Я бруснику принес

Глава 1

Я собрался так быстро, как мог. Дорога в карельскую глушь была долгой, но, все же, привычной. Сосны, озёра, гигантские гранитные валуны, поросшие ягелем, — пейзаж, который я уже видел в разных уголках мира, но здесь он казался особенно древним, хоть и своим. Поселение, куда я направлялся, состояло из трёх десятков домов, разбросанных по берегу лесного озера. Здесь не было ни староверов, ни язычников, какими часто считают местных. Мне сообщила о случае большая фермерская семья, которая жила своим хозяйством и, как говорили местные, видела то, чего другие только в сказках слышали.

Я приехал через две недели после случая, о котором судачила вся округа. Меня встретила на крыльце дома девушка лет двадцати, с распущенными русыми волосами, в джинсах и простой футболке. Обычная, современная. Она представилась Настей, старшей сестрой той самой героини, что видела йети.

— Проходите, — сказала она, улыбнувшись. — Отец сейчас подойдёт. А вы, наверное, хотите услышать про нашу Ксюшу и её лесных друзей?

Из-за угла показался и бородатый мужик в рабочей куртке — отец семейства, Василий. Он пожал мне руку крепко, по-мужски, и кивнул на дом:

— Заходите, чай пить будем. Только Ксюши нет, она в лес ушла на пару дней, ягоды собирать. Ей там безопаснее, чем нам, даже в городе.

Я не пропустил мимо ушей такое. Если отец говорит, что его молодой дочери безопаснее в лесу чем горожанам в городе, то дело стоит свеч. Мы расселись за большим столом, пахнуло свежим домашним хлебом и пряными сушёными травами. Настя разливала чай, а Василий, глядя в окно на карельскую тайгу, начал рассказ:

— Всё это странно, конечно. Мы не верили особо в эту мистику. Всю жизнь здесь живем. Медведь, — да, есть. Волки, куда же без них… Но йети, Леший по-нашему, это так, дух… — Он переменился в лице. — Н-да. Кому дух, а кому и… Ксюша у нас средняя, родилась, когда мне уже за тридцать было. Всегда была тихой, задумчивой. И постоянно, с детства, она что-то говорила про «Путика», про «Шушика», про «Мочавку».

— «Мочовку» — Поправила Настя — Мы думали — воображение, друзья выдуманные. А она им еду оставляла, разговаривала с ними. Одевалась, как бабушка её учила: платок, юбка длинная, или платье. Соседи думали, мы староверы все, дочь кутаем.

— А нет — Продолжил отец — просто Ксюше так удобно. Говорит: «Им, лесным, так спокойнее, что я их не пугаю».

Настя добавила:

— Мы с ней всего на два года по возрасту различаемся, а кажется, что она из другого века. Я — в джинсах, с гаджетами, а она — как Машенька из сказки. И всё время в лес. Корзинки плетёт, ягоды собирает, с травами знается. Вот смотрите, все это — она собрала. Лешего этого видела не раз, но мы не верили. А тут…

Настя поставила кружку и посмотрела на отца. Тот кивнул, продолжая:

— Две недели назад, день был солнечный. Я на тракторе сидел, в поле плуг готовил. Мать — в огороде. Сын коз пас, младшая дочка доила. Ксюшка вот, вернулась из леса, с пустыми руками, только подол перед собой несет. Мы удивились: она всегда с полной корзиной приходит. А она нам: «Я корзинку потеряла, вот и собирала в подол». И правда, в подоле у неё брусника краснела. Мать её спрашивает: «Ты чего, опять как Машенька из сказки?» А Ксюша улыбнулась и ничего не ответила.

Тут, — Василий понизил голос, — из леса, прямо на поляну, он и вышел. Высокий, под два метра, весь в чёрной свалявшейся шерсти, и на ней мох зелёный висит, будто этот Леший и правда век в чаще прожил. Идёт не спеша, на двух ногах, руки опущены. И в руках этих — Ксюшкина корзинка, плетёная, брусники полная. Подошёл, поставил на траву, а сам смотрит на Ксюшу. И она ему: «Спасибо, Путик! Забыла, мол, — и засмеялась. А он ей что-то в ответ, по-своему, глухо прорычал, и так же тихо ушёл обратно в чащу.

После Василий развёл руками:

— Мы все замерли. Я сидел на тракторе с открытым ртом, телефон у меня на коленях лежал — мог бы снять, а рука не поднялась. Мать в огороде онемела, сын коз бросил, младшая дойку прекратила. Все смотрели, как Ксюша подняла корзинку, прижала к себе и пошла в дом, будто ничего не случилось.

Настя хмыкнула:

— Мы потом начали расспрашивать. Она сказала, что это не первый раз. Она всех их по именам знает. Путика, Шушика, Мочовку, ещё кого-то. Говорит, они — как друзья. Просто не всегда выходят, людей боятся. А она — своя. Для них как подружка. Мы сначала решили, что она на нервной почве. Сами понимаете, такое… А потом я заметила: когда она в лес идёт, всегда берёт с собой горсть культурных ягод или кусок нашего хлеба из печи. То, чего в лесу нет. Кладёт на пень и уходит. Идёт, и кто-то за ней наблюдает — я сама видела, как кусты шевелятся, тени мелькают. Но боятся они не её, а нас. Я тоже в лесу не чужая. Но мне никто не попадался.

Отец вздохнул, налил себе ещё чаю:

— Может, это и правда леший, как в сказках. Может, дух леса. Мы не знаем. Но то, что он принёс бруснику — это факт. И Ксюшу он не боится. А она его. Говорит: «Шушик, он мой защитник». Смешно, но после того случая я стал меньше в лес на тракторе заезжать. Боюсь, что он меня за машину поругает, запутает. А Ксюшка сейчас ушла ягоды собирать и ночевать там осталась. Мы не переживаем. С такой-то защитой она и в чащобе не пропадёт.

Я сидел, словно облитый ведром воды, переваривая историю. Девушка в платке, которая знает лешего по имени, и целая семья, ставшая свидетелями. Это не было похоже на выдумку Суслятина или шутку нефтянникак Алмаза про говорящего алмасты. Настоящая встреча. Тихое, будничное, но чудо.

— А когда она вернётся? — спросил я.

— Через пару дней, — ответила Настя. — Всегда возвращается. Только иногда с подарками — грибами редкими, кореньями китайскими, а однажды принесла птичье перо, синее-синее, таких у нас не водится. Сказала, Путик дал. Мы не спрашиваем больше. Просто радуемся, что она приходит. И что лес её не обижает. Знаете, мне иногда кажется что она не прочь к ним переселится.

Совсем.