кот.

— Какой? — удивилась Кайса.

У Гордея засосало под ложечкой. Жена притворяется. Явно понимает, о чём он спрашивает.

— У тебя только один перстень на пальце, — кивнул Гордей. — Там, где было обручальное кольцо. Сейчас обручалки нет, вот я и интересуюсь.

Он же ещё несколько дней назад собирался спросить Кайсу о кольце. А сейчас… Чёрт побери, оно показалось Гордею таким знакомым!

— Давай найдём в интернете следующую серию, — предложила Кайса. — Посмотрим на твоём ноуте. Сериал прошлогодний, наверняка где-то полностью выложен.

— Почему ты не отвечаешь на мой вопрос? — игла в сердце шевелилась, наращивая амплитуду.

— Разве не интересно, что дальше? — Кайса склонила голову к плечу и быстро облизала острым язычком тонкие губы. — Да ладно тебе. Кольцо и кольцо. Купила. У меня на золото появилась аллергия. Очень чесалось.

— Кайса, — медленно подбирая слова, произнёс Гордей. — Ты не купила его. Это перстень моей мамы. Прости, не хотел тревожить, но… Я когда-то давно подарил его Нире.

Сейчас он окончательно уверился: это тот самый перстень. Хотя Гордей не видел его много лет, но игла в сердце не дала бы ему ошибиться.

Когда Гордею исполнилось четырнадцать, мама подарила ему женское кольцо. Он растерялся, не понял:

— Мам, ты чего?

Неловко было обсуждать подарки. И Гордей, как воспитанный мальчик знал это, но такой презент — это слишком.

— Он же женский…

— Вот именно, — мама улыбнулась загадочно. — Ты получишь паспорт в этом году, а значит, будешь полностью отвечать за свои поступки.

Так же, как и отец, мама считала главным в жизни слово «ответственность».

— А кольцо-то женское причём? — Гордей начинал смутно догадываться, откуда ветер дует, но ещё не понял наверняка.

— Когда кто-то придёт в твоё сердце, подари своей избраннице это кольцо.

— Как женитьба что ли? — буркнул Гордей. — Зачем мне сейчас думать о таком?

— Нет, — мама покачала головой. — Это не о штампе в паспорте. Девушек много, а кольцо у тебя только одно, как и сердце. Будешь волей-неволей внимательно выбирать спутницу жизни. Лучше понимать, что истинно, а что — временно и преходяще. Это убережёт от многих неправильных поступков. Перстень я получила от твоей бабушки, мамы отца. Он очень ценный, Гордей. Единственное, что осталось от дедушки, который погиб ещё до рождения твоего папы.

Гордей, нисколько не сомневаясь, подарил перстень Нире. Через год, тоже на день рождения. Серебряный перстень с зелёненьким камушком, с завитушками по краям. Он рассмотрел каждую загогулину очень внимательно, когда вертел в руках перед актом дарения. Гордей точно знал, что больше никогда и никому, кроме Ниры, не захочет отдать семейное кольцо, но всё-таки мальчику было страшновато. Сам момент: вот Гордей протягивает подарок с какими-нибудь словами поздравления, казался невыносимым. Он готовился к нему, произнося речь кусочку серебра, мерцающему на ладони.

Нира приняла подарок снисходительно, даже несколько холодновато. Но Гордей случайно подсмотрел после, как она рассматривала растопыренную ладошку, на которой блестел перстень. Думала, никто не видит, и Гордей не сказал, что стал свидетелем этого искромётного и искреннего счастья, которое так редко выражало лицо Ниры. Но и сам захлебнулся тогда от невероятной, невысказанной радости: Нира приняла и кольцо, и его сердце. Одно единственное и на всю жизнь.

С тех пор в нём царил уверенный покой. Как бы они ни подначивали друг друга, какими бы равнодушными ни казались, кольцо на пальце Ниры всегда словно говорило: «Всё временно, ссоры и примирения, я останусь главной и незыблемой связью между вами».

Перстень был на Нире и в тот вечер, когда Гордей последний раз видел её.

— Кайса, — повторил он. — Откуда у тебя этот перстень?

Она опустила глаза и пробормотала:

— Вот же чёрт…

— Кайса!

— Ладно, ладно, — сказала она, зачем-то пятясь к выходу из гостиной. — Мне его подарила Нира. На память.

— Что⁈

— Гордей, не злись, она и в самом деле подарила мне. Сама. Я не хотела тебе говорить, но… Я виделась с Нирой в «Лаки» около месяца назад. Когда она… Когда она вернулась. На открытии бара. И я тебя видела там.

— Почему мне ничего не сказала? — взревел Гордей.

— Ну, ты бы мог подумать, что это я убила её. Или Полина. Или Облако. У всех, как оказалось, имелись причины убрать с пути Ниру Эльман.

— Ты сошла с ума? — переспросил Гордей, не веря своим ушам. — Предположим, Облако затевала тогда пакость и сейчас испугалась, что о её непристойном поведении узнает кто-нибудь, но… Это случилось так давно, и все были такими зелёными… А уж вам-то с Полиной, к чему брать такой грех на душу?

Гордей не

— Так ты не веришь? — прищурилась Кайса.

Она поняла, что буря миновала, и теперь, выдохнув с облегчением, разглядывала пресловутый перстень чуть не случившегося раздора.

— Эти девушки на многое, очень многое способны…

Глава шестнадцатая

Похороны Риты

На похороны Ритки Облака из всей их компании пришли только Гордей и Мика.

Кайса, поддавшись настоянию Гордея, легла в двухдневный стационар для полной проверки здоровья, а Эд вообще ничего не объяснил, просто не явился. И Гордей даже обрадовался этому обстоятельству. Не потому, что не хотел видеть друга, а опасался встречи Эда с Микой. В них словно бес последнее время вселился. Бес под названием «призрак Ниры».

Народу на кладбище и так приехало на удивление много. В основном, мужчины разного возраста и комплекции, но с неуловимым отпечатком принадлежности к общему делу. Ритка работала диспетчером на автобазе, и, кажется, пользовалась там, если не любовью (сложно было представить кого-то, любящим Облако), то уважением — точно.

Очень хороший гроб, новенький катафалк, автобус — всё честь по чести. Мика сказал, что собирались заказать отпевание, на автобазе даже скидывались на подкуп батюшки, но, тот, услышав, что Ритка — самоубийца, наотрез отказался и от денег, и от панихиды.

Об этом Гордей узнал, когда ехал на кладбище с бывшими коллегами Ритки.

— Не могла она вот так сама, не могла, — позади него тихо переговаривались две единственные женщины в салоне.

— Записку нашли, всё как полагается, — не очень уверенно убеждала вторая. — И никаких следов кого-то постороннего…

— Но зачем ей это? Характер у неё не такой. И к жизни Маргарита Николаевна как относилась? На ногах твёрдо стояла, всё в кулаке держала. Её, сама знаешь, и все наши мужики вон как слушались. А это о многом говорит…

Гордей представил, как эта женщина с непреклонным голосом убеждает батюшку, что Ритка не могла покончить с собой, потому что «всех мужиков на автобазе в кулаке держала», и непроизвольно улыбнулся. Тут же спохватился, опять придал лицу скорбное выражение, приличествующее моменту. Хотя рядом сидел Мика, загораживая Гордея от всего остального салона. Он молчал всю дорогу, прикрыв глаза. Вообще Мика сегодня не сказал Гордею ни единого слова, кроме едва слышного «Привет». И то больше кивнул, чем произнёс.

Мика знал, что Ритка Облако была в него влюблена. Не мог не знать: она, начиная со старших классов, пёрла непрошибаемым танком через все тернии в попытках присвоить единственную звезду на её горизонте. Если бы на Микином месте оказалось существо с более нежной душевной организацией, оно бы давно уступило Риткиному напору. Но Мика сопротивлялся отчаянно, положив на это противостояние все свои жизненные силы.

Скорее всего, он не женился до сих пор, не потому, что хранил верность Нире Эльман, просто всё внимание его концентрировалось на отбивании Риткиных атак. Прямолинейный Мика не мог решать несколько задач одновременно.

Сейчас он казался выпотрошенной тушкой, чучелом из мастерской таксидермиста. Выпал кусок из прочного фундамента Микиной жизни, резко, неожиданно, без всяких к этому предпосылок.

— Мик, — Гордей мягко тронул друга за локоть. — Ты жалеешь?

Мика открыл глаза сразу, конечно, он не спал, просто до сих пор пытался осознать произошедшее.

— Это из-за меня, — прошептал он.

— Каким образом? — удивился Гордей. — Если имеешь в виду её безответное чувство, то Облако могла сделать это ещё в старшей школе, когда ты впервые отказал ей. И потом каждый раз на протяжении восемнадцати лет твоих пренебрежений. С чего бы именно сейчас?

— Ты не понимаешь, — прошептал Мика. — Я и Нира… Перед тем, как она умерла второй раз…

Со стороны, наверное, звучало дико «умерла во второй раз», но Гордею с Микой теперь казалось вполне нормальным. А как ещё сказать про то, что случилось с Нирой после возвращения в Яругу?

— Это произошло так неожиданно, — быстро зашептал Мика. — Она сама подошла ко мне, увела в какую-то заброшенную комнату, там, кажется, когда-то прачечная была. Вроде как посмотреть, можно ли опять стиральные машины поставить. И… Гордей, она накинулась на меня сама… Я сначала даже испугался, во взгляде её что-то такое… Будто больная, как их там называют… Типа… манки?

— Нимфоманки, — на автомате подсказал Гордей.

— Вот-вот… А потом мне кровь в голову ударила… Это… Она, Нира, откуда-то знала всё-всё, как мне нравится. И даже то, чего я никогда никому не говорил. Это…

Микины глаза заволокло какой-то сладострастной пеленой, и Гордей с тоскливым ужасом осознал, что сейчас друг пустится в подробности. Он понимал: на похоронах часто обостряется либидо, острое желание почувствовать, что ты — живой, но к Микиным откровениям не собирался прикасаться даже, условно говоря, кончиком мизинца.

— Уволь меня от подробностей, — сказал Гордей немного громче среднего гула по автобусу, и, кажется, все Риткины коллеги повернули к ним головы.

Он снизил голос, зашептал другу почти в самое ухо:

— Мика, но при чём тут Ритка? Даже если ты был настолько идиотом, что рассказал ей о… своих… ну…

Неприятно. Зубы сводило о мысли, что Нира занималась этим с Микой. Ничего подобного не хотел знать. Иначе он… Прямо сейчас убьёт Мику. Схватит его и со всей силы шарахнет об автобусное окно. Так, чтобы мозги вылетели наружу вместе с осколками…

Гордей ущипнул себя за локоть. Почему он вдруг так разъярился?

— Не, ты что, — прошептал ничего не подозревающий Мика, который секунду назад избежал ужасной смерти. — С чего мне Ритке об этом рассказывать? Я и не видел её до прощания с Нирой. Несколько месяцев не видел…

— И с чего тогда? Мик, знаешь что? Давай-ка поставим точку на этой истории? Вот помянем сегодня Ритку и всё. Будем жить так, словно не было никакого возвращения Ниры. Иначе…

Гордей сам не знал, почему у него вдруг это вырвалось:

— Иначе мы все умрём. Один за другим.

Мика испуганно посмотрел на него. Гордей редко бросался такими словами. Слишком часто и близко ходил рядом со смертью. А потом Мика вдруг кивнул:

— Да, ты прав. И я — следующий. Ведь она, Нира…

— Хватит! — Гордей опять повысил голос, и весь салон замолчал, прислушиваясь к спору двух чужаков, не имеющих отношения к автобазе.

Но ему стало всё равно.

— Закрыли тему, — повторил он и демонстративно уставился в окно, отвернувшись от Мики.

Но любоваться дорогой было поздно. Автобус уже свернул к городскому кладбищу.

Сами похороны прошли быстро, речей произносили мало: Риткины коллеги не отличались многословием, а, может, сохранили запал до поминок, опасаясь, что сейчас

Могильщики принялись деловито опускать гроб в уже апрельскую раскисшую землю.

Какой-то плешивый старик с пропитым лицом и грязной одежде, которая висела на нём мешком, трясся в беззвучных рыданиях, страшно размазывая по щекам невидимые слёзы.

Гордей внимательно присмотрелся к единственному человеку, столь бурно реагирующему на смерть Облака, и чуть не присвистнул. Толян Чугуев, брат Ритки, был старше их лет на шесть-семь, ему сейчас немного за сорок. Но этот древний старик, запущенный и грязный…

Гордей толкнул под локоть Мику:

— Скажи… Это…

— Толян, — подтвердил Мика. — Он недавно в очередной раз откинулся. Ну, освободился.

Гордей собирался подойти к старику, но тут опустили гроб, и все принялись старательно и со значением бросать землю на его крышку. Затем спешно погрузились в автобус и отправились в арендованное для поминок кафе.

На поминки Гордей поехал теперь с тайным умыслом.

Толян, возможно, участвовал в событиях восемнадцатилетней давности. Как можно было упустить этот момент?

Вернее, у Гордея не имелось уверенности, что Толян находится в доступности для общения. При упоминании брата Ритка всегда вздыхала и говорила: «опять мотает».

— У него просто такой характер… Взрывной…

Толян постоянно ввязывался в драки, и по несчастному стечению обстоятельств каждый раз кого-нибудь калечил. Иногда под горячую Толянову руку попадали случайно и «свои».

По мнению Гордея, Толян Чугуев был социопатом. Но на диагнозе не настаивал. Во-первых, он никогда плотно не занимался психиатрией, а во-вторых, вообще, кажется, никогда не общался с Риткиным братом лично.

Мика напился моментально и безнадёжно, порывался произнести поминальный тост, но каждый раз терпел сокрушительное фиаско.

Наверное, ему казалось, что говорит нечто пронзительно правильное, подобающее моменту, но окружающие слышали только неразборчивое:

— РРтттккк… прррррсссттт…

В конце концов, Мика отрубился, сложив буйную голову рядом с огромной салатной миской, и Гордей вздохнул с облегчением. С самого начала застолья он внимательно следил за Толяном, пытаясь не упустить момент, когда тот уже изрядно расслабится, но ещё не раскиснет в жижу.

Риткин брат сидел в самом конце сдвинутых в единое целое столов, почти у входа. Уже не рыдал, оставался подозрительно тих, ничего не ел, иногда выходил из зала. Наверное, покурить.

Когда Толян в очередной раз поднялся из-за стола, накинув на плечи висевшую на спинке стула потрёпанную куртку, Гордей отправился следом за ним. Тот точно прошёл под кафешное крыльцо, где валялись кучками и поодиночке окурки всяких разных цветов и конфигураций.

Гордей нашарил в кармане «навсякийслучаюшную» пачку сигарет, которую таскал с собой месяцами, если вдруг нужно выпустить пар. В прямом и переносном смысле. Или, как в этом случае, завязать разговор. Пачка оказалась на месте, он достал сигарету и попросил у Толяна прикурить. Руки, щёлкнувшие зажигалкой, зависли на секунду рядом с лицом Гордея, и тот поразился в очередной раз, насколько загрубевшей, коричневой была на них кожа.

— Вы меня не помните? — спросил он Риткиного брата. — Мы с Ритой учились в одном классе.

Тот кивнул.

— Помню. Ты — Гордей. Мало изменился, я узнал сразу.

Это заявление тянуло на фантастику, так как Гордей изменился очень сильно за долгие-долгие годы, и сам это знал. Но тут же понял, Толян имеет в виду не внешность, а что-то другое.

— От тебя редкое идёт, — подтвердил Толян. — Я это чую. И всегда шло. Сила, но не наша. Другая.

Гордей не стал уточнять. Сейчас его занимало, как обратиться к Риткиному брату. Анатолий? Как-то глупо. Толян… Ещё глупее. Чёрт, но этот человек не мог быть никем другим. Станиславом или Ярополком, например. Сергеем или Александром. Он рождён Толяном. И это, может, определило его судьбу.

— Я про Риту… — попытался выкрутиться Гордей. — Так жаль…

Он не лгал. Ему и в самом деле было жалко Облако.

— У меня она одна, — помолчав, произнёс Толян. — Сеструха. Малая. Всё для неё. Когда… мог…

Гордей понял, что Толян пытался заботиться о Ритке между отсидками.

— Рита тоже очень любила вас, — уверил он. — Всегда тепло говорила. И в детстве, и… потом.

«Сейчас» по отношению к покинувшей этот мир Облаку прозвучало бы слишком издевательски. У Ритки не осталось «сейчас».

— Кажется, вы и поссорились-то один раз в жизни, — продолжил Гордей. — По крайней мере, насколько мне известно.

Толян кинул на Гордея мрачный взгляд, как-то вдруг подобравшись диким зверем, почувствовавшим опасность.

— Было дело… — осторожно произнёс он.

Понял, что Гордей не просто покурить вышел. Инстинкты у Толяна работали отменно. Жаль, не в том направлении.

— Ага, — кивнул Гордей, стараясь говорить как можно более непринуждённо. — Она пришла в школу с подбитым глазом…

И даже легко рассмеялся, приглашая предаться приятным воспоминаниям.

— Я помню, — мрачно прервал веселье Толян. — А теперь ты скажи, чего хочешь. На самом деле.

Гордей промолчал, ожидая.

— Я придурок по жизни, но так-то вовсе не дурак, — вдруг добавил Риткин брат. — Ты речь к тому ведёшь, что именно тогда пропала эта девчонка. Нира Эльман.

Он произнёс имя Ниры, даже не запнувшись. Толян очень хорошо знал и помнил ту историю. Так, будто всё случилось вчера.

— Я понятия не имею, насколько ты в курсе, но понимаю в общих чертах, чего за мной поплёлся. Разводить тут блевотину не собираюсь. Ты мне платишь, я тебе выкладываю всё, что знаю. Пойдёт?

А потом он вдруг опустил глаза и сказал даже как-то виновато:

— Мне памятник Ритке нужно… Такой… Чтобы издалека видели и завидовали.

Гордей поразился, как можно завидовать могильной плите, пусть и самой роскошной, но вдаваться в детали не стал.

Просто спросил:

— Сколько?

Сумма оказалась вполне подъёмной. Толян не борзел. Может, и в самом деле пытался собрать средства сестре на памятник.

— Зря ты, — сказал Гордей, переводя Толяну деньги. — Я бы и так дал, без всяких условий. На памятник.

— Я не побирушка какой-нибудь, — зло ответил Толян. — Если бы мог, обошёлся без этих… сеструхиных друзей… А так всё честно — я даю нужное, ты за это платишь.

Гордей не понимал ненависти Толяна. Кажется, они ему ничего плохого не сделали.

— Вы всегда её за бортом оставляли, — пояснил Толян, словно читая его мысли. — Она вам в рот смотрела, бегала, как собачонка.

Это тоже было открытием.

— Брось, — сказал Гордей. — Никто её нигде не оставлял. Она вообще очень… самостоятельная… Была.

— Да что ты можешь знать? — Толян говорил уже не зло, а с какой-то неизбывной горечью. — Все вы… И эта ваша Нира… Тварь…

Он передёрнулся.

— Вот уж не надо, — не вытерпел Гордей. — Это Рита что-то хотела… Нире…

Сигарета закончилась, разговор стал вязнуть. Он

— Да, — вдруг согласился Толян. — Тогда… Она, Ритка, разозлилась почему-то на эту девку. Что-то они не поделили. Мужика, кажется. Из ваших… Не тебя ли?

Он со злым подозрением уставился на Гордея.

— Нет, нет… Это Ми… Другой… Не из наших.

Чуть не сдал Мику.

— Да ладно, — милостиво не заметил оговорки Толян. — Дело прошлое. В общем, Ритуля попросила меня преподать урок. И там всё получилось…

Он потёр высокий морщинистый лоб растопыренной пятернёй.

— Вроде, как шутка, девочку попугать — что такого? Никто и не ожидал. Меня-то не было, пацаны рассказывали после. Они дожидались на условленном месте, Нира только подходить стала, просекла, что-то не то, и уже собиралась задний ход дать. Но мои успели перехватить, даже на байк закинули. Только она брыкалась сильно, пока возились, пацан подбежал. Из охраны, это уже после стало известно. Ему хотели пару раз по шее врезать, да и отпустить. И девчонку эту тоже, всё равно шутка сорвалась. А он быка врубил. Лезет, как чумовой, глаза выкатил, ещё немного — и пена изо рта пойдёт. Ну и обозвал Серёню, мир его праху… В общем, так обозвал, за что не прощают. Да ещё и при всех. Они с Серёней, кажись, по малолетке тусовались, и тот как бы знал про него…

Толян подумал, подбирая слова.

— В общем, как в богеме говорят, вроде Серёня — голубой. У Серёни кукушка встряхнулась, он этого охранника там на месте закопал бы, только место неподходящее — бар рядом, менты на шум быстро бы приехали. А ещё быстрее — свои же, из охраны. Все знали, что хозяйка с большими людьми ручкуется, светится только самый отмороженный там будет. Если бы знали, что девка — дочь хозяйки… Сеструха мне подлянку кинула…

— В общем, они поехали за машиной… — не вытерпел Гордей длинного предисловия про Серёню.

— Ага, — кивнул Толян. — ясно, что в межгород собираются. Сумки в багажник грузили, кто-то из пацанов видел. Девчонка и всего двое охранников. Один покрепче мужик, но на наших пять человек — дохлый номер. А второй, тот, что Серёню опустил, совсем пацан, хлипкий. Наши и решили, можно телегу подрезать на крайний случай. За городом ночью шансов много. Серёню, правда, уговаривали сначала, но он ни в какую. «Замочу гада», — и всё. Ну, и поехали…

Гордей обрадовался, что наконец-то перешли к основному.

— Всё шло, как масло по картине. Они стопорнулись, чуть до большого моста не доехав, бычара в кусты резво так побежал. Видать, прихватило его Серёниными молитвами. В телеге только девчонка и парень тот остались. А, вспомнил… Кажись, Тимой звали. Наши подъехали: «Позвольте на выход». Девка и пацан бледные, вцепились в сидения, про какую-то песню несут, что из-под моста слышится. Но Серёня, покойничек, если с ним «куку» случается, такой упёртый становится. Вытащили, в общем. А в процессе успели Тиму этого по голове приложить, кропаль совсем, а тот брыкнулся в бессознанку. А пацаны мои прямо уже все разгорячились так, что дымятся. Молодые, что…

Толян посмотрел на Гордея, словно ища в его глазах одобрения страстной молодости. Гордей не одобрил.

— Подонки они, ребята твои, — от возмущения он уже не пытался расположить этого урода к себе.

Драка — это одно, а впятером на шестнадцатилетнюю девочку… Холодная игла в сердце Гордея тоскливо заворочалась. Он не знал, всё это время не знал, что пришлось пережить Нире. Она так отчаянно хотела стать его, а Гордей и не подозревал, что в последний раз… Берёг её. Для себя берёг. А через три часа эти подонки…

— Ну, как скажешь. — неожиданно согласился Толян. — Видимо, не только ты так думаешь. Потому что дальше…

Туповато-настороженное выражение на его лице сменилось каким-то нереальным ужасом.

— В общем, то, что пацаны рассказывали после… Они футболку и джинсы с неё уже сорвали, и разложили прямо в чистом поле…

— Избавь меня от подробностей, — торопливо предупредил Гордей.

Ему хотелось заткнуть уши или — ещё лучше — вбить Толяна в шершавое крыльцо кафе. Со всей силы. Размазать этот поганый рот по ступенькам. Уже второй раз за невыносимо длинный день Гордею хотелось кого-то вбить, растереть в кровавую кашу. Он постарался успокоиться. Если дать волю чувствам, так и не узнает, что произошло тогда.

— Хорошо, — кивнул Толян.

Посмотрел на Гордея с понимающей ухмылкой:

— Это была твоя королева? Что ж ты…

— Не твоё дело, — оборвал Гордей. — Дальше. Без физиологических подробностей.

— А дальше… Дальше никто не понял, что случилось. Сначала какой-то стук из-под земли раздался. Как по стеклу. Это заметили те из моих, кто подальше от девки стоял, ещё более-менее тверёзые. Стук всё громче становился, как будто кто-то, замурованный, наружу пробивался. Земля трещинами пошла, а из трещин — вода сочится. Густая такая, даже не вода, а словно жижа. Как болотная, только пахнет хорошо. Не воняет, а… Одеколон такой есть, про него «древесная нотка» говорят.

Кажется, Толян смотрел много рекламы по телевизору. Образованный и утончённый оказался человек, с издёвкой подумал Гордей.

— И голос. Песня какая-то словно с этим запахом из-под земли доносилась. Мужик пел. Голос… Пацаны говорят, такие девкам очень нравятся. И жижа эта… Вот можешь не верить, я сам не поверил бы, если бы не знал хорошо того, кто мне всё выложил… Их только двое из моих пацанов тогда в живых осталось, мы поклялись, что никому никогда ничего не скажем. Я восемнадцать лет молчал.

— Так что там случилось наконец⁈ — Гордей не ожидал от Толяна такой многословности.

— А жижа эта поющая и пахнущая сожрала всех, — вдруг сказал Риткин брат. — Всех, кто вокруг девчонки был.… Мои пацаны, те, двое, что подальше стояли, на шухере, только чавканье услышали и… Она придавила Серёню и ещё троих, у них глаза из орбит вылезли, и изо рта кровь хлынула, а потом… А не видели потом ничего. На байки успели вскочить и до города без перерыва на самой большой скорости мчали…

Толян помолчал. Гордей — тоже, соображая, в каком месте информатор говорит правду, а в каком у него поехала крыша.

— Можешь не верить. Только… Серёня и те трое пропали, как будто бегемот языком слизнул…

— Почему именно бегемот? — невпопад заинтересовался Гордей.

Толян глянул на него непонимающими, словно сонными глазами:

— Так говорят же… Но и байки их пропали. Все искали девку эту, Ниру, до них никому дела не было. Я приезжал после на место, пацаны, что успели уехать, на карте показали. Сами-то ни в какую возвращаться туда… Да их

— Ты заставил маньяка Госина взять вину на себя? — догадался Гордей.

Толян кивнул.

— Ни к чему нам светиться. Тем, кого подземная жижа забрала, уже всё равно, а оставшихся сберечь полагалось. Отвести поиск от того места.

— А Госин и в самом деле — сам?

Толян помолчал и сверкнул острым взглядом.

— А об этом у нас уговора не случилось. Я тебе рассказал про Ниру потому, что те двое пацанов уже в ящик сыграли. А теперь и… Рита, Ритулечка, сеструха…

Толян всхлипнул.

— Никого, кто знает эту историю, кроме меня, не осталось. И… той жижы.

Глава семнадцатая

Невероятное открытие старого фото

С крыльца уже спускалась гомонящая и раскрасневшаяся от выпитого толпа Риткиных коллег, закуривая на ходу. Толян замолчал, и это было кстати. Гордей больше ничего не хотел слышать о той истории. Вынес для себя всё, что нужно, а лишние глюки уголовника ему не нужны.

— Бывай, — сказал он Толяну. — И… Соболезную. Искренне.

Гордей широкими шагами пошёл прочь от кафе, оставив на попечение бывших Риткиных коллег отключившегося Мику. «Сам доберётся», — подумал почему-то зло на полпути к перекрёстку, куда вызвал такси. — «Не впервой». Но, конечно, он видел, что две хлопотливые женщины с автобазы не оставят Мику без внимания.

Его опять терзали мысли не то, чтобы неприятные, а просто панические.

Толян точно спятил, в этом у Гордея не оставалось никаких сомнений. Но, кстати, в том, что он и сам не очень адекватный сейчас, уверялся всё прочнее. Нет, не совсем ещё псих, сумасшедшие таковыми себя не признают. Но явно с отклонениями.

При понимании, что у Толяна «поехала кукуха», Гордей в то же время верил ему. И в жижу, и что она «сожрала» Серёню и его премерзкую компанию. И в то, что Нира умерла дважды — чего ещё никому на памяти Гордея не удавалось, но в это он тоже сейчас верил.

Его сознание мучительно раскалывалось пополам.

Толян сказал, «пацаны», сбежавшие в ту ночь с места трагедии, не видели, что случилось с Нирой и Тимой, но Гордей чувствовал: и он, и она погибли там. Может, Серёня и компания всё-таки добили их, а, может, случившийся катаклизм непонятного происхождения уничтожил не только мерзких преступников, но и их жертв.

Вполне возможно, случился резкий подъём реки, и масса воды, выйдя из берегов, утянула на дно всё, что попалось на пути. Может, вдруг забил родник или горячий источник невиданной силы. Разъел разогретую глинистую почву — вот и «жижа».

Такое часто случалось во время ливней в горах. Когда крошечные реки в момент становились грозными, разрушительными селями, хороня под собой всё, что не успело убраться с их пути.

Жёлтая машина жизнерадостным пятном издалека маячила на углу у небольшой аптеки. Гордей хлопнул дверцей, здороваясь с водителем, когда раздался рингтон его телефона. Звонила Полина, жена Эда, и Гордей, хотя оставался несколько нетрезв и заморочен последним разговором, тут же понял: случилось ещё что-то. И на хорошие новости рассчитывать не приходилось.

За секунду, которой ему хватило, чтобы сказать: «Слушаю», в голове пронеслось: Полина-то как раз и дружила с Облаком, хотя причину такой крепкой привязанности девушки к Ритке он не понимал. У них вообще ничего общего не было, кроме давнего знакомства с Микой и Эдом. Точно! Если Полина не пришла проводить старшую подругу, которой в рот глядела, значит, и в самом деле произошло что-то серьёзное.

— Скажи, — она даже не поздоровалась, — Кайса сейчас рядом с тобой?

Гордей очень удивился, но ответил:

— Нет. А в чём дело?

— Эдик пропал, — всхлипнула Полина. — Только не говори ей.

— В смысле, — не понял Гордей. — Загулял?

С Эдом до сих пор такого не случалось, но всё когда-то бывает впервые, так ведь?

— Не думаю…

Обычно плаксивую Полину Гордей не воспринимал всерьёз, но сейчас какая-то стереоглухота в её голосе заставила ещё больше насторожиться.

— Исчез вчера вечером. Я бы не волновалась так, но… Эдик последнее время вообще был очень странный. Ну, ты же знаешь, да? Эти его вспышки драчливости, как будто у подростка. Ночью я просыпалась, потому что он ходил из угла в угол…

— Полина, — перебил её Гордей. — Ты дома сейчас?

— У Эдиковой мамы. Ей стало плохо, поэтому я тебе…

— Чёрт, надо же сразу… Номер дома и квартиры напомни. Я только улицу…

Гордей продиктовал таксисту старый адрес Эда. Последний раз он заходил к другу ещё до выпускного. Эд сразу после школы как-то быстро получил приличную общагу от завода, на котором работал, а затем — взял льготную ипотеку и купил уже своё жильё. Они встречались с Ириной Александровной регулярно на днях рождения Эда то в кафе, то в его новой квартире. Мать жила с ним подолгу, пока он не женился на Полине. И пару раз Гордею приходилось оказывать Ирине Александровне ту самую внеплановую и внерабочую первую помощь. Давление скачет — так это называется в народе.

— Я буду минут через двадцать, если в пробку не попадём. Почему ты уверена, что он исчез, а не просто прогуляться вышел?

Такси тронулось с места.

— Какие гуляния? — удивилась Полина. — Мы сегодня на кладбище собирались, а потом на поминки. Я, конечно, вчера…

— Ревела много? — догадался Гордей.

— Ну… Да… — призналась Полина. — Рита… Она…

Кажется, приближалась новая слёзная волна. Океан печали Полины был безбрежен, и мог наполнить жизнью несколько планет одну за другой, если выпустить его из берегов.

— Эд разозлился ужасно почему-то. На пустом месте. Раньше он меня всегда утешал, когда расстраивалась, а теперь вдруг разозлился.

— Ну да, — подтвердил Гордей, чтобы она опять не разревелась. — Он на всё злился. На всех, не только на тебя.

— Ну да, — эхом отозвалась Полина. — Наорал, хлопнул дверью и ушёл. Я думала, что к маме, но приехала, а его тут нет. И…

— Полинка, — сказал Гордей. — Я скоро буду. Не волнуйтесь там, сейчас поговорим.

Он выключил телефон и попросил таксиста остановиться у ближайшей аптеки. На всякий случай нужно запастись успокоительным.

Всё оказалось так, как Гордей и ожидал. Две перепуганные женщины на грани нервного срыва. В небольшой хрущёвке сгустился едкий запах подступающей беды.

Ирина Александровна, мама Эда, забилась в угол дивана, из пышных подушек торчал только остренький, очень бледный нос.

— Где ваши таблетки? — первым делом спросил Гордей, но она ничего не ответила.

Кажется, вообще с перепугу не отражала окружающий мир.

— На кухне, —

— Так принеси! — рявкнул Гордей.

Он заметил на углу стола тонометр, принялся мерять давление. Слава богу, в пределах нормы.

— Ирина Александровна, всё будет в порядке, я вам обещаю. Просто Эд загулял где-то. Всего-то одну ночь мужика не было, а вы уже запаниковали. Я обязательно его найду, слышите?

Она кивнула. Полина несла с кухни таблетки и стакан воды, расплёскивая её себе на ладони. Руки её дрожали.

Пока Ирина Александровна, постукивая зубами о стакан, запивала лекарство, Гордей вывел Полину в другую комнату:

— Какого чёрта вывалила всё? Ей же нельзя волноваться, кукла ты эгоистичная.

— Я не знала, что делать, — пискнула Полина. — Думала, он здесь, приехала врасплох застать, без звонка.

— Застала, твою мать… Куда уже звонили?

— В больницы и морг, — ответила та.

— А друзьям? Коллегам?

— Тебе вот. А Мике я не стала.

Мику совершенно пьяного Гордей час назад оставил на попечение бывших коллег Облака. Он точно ничего не знал о загуле Эда.

— Полина, почему вы сначала разыскиваете в морге, а только потом — звоните друзьям? Кто у вас с работы Эда бывал дома? Про кого он хоть иногда говорил? Вспоминай всех.

Гордей больше волновался за маму Эда, чем за него самого. Загулы Эду не свойственны, но всё когда-то случается в первый раз. Гордей даже понимал друга, психанувшего на вечно ревущую жену. Сейчас главная миссия состояла больше не в том, чтобы найти Эда, а успокоить его полуобморочных домочадцев.

Полина добросовестно нахмурила светлый высокий лобик. Очень гладкий, «думательные» морщины на нём прочертились с трудом. В конце концов, она с напряжением выдохнула:

— Я не знаю. Кроме вас, к нам никто не приходил.

Она имела в виду их компанию.

— Ладно…

Гордей вернулся к Ирине Александровне. Она сидела всё в той же позе, но нормальный розоватый оттенок возвращался на лицо, перекрывая восковую, неживую бледность.

— Вы как? — спросил он, подбирая свалившийся на пол плед и накидывая ей на колени. — Лучше? Может…

— Нет, — почти прошептала мать друга. — Спасибо, Лёшенька, теперь всё в порядке. В какую мне больницу сейчас? И не первый раз, сам знаешь. Глупости. Немного давление поднялось.

От её такого знакомого с детства «Лёшенька» у Гордея защемило сердце.

— Эд скоро найдётся, — сказал он торопливо. — Даже не думайте ни о чём таком. Психанул мужик, с кем не бывает?

— Да, — кивнула она. — А что ты мне ещё, кроме привычных, дал? Спать хочется.

— Просто седативные, вам лучше и в самом деле расслабиться и поспать, — Гордей был уверен, что к тому времени, как Ирина Александровна проснётся, этот козёл уже будет дома наворачивать борщ с похмелья.

Эд, здоровый мужик… Знал же свою паникёршу жену, и что матери волноваться нельзя, а дурында Полина кинется первым делом искать утешения у неё. Хоть бы предупредил: ухожу в закат, вернусь с рассветом.

Гордей мягко взял Ирину Александровну за плечи, уложил на диван, ещё раз поправил плед. Она уснула сразу, едва коснулась головой подушки

— Полин, — тихо сказал Гордей, — если ты ещё хоть раз, эгоистка несчастная…

— Я перепугалась, — прошептала в ответ она. — Не думала…

— В том-то и дело, что ни о ком, кроме себя, не думала. Как и Эдик твой, впрочем…

Она потупилась.

— Ладно, — сказал Гордей. — Следи за давлением Ирины Александровны. Если что не так — вызывай скорую.

Полина торопливо и страстно кивнула.

— А ты куда? — спросила жалобно.

— Попробую заехать к нему на работу, — сказал Гордей. — Поспрашиваю.

Посмотрел на часы и охнул.

— Там уже наверняка никого нет. В общем, не волнуйтесь и больше в морг не звоните. Времени прошло очень мало, беспокоится сейчас вообще не о чем. А я завтра с утра, если он так и не объявится, поеду к нему на завод. Хорошо?

Полине не хотелось, чтобы он уходил. Это читалось в её бесконечно перепуганных глазах.

— Полин, — вздохнул Гордей. — Я всё равно сейчас без машины, выпил на поминках. Толку от меня… А утром… Впрочем, уверен, что к утру этот гуляка появится.

Он пошёл в коридор и вдруг вспомнил…

— Слушай, — спросил, уже обуваясь. — А почему ты интересовалась — рядом Кайса или нет? И ничего ей не говорить?

— А ты сам не чувствуешь?

— А что я должен чувствовать? — ответил он вопросом на вопрос.

— Она не Кайса, — вдруг, стремительно приблизившись к его уху, прошептала Полина. — И имеет какое-то отношение к переменам Эдика.

Гордей выпрямился.

— У вас с Эдом помешательство заразное? С какого глузду Кайса — не Кайса?

— Не знаю, — пожала плечами Полина. — Мы встретились во дворе морга, ну, когда Ниру провожали, я подошла к ней, обняла за плечи, а Кайса вдруг дёрнулась и спросила: «Ты кто?». И смотрит так, будто впервые видит. Я сначала думала, что она шутит, хотя место, конечно, очень для шуток неподходящее, никогда бы Кайса не стала шутить в морге. Но всё равно говорю: «Я — Полина, жена друга твоего мужа Эда». А она так задумчиво посмотрела и отвечает: «Полина? Значит, Эд женился?». Это было… Очень жутко. Мне кажется, что она как-то связана…

Полина со свистом втянула воздух, опять готовилась зареветь.

— Ну, ну, — Гордей неловко потрепал её по плечу. — И в самом деле тупо пошутила. Кайса тогда чувствовала себя не очень хорошо. Сейчас ей лучше, и она опять — та Кайса, которую ты знаешь. А Эда мы найдём. Наверняка у какого-то неизвестного нам коллеги вашу ссору заливает. Я, как только выясню, сразу позвоню. Но больше не пугай Ирину Александровну, с её сердцем не стоит лишний раз волноваться…

— Это ещё не всё, — протянула Полина, но Гордей уже выскочил за дверь и последнюю фразу не услышал. — Она что-то сказала Эду, там, когда Ниру провожали. А после этого он на Мику и набросился.

* * *

На лестничной площадке Гордея ждал ещё один сюрприз. Только он вышел из квартиры, как нос к носу столкнулся с бывшим охранником «Лаки». С Игорем.

Тот поднимался по лестнице. В мягком спортивном костюме и растоптанных полукедах. В руках у Игоря болтался пакет, очерчивая бутылку подсолнечного масла и упаковку пельменей.

Игорь, тоже моментально узнав Гордея, ненадолго смутился. Но быстро взял себя в руки.

— Я живу двумя этажами выше, — объяснил он. — А ты чего здесь? Какими судьбами?

Гордей от неожиданности замялся, забыв поздороваться.

— К знакомой, — он кивнул на дверь, которая закрылась за ним. — Только не говорите вот сейчас, как эта встреча случайна, и как вы удивлены.

— Но я в самом деле удивлён, — вдруг улыбнулся Игорь.

Он

— Ну, ладно, — сказал Игорь. — Я давно знаю вашу компанию. Хотя сейчас и в самом деле не ожидал тебя здесь увидеть. Только давай поднимемся ко мне? Не на лестнице же разговаривать?

Гордей, который собирался отказаться от неожиданного приглашения, вдруг согласился. В конце концов, хотя бы этот вопрос нужно закрыть.

Они поднялись на два этажа выше, Игорь отворил не очень новую, но крепкую с виду металлическую дверь, пропустил вперёд Гордея. Планировка была точно такая же, как и у мамы Эдика. Но коридор совсем уж крошечный: за счёт него Игорь расширил кухню.

Теперь в ней помещались не только холодильник, стол и тумба с парой навесных шкафов, но ещё и довольно крепкий диванчик. Гордей присел с краю, у самого выхода. Чувствовать пути отступления.

Игорь достал из пакета продукты: это и в самом деле оказались подсолнечное масло и пачка замороженных пельменей.

— Будешь? — спросил он, ставя кастрюльку с водой на плиту.

Гордей отказался. Живот ещё с поминок был полон, хотя хмель из головы выветрился. Он тоскливо смотрел на спину Игоря, высыпающего в кипящую воду пельмени. Опять какие-то неприятные тайны. Но молчал, ожидая пока бывший охранник заговорит сам.

За окном расчирикались птицы, и Гордей вдруг вспомнил, что уже апрель, и скоро будет лето. Стало немного легче, словно с приходом тепла вся эта муть должна подойти к какому-то концу. Хотелось, чтобы всё это уже каким-либо образом завершилось. И жизнь вернулось на круги своя: утомительные смены на Скорой, мёрзнувшая даже знойным летом Кайса, запах подгоревшего молока. Сейчас Гордей как никогда остро чувствовал, что он не хочет никакой иной жизни, чем та, которая у него была совсем недавно.

Игорь дождался, пока пельмени дойдут до нужной кондиции, опрокинул с кипятком на дуршлаг. Быстро вывалил в глубокую миску, заправил только что купленным маслом и сел напротив.

— Со сливочным же вкуснее, — сказал Гордей.

Он был рад, что отверг предложение. Пельмени с подсолнечным маслом не казались ему привлекательными.

— Зато так здоровее, — Игорь отправил противно блестящий от масла пельмень в рот.

Гордей не стал спорить. Он просто ждал, когда Игорь заговорит о главном.

— В общем, я тебе рассказывал, — тот не стал его томить, — как после того, как трагически лоханулся, пытался понять, что случилось. Конечно, ваша компания сразу же попала в поле моего зрения. Тут и выяснилось, что с одним из вас я живу в одном подъезде. Тогда и познакомился с родителями Эдика. С Ириной Александровной, между прочим, мы до сих пор дружны. И уверяю: она мне сама по себе симпатична.

— Неужели? — переспросил Гордей. — Сама по себе?

— А вот представь!

— Вы должны были сразу сказать мне, — уставившись на покрытую мраморными разводами, произнёс Гордей. — Ещё у «Лаки». Когда столкнулись впервые. Или… Не столкнулись? Вы там меня подкарауливали?

— Нет, — прожевав очередной кусок, заверил Игорь. — В том-то и дело, тогда всё произошло случайно. Даже не сразу узнал тебя, столько времени прошло. Но, да, я часто приезжал к «Лаки». Потому что тянет и не пускает. Я уже, кажется, говорил.

— Говорят, на пороге бара каждый год в начале июля появлялась корзина свежих цветов…

Игорь кивнул.

— Хорошо, — сказал Гордей. — Вы мне не нравитесь, но кажитесь единственным нормальным человеком во всей этой неразберихе. Главное — я понимаю, зачем всё это делаете, а положиться мне больше не на кого. Поэтому… У меня только что появилась информация, надеюсь, поможете разобраться.

И рассказал Игорю всё, что он узнал от Толяна. И даже про ароматную жижу. Тот слушал внимательно, не перебивая, и даже, кажется, совсем не удивляясь. А потом покачал головой:

— Я с самого начала подозревал, что малолетние отморозки каким-то образом завязаны. Они могли убить Ниру и Тиму, а тела бросили в воду. Яруга — быстрая и вёрткая, уже были случаи, когда утопленников так и не находили. И они могли сочинить ужастик. Но… Допустим, машину тоже река завертела и унесла, чтобы где-то вдалеке от города упокоить на своём дне. А почему тогда пропали и эти подонки? Что-то в этой истории не сходится. Я посмотрю архивы, были ли ещё заявления на розыск тем летом. Попробую. После реорганизации структур многие бумажные документы были утилизованы за ненадобностью. Если никто на розыске не настаивал, заявления вполне могли пропасть.

Гордей кивнул:

— Тут ничего не сходится. А теперь мне пора.

— Подожди, — Игорь вытер лоснящийся рот. — Я кое-что всё равно хотел рассказать. Помнишь, ты вспоминал про «зелёного человечка», который ошивался в тот вечер среди стрип-девочек у шеста?

— Патрик, — кивнул Гордей. — Кэри сказала, что его звали так. Только всё равно ничего не могла прояснить.

— Я нашёл, — сказал Игорь. — Этого Патрика. Пробил кое-что и вышел на его сестру. Пётр Тимошенко. Так он значился по документам.

— Вот как! И что? Где он?

— Сестра его, между прочим, владелица трёх автомастерских. Одна в городе, две — в округе.

— Понятно. Кэри говорила, что он ни в чём себе не отказывал.

— Да, Мария очень любила брата. Баловала его. Сказала, родители их рано погибли, она ему заменила и отца, и мать.

— Очень рад за Патрика, — покачал головой Гордей. — И даже завидую ему.

— Не стоит, — сказал Игорь. — Во-первых, у парня была лёгкая степень дебильности, а во-вторых, его уже давно нет в живых.

— Что ж…

Гордей поднялся, чтобы откланяться.

— Подожди, — Игорь поморщился. — И тут есть кое-что интересное. Дело в том, что он погиб накануне вечеринки в «Лаки». Вот прямо накануне-накануне. Его нашли утром на берегу реки.

— Но как же…

— Кто-то в костюме, который Патрик приготовил для себя, появился в «Лаки» в тот вечер, понимаешь?

— Очень похоже…

— Да какое там похоже, так оно и есть! Патрика нашли совершенно раздетого. И… Раздутого как бревно. Он умер от анафилактического шока, так сказала Мария, его сестра. Кажется, Патрик страдал аллергией на укусы насекомых. Но странно, да? С какой стати ему идти на берег перед началом вечеринки, которую он так ждал? С отклонениями, конечно, был, но…

— Только это не хватало, — Гордей выругался, не сдержавшись, имея в виду ещё одну трагедию, связанную с «Лаки».

Игорь солидарно промолчал. Тоже так думал: только этого не хватало.

— Кстати, — он вдруг прервал молчание. — Я фотку одну нашёл. Знаешь, совсем случайно, в ящик за документами полез, а она выпала. Как увидел, чуть не прослезился. Подожди.

Он вышел из кухни буквально на две минуты, а когда вернулся, сжимал

— Сам понимаешь, тогда на телефоны мало кто активно щёлкал, — словно извиняясь, произнёс Игорь. — Но я помню, как кто-то из девочек… Не стрип, она не тёрлась о шест. Развлекалочка — та, что выпивает с посетителями, сейчас они как-то мудрёно называются… Ладно, не важно. Вот она и принесла фотик. И мы все, как дураки, стали выпендриваться. Она потом фотки напечатала и всем по штуке подарила. Хорошая девочка, жаль не помню, как звали. Она недолго в «Лаки» работала.

Он протянул старую, помятую фотографию.

— Извини, — сказал. — Я альбомов не собираю. Валялась в ящике стола. Много лет валялась.

На фотографии человек пять молодых и крепких парней стояли у входа в «Лаки». Но первым, кого увидел и узнал Гордей, был вовсе не сильно изменившийся, но знакомый ему Игорь.

Гордей смотрел только на одного человека. На Булена. Белобрысый, похожий на лёгкий одуванчик, он улыбался в камеру белозубо и так искренне, как никогда Гордей не замечал за ним. Он обнимал одной рукой какого-то высокого чернявого парня, а второй выбрасывал в объектив рок-н-рольные «рога».

— Это Тима, — кивнул Игорь, указывая на Булена.

За восемнадцать лет Тима нисколько не изменился. По крайней мере, внешне.

Глава восемнадцатая

Мика жаждет любви

Гордей не спал всю ночь.

Ворочаясь с боку на бок, искал объяснений. Но те, которые ему приходили на ум, облегчения не приносили.

К рассвету в мыслях Гордея всё ещё царила сумятица. Единственное, что он мог сейчас придумать — поехать в «Лаки». Если этот Булен-Тимофей и оставил какую-нибудь зацепку, то только там. Гордей понимал, что не успокоится, пока не разгадает тайну. А главное, не сможет отделаться от этой истории, если не выяснит, зачем возвращалась Нира Эльман. И… Она ли вообще это была?

Кайса оставалась в стационаре ещё, по крайней мере, до вечера, и Гордей позавтракал самостоятельно. Сварил кофе, с гордостью отметив, что получается у него очень даже неплохо. Набрал Мику. С новым утром ушла злость, проснулась совесть: всё-таки он оставил друга в незнакомой компании.

Мика не отвечал долго, а когда в телефоне раздалось приглушённое «Ну…», звучало так глухо, словно он говорил сквозь подушку.

— Ещё дрыхнешь с бодуна? — констатировал Гордей. — Вчера нехило…

— Ты вовремя, — вздохнул Мика, и голос его утонул в каком-то странном треске, а затем — долгом гуле.

Гордей слышал, что подобный эффект бывает, если телефон ставят на прослушку. Но кому мог понадобиться абсолютно непримечательный Мика, у которого в силу склада характера и образа жизни не могло быть ничего интересного?

— Что у тебя там за помехи? — удивился Гордей. — Ты дома?

Гордей различил в гуле какие-то голоса, кажется, это не технические помехи, а кто-то яростно тусит в Микиной квартире.

— Ты не один?

— Почему? — удивился Мика. — Один. Я всегда один.

— Просто плохо слышно. Словно ты на гулянке или говоришь с того света.

— Я как раз туда собираюсь, — неожиданно чётко и ясно ответил Мика. — Хорошо, что ты позвонил. Настоящий друг чувствует, когда нужно.

— Э, — Гордей поморщился от несвойственных Мике сантиментов. — Ты кончай там чудить…

Он вдруг вспомнил Микино вчерашнее странное: «Я — следующий» и заволновался уже всерьёз.

— Кончаю… — сказал тот, и мобильный замолчал.

Гордей, чертыхаясь и ненавидя весь свет, полез искать ключи от Микиной квартиры, которые тот оставил ему на случай, если потеряет свои. А он ещё хотел подключить протрезвевшего Мику к поискам Эда…

Кайса в отделении пограничных состояний, Рита Облако — в могиле, Эд пропал, а теперь Мика говорит очень непохоже на себя. Ситуация становилась не просто странной, а уже предельно опасной. Что с ними со всеми происходит?

Гордей, приговаривая абоненту, который стал недоступен: «Только не дури», перерыл все ящики своего рабочего стола, когда наконец-то нашёл в самом углу кольцо с двумя ключами и чипом от подъезда.

Он выскочил во двор, завёл машину и рванул по удивительно тихому городу, только из-за этой немноголюдности вспомнив, что сегодня — выходной. Отпуск всё-таки выключает из жизни, забываешь числа и дни недели.

Гордей с трудом припарковался среди туго наставленных машин во дворе серой девятиэтажки, цифры на домофоне даже набирать не стал. Воспользовался чипом, который, к счастью, оказался действительным. Связка валялась у Гордея уже несколько лет, домофон вполне могли сменить.

Он не стал дожидаться лифта, третий этаж — пустяки даже с медицинским оборудованием и с носилками, Гордей привык и не к таким забегам. Даже не запыхался, сразу нажал на кнопку звонка. Из-за двери послышалась брякающая трель, разнеслась по запертой квартире.

Мелодия звонка ещё не иссякла полностью, а Гордей уже поднёс ключи к замочной скважине. И тут же услышал: с той стороны прошуршали мягкие шаги. Кто-то остановился около двери и громко дышал, очевидно, рассматривая площадку в глазок. Даже сквозь металлический лист доносились неуверенность и страх. Гордей отступил, позволяя себя рассмотреть, и громко произнёс:

— Это я, Мика, я…

Но там всё так же дышали, не двигаясь.

— Не дури! Открывай, или я сам, ты мне ключи оставлял, помнишь? И задвижку выбью. Просто покажись, что ты в порядке, и отстану.

Дыхание прервалось. Затем вдруг послышался негромкий и быстрый лязг задвижки. Из тёмной щели высветился глаз. Гордею на секунду стало жутко: у Мики глаза зелёные, как у большинства рыжих, а этот полнился синевой неба.

— Всё в порядке, — прошептал глаз.

Так бесцветно, что невозможно определить, кому принадлежит голос.

— Мика — это ты? — глупо спросил Гордей. — Впусти. На секундочку. Клянусь, не зайду дальше коридора, если ты не один…

Ему сейчас пришла мысль, что женщины с автобазы Облака уделяли вчера пьяному Мике очень уж повышенное внимание. Возможно, одна из них помогла добраться другу до самой кровати. И из солидарности в ней же и осталась.

— Иди уже, всё хорошо, — опять глухим шёпотом произнёс то ли Мика, то ли кто-то чужой в его квартире.

Гордей ломанулся в образовавшуюся щель, но опоздал буквально на долю секунды. Дверь захлопнулась, отдавая больно в локоть.

— Сказал же — всё хорошо…

Послышались те же шаркающие, но теперь удаляющиеся шаги. Гордей рассвирепел. Он кинулся на дверь с ключами наперевес, как средневековый рыцарь с копьём на дракона. Думал, придётся ломать, и преисполнился решимости сделать это, несмотря ни на что. Но дверь оказалась незапертой, да ещё и открывалась странно — вовнутрь, так что Гордей со всей дури влетел в коридор. Не успев притормозить, он пробороздил прихожую и врезался в косяк входа в комнату.

Но перед ним открылось

В комнате было темно и душно. Наглухо закрытые портьеры не пропускали ни единого луча весеннего солнца, буйствовавшего на улице. Из-за резкого перехода во тьму в глазах заплясали зелёные зигзаги: зачем-то по углам комнаты Мика расставил свечи и зажёг их все сразу. Запах расплавленного воска мешался с сухим, травяным, тут же запершило в горле и захотелось откашляться. Пучки знакомого сухостоя, что заполонили и его дом, свисали в нитяных коконах над пламенем свечей.

И запах этот, и обстановка… Он не сразу заметил довольно большого Мику, лежащего на полу в самом центре свече-травяной пентаграммы. Сначала Гордею показалось, что друг уже мёртв, но, когда он приложил пальцы к ключице, оказалось, что тот дышит. Причём редко и спокойно. Как в ненормально глубоком сне.

За спиной сидящего у Мики Гордея раздался какой-то невнятный шорох. Что-то стремительное и еле уловимое промелькнуло светлым пятном в прихожую. Не отбрасывая тени. Гордей вскочил, чтобы догнать то ли вора, то ли ещё кого, непонятного, но точно находящегося в доме Мики несанкционированно. Схватил один из подсвечников потяжелее, из тех, что попались под руку.

По ногам прошлось ветерком, скрипнула входная дверь, а затем с треском захлопнулась. То ли прокатился по полу шорох шагов, то ли сквозняком прошуршало.

Гордей задвинул защёлку, прошёлся с разведкой в кухню и ванную — на случай, если невнятный посетитель шарился по чужой квартире не один. Никого больше не нашёл.

Он распахнул тяжёлые портьеры и настежь открыл окно, задул все свечи и, сбросив со стен, со злостью потоптал связки сухостоя. Постепенно душный запах рассасывался, уступая место вполне бодрой апрельской прохладе.

Потом Гордей принялся хлестать Мику по щекам, чтобы вывести из этого странного… Не сна, не обморока. Дурмана. И в глазах друга, которые он открыл спустя долгих минут двадцать, стояла наркоманская муть.

— Дебил! — в сердцах прорычал Гордей, скорее самому себе.

Он не был уверен, что Мика его вообще слышит, а не то, что понимает смысл слов.

— Ты чего устроил? Свечки, травки… Благородная девица на смертельном одре… Мудак!

Это не укладывалось в голове. Непробиваемый, самый твердолобый и толстошкурый в их компании Мика впал в пошлую, истеричную трагедию. «На тот свет». Ну надо же…

— Тебе только букетика в руках не хватает, — сказал уже спокойнее Гордей, когда увидел, что взгляд Мики становится осмысленным. — И красного платья…

— Чего? — Мика попытался привстать, но тут же откинулся обратно. — Голова кружится… И в ней словно молотком бьёт.

Пожаловался.

— Зачем платье? И красное…

— Голова кружится, потому что надышался какой-то гадости. А красное платье…

Гордей задумался. И в самом деле, причём тут красное платье? Наверное, видел в кино. Перед глазами стояла картинка: девушка в длинном балахоне цвета крови лежит на ложе, окружённом свечами, а в руках у неё — такой же ярко алый букет.

— Впрочем, неважно. Я сейчас воды принесу, нужно пить больше. А лучше — сладкого, горячего чая…

Он вскипятил чайник воды, с трудом нашёл на кухне пакетики «Эл грей» и сахар.

Когда Гордей вернулся с большой кружкой горячего чая, Мика уже пришёл в себя. Не совсем, конечно, вид у него оставался всё ещё более дурацкий, чем обычно. Но, по крайней мере, он встал с пола и переполз на диван.

— Что случилось? — спросил Гордей, наблюдая, как Мика морщится, мелкими глотками проталкивая в себя кипяток. — Чего это ты?

— Я?

— Именно ты! Сказал, что собираешься на тот свет, я подорвался, сразу приехал, а тут такое… Кто-то ещё шарился по квартире, помнишь?

— А кто его знает? — непонятно ответил Мика. — Что-то случилось, наверное…

Он задумался. Обвёл непонимающими глазами комнату с опрокинутыми свечками и засыпанную сухостоем.

— Вспомнил! Они пришли… Она и парень. Я его точно в «Лаки» видел!

— Кто она? — разговор получался трудный.

— Так Кайса же твоя. Или Нира. Кто-то из них.

Гордей глубоко вздохнул. Спокойствие, только спокойствие.

— Кайса в больнице со вчерашнего дня, — пояснил он. — А Нира умерла. Теперь уже точно. Так кто к тебе пришёл?

— Прямо с утра, — пояснил Мика. — Не совсем с утра, я после вчерашнего… В общем, не знаю, сколько времени, когда проснулся. Нет, не сам, они разбудили. Тарабанили, пока не встал. Думал, дверь вынесут. Открываю, а там, на пороге. Она и этот… Бармен из «Лаки».

— Булен? — выдохнул Гордей.

Не зря ему показался знакомым глаз, светящийся в дверной щели. Вернее, даже не глаз, а ощущение. Тогда повеяло этим самым кофе, который, как теперь явно понял Гордей, всегда сопровождал бармена-охранника. Именно ощущение. Гордей почувствовал, как скрежещет высохшая осока, пробивая путь тополям сквозь каменные стены «Лаки». Вот это вот всё. Острота, душный сухостой, пыльная горечь, колышущийся студень…

— Сделай ещё глоток, — предложил он Мике. — Передохни, а потом скажи внятно: что бармен из «Лаки» от тебя хотел. И с кем он всё-таки пришёл, если не один.

— Они расположились, как у себя дома, — Мика не стал брать передышку, продолжил сразу. — Или нет… Стучало у меня в голове, а они и так уже в комнате находились? Чёрт, не помню. Бармен точно был, а вот женщина… То мне кажется, что это Кайса, а потом вспоминаю: да, нет же, Нира. Всё плывёт как в тумане. Наверное, из-за этого сена…

Мика кивнул на растоптанные Гордеем пучки высохшей травы.

— Это они принесли, наверное, с собой. И свечи… Гордей, у меня отродясь такого барахла не водилось! Чёрт, откуда это всё?

Он даже скривился. Наверное, только сейчас понял про платье и букетик.

— И этот Булен мурлыкал, знаешь, он так странно говорит… И я даже не удивлялся, что они вот так вломились, будто сам пригласил. А парень начинает мурлыкать прямо в мозг, как понимает моё одиночество, и что сам — из детдомовских, и никого у него не было, и любви он, как и я, никогда не знал. Ты же знаешь, я — сирота, жил у тётки троюродной из милости, она меня едва терпела. И в самом деле — никогда не понимал, что такое эта любовь… К Нире всегда стремился, потому что чувствовал… Как бы маячок такой: подойди ближе и поймёшь, как должно быть. Словно на двоих в ней всего этого…

— Глупость какая, — произнёс Гордей. — Вон тебя как Ритка Облако всю жизнь любила. Каждый об этом знает.

— Не-е-е, — махнул рукой Мика. — Она — как я. Пустая, просто хотела меня использовать. Для статуса замужней. Не то, мелодии

Спорить сейчас на тему, каким образом покойная Ритка любила Мику, нет смысла. Гордей промолчал.

— Вот этот Булен и мурлыкал, словно читал в моей душе, а она сидела и молчала, только глазищами своими смотрела в упор, не отрываясь, всего наизнанку выворачивала. Она выворачивала, а он — читал. И говорил… Чёрте что говорил. О каком-то перводреве, что всех ждёт и любит, и меня тоже… Самый первый тополь, так они сказали — под всей Яругой его корни, а над городом — ветви. Сейчас понимаю, что бред какой-то, а тогда мне казалось это очень значимым, самым важным в жизни.

Мика глубоко вздохнул и выпалил сразу, словно прорывал долгую блокаду, которую много лет таил где-то на самом дне души.

— Но главное, Гордей, они знали, что со мной случилось в тот вечер. Тогда… Ну, ты понимаешь… То, чего никто не знал.

Гордею казалось, он знает о друзьях абсолютно всё. И если Эда он мог ещё подозревать в каких-то скрытых мыслях, то Мика всегда казался прочитанной книгой. От корки до корки и не один раз.

— Я подставил Ниру, — вдруг сказал Мика. — И всё это время думал, что она ничего не знает.

«Подставить» — это совершенно не вязалось с Микой, который в любой ситуации пёрся напролом.

— В тот вечер накануне исчезновения Ниры…

Ну, конечно… Безнадёжно тоскливо подумал Гордей. Конечно, это связано с тем вечером, куда они все снова и снова возвращаются помимо своей воли.

— Мы топтались у «Лаки», собирались на тусовку. Помнишь?

Гордей кивнул. Ещё бы! Ему уже разные люди обмусолили случившееся со всех сторон. Этот вечер как постыдная болезнь: каждый переживал его последствия в одиночку. Видимо, пришла пора посмотреть с точки зрения Мики.

— Ни тебя, ни Эда нигде не было, я курил в тополях, ждал, пока вы придёте.

Они все заблудились в этих чёртовых тополях. Ходили на небольшом пятачке, искали друг друга, но не видели. Словно кто-то заморочил, отвёл глаза.

— И приехали взрослые пацаны на байках. Человек семь. Мотыки поставили, тоже ждали кого-то. Пару-тройку я знал, они с Толяном Риткиным тусовались. Один ко мне подошёл поручкаться, я спросил: они на дискотеку? Он заржал и сказал, что у них — своя дискотека. Ничуть не хуже. А потом… Я увидел, что ты у входа мелькнул, собрался ломануться туда. И… Ниру ещё увидел. Обрадовался, но тут эти гандоны к ней наперерез. Окружили, гогочут. Знаешь, я много раз представлял такую картину… И как я спасаю Ниру, но тут… Что-то ноги связало и руки, голос пропал. Колени подкосились, на землю осел. Ни крикнуть, ни двинуться с места. Только в голове молотится: их много, они взрослые, ну и банда-то с Толяном тусуется, значит, бедовые. Куда я против них? Сижу как идиот в кустах и смотрю, хотя всё вокруг кричит: добром дело не кончится. Она меня не видела, конечно, её эта шарага в плотное кольцо взяла. И… Гордей она сопротивлялась, как львица, попавшая в капкан.

— И ты, когда она вернулась, раздувался, как индюк и играл бицепсами? После всего этого? Словно ничего такого не случилось? И молчал все годы?

Мика съёжился, показалось даже, что прижал уши как кот.

— Впрочем, я тоже…

Гордей в сердцах махнул рукой…

— Э-эх…

— Я думал, никто не знает, — виновато продолжил Мика. — Они мотыки свои завели, на один её умудрились закинуть, когда какой-то чувак подбежал. И опять же: смотрю, как они против него одного сцепились, а сделать ничего не могу. Так и просидел… Сволочь я и скотина трусливая. Чувак тот Ниру отбил, увёл куда-то, а душа моя с тех пор так и осталась сидеть в тех кустах. До сих пор сидит.

— Стоп! — сказал Гордей. — Ты этого чувака, что Ниру отбил помнишь? Он тебе не кажется знакомым? Вот сейчас — не кажется?

Мика вяло пожал плечами:

— Так там темень стояла, в тополях-то, откуда я мог лицо его видеть? Далеко же… Пацанов Толяниных я узнал, только потому что один из них ко мне перед этим подходил. Мразь…

— Чёрт, — сказал Гордей. — Оказывается, Ритка Облако всех так или иначе втянула в эту историю.

— А Ритка-то тут причём?

Гордей не хотел говорить плохо о покойной, но обстоятельства потребовали всё рассказать.

— Она подговорила брата унизить Ниру.

Мика слушал внимательно, по лицу пробегали все оттенки ощущений: от неверия до гадливости.

— Блин, но она же с нами… Слушай, я не любил её за многие вещи, но что такая крыса… Она же тусовалась иногда с нами, Нире боялась слова сказать, в глаза её преданно заглядывала. Вот тебе и…

Мика махнул рукой. Ничего не исправить, и даже наказать подлюгу уже не получится. Ещё и с этим придётся жить.

— А кого ещё? — вдруг спросил Мика. — Ты сказал, она втянула всех. Тебя-то как?

— Я сам свалял дурака, — признался Гордей. — Без участия Облака, что меня, конечно, не оправдывает. Бросился в какие-то глупые ревности и обидки, оставил Ниру одну. Вот как ты, на растерзание.

С каким презрением к нему уголовник Толян сказал «твоя королева»…

— А вот Кайса… Её Ритка вляпала в самую грязищу. Заставила выманить Ниру к месту, где поджидала эта банда.

— Да ну? — кажется, Мике стало легче, что не он один оказался замаранным.

«Несчастья многих — половина утешения», где Гордей слышал такое?

— Ну да, — подтвердил он. — Кайса сама на днях мне рассказала. Но вернёмся к нашим баранам, то есть понимаешь к кому? Чего ты это лежбище готическое-романтическое устроил?

— Так этот Булен… Мурлыкал мне прямо в сердце, словно язвы выворачивал. Что никому я никогда и даром не сдался, единственное, что вспомнить могу: эту историю в тополях, и как подонком на самом деле оказался. И так, знаешь, тоскливо-тоскливо, беспросветно. Даже Ритка ушла, которой я хоть немного, но был нужен… И про вас говорил: все женились, разошлись, ничего не осталось. Словно мы глубокие старики, и всё теперь — поздно. «Есть другое», — так он несколько раз повторил. «Другое, вечное и необычное, тебя там ждут». И трава эта появилась, так пахла… Слушай, я сейчас вспоминаю, она же прямо из стен как бы выросла. Не, наверное, они меня точно обкурили чем-то…

Мика помотал головой.

— Не может быть, чтобы трава — из стен жилого дома и прямо на глазах… «Ложись», — говорит, я и лёг. «Всё, что ты знал — неправда, это не лучше и не хуже, а совсем по-другому»… Они меня обступили все —

Мика с сожалением посмотрел на Гордея.

— И тут на меня удары посыпались. Открываю глаза: ты по щекам молотишь. В тот самый момент истины.

— Чушь, — сказал Гордей и вдруг, неожиданно для себя, обнял Мику за плечи. — Вся эта мистическая любовь — полная ерунда. Какая истина, Мика? Помнишь, как мы с тобой на Яруге у нашей дачи щук ловили, а? Ты ещё несколько комаров тогда нечаянно съел и ругался. А отец услышал и тебя за ухо схватил, помнишь?

Мика кивнул. В глазах его появилось что-то далёкое, детское, настоящее. Истинный Мика, тот, каким его планировал, наверное, Господь. Он возвращался.

— Вода, как парное молоко, — сказал, задумчиво улыбаясь. — Девчонки купаться полезли, весь клёв взбаламутили, тогда и мы — за ними. Звёзды… Крупные такие звёзды… И камень огромный в воде, за день солнцем прогрелся. Мы лежали, наплававшись и набесившись, на этом камне. Пахло и водой, и звёздами, и луной, и… коровьими лепёшками с другого берега несло…

— Там хозяйство большое было, коровники, — засмеялся Гордей. — Вот тот вечер — это настоящее. Истинное. Река, комары, звёзды. А то, что ты слышал и ощущал — глюки. И всё остальное — наносное, оно отлетает, как шелуха. Не давай себе обрасти всякой гадостью, вот и всё. Держись за этот вечер, он и есть настоящий маяк твоей судьбы. Сверяй всё по нему.

— Но я сделал это, — упрямо сказал Мика, с неохотой покидая память о том вечере. — Никуда не денешься…

— Не знаю, как насчёт дерьма или песни, в которую выбираешь превратиться, — сказал уверенно Гордей, — но моя фельдшер всегда приговаривает: «Жизнь прожить, не поле перейти». Ни один человек не может оставаться кристально чистым, каждый, даже самый лучший, совершает поступки, которыми не гордится. Люди при соприкосновении делают друг другу больно, это я уже точно знаю. Даже не желая и не собираясь, как ёжики колют самых близких иголками. Никуда от этого не деться. Это тоже — жизнь.

— И ты? — изумился Мика. — Такой безупречный, кололся иголками и совершал?

— Конечно. И до сих пор совершаю то, чем ни капли не горжусь. И, пожалуй, я не буду тебе об этом рассказывать. И вообще никому и никогда.

Глава девятнадцатая

Некто нашелся там, где не должен был быть

«Неужели люди, которых никогда не любили, превращаются после смерти в котов?» — почему-то думал Гордей, направляясь к «Лаки».

Он имел в виду Тиму-Булена, но, конечно, думал так совершенно безотносительно к реальности. Метафизически и символически.

Общей для всех истины не существует. Просто потому, что каждый видит то, что хочет. Можно искать в любой мелочи мистические знаки, а можно в самом невероятном событии докопаться до реальных его объяснений. Гордей предпочитал второе. Если ему удастся поймать этого неуловимого оборотня и как следует поговорить с ним, всё станет ясно.

Жаль только, что приходится действовать в одиночку. Эд пропал, а Мика ещё не пришёл в себя окончательно. И Гордей уже несколько притомился придумывать реальные оправдания странным событиям, а помощи ждать не приходилось.

Воровато оглядываясь: не видит ли кто, он обошёл здание бара с порядком обветшавшей парадной стороны, минуя вывеску «Продаётся». Снег, активно плывущий последнюю неделю, почти везде стаял. Площадка перед баром даже успела подсохнуть. Но на заднем дворе в вечной тени слепых руин заброшенного завода ещё толпились серые, грязные сугробы.

Гордей заходил в «Лаки» с заднего двора всего один раз, восемнадцать лет назад, и то его вела за собой Нира. Он помнил этот путь менее чем смутно, в памяти всполохами возникали куски коридора и тут же исчезали, поглощённые тьмой прошедшего времени.

С этой стороны окно было всего одно: небольшое и высокое, но не настолько, чтобы через него так уж трудно залезть внутрь. Мысль попасть в «Лаки» таким образом почему-то казалась Гордею менее преступной, чем выбив дверь. Хотя в юридических тонкостях подобного рода ему не приходилось разбираться до сих пор.

— Через окно, наверное, не так криминально, как со взломом, — прикинул он.

Когда-то отец учил Гордея вещам, которые, по его мнению, могут пригодиться в жизни настоящего мужчины. В том числе — карабкаться по вертикальной плоскости. Азы премудрости маленький Лёша Гордеев постигал на искусственной альпинистской скале для тренировок пожарных.

Конечно, проникновение в чужой дом с корыстной целью не входило в планы отца. Он и представить себе не мог, что Гордею навыки понадобятся именно один единственный раз и в таких обстоятельствах.

С точки зрения «покорения альпинистской стены», этот штурм выглядел довольно простым. Но и Гордей уже был далеко не юркий малец.

Оказалось, что тело ещё помнило заученные движения. Правда, минут пять оно сопротивлялось, и Гордей пару раз свалился, хорошо хоть не с приличной высоты. В конце концов, он добрался до окна, уже приготовившись выбивать стёкла, но к его радостному удивлению, фрамуга отворилась сама, от одного только касания. Перевалившись через подоконник, Гордей упал вниз, на холодный и сырой пол. В глазах стало темно, но не от того, что он ударился, а по вполне объективным причинам: свет в эту бетонную коробку поступал только сверху. Из того узкого, словно прищуренного окна, через которое Гордей и попал сюда, и скудного освещения явно не хватало на весь это склеп.

Мысль о гробнице сразу пришла ему в голову, как только Гордей очутился внутри. Промозглая влажность, тёмная сырость — живые люди сторонятся подобных мест. И самого Гордея в нечто такое могли втянуть только чрезвычайные обстоятельства.

Он сориентировался, быстро поднимаясь с неприятно выстуженного пола. Входная дверь с заднего двора должна быть правее окна. Из служебного холла, насколько он помнил, лестница ведёт вниз, в полуподвальные помещения. Склад, хозяйственные комнаты и прачечная. Затем — гримёрки для стиптизёрш и приглашённых исполнителей более «высокого жанра», комнатушки, наскоро разделённые хлипким гипсокартоном из ещё столовского пищевого цеха. Еду в «Лаки» не готовили, привозили закуски, которые оставалось только разогреть, и всё, что касалось кухни, отмерло за ненадобностью.

Если он свернёт вправо и пройдёт по коридору, подсвечивая мобильным или фонариком на брелоке для ключей, то… А что Гордей тут надеялся

Конкретно он сильно сомневался, что вот тут же найдёт спрятавшегося в чреве «Лаки» Булена и вытрясет из него правду, что за чертовщина тут творится, но твёрдо знал, что должен хотя бы попытаться это сделать.

А ещё…

Кто-то таился в зловещем «Лаки», выставленном на продажу.

Гордей кожей чувствовал, что сейчас он в доме не один. Это не пугало, нет. Странным образом раззадоривало, возбуждало, впрыскивало адреналин. Гордей вдруг превратился в юнца, впервые летящего на свидание. А если ещё вернее: крутолобым, глупым от избытка молодости и силы щенком, мчащимся за белкой.

Он, сдерживая себя, чтобы не побежать, осторожно свернул направо и, как ожидал, очутился на тёмной лестнице. Не длинной — всего несколько ступенек, но свалиться в полной тьме совсем не хотелось. Гордей знал, как люди умудряются пострадать, даже упав с невысокой табуретки. Он включил телефон и пошёл вниз, а потом вглубь, стараясь наступать ровно туда, куда падало смутное пятно дёргающегося света.

Как ни старался Гордей двигаться тихо, у него это получалось очень плохо. Что-то скрипело под ногами с каждым шагом, потрескивало справа и слева. Пол казался неровным, он вспучился местами от времени, и Гордей даже видел, как в небольшом пятнышке света от мобильника клубится лёгкий, сверкающий туман.

Он шёл по тёмному коридору уже минут пять, когда вдруг послышался невнятный посторонний шум. Звук плыл откуда-то впереди и чуть сбоку, по касательной. То ли журчал ручей, то ли где-то быстро и сбивчиво говорили. Гордей остановился, насторожённо прислушался. Теперь он понимал, что это плыла песня, мелодия, в которую вплетались слова, но голос, выпевавший перекаты фраз, казался не совсем человеческим. Как будто отражалось дальнее, убегающее в иные миры эхо, а сам первоисточник звука испарился, пропал, никогда не существовал. Остались только отголоски.

Мог ли петь Булен-Тима? Гордей решил, что, кроме него, это здесь делать больше некому, и сама манера дурацкого бармена произносить звуки очень подходила этой песне.

Гордея опять охватил азарт. Осторожность совсем покинула его, и он рванул, то и дело натыкаясь на стены, вперёд. Буквально в несколько прыжков преодолел большую часть коридора, и песня становилась не то чтобы громче, но точно — яснее и внятнее.

Звук шёл от одной из гримёрок. Полный уверенности в своей правоте Гордей рванул дверную ручку с такой силой, что задрожали хлипкие перегородки. Свет от большого переносного фонаря, зацепленного на старинной рогатой вешалке для верхней одежды, ослепил его, усиленным отражением зеркала.

Здесь было ещё холоднее, чем в коридоре, влажная промозглость тут же радостно рванула в Гордея, забралась под одежду, мгновенно заколола во всём теле.

Он машинально прикрыл лицо ладонью, а когда смог наконец-то проморгаться, то увидел перед собой кислотно-аляпистое существо. В глаза сразу бросался ядовито-изумрудный цвет лосин, плотно обтягивающих сухие мужские ноги. Разноцветная рубаха-разлетайка а-ля «наркобарон Дон Педро на отдыхе» свисала как с плечиков для одежды, словно под ней совсем не было тела.

Существо сидело перед большим туалетным столиком, венчавшимся пыльным трюмо, и половину лица незнакомца закрывала пронзительно-зелёная чёлка. Она даже не шелохнулась, когда сидевшее нечто вскинулось на скрип двери.

— Что⁈ — закричало оно, и мелодия, лившаяся из этой гримёрки, прекратилась. — Кто⁈

— Патрик? — почему-то спросил Гордей.

Когда до Гордея донеслось это «что», он сразу понял: перед ним вовсе не Тима-Булен, хотя голос, очеловечившись, показался знакомым.

— Какого чёрта⁈ — вскрикнуло существо ещё раз, пристально вглядываясь в темноту, из которой появился Гордей.

Оно не было ирреальным, по крайней мере, не какой-то сущностью из ужастиков, прекрасно чувствующей себя в темноте. Из-под зелёной чёлки Гордей не мог различить глаз и вообще — лица, только по искусственному, капроновому отсвету от волос почувствовал, что это парик.

От существа тянуло страхом, и Гордей поднял две руки вверх в примиряющем жесте. Всего-навсего перепуганный шизик, забравшийся в заброшенный бар. Может, он фанател от стрип-девочек, а «Лаки» всё ещё оставался легендой танцев у шеста. Не хватало, чтобы этот ядовито-зелёный впал в истерику.

— У меня нет дурных намерений, — стараясь смягчить голос почти до шёпота, произнёс Гордей. — Я…

Сказать «мимо проходил» — глупее не придумаешь. Но что-то нужно было говорить — ровно, спокойно и без остановки. Погасить зарождающийся припадок, чем бы он ни был вызван.

— Я тут просто кое-кого ищу… Вы не видели местного бармена? Он белобрысый такой, совсем белый, а глаза — очень синие?

— Гордей? — вдруг удивлённо, но уже вполне спокойно спросило существо, откидывая капроновую чёлку с глаз.

— Твою ж мать, — охнул Гордей.

В сильно накрашенном лице он разглядел образ Эда. Только… С какого перепугу пропавший друг так сильно обвёл глаза, покрыл зелёным веки, а ярко красным — губы?

— Эд, — растерянно произнёс Гордей и сделал шаг в комнату. — Какого чёрта?

— Вот видишь, — ответил совершенно идиотский Эд. — Как оно всё получилось.

Гордей никогда не замечал за Эдом подобных склонностей. Это была даже не транссексуальность. Чудовищно разукрашенный друг не пытался создать женственность, скорее, он напоминал сумасшедшего, пытающегося скрыть свой настоящий облик. Но голос его был вполне нормальным, только очень расстроенным.

— Не знаю, что сказать, — наконец произнёс Гордей. — Честно говоря, я в полном замешательстве. Ты в курсе, что Полина после того, как ты ушёл, помчалась к Ирине Александровне? Если бы я вовремя не приехал, неизвестно, чем для твоей мамы этот взбрык мог закончиться…

— Полина — дура, ты же это знаешь, — чересчур спокойно и буднично произнёс Эд.

Словно они встретились на улице, и на нём был привычный костюм, а лицо не кричало всеми красками ядовитой радуги.

— Чёрт меня дёрнул тогда жениться. Мама настояла. Присаживайся…

Он кивнул на пыльное кресло у второго гримёрного зеркала чуть дальше от входа. Гордей только сейчас заметил, что нелепо застрял прямо посередине комнаты, не зная, куда деть руки.

На кресле кучей громоздились разноцветные бумажные и картонные шляпы, такие старые, что казалось — тронь, и рассыпятся в прах. Гордею трогать их совсем не хотелось, поэтому он прислонился к краю трюмо, столик которого казался не таким пыльным. Видимо, Эд случайно протёр его рукавами своей невероятно кричащей рубахи. Гордей сейчас мог в деталях разглядеть, как по этому великолепию густо и часто рассыпались кривые пальмы и яркие попугаи.

— На самом деле, я тоже не знаю, как всё это объяснить…

Гордей старательно отворачивался, чтобы не смотреть в угольно чёрные глаза друга. Они размазались на поллица, и Эд выглядел, как енот, вляпавшийся мордой в ярко-зелёные и

— Начни сначала, — посоветовал Гордей. — Но прежде, чем ты признаешься, что в детских яслях тебя тянуло к куклам вместо машинок, скажи: ты тут, в «Лаки» сегодня встречал кого-нибудь?

— Не было ничего такого в яслях, — слабо улыбнулся Эд, всё-таки отразивший шутку. — А тут я не видел никого… Человеческого. Только какой-то кот шмыгнул у меня из-под ног, когда я пришёл к подиуму. Помню, потому что перепугался до ужаса, от неожиданно даже завопил. Никого тут нет, если бы был, то на мой вопль точно бы отреагировал.

— А чего ты попёрся к подиуму? — спросил Гордей. — Нет, вообще всё-таки начни сначала. Вот это — клоунские тряпки, жуткий макияж и непонятная страсть к заброшенным стрип-клубам.

— «Лаки» — не стрип-клуб, — вдруг обиженно возразил Эд.

— Да ну?

— Это просто очень весёлое место! Ну ты же и сам знаешь! Тематические вечеринки, выступления артистов…

— Львы, клоуны и куропатки… — дополнил Гордей. — В общем, цирк для совершеннолетних. Театр юного зрителя восемнадцать плюс.

Удивительным казалось и возмущение Эда, и то, каким обиженным тоном он сказал «вечеринки, артистов». Хотя до момента, пока Гордей не обозвал «Лаки» стрип-клубом (но по сути бар таким и являлся), это был вполне привычный Эд. Только неудачно вырядившийся. А сейчас в нём словно заговорил кто-то чужой.

Гордей непроизвольно вздрогнул. Ощущение казалось таким же, как в последнее время, когда Кайса вдруг выдавала совершенно несвойственные ей реплики и реакции на события.

— Ладно, — сказал Эд. — Забыли. Наверное, я болен. Накатывает странное ощущение. Чувствую, как кровь вскипает, становится горячей такой, изнутри жжёт. В голову кидается жаром, я начинаю истерить словно тётка на гормонах. И меня… тянет сюда. Не знаю, что именно. Тянет и всё. Прихожу, надеваю этот ужасный прикид. Нашёл в ящичке будуарного столика какую-то старую косметику, зачем-то размалёвываю себе лицо и… Не смейся, ладно, но принимаюсь танцевать у шеста. Вот тогда только отпускает. Становится легче. Будто выпил водки и попустило. Как-то так…

— И давно ты…

— В том-то и дело… В том-то и дело, — задумчиво произнёс Эд, разглядывая своё безобразное лицо в зеркале с какой-то невероятной тоской.

— Что — в том-то и дело?

— А то, что началось это всё, когда Нира…

— Вернулась?

— Нет. Когда второй раз умерла.

То, что рассказал Эд, имело привкус невидимого для остального мира безумия, которое Гордей чувствовал в Кайсе. А потом — в Мике. И теперь — в Эде.

Сначала Эд был счастлив. Он не думал, как Гордей о странностях Нириного появления, не старался ни в чём разобраться. Просто наслаждался ощущениями, нахлынувшими с возвращением своей первой любви. Он снова был молод, горяч, готов на безумства и подвиги. Кровь бурлила, голова отключалась — прекрасное опьянение юностью, которое Эд уже порядком подзабыл.

И когда Нира вдруг посмотрела на него тем самым, особенно заинтересованным взглядом — а его ни с чем не спутаешь, — это было ещё одно чудо, сорвавшее ему крышу окончательно.

Эд потерял голову. Никогда Нира не замечала его вот так, заключая в круг, известный только им двоим. Никогда не пожимала горячей лихорадочной ладонью под столом его колено. Они сидели, как и прежде вчетвером, говорили о чём-то, вспоминали былые дни, а пальцы её скользили выше и выше по бедру, пощипывая кожу сквозь джинсы, выжигая линию, которая острым концом целилась прямо в напряжённый пах. Эд уже даже не слышал, о чём шла непринуждённая беседа, он весь превратился в эту линию, напрягся как струна, ему казалось, что он звенит от малейшего движения воздуха в полутёмном баре.

— Булен, — Нира крикнула в сторону стойки, и пальцы замерли, а потом пропали с его джинсов, и Эд чуть не застонал теперь уже от разочарования.

Она с досадой повернулась к бару и заметив, что странного Булена там нет, поморщилась.

— Подождите немного, я принесу ещё коньяка.

И, скользнув по Эду затягивающим взглядом, поднялась из-за столика.

— Этот мальчишка опять отправился ловить мышей, — пошутила Нира, и все засмеялись.

Только недавно Мика сказал, что Нирин бармен чем-то напоминает ему кота, и Нира пришла в восторг от такого сравнения. Впрочем, она приходила в восторг от всего, что они говорили. Это было странно и непривычно, но столько лет прошло, и им приходилось теперь словно знакомиться заново.

Она отправилась куда-то вглубь темноты, сгущавшейся за стойкой, и Эд вдруг стремительно поднялся:

— Я пойду помогу ей…

А Мика и Гордей даже не заметили, так увлечённо говорили между собой…

* * *

— Постой, — удивился Гордей. — Когда такое было?

Он в упор не помнил этого эпизода. С момента возвращения они встречались с Нирой три раза, а в последний на вечеринке в честь открытия, прямо перед её смертью.

— Так, когда мы пришли второй раз, она ещё всем раздала такие красивые открытки-приглашения. «Лаки» возвращается и всё такое.

— Не было приглашений, — твёрдо сказал Гордей. — Это я бы точно запомнил. Она нам сообщила об открытии без всяких лишних экивоков. И чтобы вы вдвоём отправились в подсобку… Ты ври, да не завирайся.

В тот самый вечер, о котором рассказывал Эд, и в то самое время, которое друг имел в виду, Гордей с Нирой долго говорили наедине под «поцелуйными» тополями. Нира не могла быть одновременно и с ним на улице, и целоваться с Эдом в коридоре чёрного хода.

И с Микой, утверждающим, что Нира в то же самое время обольщала его, не могла.

— Ты просто не помнишь, — упрямо повторил Эд. — А приглашение я тебе потом покажу. Я его в старых книгах от Полины спрятал. На память.

* * *

Он отправился тогда за Нирой в темноту и сырость, сразу почувствовал странную подвальную влажность и даже успел удивиться. Если тут находится склад, то почему так промозгло? Разве продукты и классный алкоголь хранят в таком мокром месте?

Он уже почти ничего не видел в сгустившейся темноте, шёл за её дыханием и шелестом лёгких шагов. Нира передвигалась в этом мраке на удивление свободно, наверное, вела память тела, которая с детства запечатлела в себе все повороты здания.

Когда она внезапно остановилась, Эд по инерции чуть не сбил её, но тут же схватил в охапку ждущими руками, одновременно не давая упасть и желая забрать всю себе, присвоить, слиться.

Поцелуи сначала были короткие, жалящие, а потом они слились в один длинный, бесконечно длинный поцелуй. Он был наполнен влагой, жизненными соками, но почему-то чем дольше поцелуй длился, тем более ненасытным становился Эд. Он

Он хотел что-то сказать, но мгновенно растрескавшиеся губы не смогли издать ни одного членораздельного звука, вырвался только какой-то скрип, а следом — шелест его рубашки, упавшей прямо на пол. Сухое дерево, скинувшее листву, жаждало дождя, чтобы вновь расцвести.

Дальнейшее Эд помнил смутно, как в тумане. Длинный поцелуй, самый лучший, который когда-либо происходил в его жизни, а затем — провал. Вынырнул из пучины страсти только на следующий день, и то — словно не полностью, а огромная часть его разума осталась там, в тёмном и влажном коридоре «Лаки».

Эд будто всё время находился в опьянении, но не в радостной его стадии, а сразу в том состоянии, когда все кругом кажутся врагами и хочется разнести к чертям собачим опостылевший мир. А когда доходил до высшей точки кипения, вдруг обнаруживал себя, танцующим у шеста в «Лаки». А всё остальное, происходящее между этими «стриптизными» проблесками, было тягуче-непонятным.

— Вот и всё, — как-то совершенно безнадёжно закончил Эд. — Не знаю, что это за болезнь такая. Наверное, нервы или психика, да? Я думаю, может, от таблеток, которые пил, ну, чтобы это…

Он смутился.

— Когда Нира вернулась, я тренироваться стал, гири, отжимания там… Сначала — дома, затем хотел в качалку записаться. Не успел, как-то навалилась эта хрень… А таблетки купил, чтобы мышечную массу и всё такое…

Гордей покачал головой.

— Я не думаю. Всё, конечно, может быть, только… Ты знаешь, чей это костюм?

Эд как-то сжался весь, побледнел даже за слоем грима, щедро облепившего его лицо.

— Нннет…

Он выпалил это слишком торопливо, и Гордей понял: знает.

— Вспомни, Эд, — ласково сказал он. — В тот вечер, восемнадцать лет назад. У шеста танцевал парень в точно таком же костюме и парике. Патрик, безобидный фрик с отклонениями в развитии. Вернее…

Он замешкался. Всё было сложно, а теперь становилось и вовсе невыносимо запутанным.

— В общем, я узнал кое-что недавно. В тот вечер у шеста, кажется, был уже не Патрик, кто-то другой, притворяющийся им…

Гордей решил пока не говорить и без того чересчур растерянному Эду, что Патрик к тому времени замерзал совершенно голый на берегу скованной льдом Яруги. Он хотел успокоить друга, но никак не мог заставить себя протянуть руку, чтобы потрепать Эда как обычно за плечо. Это существо, которое говорило как Эд и даже изредка напоминало друга, вызывало у него жалость пополам с омерзением.

Гордей вообще с детства не любил ряженых. Тех, кто даже в шутку и на потеху публике выдаёт себя за кого-то другого. И если к женщинам он относился снисходительно, то мужиков в подобном обличии старался обходить десятой дорогой.

— Знаешь, — сказал он Эду, так и не дотронувшись до него. — Ты бы это… Как тут умываешься, когда заканчиваешь своё… представление? Сними грим и тряпки, а? И мы поговорим. Ты же голодный, наверное, если уже сутки тут торчишь?

Эд понял, что Гордею невыносимо на него такого смотреть. Он сжался виновато, но покачал головой.

— Ещё не время, — ответил тихо и упрямо. — Я знаю, что ещё не время снимать маски.

— А ещё ты знаешь Патрика, — твёрдо сказал Гордей. — И не ври мне. Давай, снимай свою эту… маску «ничегонезнания».

Эд съёжился ещё больше, стал совсем какой-то крошечный. Маленький стрип-клоун со старческим размалёванным лицом.

— Ну да, — произнёс он сквозь силу, неохотно. — Только… Это, между нами, ладно? Я не очень горжусь тем, что сделал, когда был пацаном.

— И ты тоже, — вздохнул Гордей, уже ничему не удивляясь.

Глава двадцатая

Истории о девушках и утопленниках

Всю дорогу, пока Гордей вёз наконец-то умытого и переодетого в грязные, но, по крайней мере, обычные его тряпки Эда, они молчали. Сдал притихшего и сразу ставшего сонным друга с рук на руки Полине и Ирине Александровне. Отъехав от дома, где жила мать Эда, Гордей остановил машину в каком-то небольшом тупиковом переулке и задумался. История, которую рассказал, сбиваясь и мямля, Эд, изначально по своей сути выглядела очень некрасивой, а в свете последних событий вообще дикой.

Он и в самом деле знал Патрика. В отличие от Гордея, который восемнадцать лет назад совершенно не обращал внимания на странного парня, пока не заметил на вечеринке «70-х» в отвратительно кислотном наряде.

И Эд Патрика ненавидел. Хотя тот не сделал ему ничего плохого, и вообще ни разу, кажется, не остановил на невзрачном подростке даже взгляда. Но невидимые черти вспыхивали, разрывая на части изнанку Эда, стоило безобидному фрику появиться в его поле зрения. Гордей подумал, что так беспричинно и до одури можно ненавидеть в другом человеке только собственное отражение. Того, что в себе не переносишь и стараешься не замечать.

Какие вулканы и тайфуны бушевали в юноше Эде, всегда остававшимся внешне меланхолично-равнодушным? Этого классический Пьеро, как назвала его когда-то мимоходом наблюдательная Кайса, и сам не мог сформулировать. Неисполненные желания были так глубоко утрамбованы в дебрях его души и запечатаны железобетонным «Табу», что казались лишённым для Эда всякого смысла.

— Да ну на фиг, — сказал бы он любому, намекнувшему, что Эду на самом деле хочется ярких одежд, искромётного, переходящего грань пристойности веселья и кровавого мордобоя.

Всё это, кроме кровавого мордобоя, присутствовало в жизни безмятежного Патрика. Эду наверняка казалось, что богатый бездельник с лёгкой степенью дебильности, делающей его ещё более счастливым, в полной мере владеет тем, чего никогда не иметь Эду. Свободой от самого себя. И мальчик люто ненавидел взрослого уже мужчину — а им в шестнадцать все двадцатилетние казались даже пожилыми, — который приходил в «Лаки» в ярких одеждах и белых башмаках с длинными загнутыми носами, и все стрип-девочки улыбались ему, как давнему другу, и разрешали угощать себя в неимоверных количествах, и иногда садились к нему на колени в благодарность.

Это только то, что видел Эд, когда удавалось прошмыгнуть мимо охраны в «Лаки», издалека и недолго. Но воображение дорисовывало всё остальное.

Последней каплей стала какая-то сальная шутка, которую Патрик мимоходом отпустил в сторону Ниры, Эд побелел от ярости, девочка заметила и очень удивилась:

— Ты чего? Это же Патрик…

— Как он смеет⁈ А ты…

Она улыбнулась:

— Я не обижаюсь. Знаешь, у него ведь душа ребёнка, спрятанная во взрослом теле. Он, как малыш, не понимает смысла того, что сейчас сказал. Услышал, как где-то смеются над подобной

Но Эд не поверил. Слишком уж не по-детски тот лапал девочек. Не то чтобы внезапно вызрел план, как наказать придурковатого парня, но отныне Эд незаметно для самого себя стал искать возможность проучить Патрика. Сделать ему какую-нибудь гадость.

И ещё невыносимо, что Нира словно продалась этому выродку за деньги его сестры, которые та вложила в бизнес Лары.

Мысль, как сделать жизнь Патрика менее счастливой, пришла скоро. И сначала показалась Эду прямо изящной символичной: укусить мерзкого извращенца за самое главное. Кошелёк.

Никогда раньше благовоспитанный мальчик Эдуард не занимался подобными делами, но, видимо, покровитель воров, мошенников и пройдох всех мастей случайно обратил на него взор. В тот момент, когда Эд вытаскивал у подвыпившего Патрика кошелёк из куртки. Честно говоря, весёлый прожигатель жизни и на ногах-то с трудом держался, а вся опасность мероприятия жила только в сознании самого Эда, вскипающим от нарушения границ, которые ему так давно хотелось преступить.

— Ты вытащил у него кошелёк? — переспросил Гордей.

Не укладывалось в голове. Эд и Мика. Те, кого он считал всю жизнь самыми лучшими, самыми надёжными друзьями… Гордей вообще ничего не знал об этих людях, ближе которых у него никого не было. И ещё: отъезд Ниры, преступление Ритки и её брата, ненависть тихой и безропотной Кайсы…

«Не время снимать маски», — так сказал Эд. Но они слетали сами под бурным штормом, опрокинувшимся им всем на головы. И имя этому шторму? Гордей сейчас не был ни в чём уверен.

— Вытащил, — кивнул Эд. — Тогда, честно говоря, чуть в штаны не напустил, а сейчас понимаю, что дело вообще пустяковое. Он еле языком ворочал, когда вызывал такси, а чуть от «Лаки» отполз, его совсем развезло. Под тополя отправился, почему-то именно там ему отлить приспичило, а не в барном туалете. Штаны расстегнул, да запнулся, свалился и лежит. Обмочился, подняться не может. А потом и вовсе затих. Заснул, наверное. Я кошелёк вытащил и…

— Как ты вообще смог тронуть человека, который обмочился⁈

Это мог сам Гордей, и не только это. А Эд… Чистоплюй Эд, который от чужого, случайного прикосновения съёживается…

— Во мне такая ненависть пылала, что вообще ничего не чувствовал. Деньги вытащил, а в кошелёк ему целый ворох ос вытряхнул. Он у него такой пузатый был, на молнии. Сейчас таких нет, все плоские, а в тот много ос поместилось.

— Откуда ты взял ос? — не поверил Гордей.

— Они на балконе у нас гнездо устроили. Отец как раз днём их морил, я собрал полуживых, притащил вечером к бару. Ещё и не знал толком — зачем, а вот чёрт какой-то руку мою вёл. Всё само собой получилось. Главное: ос много, даже если бы одна выжила…

— Выжила больше, чем одна, а у Патрика оказалась инсектная аллергия… Отёк Квинке.

— Я не знал…

Тихо произнёс Эд.

— Честное слово, не знал. Откуда мне? Это была просто дурацкая и жестокая пацанская шутка. Обыкновенная для того возраста. Хотелось посмотреть на его покусанную рожу. Как он на вечеринку завтра явится.

— А почему его обнаружили на берегу реки и совершенно голым?

— Этого я тоже не знаю, — выдохнул Эд. — Я его, как кошелёк с осами обратно в карман засунул, больше и не видел никогда. Только на следующий вечер услышал от кого-то. Что он… того.

— Ты убил его, пусть и ненароком, понимаешь?

Эд тоскливо посмотрел на Гордея. Потом на дверь своего подъезда, напротив которой они остановились.

— Конечно. Знаю. И… Мне кажется, всё, что происходит со мной, как Нира вернулась, это словно… Плата за тот грех. Как бы Патрик тоже вернулся вместе с ней, доживать во мне свою жизнь, которую я хоть невольно, но забрал у него.

Эд открыл дверцу и вылез из машины. Внезапно опять засунул взъерошенную голову:

— Слушай, — глухим голосом сказал он. — А я ведь только сейчас вспомнил. Мне же пришлось спасаться бегством, потому что откуда-то появилась Нира и бросилась к Патрику. Совсем забыл, сразу случилась эта ночь, когда всё… А сейчас вдруг вспомнил. Ну, и Нира пропала, и чудик этот на букву «М» умер… Точно-точно. Она его растормошила и довела до подъехавшего такси.

— У Ниры тоже была аллергия на укусы насекомых… — помертвев, произнёс Гордей. — Помню, как она до ужаса боялась пчёл, шмелей, ос… А если…

— Я тоже помню, — недоумённо сказал Эд. — Только думал, она визжит, потому что все девчонки так делают, когда какую-нибудь букашку увидят. Думаешь…

— Реакция в некоторых случаях может проявиться не сразу, а через время после укуса, — сказал Гордей. — Эд, ты…

А если… Предположим, что нашпигованный полумёртвыми, а от этого готовыми на всё осами, кошелёк Патрика раскрылся, и Ниру укусил какой-нибудь из этих камикадзе. Или затаился в складках одежды, да мало ли где? И эти подонки на байках, догнавшие Ниру и Тиму, пока швыряли несчастную девочку, спровоцировали осу. И бросили Ниру умирать от анафилактического шока…

— Я…

Эд хотел что-то сказать, но не смог. Только захлебнулся начавшейся фразой и махнул рукой. Гордей смотрел вслед его сгорбленной спине, друг стал словно меньше ростом и пошаркивал ногами, как старик.

Незнакомый Эд. Незнакомые все.

«Как мы убили Ниру тем летом», — такое сочинение должны они были писать, вернувшись с каникул.

Даже сквозь немного запылённое лобовое стекло видно, что почки на тополях набухли и вот-вот готовы взорваться свежей клейкой листвой. Апрель перевалил за вторую половину, Гордей заметил только сейчас. Всё началось чуть больше месяца назад. Он ощущал одновременно, что этот месяц промелькнул в мгновение ока и в то же время вместил в себя события нескольких лет.

После второго пришествия Ниры словно все застарелые гнойники прорвались наружу.

Он вдруг вспомнил, что в багажнике так и остались лежать записи покойного Сергея Викторовича, о которых Гордей за всей чертовщиной, что творилась в последние дни, как-то совсем забыл. И почему-то домой этот архив нести совсем не хотелось.

Он вышел из машины, схватил одну из коробок, поставил на переднее сидение пассажира. Некоторое время просто сидел и смотрел на эту коробку, с тоской понимая: их там, в багажнике, осталось ещё две штуки, и вероятность, что нужная ему информация окажется именно в этой, составляла один к трём. Если он вообще сможет в пыльном архиве найти что-то путное.

Но

«Авария на молокозаводе», «Арысь», «Поножовщина в 'нахаловке»«, 'Человек с бычьей головой», «Угорели по пьянке»…

Папка с надписью «Стень» обнаружилась в середине стопки. Тонкая, когда Гордей развязал короткий шнурок, скрученный в свободный узел, на коленях у него оказалось всего пять листочков, исписанных торопливым почерком, и несколько газетных вырезок. Заметки были крошечные — пара некрологов о преждевременной кончине молодых девушек, интервью с председателем местного ОСВОДа, предупреждающим о необходимости быть осторожными во время купания в реке, и самая большая — на целую полосу — статья «Легенды нашего городка».

Гордей сначала просмотрел газетные вырезки. В некрологах он не нашёл ничего замечательного, кроме того, что имена девушек кто-то (очевидно, Сергей Викторович) жирно подчеркнул красным фломастером. Но незнакомые фамилии ни о чём не говорили.

Интервью с осводовцем показалось немного интересней. Пробежав по диагонали казённые слова-предупреждения, Гордей наткнулся на абзац, где спасатель сокрушался о беспрецедентных жертвах легкомысленного купания в Яруге. По необъяснимым причинам, докладывал тот, в этом году особенно много утонувших молодых девушек, среди которых случились даже три будущие матери. Далее осводовец снова напоминал о соблюдении правил, и это было уже неинтересно.

Газета даже с виду казалась довольно старой, а тем же красным фломастером Сергей Викторович подписал сверху «Июль-август 1986».

Следующими по возрастающему интересу числились «Легенды нашего города». Это уже привет из 90-х, о чём говорила дата сбоку заметки, сияющая всё тем же жирным красным цветом.

Статья делилась на три подглавки, в каждой рассказывалось об одной легенде. «Человек-бык», который поселился в заброшенном охотничьем домике недалеко от деревеньки с очень подходящим названием «Чёрная». Мужчина с головой быка одно время часто встречался на окраинах Чёрной, о чём журналисту рассказывали очевидцы. В разговоры с ними этот местный минотавр не вступал, старался скрыться, как только его замечали, а потом и вовсе пропал. Кто он такой и чем занимался возле Чёрной — осталось тайной, покрытой мраком.

Вторая история оказалась не менее таинственной и бестолковой. Всё тот же отчаянный автор «Легенд» провёл ночь в одном из зданий заброшенного уже к тому времени завода, слышал странные звуки и, кажется, даже видел призрака. Впрочем, доказывал это не очень убедительно.

А вот последняя легенда напрямую касалась предмета интереса и Гордея, и Сергея Викторовича. Объём занимала больше двух предыдущих вместе взятых, и чувствовалось, что всё остальное было написано для гранения драгоценного алмаза среди проходного материала. В ней говорилось об утопленнике, тело которого так и не нашли. Кажется, именно об этом дед Алины начитывал на телефон. Неупокоенный дух сладкоголосого утопленника, заманивающего своим пением девушек в объятия неземной страсти, имел необыкновенную для призраков особенность — он мог оплодотворять барышень, поддавшихся искушению. «Любовницы» мелодичного духа после бросались в Яругу, чтобы уже навсегда воссоединиться с отцом их будущего ребёнка.

Журналист встречался с близкими и друзьями некоторых жертв потусторонней силы. Судя по произведённому им расследованию, массовые самоубийства девушек в Яруге случались два раза с промежутком в тридцать лет. Первый раз — в 1956 году, когда раскаявшийся парень, столкнувший друга с вышки, явился с повинной в милицию. А второй в 1985, лет за пять до выхода статьи.

«Я родился в 86-м», — отметил Гордей, и вдруг понял, что все в их компании (и Нира — тоже) появились на свет как раз после этого довольно трагичного для Яруги года. Странное ночное исчезновение Лары Эльман совпадает со временем повторного появления сладкоголосого призрака. Но если она, Лара, стала жертвой то ли потустороннего воздействия, то ли аморальной мистификации, почему не попыталась броситься в Яругу, как остальные несчастные?

Журналист проделал очень даже неплохую, по мнению Гордея, работу. Он встречался с близкими погибших девушек, расспрашивал досконально об их прошлом. Один случай выглядел сомнительно с точки зрения мистики, так как жертву незадолго до этого бросил вполне материальный подлец. Подруга не назвала имени, так как и сама его не знала, будущая утопленница встречалась тайком с женатым и, кажется, довольно влиятельным человеком. Когда забеременела, отец ребёнка приложил все силы, чтобы замять скандал. Но она, кажется, не согласилась делать аборт. Так что, возможно, её и подтолкнули к самоубийству, а затем подогнали эту гнусную историю под подвернувшуюся кстати мистику, чтобы замести следы.

Две другие девушки… Вот тут действительно оказалось много непонятного. Одна из них была очень близка с сестрой-погодкой, и по уверению той, не имела от неё никаких секретов. Со времени трагедии к моменту встречи с журналистом прошло несколько лет, и сестра рассказывала обо всём, что знала, уже просто с тихой печалью.

Аня никогда не встречалась с парнями, большую часть времени сёстры проводили вместе. Всё началось с момента, когда в начале июля — «Как раз накануне Ивана Купала, такая стояла жара», заметила сестра девушки — они пошли купаться к обломкам вышки у старого моста, и Аня заплыла слишком далеко от берега. Таня, потеряв сестру из вида, уже начала беспокоиться, но та появилась вдруг не из воды, а замаячила пятном, медленно приближающимся от наполовину разобранной вышки. Ноги и руки Ани тряслись, будто она испытала напряжение на пределе сил, а губы посинели и дрожали. Но глаза блестели лихорадочным счастливым светом, и сестра, кажется, совершенно не замечала, что от усталости вот-вот свалится на землю.

— Ногу схватила судорога, — объяснила она, — я забилась, запаниковала, быстро потеряла силы и ушла под воду. Думала — всё, конец мне, и вдруг услышала такую прекрасную песню… Нечто совершенно нереальное, настолько волшебное, что мне стало вообще всё равно — умру я или останусь в живых, лишь бы эта мелодия не прекращалась. Это было так сладко…

— Дурочка, — крикнула Таня, набрасывая на ледяные плечи сестры полотенце, — ты, наверное, уже какую-нибудь клиническую смерть пережила, вот тебе и мерещилось… всякое…

Аня покачала головой.

— Нет, я бы поняла, что мерещится. А это так…

— Как ты выплыла? — Таня постаралась сменить тему, почему-то вызвавшую у неё омерзительное чувство.

Непонятно, кстати, почему.

— Выплыла? — удивилась Аня. — Меня подхватило и вынесло. Этой вот песней. Он меня спас.

Таня решила, что ей послышалось. Какой такой он? Никого на всём диком пляже и в помине не видно. Несмотря, кстати, на жару, берег оказался совершенно безлюдным, и это тоже было странно.

С тех пор Аня стала как бы не в себе, рассказывала Таня. Замирала надолго,

— Да что с тобой? — спрашивала она, но Аня только недоумённо пожимала плечами:

— Музыка же… Неужели не слышишь?

А вскоре Аню начало тошнить по утрам, и очень красноречиво налилась грудь. Таня бы заподозрила беременность, но они всё время проводили вместе, спали в одной комнате, ходили парой в магазин… Кого и где бы могла повстречать Аня, да ещё и влюбиться настолько, что допустить так близко?

Но через несколько месяцев полез живот. И это уже никак не скрыть. Он становился всё больше, а лицо Ани — всё худее и синее. Глаза, провалившиеся в коричневые тени, жутко блестели из них нездоровой радостью.

И этого не могли не заметить родители. Они схватились за головы, потом — за Аню, и поволокли её к врачу. Диагноз был ясный и неотвратимый: седьмой месяц.

Кричали почему-то на Таню. За то, что не уследила. Хотя она и родилась раньше Ани всего на год, но номинально числилась старшей. В пропахшей валерьянкой комнате держали семейный совет. Постановили: рожать, хотя и так ясно, что деваться некуда. Седьмой месяц. Шутка ли?

Когда постановили, несколько успокоились. Мама даже как-то повеселела, кинулась зачем-то искать старые игрушки девочек, рассуждать, какие на первое время нужны кроватка и пелёнки.

А ночью Аня пропала. Таня не слышала, как она поднялась с постели и вышла из комнаты, а потом и из дома. Нашли её уже ближе к вечеру. На всё том же проклятом диком пляже. Талия у покойницы опять стала тонкой, как до беременности, а на лице застыло неземное, счастливое выражение.

— Я до сих пор так и не поняла, что случилось тогда, — сказала журналисту Таня. — Не понимаю и всё. В голове не укладывается.

Второй случай был очень похожий, молоденькая сотрудница местной библиотеки умненькая серая мышка в очках с классической грубой оправой услышала прекрасную песню, когда ходила рисовать какие-то пейзажи на берег реки. Из близких у неё в Яруге имелась только коллега, подходящая по возрасту, девушки приехали по распределению из вузов других городов. Коллега и рассказала журналисту, что подруга изменилась в одночасье, тоже стала рассеянной, задумчивой, улыбалась некстати и всё время пыталась напевать какую-то мелодию.

Закончилось так же. Только рассказчица заметила внезапную тошноту у подруги раньше, чем Таня у сестры, и пыталась заставить сделать аборт. Библиотекарша стояла за будущего ребёнка насмерть, не слушая никаких разумных доводов, и та отступила. А потом девушку нашли на берегу у вышки. Уже без плода и со счастливым выражением на лице.

Журналист утверждал, что в 1985 году было три таких случая. Но Гордей вдруг понял: нет, по меньшей мере, четыре. Ещё Лара Эльман, мать Ниры.

Он не мог поверить в сладкоголосого утопленника, и даже если на секунду допускал нечто подобное, то точно знал: от призраков не могут рождаться дети. Если духи и существовали, то в какой-то иной плоскости, может, там и имелись возможности для сладострастного слияния с девушками, но зачатие — увольте — вопрос сугубо земной и материальный.

Для рацио Гордея оставалась лазейка. А если какой-нибудь псих накачивал девушек психотропными веществами и насиловал при взаимном удовольствии? А после девушки, подсевшие как наркоманы на волшебные ощущения, искали испытанное наслаждение до полной потери самих себя. Это могло быть что-то вроде веселящего газа, например. Надо поискать заметки по теме, отметил про себя Гордей.

Оставался один вопрос: а как же Лара? Почему не сошла с ума после той выпускной ночи? Веди она себя странно, Кэри точно это бы заметила. Кэри… Конечно. То, что отличало Лару от подавляющего числа женщин, живущих на планете Земля: она не имела никакой зависимости от мужчин. Ни физической, ни моральной, ни материальной. Она любила отнюдь не платонической любовью свою подругу Кэри, и, поддавшись один раз действию неизвестного вещества, вернулась к ней. Суть Лары не впала в зависимость от сексуального мужского голоса, и всего того, что следовало далее.

Гордей аккуратно отложил газетные вырезки в сторону и взялся за рукописи Сергея Викторовича.

Половину из них составлял уже знакомый Гордею рассказ — грубая, почти дословная расшифровка диктофонной записи, а затем следовало всего два хаотичных наброска. Очевидно, дед пытался сформулировать свои мысли по поводу легенды о «сладкоголосом певце». Получилось у него довольно смутно.

«Если бы существовал на самом деле такой феномен, он должен был пользоваться телом материального человека. Иного объяснения я не вижу. Стень находит червоточину в душе намеченного носителя и с помощью своей „песни“ просачивается в него. Несчастный утрачивает способность сопротивляться, и стень окончательно пробирается в его душу и тело. Они сливаются, становятся единым целым»

«Это то, что может переместиться из одного физического состояния в другое с лёгкостью, которая нам кажется нереальной. Голос становится телом, камнем, водой или огнём: будто человек переходит из одного дома в другой. Музыка, запах, кожа и кости — ничто не имеет преград для стени. Наверное, как и время. Стень не может быть до или после. Время для неё и течёт, и стоит одновременно»

«Заводская столовая, утопленник пел в хоре, который собирался там вечерами. Кажется, здание столовой гораздо старше, чем сам завод. Узнать, что раньше находилось в ней…»

Недописанное предложение Сергей Викторович несколько раз жирно подчеркнул.

Это был последний листок в папке с надписью «Стень».

Гордей вспомнил свои ощущения, когда он смотрел на новую Кайсу. Как будто её тело стало домом, а из глаз-окон его смотрел кто-то другой. То ли гость, то ли квартирант, то ли новый владелец этого жилья.

«Приходила то ли Нира, то ли Кайса», — сказал Мика. «Она спросила: 'Кто ты?», — сказала Полина. «Перстень мне подарила Нира», — сказала Кайса.

Он боится её. Эту новую Кайсу. До мистической, необъяснимой жути боится. Хотя она стала лёгкой, весёлой, страстной… Но слишком.

За долгие годы на скорой он научился отстраняться от чужих страданий, не теряя при этом дозированного вежливого сочувствия. Это необходимо, чтобы не тащить чужое горе в собственный дом. Он думал, что, если будет следовать этому правилу, его пространство останется чистым. Маленький островок безмятежности и отдыха среди бушующих вокруг волн страстей, боли и безнадёги.

Но случилось страшное. Ужас появился не извне, а образовался в самом доме. Доме Гордея.

Глава двадцать первая

Сеанс Веры

Преображение Эда стало последней каплей, сломавшей железобетонную плотину реализма.

И он пошёл к одной из тех бабушек, что приходят в морг за всякими атрибутами ворожейской деятельности. Виссарион порекомендовал.

Шёл сюда, словно желая доказать, что сейчас встретит шарлатанку, которая либо умело вымогает деньги у доверчивого населения, либо немного сдвинулась, пересмотрев сериалов, и на полном серьёзе считает себя ведьмой.

Вообще-то бабушка оказалась не такой уж и бабушкой. Гордей думал увидеть скрюченную старуху, вроде бабы-яги, в платке и с клюкой, а у ног её обязательно должен был тереться огромный чёрный кот.

Но Вера Петровна смогла его удивить. Если кому и подошла бы роль стриптизёрши на пенсии, то точно — ей. Она выглядела куда более подходящей для этого занятия, чем даже Кэри.

Его встретила высокая женщина с осанкой, достойной королевы. Лицо её — тонкое, с чуть подплывшим от возраста подбородком — явно побывало если не в руках пластического хирурга, то под регулярными инъекциями филлеров.

«Она наверняка заливает клиентам, что выглядит так от молодильных яблочек или заговоров на святой воде…», — укоризненно подумал Гордей.

А вслух сказал:

— Вера Петровна? Здравствуйте.

Та кивнула, посторонилась, впуская его в большой, залитый светом холл.

— Можете без отчества, — голос оказался нежным, молодым. С волнующими переливами.

«И чего все женщины за сорок так протестуют против отчества?», — Гордей вдруг осознал сей факт и удивился.

— У вас хороший дом, — сказал он вежливо.

Дом и в самом деле был хорош. Двухэтажный, с чисто вымытыми стёклами во всю стену. Просторный и светлый, он блестел новизной. Мебель сразу располагала к себе: добротная, удобная, дорогая, но без кричащей помпезности. В Яруге Гордей редко бывал в таких коттеджах: на вызовах. И вместе с тем дом казался ему смутно знакомым. Наверное, он приезжал когда-то сюда с бригадой, но точно Гордей не помнил.

— Папа построил, — объяснила Вера. — По собственному проекту.

Кота вообще никакого — ни белого, ни чёрного — не наблюдалось. Гордей вдруг почувствовал себя словно в шикарном санатории.

— Прекрасный дом, — ещё раз подтвердил он.

Не знал, как продолжить разговор. Виссарион сказал, что у ведьм Яруги Вера самая авторитетная. У неё имелся личный профессиональный сайт и налаженная клиентура.

— Простите, но…

«Что я вообще тут делаю?» — он повернулся с твёрдым намерением уйти, но Вера сказала:

— Вы же врач, да? Ни в какие такие травки-заговоры не верите? Думаете, что вас тут сейчас на деньги раскручивать будут?

Гордей не собирался перед ней отчитываться, впрочем, и её прозорливости не удивился.

— Ну почему же не верю? — вежливо ответил он. — Ромашка вот, очень хорошее противовоспалительное средство. Психотерапевты тоже неплохие встречаются.

— Вы меня не помните? — вдруг спросила Вера.

Гордей, с самого начала ощущающий дежа вю в этом доме, пожал плечами.

— Приезжали на Скорой, — пояснила она. — Я вызывала пять лет назад Скорую к папе. Инфаркт, ну же…

Пять лет — долгий срок. За годы его работы на «Скорой», наверное, в каждом десятом доме Яруге могли сказать то же самое: «Ты меня не помнишь? Приезжал на вызов».

— Точно — вы, — утвердилась Вера. — Гордеев Алексей. Вы моему папе жизнь спасли.

— А где сейчас… — Гордей осёкся.

Папа за эти пять лет после спасения мог умереть несчётное множество раз.

— В санатории, — улыбнулась Вера. — Я его «на юга» отправила. Здесь самая слякоть начинается, а он её больше всего не любит. Сейчас гуляет где-то среди цветущих каштанов. Или ещё чего-нибудь. Что-то же там должно сейчас цвести, так? Алексей, проходите…

Факт, что ведьма оказалась родственницей бывшего пациента, примирил Гордея с действительностью. Он теперь не казался себе сбрендившим дурнем, притащившимся за помощью к бабке-знахарке. Это была встреча старых знакомых, один из которых когда-то помог второму.

Он прошёл вслед за Верой к тёмно-синему дивану, обитому мягкой кожей. Диван стоял спиной к огромному окну, но даже затылком Гордей чувствовал, как много на него сзади льётся света.

— Нужна помощь, так? — Вера села напротив. — Виссарион сказал, что с вашей женой происходит что-то странное?

И тут Гордей осознал: Виссарион его обманул. Непонятно по какой причине, но он не сказал, что Вера — вовсе не бабка-знахарка. И познакомились они не у чёрного входа в морг, где бабушки просят «воды, что обмывали покойника».

— Он сказал, что вы — знахарка. Снятие порчи и все такие дела.

Вера улыбнулась:

— Я специализируюсь на юнгианской психологии. На древнерусских архетипах. То, что называют в народе байками. Изучаю старинные обряды и заговоры.

— Вот как, — на это Гордею возразить оказалось нечего.

— Мой папа, кстати, когда-то был очень известным в Яруге психиатром. Лет сорок назад. Извеков Пётр Михайлович.

Гордей принялся судорожно прокручивать в голове фамилию, помещая её, как курсор, то на одну часть памяти, то на другую.

Она засмеялась:

— Не вспоминайте, разрешаю не врать. Вы тогда, скорее всего, не родились, так что имеете уважительную причину не знать.

— Я и в самом деле как-то не очень знаком с историей психиатрии Яруги, — признался Гордей.

— Но это не помешает вам довериться мне? Наташенька, чаю, будь добра!

Гордей не успел вежливо отказаться, когда бесцветная Наташенька — то ли дочь, то ли прислуга — тихо вошла в зал с небольшим подносом с белыми чашками и блестящим кофейником. Чаю он не хотел, но теперь пришлось.

Вера не торопила, смотрела как бы рассеянно то на чашку, которую он подносил к губам, то в огромное окно за спиной Гордея. В глазах её — серо-зелёных, меняющих цвет в зависимости от того, на что Вера смотрела, — морем плескалось умиротворяющее, затягивающее в истому спокойствие. Глаза-хамелеоны. Вера явно прекрасно умела подстраиваться под нужды собеседника.

Гордей, сам того не замечая, вдруг принялся рассказывать всё, что происходило с Кайсой в последнее время. Расслабился, наверное, но не окончательно. Про Ниру, которую он с постоянством сумасшедшего теперь видел в Кайсе, ничего не стал говорить. Рассказал только то, что имело отношение к странным привычкам, которые обрела вдруг жена.

— Она совершенно не выносила холод, от малейшего сквозняка в толстые свитера и пледы куталась. Зимой даже по тёплому полу всегда в шерстяных носках ходила. Средняя температура в нашей квартире — 27 градусов. Жара. И окна лишний раз старалась не открывать. А сейчас…

Вера не перебивала, не задавала уточняющих вопросов. Внимательно слушала его сбивчивый рассказ. Гордей вываливал всё кубарем, хотя прекрасно знал, что в этом словесном потоке очень много ненужной информации. Но толково — с перечислением основных симптомов заболевания — не получалось. Гордей чувствовал себя пятилетним

— Я прекрасно понимаю, что для психиатрического лечения нет никаких показаний. Никаких отклонений от психики среднестатического человека. Нет признаков депрессии или стресса. Она просто изменила привычки, словно стала другим человеком. Я в замешательстве, простите…

Вера покачала головой.

— Вы же мне не всё рассказали?

Гордей наконец-то нашёл в себе силы прекратить это стыдное словесное извержение. Он промолчал.

— Явно что-то случилось накануне её изменений, — Вера говорила твёрдо, а вовсе не спрашивала Гордея. — И что же? Попробую угадать. У вас появилась другая женщина?

Гордей оторопел. Он не думал о Нире в этом ключе. И только сейчас вдруг понял: «другой женщиной» была на самом деле Кайса. Всё это время он жил так, словно изменял Нире.

— Не угадали. — ответил он. — Просто вернулась старая знакомая. Одноклассница. Мы несколько раз встретились в компании. Кайса, конечно, не очень довольна, но не более того. Если вы имеете в виду ревность, то я не давал ни единого повода.

— Алексей, — покачала головой Вера. — Вы же должны понимать, что для всех изменений существует спусковой крючок. Какое-то событие или человек. Новый человек. Расскажите про вашу старую знакомую.

И Гордей рассказал и про Ниру, хотя не собирался.

— Да, — сказала Вера. — Теперь я понимаю, как всё связано. Виссарион намекал, что случилось нечто из ряда вон. Он даже просил меня зайти посмотреть на какое-то странное тело, но потом вдруг позвонил и сказал, что больше не нужно.

— При чём тут ваша «глубинная психология, основанная на старорусских архетипах», и осмотр тела в прозекторской? — Гордей удивился.

Она не стала отвечать на его вопрос. Спросила сама.

— А скажите мне, ничего вдруг на теле вашей жены не появилось? Не обязательно странного, а такого, чего раньше не было?

Гордей хотел с торжеством сказать: нет, чтобы уесть Веру, но вдруг вспомнил про гигрому.

— На ступне, — нехотя признал он. — Гигрома.

— Могильная кость, — кивнула Вера. — Так и знала. Навья косточка.

— Гигрома — не кость, — Гордей не мог промолчать, хотя смысла спорить с ведьмой вообще не видел. — Это полостное образование в суставе. У вас какой вуз, простите?

— Не медицинский, — Вера улыбнулась, не обидевшись на язвительный тон. — А навья кость не кость на самом деле, но и не полостное образование. Это заветная игла, в которой находится жизнь Кощея бессмертного. Сказки-то вы читали? Думаете те, кто их из поколения в поколение передавал, совсем глупые были?

— Нет, — покрутил головой Гордей. — Я так не думаю.

— Кощей Бессмертный, — пояснила Вера. — Возможно, в древности существовал какой-то ритуал, который обещал человеку обретение бессмертия. Вы слышали про «Чёрную могилу» в Чернигове?

Гордей не слышал.

— Если кратко, то археологи раскопали древний курган, в котором обнаружили погребение взрослого мужчины, подростка и женщины. Там много интересных предметов, и не все ещё до конца изучены, но на одном из них изображена эта древняя сказка: игла в яйце, яйцо — в утке, утка — в зайце, заяц — в заветном ларце. По одной из версий, в могиле был захоронен основатель города Чернигова князь Черный.

Гордей промолчал. Ну что он мог на это сказать?

— Но все, кто ищет бессмертия, — продолжила она, — в конечном итоге застревают между двумя мирами — живым и мёртвым. В это же «межстенье» попадают случайно и несчастные, которым не оставили выбора: не похороненные покойники, например. Или неупокоенные, у которых остались важные незаконченные дела. Ни туда, ни сюда, вот и стараются прибиться к знакомому миру, который оставили. На Руси, обезопасить себя от назойливых мертвецов можно было единственным известным способом: в полночь разрыть могилу, найти невидимую «навью» косточку и сломать её. А ещё вернее — сжечь. Только тогда мертвец успокаивался, умирал окончательно.

— Очень интересно, — сказал Гордей. — Но при чём тут Кайса?

— Вы не поняли? — удивилась Вера. — В вашей жене сидит нечто, предки называли это навью.

— А что у нас — навь? — поинтересовался он. — Зомби?

Та покачала головой.

— Зомби — подчинённые чужой воли, тупые, не помнящие прошлого мертвецы, поднятые по приказу. Навь нисколько не глупее людей, они всё помнят о своей прежней жизни и не обязательно являются, чтобы причинить кому-то вред. Просто заблудившиеся путники.

Гордей вспомнил, как недавно видел проявление черт Ниры в лице Кайсы.

— То есть я всего-навсего должен уговорить жену удалить гигрому? И всё вернётся на круги своя?

— Не так просто, — покачала головой Вера. — Сейчас я скажу вещи, которые вам покажутся совершенно дикими и невозможными. Но вы должны знать: необычные болезни лечатся необычными методами. Отнеситесь к этому, как к экспериментальному лечению. Испытанию нового лекарства.

— И что же это за невозможные вещи? — напрягся Гордей.

— Вы не решите проблему, удалив гигрому, — ответила Вера. — Вам нужно найти останки нави.

— Что⁈

— Ваша воскресшая Нира — не воскресала. Судя по всему, она давно мертва.

«Всё-таки влип», — тоскливо подумал Гордей, досадуя на то, что поверил в «глубинную психологию, основанную на древнерусских архетипах» и сдуру открылся перед этой Верой. Доморощенные экстрасенсы научились говорить как по писаному.

— Сейчас не можете это воспринять, но проанализируйте всё, что происходит в вашей жизни после её появления.

«А кто бы смог? Воспринять», — решил про себя Гордей.

— Мёртвые никогда не возвращаются просто так, — сказала Вера. — На это должна быть серьёзная причина. Они ищут то, что потеряли при жизни или не получили. Алексей, я не рекомендую вам затягивать с этим… гмх… вопросом. Она может не желать намеренно никому ничего плохого. Как, скажем, электрический скат. Но при соприкосновении яви и нави расходятся круги. Всегда очень опасные, и почти всегда — трагические.

— И как я, по-вашему, могу найти эти… навьи останки?

— Я дам вам наволочку. Она кажется не свежей, но ни в коем случае не стирайте. В подушку вашей жены незаметно добавьте несколько перьев и пучков травы, которые так же дам. Никому ничего не говорите, наденьте на подушку наволочку. Когда ваша жена заснёт, спросите, где она сейчас.

— И всего-то? — вдруг развеселился Гордей. — А как я объясню жене, что она должна спать на чужой, несвежей наволочке?

Даже если предположить на секунду, что он поверит в этот бред и проделает все манипуляции, чистюля Кайса в любом случае заметит.

— А это, честно говоря, уже ваша проблема, — взгляд Веры вдруг стал холодным и пронзительным. — Неужели нельзя самому догадаться надеть её под чистую?

Изумрудная лёгкость из него исчезла, сменившись тёмным серебром стали.

— Предположим, — поёжился Гордей. — И что она должна мне ответить?

— Указать место. И там, где она укажет,

Вера прищёлкнула пальцами, и Гордей вздрогнул. Словно она и в самом деле сейчас сломала пополам тонкую косточку.

Ведунья-юнгианка вышла из холла, но Гордей не успел по-английски сбежать, вернулась очень быстро. В самом деле с наволочкой, расчерченной невесёлыми вензелями. Завитушки вязи были спрятаны в игривые цветочки, но всё равно от тряпки шёл неприятный тёмный настрой.

— Вот, — сказала Вера. — Возьмите. И это.

Она протянула ещё маленький пакетик из какого-то косметического магазина. Кайса тоже покупала в этой сети баночки и флакончики, поэтому Гордей узнал логотип. В пакетике наверняка находились все эти перья и травы.

— Я не заставляю вас ничего делать, — Вера поняла его заминку. — Можете проигнорировать совет. Пусть просто побудет у вас несколько дней. Уверена, что в скором времени вы всё равно им воспользуетесь. Только прошу: не выкидывайте. Если не понадобиться, верните мне. Хорошо?

Она аккуратно свернула и положила наволочку в пакетик. Наверное, могла это сделать и раньше, но Вере почему-то было важно, чтобы он рассмотрел перед тем, как взять.

— Скажите, — вдруг спросил Гордей.

Всё равно он уже врюхался по уши в экстрасенсорные задвиги.

— А такое имя — Булен… Вам не о чём не говорит.

Она словно не смогла удержаться от смеха:

— Булен?

И тут уже совсем рассмеялась. Так же резко прекратила, вытерла вдруг заслезившиеся глаза:

— Тут, конечно, ничего смешного нет, но… Попробуйте прочитать это задом наперёд.

Гордей задумался, шевеля губами, разворачивая в уме слово в зеркальном отражении.

— Нелуб… И что?

— Нелюб, — торжествующе произнесла Вера. — Не Булен, а Бюлен. Кот-нелюб. Никогда не слышали? Он сеет раздор между людьми везде, где появляется. Если ты слишком часто случайно встречаешь на своём пути пушистого чёрного кота, а в твоей жизни начинают происходить ссоры и конфликты, вполне возможно, что к тебе привязался Кот-нелюб.

— В доме, — сказал Гордей. — В своём доме теперь постоянно встречаю. Жена три дня назад вдруг принесла в дом большого кота. А раньше кошек вообще не любила. Но кот — дымчатый, почти белый.

Он не стал рассказывать о Тиме, так же, как и об Эде, и о Мике. Хватит ему и наволочки с травами и перьями.

— Найдите Навью кость, — совершенно серьёзно сказала Вера. — Это всё, что я могу вам посоветовать.

* * *

Домой Гордей постарался проникнуть как можно тише, прокрался по коридору. На пути он встретил Тиму, который посмотрел на него с подозрением. Гордею показалось, что тот даже принюхивался к пакету в его руках. Впрочем, всю бадягу, которой его снабдила Вера, он спрятал в пакете из супермаркета.

Там так же была колбаса, несколько упаковок с вяленой рыбой к пиву и сами бутылки пива. Так что, скорее всего, кот учуял вовсе не какие-то травки или запах чужой тряпки. Колбаса и рыба перебьют любые колдовские чары.

Гордей на всякий случай подальше обошёл неподвижно сидящего Тиму. На кухне выгрузил в холодильник все припасы. Пакетик от Веры вдруг спрятал под свитер.

Вот же зараза! С какой стати он прячет это от кота? Да и вообще прячет?

Ладно, он пообещал Вере не выбрасывать пакет, хотя очень хотелось сунуть его тут же в первую попавшуюся урну. Но решил, что и в самом деле подержит у себя это барахло несколько дней, а потом вернёт: мол, не пригодилось. С замороченными людьми самая верная тактика — подыгрывать им.

Гордей с пакетом под свитером прокрался к кабинету. Но слежка точно входила в первоочередные задачи кота. Всем своим видом он напоминал отказывающего выпить постового: «И рад бы, да вот — на службе».

Разозлившись, Гордей отодвинул мерзавца ногой со своего пути и демонстративно захлопнул перед его носом дверь в кабинет.

Наволочку он, стыдясь самого себя, сунул в ящик письменного стола, где лежали его бумаги. Наброски к книге, которую он всё собирался, но никак не мог начать писать. Сюда Кайса точно никогда не полезет.

Грязную наволочку на подушку под чистую? Гордею иногда казалось, что в последнее время он несколько не в совсем здравом рассудке, но не настолько же!

Он пошёл в ванную и с наслаждением помыл руки. Два раза. С мылом, а потом ещё с каким-то душистым гелем.

Тима возник перед ним неожиданно, уставился всё с тем же подозрением. И в зубах у него что-то торчало. Гордей не обратил бы на это внимания, если бы не какой-то странный беззвучный призыв о помощи, волна жуткой печали, которая шла от хищной морды Тимы.

Мышь? Откуда в их доме взялась мышь? Гордей передёрнулся от отвращения. А ведь он оставил коту на кухне и вяленую рыбину, и отрезал щедрый кусок колбасы. Но это нечто белело прозрачным, чуть желтоватым светом, который совсем не напоминал шкурку грызуна.

Приглядевшись, Гордей понял. Небольшая голова. С чёрными глазками и таким же чёрным, блестящим носиком.

— Это… — от неожиданности он заговорил с котом. — Тима, что у тебя⁈

Гордей сделал шаг к коту. И увидел, что непонятно нечто, белевшее в кошачьих зубах, было одной из пропавших статуэток. А точнее — его любимый Белый. Медведь, что всегда успокаивал уютным теплом, сейчас кричал о помощи из пасти Тимы. Кот смотрел на Гордея в упор, а его хвост угрожающе ходил из стороны в сторону. Словно объявлял войну. Кость за кость.

— Ты! — он задохнулся от негодования и даже забыл о преступном намерении спрятать то, что получил от Веры. — Немедленно отдай!

Какого чёрта пропавший талисман оказался в зубах у Тимы? Кайса тогда так и не ответила, куда исчезли все столь любимые ей фигурки, заглушила вопрос глупой истерикой.

Тима выгнулся дымчатым коромыслом и зашипел, но фигурку из пасти не выпустил. Как только Гордей кинулся к нему, отпрыгнул назад, раздуваясь в размерах. Потом резко развернулся в сторону спальни. Что-то хрустнуло, и по полу покатилась голова Белого. У Гордея почему-то зашлось сердце, словно прямо сейчас умер его старый и надёжный друг. Он кинулся к маленькому шарику с чёрными глазками и носиком, поднял, зажал в ладони. Периферийным зрением уловил, как Тима дымчатой тенью скользнул в спальню.

— Ты! — закричал Гордей, не выпуская отколотую голову Белого из кулака.

Злость на кота, растерзавшего ни в чём не повинного, доброго медведя, переполняла его. Гордей решил отыскать туловище Белого, о местопребывания которого

Гордей успел заметить в последний момент только пушистый хвост, нырнувший под кровать. Нагнулся, преисполненный какого-то очень нехорошего предчувствия, поднял край покрывала, опускающегося до самого пола. Свет хлынул в тёмную пещеру «подкроватья».

Это оказалось правдой. Вокруг прижавшегося Тимы валялись огрызки поделок Кайсиного отца. Они белели — не осколками, а именно растерзанными останками. Гордей не мог разглядеть, но чувствовал, что на переломах присутствуют следы зубов и костей. Тима молча блестел огромными глазами. Казалось, он безмолвно торжествовал среди поверженного «костяного войска».

Маленькое кладбище под их супружеской кроватью. Братская могила. Кайса, два раза в неделю протирающая пол, не могла не знать об этом.

Не оставила без внимания. Если бы это была Кайса. Настоящая.

Гордей с каким-то мистическим ужасом опустил покрывало. Не мог больше смотреть на эту свалку.

— Милый!

Хлопнула входная дверь. Он вздрогнул. Не стоит говорить жене, что он видел всё это предательство по отношению к памяти отца Кайсы.

— Гордеев, ты где? — голос, приглушённый пространством коридора, показался совсем таким, как был у Ниры. — Сюрприз! Я дома, меня выписали раньше! И, вопреки, твоим предварительным диагнозам, со мной всё в порядке.

«Зуб за зуб», — зло подумал Гордей. — «Кость за кость».

Теперь мысль о том, чтобы переломить какую-то Навью косточку, вовсе не казалась ему столь дикой и нелепой.

Глава двадцать вторая

Придется перейти на сторону мистики

— Ты сильно потерял в весе, прелесть, — сказал Виссарион.

Он снял очки, протёр их салфеткой и снова водрузил на нос. Словно не был уверен в своих словах и решил внимательнее рассмотреть Гордея. Покачал головой:

— На тебе одежда висит мешком. Ты разве не должен отдыхать в отпуске? Розоветь и округляться?

Гордей пожал плечами, на которых и в самом деле привычный свитер незнакомо висел, как на вешалке. Он сам только сейчас заметил.

— Эта твоя Вера Петровна… Я хотел спросить, кто она на самом деле?

— Умная женщина, — сразу ответил Виссарион. — И знает, что делать, когда вдруг происходит какая-то чертовщина. Но раз уж ты вытащил меня в это кафе, давай что-нибудь закажем. Подпитаем тебя, прелесть, скажем…

Он углубился в меню.

— Вот — свиные рёбрышки. Они здесь хороши? Не знаешь?

При упоминании о рёбрышках Гордея затошнило. Невыносимо думать обо всём, связанном с костями.

— Я, наверное, салатик какой-нибудь, — пробормотал он, понимая, что звучит нарочито и жалко.

Взрослый мужик, много работающий, всегда предпочитает то, что может быстро наполнить тело необходимой энергией. И вдруг — пустые овощи. Но его тошнило от мясного вот уже несколько недель. Казалось, что пахнет протухшим. Отвратительный запах разложения преследовал Гордея, и сначала он старался его не замечать, но теперь уже совершенно не мог игнорировать.

— Угу, — сказал Виссарион. — Может, коньяка? Я сам, знаешь, в завязке, но мысленно поддержу. Что мы сегодня, кстати, отмечаем?

Он не был любителем кафе и ресторанов и несколько удивился, когда Гордей попросил встретится на нейтральной территории. Он всегда либо приходил к Виссариону на работу, либо приглашал к себе домой. Но Виссарион не стал задавать лишних вопросов. Просто приехал.

Коньяк как раз у Гордея последнее время не переводился и дома. Пакеты с кофейными зёрнами и бутылки хорошего коньяка заполонили кухонные шкафы. Какой бы мужик оказался недоволен подобным обстоятельством? Только не Гордей.

Он покачал головой.

— Возьму водки. И сырную тарелку.

Сыр казался ему безопасным, хотя и не лучшая закуска под водку.

— Из тебя будто вытягивают жизненные силы, — сказал Виссарион, когда официант, принявший заказ, отошёл от их столика. — Осматривал своё тело? Следов от зубов не наблюдается?

Наверное, это он так пошутил, но Гордей поёжился, будто от слов Виссариона на него резко упала холодная тень.

— Нет, — ответил он серьёзно. — Это не вампир. Нечто другое. Круги от столкновения нави и яви.

— Ты точно был у Веры, — довольно констатировал Виссарион. — И что она говорит? Про круги?

— Сейчас плохо, а будет ещё хуже, — честно ответил Гордей.

Официант поставил перед ним тарелку с жёлтыми — светлыми и потемнее — ломтиками сыра. В центре возлежали блестящие чёрные оливки.

— Я совсем запутался, — сказал Гордей то ли Виссариону, то ли кучке этих круглых оливок.

Он не мог выкинуть из головы ни визит к Вере, ни разговор с психиатром. Илья Семёнович согласился понаблюдать Кайсу в отделении пограничных состояний больше по дружбе.

— Знаешь, — сказал он Гордею вчера, — по её тестам… Я за всю свою практику почти не встречал таких идеальных результатов. Как по учебнику: абсолютно здоровый психически человек. Без намёка на депрессию или даже романтическую меланхолию. О каком раздвоении ты говоришь?

— Она считает себя другим человеком, — пробормотал Гордей. — А именно — Нирой Эльман.

— Я спрашивал и так, и эдак. Несколько раз. Она считает себя Кайсой Васнецовой. Никем более. А, кстати…

Илья Семёнович внимательно посмотрел на Гордея поверх очков.

— Кто такая — Нира Эльман?

— Одноклассница, её и моя.

Гордей решил быть предельно честным, поэтому тут же добавил:

— Моя первая любовь. Она… В общем, её больше нет на этом свете.

— О, — сказал Илья Семёнович. — А, может, мы не с того конца заходим? Гордей… А это не ты ли видишь в ней то, чего нет на самом деле?

Так получилось, что сейчас Гордей мог рассказать обо всём только одному человеку — Виссариону. Который прикоснулся вместе с ним к тайне и остался единственным участником этих событий, сохранившим способность трезво мыслить и здоровый пофигизм. Ну, и про мертвецов Виссарион знал, наверное, столько, как никто другой в их городе.

Гордей, всё так же упёрто глядя в тарелку с сыром, рассказывал Виссариону теперь всё. Начиная с того давнего вечера накануне исчезновения Ниры и до кладбища талисманов под кроватью. Как на исповеди.

— Если предположить, что Нира — это та самая навь, о которой говорила Вера, — закончил Гордей свой безумный монолог, — я чувствую, она не хочет никому вредить на самом деле. Искренне не понимает, что плохого в том, если она вернёт себе своё.

Виссарион, который молчал всё это время, наконец-то пошевелился. С сожалением посмотрел на жаркое в горшочке, стоящее перед ним. Всё, конечно, остыло — и хорошо пропаренное мясо, и румяная картошечка, и брызги мелких грибочков, затесавшиеся между ними.

— А если мы все сошли с ума, — добавил Гордей, — то факт прибытия Ниры и её внезапная смерть всё равно остаются фактом. У тебя это

— Нет, — покачал головой Виссарион, — никакой Ниры у меня не было, не забывай. И, знаешь, ты сейчас должен определиться. С какой стороны смотришь на эту историю: с реалистической или фантастической. Если ты, прелесть, подозреваешь во всём этом банальный, пусть и изощрённый криминал, то пиши заявление в полицию «Так, мол, и так, убили подругу, обставив дело, будто погибла без постороннего вмешательства» и живи себе спокойно дальше. Это будет уже не твоя головная боль.

— Нет, ты посуди, — возразил Гордей. — Я что должен в заявлении писать? «Явилась Нира, которую признали погибшей восемнадцать лет назад, и тут же снова умерла, только она не Нира, а Наталья Заволоцкая, совершенно другая женщина, которая тоже умерла, но уже от сердечного приступа». Как ты себе это представляешь? Явная шизофрения. После такого моего признания полиция точно на место работы сообщит. Илья Семёнович припомнит наш последний разговор, поставит уже официальный диагноз. Меня со скорой попрут. И вообще к пациентам больше никогда не допустят. А как без этого жить? У меня ничего, кроме работы, не остаётся.

Виссарион вдруг довольно хмыкнул:

— Пойдёшь ко мне. В морг. У нас входной порог гораздо ниже среднего по профессии.

Он засмеялся, как будто эта шутка и в самом деле была смешной.

— И я сказал про две позиции. Вторая, которую ты можешь принять: мистическая. Нира явилась с того света, чтобы занять своё место в жизни. Выпнула с супружеского ложа твою жену, погрозила пальчиком старинным друзьям за их неблаговидные юношеские поступки, напомнила старой подруге, какая она дрянь. И, уютно располагаясь рядом с тобой, незаметно для себя принялась потягивать соки из окружающих. И, знаешь, смотрю я, как ты мгновенно высох, мне очень тревожно. В этом случае тебе нужно послушаться Веру. В конце концов, это ведь не требует каких-то сверхчеловеческих усилий: надеть наволочку и взять спящую жену за мизинец?

— Нет, — сказал Гордей. — Не требует.

— Раз ты не можешь держаться реальной версии событий, и не получается пустить всё на самотёк, значит, встань на метафизическую сторону. Просто на время. Мне кажется, в этой ситуации такая позиция — самая нормальная.

— А если в церковь? — спросил Гордей.

— Прелесть, ты не помнишь классику? Что с Фомой Брутом панночка гоголевская сделала, когда он отпевать её пытался?

Гордей напрягся.

— Это где «поднимите мне веки»?

— Вот именно, — сказал Виссарион. — А ты вообще не крещёный, так? В церковь — это раньше нужно было думать. Лет эдак тридцать пять назад. А если серьёзно…

Он как-то подтянулся, и глаза умножились теплотой за стёклами очков.

— Я не в состоянии сказать, что происходит на самом деле, но, Гордей… Если могу чем-то помочь, сделаю всё, что от меня зависит. Можешь рассчитывать…

Гордей знал, что не станет втягивать Виссариона в кутерьму, которая касается только его старинного, ещё школьного окружения, но от этих слов на душе стало тепло. Он кивнул, и, не желая усугублять пафос момента, торопливо перевёл разговор на другую тему.

— А ты случайно не знаешь, что раньше находилось в той самой столовой, где сейчас «Лаки»? Бывшей в ведомстве у шарикоподшипникового завода?

— С чего вдруг ты заговорил об этом?

Гордей признался:

— Я думаю, бар как-то связан с воскрешением Ниры. Со всей этой историей. И Сергей Викторович, тот краевед, о котором я тебе говорил, в своих записях об утопленнике сделал пометку: выяснить, что было на месте столовой. Этот призрак, сманивающий девушек песней в пучину Яруги, пел там в хоре. У них организовалось что-то вроде клуба при столовой.

Виссарион задумался.

— Завод перевезли в Яругу с запада во время Второй мировой. Значит, саму столовую тоже отстроили где-то в конце сороковых, сразу после войны. А Тополиная Яруга стояла до вынужденной индустриализации деревня деревней. Сельхозпридаток к областному центру. Никаких довоенных легенд и не сохранилось. Если и существовала какая-то устная история поселения, то растущий город размыл её в себе. Возможно, на месте завода и было какое-нибудь капище. Или захоронение. То, что экстрасенсы называют местами силы. Ну знаешь такая земля, напитанная энергией крови и ужаса. Язычники верили, что во время насильственной смерти тело жертвы отдаёт земле свою силу. Затем она переходит к живым. Но мы об этом уже никогда и не узнаем. Может, в будущем найдутся силы снести железобетонные постройки завода и обнаружить то, что скрывается под ним. Но зачем кому-то это делать? Я слышал, столичный делец выкупает заводские цеха, которые так и болтаются с середины девяностых на балансе у города. Вроде, перестроят под торговый центр. А тогда вообще всё там в парковку закатают.

* * *

Гордей уже въезжал во двор, когда увидел, что Кайса выходит из подъезда. Синие джинсы, тёмная курточка, мягкие разношенные кроссовки — её обычная одежда. Но светлые тонкие волосы забраны в высокий хвост. Она никогда раньше не забирала волосы в хвост, отметил Гордей, резко давая задний ход за угол, чтобы Кайса не заметила знакомую машину.

Пронзила тяжёлая, тоскливая уверенность: Кайсы больше нет. Он много раз видел людей, впавших в старческое слабоумие или деменцию. И выслушивал рассказы их близких о том, как больные меняются настолько, что становятся неузнаваемыми. «Будто в тело пробралось чужое существо», — говорили те, чьи семьи постигало подобное несчастье.

Кайса стояла у подъезда, нетерпеливо постукивая носком кроссовка об асфальт, когда подъехало такси. Жена незнакомым, властным движением открыла дверцу машины, и авто поглотило её хрупкую фигурку. Секунду Гордей сомневался: стоит ли проследить, куда она отправляется (почему-то он решил: если позвонит, Кайса непременно соврёт), но понял, что шпион из него никудышный. Либо он потеряет такси, либо Кайса заметит слежку.

Гордей подождал, пока такси не скрылось из вида, припарковался на привычном месте и поднялся. Дымчатый кот неслышно материализовался на пороге спальни. И смотрел так, словно знал: человек задумал что-то недоброе.

— Кис-кис, — неловко позвал Гордей.

Он не умел ладить с животными. Даже попытки приручить беспризорного Метастаза закончились полным провалом, хотя он очень старался. А после того, как любимое Кайсино животное разрушило костяное войско, Гордей с трудом притворялся дружелюбным.

— Иди сюда, я тебе колбаски дам, — пообещал он коту.

Больше он ничего не мог предложить. Тима не шелохнулся. Может, он не хотел колбаски, а, может, совсем не доверял Гордею. Как бы то ни было, но Гордей не собирался под пронизывающим взглядом этого кота зашивать в подушку мешочек, который дала ему Вера, и надевать наволочку.

Поэтому подошёл ближе, уговаривая себя, что в этом животном нет ничего такого запредельного, и схватил на руки. Тима

Гордей потащил кота в прихожую. Когда оказался у самой двери, Тима прижал уши и угрожающе зашипел, а потом попытался вырваться. Гордей одной рукой с трудом удерживал брыкающегося Тиму, а другой толкнул входную дверь, которую так и не закрыл на замок.

Когтистая лапа скользнула по обнажённой шее Гордея, точно метя в пространство распахнутой куртки. Кот впился когтями, продирая кожу. Гордей еле сдержался, чтобы не бросить его на пол, а Тима, не дожидаясь, когда тот придёт в себя, совершил следующую атаку. Выдернув когти из шеи, он с размаху полоснул ими по щеке Гордея. Новый приступ жгучей боли всё-таки заставил Гордея заорать. Он чувствовал, как по лицу потекла струйка крови, когда швырнул кота на лестничную площадку.

— Иди туда, откуда пришёл, — зло сказал он, закрываясь от Тимы. — Нечего тут шпионить.

Успел заметить, как тот шлёпнулся о пол, и пронзительно синие глаза сверкнули каким-то уже знакомым выражением. Словно в них отразилась настоящая человеческая злость.

Но Гордей не хотел сейчас думать об этом. Он прошёл на кухню и вымыл руки так тщательно, будто готовился к операции. А потом только достал из самого дальнего угла своего письменного стола дары Веры.

От резкого звонка телефона Гордей вздрогнул. Чуть не выронил пакет с наволочкой и перьями, который сжимал в руках. Нервы ни к чёрту. Ещё немного, и он начнёт шарахаться от любого шороха.

Звонил Игорь. Гордей ответил, ожидая ничего хорошего.

— И? — ответил он вместо приветствия.

— Я узнал ещё кое-что о Патрике, — сказал тот, почему-то не удивившись неприязненному тону Гордея. — О Петре Тимошенко. Наверное, это важно. Его сестра ему не сестра.

— А кто? — равнодушно поинтересовался Гордей.

Его сейчас занимали совсем иные проблемы.

— Она — его мать. Только родила очень рано — в четырнадцать или пятнадцать. Поэтому родители записали мальчика на себя.

— Какое отношение…

— С его рождением связана какая-то тёмная история, — сказал Игорь. — Чем больше я об этом думаю, тем подозрительнее мне всё это кажется.

— Что в ней тёмного? В истории?

— А то! Мария сказала, что не помнит, кто отец Петра Тимошенко. Говорит, услышала на берегу возле вышки какую-то песню, и — всё.

— Что — всё?

— Отключилась. А потом узнала, что беременна. Скандал был жуткий в доме. Отец так и не смирился, через год после рождения мальчика умер от инфаркта. И мать за ним чуть позже ушла — рак съел буквально за два месяца. А я вспомнил, что твой бандюган тоже какую-то песню упоминал странную. Там, у вышки, когда хляби поглотили всю компанию и Ниру с Тимой.

— Не знаю, — сказал Гордей, но теперь ему разговор стал очень интересен. — Но, кажется, и в самом деле всё пока непонятно, но связано. Но как вы смогли это узнать?

— Времени много прошло, — ответил Игорь. — Мария сама мне позвонила. После того, как я Патриком заинтересовался. Сказала, что я — единственный, кто его вспомнил. И больше не хотела скрывать тайну, которую столько лет в себе держала. Нужно было с кем-то поговорить.

— Ещё что-нибудь? — уже с нетерпением спросил Гордей.

— Она рассказала, что не в себе была всю беременность. Её несколько раз у самой реки ловили — топиться бегала. Один раз вообще еле спасли. Сама она плохо помнит. Не удивительно, что парень с приветом родился. Я подумал… А вдруг тот самый неизвестный отец Ниры, о котором Кэри подозревала, так же и отец Патрика? Очень обстоятельства похожи.

— Вы кого-то нашли?

— Нет, — вздохнул Игорь. — Только журналиста, который писал статью об утонувших девушках в 1985-м. Я, кстати, с одной из них в параллельном классе учился. Дело постарались замять, несовершеннолетняя беременная, да ещё и самоубийца, в реку сиганула… Но разве всем рты заткнёшь? Говорили об этом много. Только подозревали одного из одноклассников, хоть он клялся и божился, что вообще не при чём.

— А журналист? Кстати, я читал эту вырезку из газеты, — признался Гордей.

— Знает не больше, чем написал тогда. Пытался найти концы, но… Ладно, я просто решил, что ты должен быть в курсе, раз так близко этой чертовщины уже коснулся. Я попытаюсь найти ещё что-нибудь…

Гордей уже более сердечно попрощался, но почему-то был уверен, что Игорь ничего больше не найдёт. Но если в его словах есть правда, получается, Патрик и Нира — сводные брат и сестра? И Лара с Марией знали это? Совместный бизнес, совпадение? Не похоже…

В спальне Гордей мастерски подпорол подушку и затолкал в синтепон светлые, лёгкие пёрышки и сухие стебельки. Шов получился аккуратным и точно-хирургическим. Резать и шить он умел. Научили в мединституте.

Он как раз успел надеть привычную наволочку на ту, что дала ему Вера, когда в прихожей послышался шум.

— Гордеев, — закричала Кайса, — а что Тима делает на лестничной площадке?

Стараясь не суетиться, Гордей поправил подушку, над которой только что провёл полостную операцию. Медленно встал и вышел в коридор. Кайса смотрела требовательно, ожидая ответа, а у её ног сидел Тима, горя праведным негодованием.

Гордей сразу отметил, что жена вернулась совсем в ином облике, чем выходила из дома. Теперь на ней сиял ярко-голубым утеплённый плащ чуть выше колен и новые бежевые полусапожки. Причёска тоже изменилась — волосы стали темнее и шелковистее, Кайса явно успела побывать у парикмахера.

— Наверное, выскочил, я не заметил, — ответил Гордей. — А ты где была?

Показалось, что Тима взвился от наглого вранья, или кот просто устал сидеть на месте?

Кайса фыркнула:

— Решила обновиться к весне. Сколько можно выглядеть невзрачным чучелом? А с чего бы Тимошке вот так выскакивать в подъезд?

— А мне откуда знать? — пожал плечами Гордей, всё ещё настаивая на своей полной непричастности к выдворению кота из квартиры. — Спроси у него сама.

— Спрошу, — вдруг совершенно серьёзно пообещала Кайса. — Непременно спрошу… Чуть позже… И ещё мне интересно, что у тебя с лицом?

Гордей вспомнил, как Тима полоснул его когтями по щеке, и она ещё кровоточила, а он не догадался замаскировать следы борьбы с проклятым котом.

— Так это кот твой и взвился, когда я пытался погладить его, — Гордей не стал отпираться, но сказал только полуправду.

Он вдруг понял, что ведёт себя, как типичный подкаблучник, заискивает и оправдывается перед женой, чего никогда раньше не делал.

— И вообще… Ты мне устраиваешь допрос? Это я должен спросить: какого чёрта притащила в наш дом дикого кота?

Грозные ноты в голосе Гордея словно поставили Кайсу

— Ладно, — сказала она примирительно. — Обработай царапину йодом. А ты, Тима…

Она присела перед котом и погрозила ему пальцем:

— Помни, что хозяин здесь — Гордей. А ты живёшь на правах моего друга. Друга жены хозяина. Пожалуйста, не забывай об этом.

Кайса, не разуваясь, прошла к большому зеркалу в зале:

— А как тебе новые шмотки?

Она кокетливо крутанулась на невысокой платформе полусапожек.

— Неплохо, — сдержанно похвалил он. — Всё равно в Египет не поехали, так хоть прибарахлись…

— И тебя нужно прибарахлить, — подхватила Кайса радостно, даже не заметив укора. — Завтра же пойдём и купим новые джинсы и куртку.

— К чему? — буркнул Гордей. — В моих джинсах и куртке ещё раз жениться можно…

Это была их старая шутка. Года два назад Кайса собиралась выкинуть его свадебный костюм, который больше не пригодился, и Гордей так же буркнул:

— Оставь… Совсем неношеный. В нём ещё раз жениться можно…

Но сейчас она словно совсем забыла эту фразу, над которой они регулярно смеялись, когда дело доходило до старых вещей Гордея. Кайса смотрела на него встревоженно:

— Гордеев, а ты что — собираешься ещё раз жениться?

— Не собираюсь, — выдавил из себя Гордей. — Конечно, не собираюсь.

И она тут же опять повеселела. А он притворился, что тоже повеселел.

Они обработали ему царапину, потом Кайса разогрела обед, который принесла с собой в фирменной картонке из какой-то то ли пиццерии, то ли суши-бара. Там были спагетти с соусом и креветочные роллы, а ещё — большая бутылка кока-колы. Набор на любой взгляд казался странным, даже если не брать во внимание внезапное отвращение Кайсы к готовке, которую она любила, но Гордей ничего не сказал, а молча съел и спагетти, и роллы, и, давясь, выпил полстакана колы — на большее его не хватило.

Ему с трудом, но удалось держать лицо до самого вечера. И даже незаметно подсыпать две растолчённые таблетки фенобарбитала в тёплое молоко, которое Кайса всегда пила перед сном.

Если существо, спрятавшееся в недрах его жены, постепенно старалось изменить её облик под себя, то тело всё ещё действовало в рамках привычек, выработанных годами. Тому, что сидело в Кайсе, не удавалось пока подчинить себе её мышечную память. И Кайса послушно выпила молоко, которое Гордей сам же и подогрел.

Она заснула быстро и крепко. Не шелохнулась даже, когда Тима в процессе борьбы с Гордеем перевернул табурет на кухне. Кот пытался стоять на страже хозяйки до последнего, но Гордей, у которого уже один раз сегодня получилось справиться с существом возможно ирреального происхождения, не сомневался, что и сейчас он одержит верх.

Кем бы ни был кот, в действующей ипостаси он явно проигрывал Гордею массой.

— Это, милый, материальная сторона планеты Земля, — сказал Гордей, задвигая внешнюю щеколду ванной комнаты, — и физические законы здесь главенствуют.

Тима что-то прошипел сквозь закрытую дверь, и она глухо бухнула. Кажется, кот не внял разумным доводам Гордея, и решил выбить преграду своим пушистым тельцем.

— Ну, ну, желаю удачи, — уже вполне миролюбиво произнёс Гордей и отправился на кухню.

Он смазал новые царапины на руках и налил себе тёплого, пахнущего бергамотом чая. Долго и медленно пил, вслушиваясь в сонный покой дома, перебиваемый глухими звуками Тиминого нападения на дверь ванной комнаты.

Затем поднялся из-за стола, поставил пустую чашку в раковину. Прошёл по тревожно затаившемуся дому, направляясь в спальню.

Глава двадцать третья

Где твои кости?

Кайса не куталась в одеяло. Наоборот, разметалась по кровати, скинув часть тёплого пледа на пол. Ей теперь всегда жарко. В свете уличных фонарей, пробивавшихся сквозь полуоткрытое окно, Гордей заметил, как блестит её лоб, влажный от пота.

Он почувствовал себя виноватым. И Кайса, и Нира, и это существо, объединившее дорогих Гордею женщин, было сейчас единым целым. Трогательным и беззащитным. И он, Гордей, должен решить, кого уничтожит простым вопросом.

— Где твои кости?

Стоял и смотрел, не в силах задать его, а потом, резко решившись, сел на корточки перед кроватью и сжал горячую маленькую ладошку.

— Где твои кости?

Вопреки его ожиданиям, вопрос прозвучал не зловеще, а как-то даже сочувственно. Гордей до последнего не верил, как из всей этой бодяги может вообще что-то получиться, но Кайса вдруг, глубоко вздохнув, нараспев произнесла:

— Тяжело им… Больно… Сверху — глина и земля сырая, внизу — река стонет. Справа — копьё пронзило, по левую руку — склон осыпается, вниз тянет.

Она не говорила, а как бы выпевала. Гордей никогда не слышал, чтобы люди так произносили слова. Чем-то эта странная песня напоминала старинные сказания: «Ой вы, гой-еси, добры молодцы» — пронеслось у Гордея в голове, и он сам не знал, откуда взялась эта фраза.

Ошарашенный Гордей не сразу спохватился, что должен узнать конкретное место.

— Где твои кости? — растерянно повторил он, не отпуская её руку.

Ладонь Кайсы-Ниры становилась всё горячее, словно внутри неё на пределе работал механизм, перегревая корпус носителя.

— Какое копье пронзило?

— Под обвалом у вышки, — совершенно чётко сказала она и попыталась вырвать свою руку из его пальцев.

Гордей успел задержать её ладонь, обхватил ещё сильнее, сжимал уже двумя руками.

— Отпусти, — вдруг жалобно прошептала Нира-Кайса, не открывая глаз.

Ресницы её дрожали, а по щеке, влажной от пота, прокатилась стрелкой слеза. Прочертила блестящую дорожку, как затяжка на капроновых колготках.

— Пожалуйста, — снова прошептала она. — Зачем ты меня мучаешь? Это… больно.

— Почему больно? — спросил Гордей.

— Жжётся. Ты спрашиваешь, оно жжётся. Железом ледяным, кустом шиповника. Знаешь, как хорошо растёт шиповник на мертвецах? Кто посадил на моих костях колючий куст? Ветви его — как стая ос жалят, а корни ещё пуще: острые стрелы. Самый длинный, самый глубокий, самый жестокий сквозь сердце прошёл, всю меня выпил… Кто посадил его? Та ли, что пришла, когда я умирала?

Гордея словно ошпарило кипятком. Человеком, который уверенно сообщал в забытьи, где находятся останки пропавшей девочки, была… Кайса?

И она прекрасно знала о гадости, задуманной покойной Риткой Облако. И тайком от него пошла на открытие «Лаки» перед «второй гибелью» Ниры. И была последней, кто видел Облако живой. Возможно, так же последней, кто видел живой явившуюся Ниру Эльман… Или… Ту, шестнадцатилетнюю Ниру — тоже?

Но если Нира погибла много лет назад, кто та женщина — вылитая Нира? А если её убили сейчас, то

Думать об этом оказалось страшнее, чем о мистическом сладкоголосом певце, заманивающим девушек в тёмные воды Яруги.

Кроткая, незаметная Кайса… Не укладывалось в голове, но мысль эта, будучи в начале просто назойливой мухой, собралась в непрестанно звучащий мушиный рой.

В тихом омуте черти водятся, не так ли?

В омуте…

Психологические травмы оставляют невидимые, но глубокие следы. Запрятанные в области бессознательного, они рано или поздно выходят на поверхность, принимая жуткие, извращённые формы. Гордей совершенно не знал свою жену и, честно говоря, не пытался проникнуть в её внутренний мир. Узнать Кайсу ближе: разве это было ему интересно?

Гордей вдруг понял, что значит разломать Навью кость на глазах у жены: изгнать из неё Ниру и в прямом, и в переносном смысле. Сломанная кость уберёт Ниру из этого мира, некая символическая смерть второй личности в Кайсе. Шоковая терапия, так это называется.

— Зачем ты вернулась, Нира? — опять сжал её пальцы в своих.

В этот раз Кайса не стала вырываться, только вздохнула — печально и обречённо.

— Ты звал. Долго и сильно. Я знала, что звал. Беспокоил. А потом — кольцо. Она сняла его с моей руки. Подошла и сняла. И я умерла. Оно появилось снова, я почувствовала. Твоё кольцо. Ты звал, оно вело.

Кольцо, много лет назад подаренное Нире, и сейчас мерцало на её безымянном пальце. Только на другой руке, не той, которую он держал. Кольцо Ниры. На руке Кайсы.

— Кто снял кольцо? — Гордей чувствовал, как по позвоночнику пробирается холодная колючая стужа.

— Она, — ещё раз вздохнула Кайса.

— Кто — она?

— Та, что последней видела меня живой.

Гордей поднялся и стал одеваться, не обращая внимания на отчаянные звуки из ванной комнаты — потусторонний нелюб Тима изо всех сил драл когтями дверь. Он не кричал, вообще не произносил ни звука, но от этого яростное скрежетание становилось ещё зловещее. И Гордей вовсе не собирался находиться здесь, когда зверь выберется из ванной.

А кот в конце концов выберется, в этом Гордей даже не сомневался.

Уже на пороге, покидая квартиру, он прошептал почти неслышно:

— Прости, мне правда жаль. Понимаю, ты не виновата. Может, больна, а, может, это всё мои догадки. От безысходности. И не знаю, кто виноват или что. Но я не могу так жить. Я должен узнать правду.

* * *

Когда Гордей добрался до моста, уже почти рассвело. Сквозь ветровое стекло он видел, как на горизонте вырастают обломки бывшей спасательной вышки. В розовых отблесках казалось, что по ржавым железякам пляшут языки бесконечного пламени. Дорога к вышке, когда-то асфальтированная, теперь вся растрескалась и почти исчезла. Лет десять назад построили новый мост, сокращая путь до федеральной трассы, и когда-то бойкая дорога сейчас оказалась совершенно заброшенной. Чтобы добраться до места, ему пришлось километров пять ехать по бездорожью.

Гордей остановил машину, вышел, огляделся. Летом вокруг обломков вышки колосился непролазный бурелом, но сейчас он лежал сплошной хрустящей подстилкой из-под стаявшего снега. Пространство казалось пронизывающе голым. Только высокий куст у вышки цеплял взгляд. Наверное, это и был тот самый шиповник, о котором во сне говорила Кайса. Или Нира.

Его поразило абсолютное отсутствие звуков. Ни пения просыпающихся птиц, ни шелеста ветерка по сухой прошлогодней траве. Воздух стоял давящим, неподвижным колом.

Нира точно назвала ориентиры, и Гордей, достав лопату из багажника, отправился к колючим ветвям шиповника, подпиравшего арматуру. Самый острый у сердца… Так сказала Нира. Значит нужно копать под кустом на склоне у самого острого остова.

Гордей вонзил лопату в землю, слабо скованную ночным весенним заморозком. Изморозь под лезвием чуть хрустнула, пропуская остриё в твёрдую почву. Работать было тяжело. Хотя летом, наверное, пришлось бы хуже. Русло Яруги без дождей пересыхает, сморщивается, а овраги вокруг реки застывают на жаре комками спёкшейся глины.

Вскоре Гордей взмок, но не давал себе даже секундной передышки. Это приглушало душевную боль.

На глубине где-то в метр лезвие лопаты обо что-то стукнулось. И одновременно из кармана раздался требовательный рингтон мобильного.

Наверное, Кайса проснулась. Нужно ответить. И по возможности, спокойно, чтобы она ничего не заподозрила. Ни к чему раньше времени тревожить.

— Слушаю, — сказал Гордей, не посмотрев на определитель.

Настолько был уверен, что это Кайса. Но ошибся.

— Извините, — мужской голос на той стороне эфира показался знакомым, хотя и смутно. — Наверное, у вас ещё рано, но я бы хотел…

Гордей отставил телефон от уха, посмотрел на экран. Вдовец Заволоцкий. Надо же…

— Ничего страшного, я уже не сплю. Но у вас… Какая разница, — он быстро прикинул. — Два часа ночи у вас. Что-то случилось?

— Не знаю, — растерянно произнёс вдовец Заволоцкий. — Но, кажется… Что-то не совсем нормальное… Мне не с кем сейчас об этом… извините. В общем, вы знаете Ниру Эльман? Это имя вам ничего не говорит?

Гордей совсем не удивился его вопросу.

— Знаю, — глухо сказал он. — Знал…

— Да, да, — Заволоцкий понял. — Она погибла, кажется, много лет назад. Я перебирал вещи Наташеньки, и в её ноутбуке нашёл целое досье на эту девочку. Там всё про… поиски. И её фотографии, Ниры Эльман, когда ещё была жива. Вас я на некоторых тоже узнал, и те ребята… Впрочем, неважно… На пальце у девочки… Я не уверен наверняка, но так похож…

— Перстенёк, который вы не обнаружили на руках своей жены? — щёлкнуло в голове у Гордея.

— Именно, — как-то задохнулся вдовец. — Именно…

— У вас есть предположения, откуда он у неё взялся?

Дело запутывалось ещё больше. Если всё обстояло таким образом, значит, Кайса не снимала фамильное кольцо Гордеевых с пальца умирающей Ниры. В какой-то момент Гордей выдохнул с облегчением. Но сразу же возник второй вопрос: а как оно оказалось у неё после смерти Натальи Заволоцкой. И у самой Натальи?

— Я позвонил Наташенькиному брату, — ответил его собеседник. — Они не очень ладили, он считал Наташеньку ненормальной, уж не знаю почему. Так Гена сказал, что кольцо появилось у сестры, когда ей исполнилось лет десять. Она привезла его из Яруги, где гостила у бабушки. Ещё сказал, что тогда с ней начали происходить странности. С Наташенькой. Она могла часами сидеть неподвижно, уставившись на это кольцо, с… неадекватной такой улыбкой. Один раз Гена увидел, что у неё при этом… Текут изо рта слюни, простите, это Гена так сказал. Подросток, он, естественно, испугался, от страха стал издеваться над ней. А Наташенька ему: «Мне, мол, песню кольцо пело, такую, что ты никогда не слышал, а если будешь лезть,

Гордей выслушал всё это, не перебивая. Стоял, опершись на черенок лопаты, и невидящими глазами смотрел на комья земли, скрывающее то, что звякнуло под её лезвием. Наверное, бессознательно оттягивал момент истины. Пока ещё можно думать, что там, под кустом шиповника, валяется засыпанная временем ржавая пивная банка. Никакие не кости.

— Честно сказать, я ему не очень поверил, — продолжал Заволоцкий, — никаких таких странностей за Наташенькой никогда не замечал. Может, Гена со злости всё это?

«Или она научилась с возрастом хорошо скрывать свои эмоции», — подумал Гордей. Ещё одна нераскрытая сумасшедшая на его голову. Правда, уже мёртвая. Что не делает её менее пугающей.

— А потом вы нашли это досье на её ноутбуке… — напомнил ему Гордей.

— Да, — коротко ответил тот. — В том-то и дело… В том-то и дело…

— Не молчите… — Гордей наконец-то вспомнил его имя, — Илья…

Связь вдруг прервалась. И в тишину почти кладбищенского покоя устремились непривычные, а от этого странные звуки.

Показалось, что под ногами громко зажурчал ручей. Гордей даже посмотрел вниз, хотя точно знал: никакого ручья там быть не могло. Его и в самом деле не было.

А потом Гордей больше почувствовал, чем услышал песню — тонкие вибрации, заставляющие трепетать всё его тело, тоскливые нечеловеческой безнадёжностью. Прямо под Гордеем толкнулась земля — сначала тихо и неуверенно, будто кто-то вежливо стучался перед тем, как войти. Затем начали бить сразу в нескольких местах. Политесы уже никто не соблюдал, а бесцеремонно вламывался. Почва теперь не вибрировала, а скрипела и дрожала, выгибаясь под каждым ударом. Земля покрылась глубокими трещинами под давлением снизу.

Его нога соскользнула в одну из этих пробоин, и Гордей вскрикнул, когда кто-то схватил за ступню. Он кричал и вырывался, а множество невидимых рук тянули его куда-то вниз, расшатывая и без того стремительно расширяющуюся трещину.

В глазах, а следом в голове, всё перемешалось и стало совсем неважным.

Он летел в темноте. Не телом, даже не голосом. Мелодией, в которую превращался, умирая. Его когда-то звали Степаном, а друзья дразнили Стенькой. «На переднем — Стенька Разин, обнявшись с младой княжной». Он почему-то не злился на Рыжего, становясь ничем. Думал о своей «княжне». Анюта, Анечка. Они собирались пожениться осенью.

«Только бы не покалечиться, зачем ей муж-инвалид», — последние его человеческие мысли.

А потом — невиданная, всеобъемлющая тоска. Когда он понял, что умер в полёте. Вдруг потерял опору под ногами и почувствовал ветер на своём лице, почему-то не закричал, а отчаянно запел. Красиво, как никогда раньше. Так, что прямо из воздуха, свистевшего в ушах, срезонировали неизвестные звуки, отозвались на предсмертный крик, запутавшийся в невидимых ветвях первого тополя Яруги.

Время стёрло с видимой поверхности мощный ствол и раскидистую крону, но глубоко и прочно под Яругой раскинулись древние корни. Они держали эту землю, разбегаясь от центра в разные стороны, сетью накрывали пространство, не пускали чужих, вершили суд над своими. Предупреждали тех, кто умел читать сигналы.

Голос у него всегда был особенный, он неизменно солировал в заводском хоре. Сильный, как оказалось, сильнее его самого. Степан исчез, а голос остался. Превратился в Стень, колокольчик в ветвях перводрева.

Основа основ покоится под разрушенными цехами завода, а самая сердцевина её — под заводской столовой. Стень пел там, когда ещё был живым, и голос его будил ленивые соки перводрева. Оно дало ему силу голоса, оно же и выпустило песню в полёте, не позволило прекрасной мелодии сгинуть в потустороннем мраке. Стень стал колокольчиком на его невидимых, призрачных ветвях.

Девушки тянулись на нечеловеческую тоску Стени, как бабочки на смертельный свет. Но он никогда никого специально не звал. Только её, Анюту. Она приходила один раз. Не плакала, сидела на берегу около вышки с букетом цветов. Смотрела, как Яруга перекатывает свои волны. Долго сидела, а потом тихо сказала: «Не прощу, что ты нас оставил», положила у вышки букет цветов и ушла.

Стень не мог понять её обиды, пока не догадался: Анюта ждала ребёнка. Тогда заметался горькой песней по берегу, всю тоску влил в голос, звал, чтобы объяснить: он не виноват, и Рыжий ничего такого не хотел, никто не виноват. Повздорили, оступился, упал, не хотел их оставлять…

Только она больше так и не появилась. Другие приходили на его отчаянный зов. И парни, и девушки. Те, кто мог слышать. Кровь бросалась им в голову от потусторонней зовущей песни, вскипала в жилах, затягивала в круговорот страсти, и Стень невольно становился любовником каждой. Третьим не лишним. В песне на берегу у вышки всегда было трое: он, она и Стень.

Юноши не помнили потом, что случилось. И девушки, глупые девушки, тоже хранили в памяти только прекрасную песню и приходили снова и снова, уже тяжёлые, желая, чтобы она в них никогда не кончалась.

Глупые девушки… Такие глупые, что кидались в волны Яруги, снова услышать песню Стени.

Её звали Лара.

От девушки пахло древней силой. Не истинной, не по праву рождения, как от его Анюты — крепкого побега от перводрева, а привнесённой, случайной.

Лара пришла на его зов, потому что умела слышать, и выдержала, потому что в ней была сила. Какой-то паренёк ошивался на берегу, совершенно случайно, хлипкий и беспомощный, но он тоже мог слышать, и в ту ночь всё свершилось.

У Стени появилась наследница.

Но Лара, в отличие от других, не поддавалась на его голос. Когда Стень пытался помочь, сказала: «Пошёл прочь, худ всятой!».

Отправила дочку на верную гибель, лишь бы подальше от речки Яруги, от сладкоголосого духа.

Анафилактический шок. Стень почувствовал свою песню в умирающем человечке в странном зелёном парике. Когда Стень имел руки, ноги и лицо, он знал, как сжимается, опухая, горло от маленького укуса, как жадно проталкиваешь в себя каждый глоток воздуха. Один из его потомков задыхался на берегу, а второй грозила неминуемая беда, тень которой нависла над всей Яругой. Запуталась в невидимых ветвях чёрным сгустком. А он, просторный и бесплотный, ничего не мог поделать.

Тревога за Ниру дала необыкновенные силы, Стень даже смог слиться с отголосками в умирающем, чтобы предупредить Лару, которая не внимала его песне. Может, она послушает слова?

Было душно, многолюдно, и одежда на нём — отвратительно ядовитая. Стени, впервые оказавшемуся в физическом теле после гибели, всё это очень не понравилось. Дурные человеческие запахи, лампы, режущие глаза, муть в голове и боль

Ему пришлось терпеть жутко воняющие зелёные волосы, чтобы скрыть опухшее лицо. Он искал в баре Лару или Ниру по отросткам корней, бегущих под полом, но перводрево сердилось на него за эту выходку, путало, уводило то в одну сторону, то в другую. Потные, разгорячённые девушки липли к Стени, несмотря на ужасное одеяние, наверное, зов песни пробивался даже сквозь физическую оболочку, которая вот-вот начнёт разлагаться.

Всё равно он ничего не смог. Хотя звал, всей мощью, на которую был способен. И перводрево пришло на помощь, хотя и сердилось, корнями раздвинуло землю, скрутило потерявших человеческий облик. Но вот с отёком, распухающим внутри самой девочки, ни перводрево, ни сам Стень ничего не могли поделать.

Стень вовсе не радовался тому, что девочка стала неупокоенной навью, хотя теперь всегда могла быть рядом с ним. И этот преданный мальчик, терзающийся чувством вины, что не исполнил свой долг. Он тоже не смог оставить хозяйскую дочь, которую так и не защитил.

И опять последовал за ней, глупой девочкой, почуявшей зов кольца, убежавшей за ним туда, где, как думала, её ждут. В жизнь, которую уже прожил кто-то другой. Скоро поймёт, что совсем не нужна… Станет только хуже…

Гордей пришёл в себя, как в первый момент показалось, в тёмном душном помещении. Пахло сыростью, но какой-то странно-приятной. «Древесной», — вдруг вспомнил Гордей слова Толяна, когда тот рассказывал о необычном запахе. Было немного жарко, так, как бывает у реки или моря в знойный день. Будто здесь, в темноте и духоте парило волокнистой влагой, поднимавшейся от границы столкновения воды и жара.

Пар этот — густой, липкий — давил обручем на виски. Гордей постарался сесть, преодолевая навязчивую взвесь, и после нескольких попыток ему это удалось.

Над головой увидел апрельское прозрачное небо. Очевидно, он провалился в пустотный карман, образовавшийся под глиняными пластами. Такой горшок, запечатанный тонким слоем каолина, который треснул от ударов лопаты.

Теперь Гордей знал всё. Кусочки пазла сложились.

Охранник Тимофей умер мгновенно, налетев затылком на остриё торчащей арматуры. А Нира задыхалась распухшим горлом, не в силах вырваться от распинающих её на холодной земле рук. Размокший пласт глины обрушился на убийц Ниры и Тимофея.

И знал теперь Гордей, как в тишину нового дня ворвались мальчишеские крики и звонки велосипедов, тут же растворились вдали. И девочка, отставшая от них, отбросила свой велик, села на тонкую корку глины и заплакала. От усталости и обиды — новые знакомые мальчишки не подождали, уехали, совсем забыв о ней. Как девочка увидела выброшенный кем-то мобильный телефон и потянулась за ним. Столкнулась взглядом с нереальными глазами неподвижной девушки, уходящей под землю. Только половина лица с широко открытыми глазами оставалась на поверхности, медленно погружаясь в чрево земли, а потом блестящий перстень покатился к ногам.

Стень знал этот перстень. Он сам подарил его Анюте. Очень давно, когда был человеком.

Он запел, пытаясь отогнать девочку. Но она не выпустила из рук поднятого кольца.

Смотрела в глаза мёртвой Ниры, уходящей под землю, в чрево перводрева, и слушала его песню, счастливая, полубезумная, пока не вернулись мальчишки, вспомнившие о том, что кто-то с ними ещё был. Они забрали мобильный телефон, но она даже не бровью не повела — ничего не видела и не слышала, кроме этого кольца и Стени.

Много лет хранила и кольцо, и память о песне, а когда выросла, приехала в Яругу, чтобы найти того, кто пел около мёртвой девушки. Так сладко, так незабвенно. Перстень её погубил, приманил неупокоенный дух Ниры.

И ещё уже своей, а не чужой памятью Гордей вдруг вспомнил бабушку Анну, папину маму. И разговоры, которые он слышал в далёком детстве, а сейчас совсем забыл. Про деда, погибшего как-то трагически ещё до рождения папы. Про силу кольца, которое когда-то он подарил бабушке на обручение.

Чушь. Он надышался ядовитыми испарениями, когда провалился в эту яму, и сейчас бредил. Но что-то кололось в его крепко сжатом кулаке.

Гордей раскрыл ладонь. В ней оказалась тонкая белая косточка, похожая на иглу-переростка. Даже не смог сразу определить — из какой она части скелета. И, к своему удивлению, не понимал: человеческая ли вообще. Больше всего косточка напоминала фрагмент фигурки, которые делал отец Кайсы.

— Как это возможно? — тоскливо спросил темноту Гордей, уже не надеясь на возвращение в привычную реальность. — И почему всё так несправедливо?

Туда, где Нира погибла восемнадцать лет назад навсегда, где за стойкой заброшенного бара не стоял Тимофей-Булен, и вообще не загорались никакие огни в его окнах, где Ритка Облако не впала в суицидную депрессию, а Кайса…

Глава двадцать четвертая

Клея разбитое

Когда Гордей подъехал к дому и заглушил мотор, то не вышел из машины сразу. Сидел и смотрел на знакомый подъезд невидящими глазами. Он так беспокоился за Кайсу, за ту, настоящую Кайсу, которая уже даже иногда не смотрела на него из окон-глаз, запертая в прекрасном до абсурда доме под названием «Нира». А теперь не решался зайти, чтобы покончить с этим раз и навсегда.

Это не должно произойти в квартире, тут он был уверен, вот только, что именно «это», Гордей не представлял. Даже приблизительно. Может, фальшивая Кайса превратится в огнедышащего дракона, может, упадёт на пол и начнёт биться в эпилептическом припадке, а может…

А может ничего и не случиться. Совсем. Гордей откроет глаза и поймёт, что вся эта ужасная фигня ему просто приснилась.

Будь что будет. Гордей взял с подставки заряжающийся мобильный.

— Кайса, ты дома?

Она рассмеялась журчащим по камешкам смехом:

— У меня большой выбор где быть?

— Давай покатаемся? — старался, чтобы его голос звучал, как можно более беззаботно. — Погода прекрасная. Я внизу, жду тебя.

— Хорошо, — обрадовался голос в мобильном. — Полчаса-то хоть у меня есть?

Сердце сжалось. Та Кайса на подобное предложение уже стояла бы у машины, даже не дав ему договорить.

— Есть, — выдавил он. — Я пока музыку послушаю.

Она вышла через полчаса, как и обещала, Гордей даже успел задремать. Наверное, любой другой человек не смог бы спать при таких обстоятельствах, но Гордей привык на сменах вырубаться хоть на несколько минут в самых неудобных положениях. Из сна его вырвало задорное постукивание в окно.

Кайса стояла, отделённая от него только прозрачной гладью стекла, в том самом тёплом голубом плаще, который она купила накануне. Улыбалась, и волосы нежно светились на солнце.

Красивая Кайса. Чужая. Незнакомая.

Гордей махнул рукой, и она юркнула на переднее

— Ты куда исчез с утра пораньше? — спросила она, нисколько не обидевшись. — И весь измазанный…

Нира, живущая в ней, ни о чём не догадывалась? Или просто притворялась?

— И Тиму в ванной запер… Неужели вы не можете подружиться?

Как будто они её сыновья, и заботливая мама Кайса-Нира просила мальчиков прекратить глупую ссору.

— Хотел посмотреть рассвет за городом…

— Поедем в торговый центр? — она заглянула Гордею в глаза. — Мне так нравится новый торговый центр! Купим тебе ветровку на лето и такие светлые штаны, я накануне присмотрела. Только примерить нужно. А ещё там есть одна кофейня с очень вкусными пирожными. Такими, что м-м-м…

Кайса-Нира сладко потянулась, и кончик её носа даже чуть задрожал в предвкушении. Гордей покачал головой, хотя жалко её расстраивать. И, наверное, чисто по-человечески, нужно дать Нире перед уходом нагуляться вволю. Тем более ничего особенного она не хотела. Просто пирожное в понравившейся кофейне. Но Гордей был почти уверен: если он не сделает это сейчас, то потом у него не хватит духу.

Убедит себя, что ничего необычного не происходит, и продолжит жить с фальшивой Кайсой, забыв о настоящей.

Окончательно убьёт её, выпустив на волю Ниру.

— Потом, — ответил он неопределённо. — Сначала заедем в одно очень памятное для нас обоих место.

— О-о-о, — протянула Кайса-Нира многозначительно. — Сюрприз? Прекрасно! Сюрпризные сюрпризы я люблю даже больше, чем пирожные.

Гордей молча кивнул. В кармане его куртки, замотанная в ярко-алый платок, лежала тоненькая белая косточка. Игла-жизнь Кощея. Похожая на те трогательные фигурки, которые отец Кайсы вырезал из костей мёртвых животных. Интересно, что бы он сотворил из этой? Шестнадцатилетнюю девушку с точёным овалом лица и огромными чёрными глазами, которая так и не стала взрослой? Или готовую к прыжку чёрную пантеру, исходящую золотым сиянием? Он помнил Ниру такой.

Когда-то так про Ниру сказала Кайса. Жена не заметила, как он вошёл в дом, и Гордей услышал-то всего одну фразу, но сразу почему-то понял: о ком она. «Необыкновенная. Похожа на пантеру, всегда готовую к прыжку. Чёрную такую пантеру, окружённую золотым сиянием». Кайса находила очень верные сравнения. И для предметов, и для людей. Наверное, потому что, не вмешиваясь в события, внимательно наблюдала со стороны.

Кроме единственного раза, перевернувшего их жизни. Когда сгоряча решила сделать Нире больно. Пусть и чужими руками. Один единственный раз. Маленький шажок в сторону «поцелуйных» тополей. Неужели Кайса расплачивается сейчас за него?

— Не уверен, что тебя понравится, — почти неслышно произнёс Гордей и повернул ключ зажигания.

В «Лаки» всё началось, там и должно закончиться. Это будет справедливо. Для всех.

Кайса-Нира поняла, куда они едут, когда Гордей свернул к старому заводскому массиву, и потянулись хрущёвки.

— Почему тебе так приспичило поехать в «Лаки»? — спросила она его. — Не можешь забыть?

— Хочу кое-что тебе показать, — уклончиво ответил Гордей.

— Знаешь…

Гордей ожидал, что Кайса разозлится или впадёт в истерику, но она вдруг резко погрустнела, отвернулась и уставилась в окно.

— Мне почему-то твой сюрпризный сюрприз не нравится уже сейчас.

Гордей затормозил у входа.

— Пойдём, — коротко сказал он.

И первым зашагал в сторону крыльца. Наверное, хулиганистые мальчишки побили половину из фонариков на входной гирлянде, и сейчас эти символы вечного праздника выглядели одновременно жалкими и зловещими.

Гордей сорвал ленту, перечёркивающую вход в бар.

— Тут закрыто, — сообщила ему Кайса.

Она стояла немного ниже, у самого подножья крыльца.

— У тебя же есть ключ? Иначе придётся лезть через окно у чёрного входа. Тебе не понравится.

Гордей сказал наобум, не надеясь на успех, но она неожиданно кивнула.

— Случайно есть. Мне дала его Нира, когда мы виделись… В последний раз. Просила присмотреть за баром.

Она вдруг засмеялась.

— Надо же… Я совсем про это забыла. А ты помнишь… Как всегда — молодецкий молодец.

Кайса пошарила в своей маленькой сумочке, вытащила тощую связку ключей.

— Вот этот, — сказала она, шагнув на крыльцо. — Самый большой.

Ключ вошёл в замочную скважину легко. Как нож в масло. Дверь распахнулась словно сама собой. Тут же потянуло сладким, болотным, с нотками кофейной горечи. Кайса с удовольствием прикрыла глаза.

— Я уже успела соскучиться.

— По чему? — оторопело спросил её Гордей.

— Мне всегда нравился здешний кофе, — неопределённо ответила она и шагнула вперёд. — Пойдём! Ты же приволок меня сюда не для того, чтобы стоять на пороге?

Ничего не изменилось со времени последнего разговора Гордея с Буленом. Тонкий слой пыли на столиках и стойке сейчас казался свежим. Бар тщательно убран, в отличие от помещений служебного входа. Наверное, до них руки Булена так и не дошли.

Кайса по-хозяйски опустилась в кресло, не глядя и не смахивая пыль.

— Давай закажем по телефону? — предложила она. — Тут навряд ли что-нибудь приличное осталось. Кажется, давно выключено электричество, а значит, холодильники не работают. Кофемашина тоже…

— Кайса…

Гордей сел в кресло напротив. Их разделял низкий столик.

— Тебе нравится тут? В «Лаки»?

— Конечно, — улыбнулась она. — Бар нашей юности. Недоступная тогда, а от этого ещё более притягательная мечта. Запретный плод…

— Нет, — он покачал головой. — По-особенному? Так, будто это часть тебя?

Кайса-Нира удивлённо посмотрела на него. Гамма чувств пробежала по её лицу, одно выражение быстро сменяло другое.

— А знаешь… Гордеев, ты такой умный! Сейчас мне кажется, что я как-то очень тепло к этому бару отношусь. Как… К чему-то своему, родному. Знаешь, и люблю, и ненавижу одновременно. Такие отношения бывают только с самими близкими людьми.

— Хорошо, — кивнул Гордей. — А теперь…

Тянуть уже больше не стоило.

— А теперь скажи мне, ты чувствуешь его… как Кайса? Или… Как Нира?

Она хотела засмеяться, словно Гордей пошутил. Но вдруг застыла, превратилась в камень. В соляной столп, как жена Лота, оглянувшаяся на запретный город, объятый пожарищем.

— Ты Кайса или Нира? — напряжённо спросил её Гордей.

— Я… — она вскочила с кресла, подброшенная невидимой силой. — Гордеев, как ты…

— Нира, так? Если признаешь, всё пройдёт легко.

Она вдруг с облегчением выдохнула. Словно освободилась только что от какой-то ужасной тяжести.

— Ты же всегда хотел жить с ней? У Ниры получится то, чего не смогла Кайса. Сделать тебя счастливым. Родить ребёнка, в конце концов. Нира точно сможет… Ну наконец-то я поняла, что меня так мучило всё это время!

Говорить из кресла снизу вверх неудобно и неубедительно. Гордей встал.

— Нира… Ты же не выросла. Осталась шестнадцатилетней девочкой, как ни старалась вести себя «по-взрослому». А я…

Вдруг понял, что всегда относился к Кайсе, как к

— Я хочу жить со своей взрослой женой. С Кайсой. Как бы то ни было. В конце концов, я привык…

Последнее, наверное, он сказал зря, зато честно.

— Новые новости, — засмеялась уже совсем Нира. — Привыкнешь и к другому. Расслабься и получи удовольствие, Гордеев. Кроме того, я смогу очень быстро повзрослеть. Ты же помнишь, все говорили, что веду себя старше своего возраста.

Он не стал говорить об «удовольствии», которое уже в полной мере получили Ритка, Кайса, Мика и Эд. Нира всё равно бы не поняла. Она просто хотела, чтобы всё встало на свои места. Так, как сама считала справедливым. Наверное, имела на это право. Но…

— Не выйдет, — тихо, но твёрдо сказал Гордей. — Это будет нечестно по отношению ко всем нам.

Он полез в карман и достал платок, в котором покоилась белая хрупкая косточка. Нира напряжённо смотрела на этот крошечный узелочек. Она побледнела, когда Гордей развязал его.

— Ты же знаешь, что это? — сказал он, подчёркивая каждое слово.

Кайса, почти совсем растворившаяся в Нире, должна его услышать. Идентификация главного «я» в личности. Так, кажется, это называется в психотерапии.

Она молчала, и Гордей продолжил.

— Навья косточка Ниры. Если я переломлю её сейчас, то Нира уйдёт. Останется только Кайса.

Гордей чувствовал себя распятым на перекладине реальности и потустороннего мира. Под ногами — прошлое, над головой — будущее. Слева — навь, справа — явь. Он и верил, и не верил одновременно во всё сразу: шоковую терапию, навью кость, сумасшествие Кайсы и подселение в тело жены духа умершей много лет назад девушки.

— Прости, — сказал Гордей. — Мне очень жаль. В самом деле, очень жаль.

Она смотрела на него всё ещё доверчивыми, не до конца понимающими глазами, когда Гордей достал белую кость-иглу. Не хотел мучить её демонстрацией, он же не садист.

Но невольно замешкался, когда дымчатый кот прыгнул на него из-под барной стойки. Гордей не успел подумать, как быстро Тимофей смог попасть сюда, хотя, впрочем, понимал, что потустороннее существо способно и не на такое.

В зале стремительно понизилась температура, промозглая сырость проникла под толстовку и джинсы, и он непроизвольно поёжился.

— Мы доверяли тебе, — покачала головой Кайсы Нира. — Тима спасал много раз. Варил тебе свой знаменитый кофе, считал другом…

Осознание необходимого предательства пронзило Гордея. Он чувствовал, как десятки струн протягиваются сквозь тело и дрожат, натянутые на его каркас.

Кот кинулся на Гордея, и тот дёрнулся.

Хрупкая косточка в руках хрустнула.

Судьба сама выбрала за Гордея. Или… Что-то иное словно подтолкнуло его пальцы? Совсем чуть-чуть…

Стань тем, кем должна, Нира, — тонким побегом перводрева, что держит собой всю Тополиную Яругу, и прошлое её, и будущее. Звени колокольчиком своего отца — Стени, наполняй мир хрустальной мелодией. А когда придёт моё время, я уйду без сожалений, в землю, в корни, где меня ждут и отец, и бабушка Анна, что держат сейчас Яругу на своих незримых плечах. Мы не встретимся с тобой даже там, Нира, потому что так случилось, и никто не виноват.

Мы все связаны первотополем, те, кто рождается на этой земле, и уходим, чтобы стать его частью. Ты — из рода ветвей, я — корней. Прощай, девочка, и мне… Так жаль.

Застонало всё пространство бара, в соседнем зале грохнулось о землю с металлическим звоном, и Гордей был уверен, что обрушился пилон. Следом опять же откуда-то издалека раздался визг разлетающегося осколками стекла: скорее всего попадали оставшиеся где-то бутылки со спиртным. Потянуло хорошим алкоголем — вязким, сладким ликёром, полынной горечью абсента.

В тот же момент всё тело Кайсы вдруг внезапно обмякло. Не издав ни звука, она повалилась тряпичной куклой прямо на пыльный пол «Лаки». Кот, развернувшись в полёте, впечатался огромной ушастой тенью в полки за барной стойкой, стены зашипели и ощерились острой осокой, прорезавшей кирпич.

И тут же стихло.

«Вот и всё», — безнадёжно подумал Гордей, наклоняясь над неподвижной фигуркой, распростёртой на полу.

«Как просто…»

Растаяли призрачные тени на стене — маленькая и хрупкая, чёрное с золотом, и дымчатая, белая, пронзительно голубоглазая.

* * *

Кайса спала, свернувшись в комочек, зажав между коленей ладони. Она опять мёрзла, и это обрадовало Гордея.

Он носил её на руках целый день. Сначала — из бара в машину, а затем — из машины, вверх по лестнице, домой. Гордей никогда до этого не носил Кайсу столько на руках.

Сначала он очень испугался, ему показалось, что жена умерла. Даже если всё потустороннее всего лишь плод его воображения, у психически нестабильной Кайсы могло остановиться сердце, когда он переломил символическую Навью кость. Если Кайса так верила, что она возродилась в погибшей Нире, то вполне могла отреагировать шоком на свою вторично условную смерть. Метафизическую.

Но она дышала, и пульс был ровный. Просто внезапно погрузилась в глубокий, спокойный сон. Как под наркозом. И не проснулась ни в дороге, ни уже дома, когда Гордей осторожно устроил её на кровати.

«Пусть спит», — решил он.

Сон лечит многие болезни.

Гордей пока занялся странным делом, которое, по его мнению, не требовало отлагательств. Он выгреб из-под кровати осколки погибших фигурок, рассмотрел, что от них осталось.

Слава богу, Сердечко пострадал меньше, чем некоторые из них, раскрошенные без шанса на восстановление. Домовёнок распался аккуратно на две половинки, и ещё откололась рука, которую Гордей с трудом, но нашёл в общей куче обломков.

Сначала Гордей восстановил Сердечко, а потом, весь остаток дня, занимался тем, что выискивал запчасти и склеивал разбитые фигурки. Так и уснул за столом, уткнувшись лбом в перемазанные суперклеем руки. Предыдущий день вытянул из Гордея все соки.

Когда проснулся, за окном уже стемнело. Он потянулся, прислушиваясь к ровному дыханию Кайсы. Выключил настольную лампу над столом, прошёл в спальню. Гордей присел на корточки перед кроватью, стараясь не разбудить её и в то же время страстно желая, чтобы Кайса проснулась. Но сама, без вмешательства. Она словно почувствовала его желание. Ресницы на бледной, впалой щеке дрогнули, потом ещё раз, и Кайса открыла глаза.

— Почему ты тут? — сказала она тихо. — Разве сегодня нет дежурства?

— Я в отпуске, — так же негромко ответил Гордей.

— Хорошо, — она улыбнулась. — А почему мне ничего не сказал? Может, мы сможем… Хотя бы в Сочи? Там же тепло в марте? Я так замёрзла…

Она произнесла это виновато. Гордей чуть не проговорился, что недавно начался май. Только Кайса всё равно увидела зелёную листву деревьев в окне. Он не догадался вовремя загородить обзор.

Глаза её распахнулись, голос стал хриплым, а губы задрожали.

— Мне кажется, что… Мне же кажется?

Гордей надеялся оттянуть момент, когда придётся рассказать ей обо всём. Ну, конечно, не совсем-совсем обо всём, но о том, что покончила с собой Ритка Облако — придётся. И события этих ужасных двух месяцев упадут на её бедную голову сразу все вместе.

— Кайса, — торопливо заговорил он, — тебе нездоровилось, но сейчас всё в порядке. Мы поедем… В Египет хочешь?

Гордей вдруг понял, что его окутывает бессознательный страх, даже когда он просто произносит «Египет».

— Нет, лучше в Турцию, да? Или…

— Что со мной? — Кайса не слушала.

— Стресс, — сказал Гордей. — У тебя был стресс, поэтому в памяти не осталось событий последнего месяца. Выборочная амнезия…

«Боже, какую чушь я несу», — подумал он, но Кайса, любительница долгих сериалов, сразу поверила.

— Да, — с понимающим видом кивнула она. — Помню, что мне было жарко, и я выходила на балкон, и… Ведь вернулась Нира! Но почему она пропала тогда и вернулась сейчас?

— Оказалось… — Гордей, поднапрягшись, вспоминал подходящий сюжет мыльной оперы. — Нира была очень больна…

«Какую чушь я ещё собираюсь нести?», — опять подумал он, но продолжил:

— Смертельная болезнь, жить ей оставалось недолго. Поэтому хотела посетить родные места…

— Гордей, — прищурившись сказала Кайса, — почему у меня такое ощущение, что ты морочишь мне голову?

— Это просто твоё ощущение, — отрезал он. — Разве оно имеет какую-то связь с тем, что происходит на самом деле?

— Тогда жалко, — сказала Кайса и села на кровати. — Мне и в самом деле жалко, Гордей…

Внезапно она сморщилась.

— А чем я занималась в этой… избирательной амнезии? У меня всё тело болит.

Она опять попробовала повернуться и охнула:

— Гордей, у меня не только тело болит, но и… кажется… внутри всё. Ты меня бил? Изощрённо, так, чтобы не осталось следов?

Удивлённо посмотрел на Кайсу и тут же понял, что она таким неудачным образом шутит.

— Ну да, — он кивнул. — Отбил тебе печень, почки и… Что ещё у тебя там болит?

— О, — Кайса зачем-то подхватила эту глупую игру. — Наверное, мне стоит заявить в полицию…

— В полицию я и без твоего заявления пойду, — заверил её Гордей, вкладывая в ладошку жены Сердечко.

— Ты чего, Гордей, — вдруг испугалась Кайса, — я же пошутила…

— Знаю, — сказал он, — только всё равно пойду. Есть одно дело, не требующее отлагательств.

Гордей не знал, как объяснить участникам второго пришествия Ниры жуткую находку под заброшенной вышкой. Только и промолчать он не мог. Так что сделает заявление, а там пусть полиция сообщает интересующимся, что сочтёт нужным. Виссарион был прав.

И Нира должна быть похоронена честь по чести. И верный Тимофей. Гордей не сомневался, что поблизости найдут его скелет.

* * *

Когда генетическая экспертиза определила, что найденные останки принадлежат Нире Эльман, Гордея ещё несколько раз приглашали на допрос. Почему-то следователя очень интересовало, что Алексею Гордееву понадобилось ранним апрельским утром на пустынном берегу реки Яруги у разрушенной вышки. Может ли быть такое, что Алексей Гордеев сам перепрятывал кости бывшей подруги, но что-то пошло не так?

Он стойко держался банальной версии внезапных позывов мочевого пузыря по дороге в соседний город. В конце концов, его оставили в покое.

Ниру похоронили, как и полагается на кладбище, рядом с могилой её бабушки. На удивление, народу на похороны пришло много. Оказалось, что город не забыл несчастную девочку, погибшую от руки маньяка Госина.

Друзьям Гордей, поднатужившись, подкинул версию о Наталье Заволоцкой, желающей быть похожей на Ниру Эльман, которая умерла на её глазах. Травма у девочки осталась на всю жизнь, и Наталья помешалась на Нире. Якобы даже сделала несколько пластических операций, а затем явилась в Яругу, притворяясь Нирой.

Но сердце не выдержало такого напряжения, и она умерла от инфаркта, осуществив свою мечту: побыть Нирой Эльман хоть недолго. А они купились, потому что забыли, как точно выглядела школьная подруга по прошествии стольких лет, да ещё и в баре всегда царил полумрак.

Все испытали жуткий стресс от произошедшего, чем и объясняется неадекватность всеобщего поведения. В конце концов, они — неплохие люди. Грешные и слабые, но совестливые и страдающие от своей вины.

Версия эта не выдерживала строгой критики, но никто вдаваться в подробности и мелочи не стал. Другого объяснения произошедшему всё равно не было.

Гордей и сам в конце концов поверил. И с воспоминаниями, как он летал бесплотным голосом над Яругой, тоже обошёлся просто. Вспомнив о версии Виссариона, постановил, что надышался ядовитыми испарениями, когда провалился в подземный карман. Психика, издёрганная болезнью Кайсы, мистификацией Натальи Заволоцкой, странностью Эда. И плюс ко всему — случайно попавшими к нему легендами Сергея Викторовича. Под действием испарений его подсознание соединило само по себе все эти события в одну историю, объяснив таким образом случившееся.

Потом отпуск закончился, и Гордею стало не до мистических загадок и тайн.

А однажды Кайса, которая не хотела слышать даже об аквариумных рыбках в их доме, вдруг задумчиво произнесла:

— Гордей, а почему бы нам не завести кота, как ты относишься к идее?

Гордей, безмятежно поедавший любимый суп с фрикадельками, поперхнулся. А когда прокашлялся, произнёс сквозь сжавшееся горло:

— С чего вдруг нам заводить кота?

— Я тут подумала, — Кайса повернулась к нему от раковины с посудой, — коты же такие чудесные, пушистые. И мне будет не так одиноко, когда ты на сутках.

— Нет, нет, — категорично завертел головой Гордей, вспомнив, как Тима ходил за ним по пятам, не спуская настороженного взгляда.

Может, он и считал Гордея своим другом, только дружбы такой кошачьей Гордей не понимал и даже боялся.

— Ну вот, — огорчённо сказала Кайса. — И как мне в одинокие вечера без кота?

— Слушай, — сказал Гордей, — а давай удочерим маленькую девочку? И назовём её Нирой. Как ты относишься вот к такой идее?

КОНЕЦ.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга,

Явление прекрасной N