Все, что может быть истолковано как угроза

Игра на повышение

Продавцы считают, что цена слишком высока и скоро упадет,

а покупатели думают, что она чересчур низка и должна подняться.

…В действительности уверенность большинства трейдеров

– всего лишь иллюзия.

Даниэль Канеман

Крису было скучно. Скучно, скучно, скучно. Будущее представлялось правильным, серым и тоскливым. Вот так вся жизнь и пройдет как у родителей по накатанной, иногда думал он, когда каждый день похож на предыдущий, как горошины в стручке, а визит соседей, возвращающих взятую на пару дней газонокосилку, – уже событие. Медленно ползи по выделенной колее, и даже не думай высунуть из нее голову! Хорошо учись, веди себя как подобает достойному наследнику фамилии Ланге, чтоб мы могли гордиться тобой! Когда после нотаций отца и причитаний матери чувствуешь себя ценным фарфоровым изделием, для пущей сохранности завернутым в вату и для верности посыпанным нафталином. Нужно быть примерным и соответствовать заветам предков. Тоска…

И ничего-то тебе нельзя. В винный погребок завалиться с приятелями нельзя. Водить компанию с кем-то не своего круга – ниже твоего достоинства. Заниматься силовыми видами спорта – удел простолюдинов, а он, как аристократ, должен демонстрировать изящные и безукоризненные манеры. Максимум – поло или верховая езда. Особенно, если учесть, что он не выносит запах навоза, и боится оказаться под копытами. Даже хорошо, что денег у семьи на собственную конюшню нет, а то пришлось бы, стиснув зубы, карабкаться на какую-нибудь лошадь! А потом лечить переломы и сотрясение.

И, вообще, чему соответствовать-то? Где оно, то бывшее величие рода Ланге? Где земли, замок, золото, челядь? Прокакали давние родственнички все, что можно, проиграли на скачках, промотали на любовниц, да просто вышвырнули на ветер, демонстрируя широту души древней фамилии, да так старательно, что кроме ветшающего особняка им теперь и похвастаться нечем, а отец все пыжится: имя, берущее начало от лангобардов, королевская кровь, традиции. Крис, может, и встал бы в позу, указывая окружающему быдлу на его место, да только давно никому не интересны те замшелые титулы и традиции, все нынче упирается во вполне конкретные счета в банках. Которых у его семьи как раз особо не наблюдалось.

Ску-учно! А его учеба на экономическом факультете должна была привести к тому, что после ее окончания сначала он станет помощником отца в семейном бизнесе, а потом унаследует его брокерскую контору. И будет подобно отцу до самой смерти как нанятой выполнять поручения тех, кому деньги жгут карман. Впрочем, он и будет наемным работником в силу специфики работы семейного заведения. Купи то, продай это, получи мелочь на расходы, засунь собственное мнение насчет наших распоряжений на бирже в то место организма, куда не заглядывает солнца.

Дед, основатель конторы, и вообще начинал с оказания чисто комиссионных услуг по обеспечению сохранности денег и очередного пакета ценных бумаг при совершении клиентами акта купли-продажи. Отец хоть сумел додуматься получить соответствующую лицензию и на основании договора поручения начал выполнять посреднические функции между продавцом и покупателем активов на фондовой бирже. Да, мелочи на расходы стало больше, но суть-то от этого не слишком изменилась: что дед, что отец по-прежнему оставались всего лишь скромными посредниками на арене большой Игры. Прокладками, урывавшими жалкие крохи от миллионного пирога.

А ведь рынок ценных бумаг – это и есть большая Игра. Это азарт, это адреналин, это жизнь на острие событий, а не унылое прозябание. Это бесконечное количество возможностей заработать. Или вовсе сорвать однажды такой куш, чтоб отныне вести себя не так, как диктуют правила приличия, а так, как самому нравится и больше никогда не прислушиваться к чужому мнению.

Деньги. Только они могут дать свободу и мышления, и поведения, это Крис понял давно. Понимание, что ему нужно, было. Денег, чтоб это обеспечить, не было. Зато он знал, где их можно получить, не превращаясь в вульгарного грабителя дилижансов, перевозящих наличные.

Да он бы и без подсказок отца выбрал для обучения экономический факультет, потому что только там была нужная ему кафедра «Финансов и кредита», занимавшаяся в том числе изучением тенденций рынка ценных бумаг! А вот выбор научного руководителя… с этим он определился далеко не сразу, благо специализация начиналась только со второго года обучения.

И начал он с заведующего кафедрой. Профессор Эйно Фишер – значимая величина в сфере финансов, с таким руководителем можно смело выбирать любую тему выпускной работы, обязательно защитишься на высший балл. Но, подумав, Крис отказался от этой мысли, мэтр Фишер был «чистым» банкиром, а ему требовался в качестве наставника более узкий специалист.

Доцент Клаус Рихтер, специалист по долговым бумагам. И от этого варианта после долгих раздумий пришлось отказаться. Его интересовали более рисковые, а, значит и более перспективные в плане заработка, акции, к которым мэтр Рихтер питал, пусть и завуалированную, но явную неприязнь. Чего даже не пытался скрывать.

Доцент Ирмгард Хоффманн, выбравшая в качестве объекта изучения валютные инструменты. Интересно, пожалуй, даже перспективно…, но не совсем то, к чему он стремился.

И осталось только Ульрика Фогель. Крис, поняв это, чуть не скривился, ну чему может научить студиозусов эта молоденькая девчуля в юбке выше колен? Любому понятно, каким местом и способом она заработала и диплом, и место преподавателя, просить такую о руководстве можно только если собираешься совершенствоваться в постельной акробатике, а у него-то серьезные планы! Но потом он навел справки и призадумался. Не так проста оказалась эта с виду легкомысленная училка. Мэтр Фогель по сумме набранных баллов оказалась лучшей выпускницей своего курса. И ее итоговая работа была рекомендована к печати. И даже, несмотря на молодой возраст, успела выпустить пару пособий, посвященных рынку акций. А самое главное, она вместе с мужем, действующим частным трейдером, получала неплохую прибыль от игры на рынке.

А, значит, подходила для его целей больше остальных преподавателей. И Крис пошел к ней с прошением о научном руководстве. И не прогадал.

Мэтр Фогель, несмотря на юный вид, оказалась въедливой и педантичной. И талантливой. При объяснениях чего-то нового не пыталась нудно читать по бумажке, а щедро использовала дар рассказчика, чего только стоила сдобренная ее ехидными комментариями история о появлении первых бессрочных облигаций!

А чтоб наверняка вдолбить учащимся разницу между долговыми и долевыми бумагами, она не поленилась составить и нарисовать таблицу, чтоб наглядно эту самую разницу показать.

Показатель Долговые ценные бумаги Долевые ценные бумаг

Право голоса нет есть

Участие в жизни АО нет есть

Право на выплату денежных средств фиксированное вариабельное

Срок существования есть нет

Начисление выкупного фонда для оплаты по номиналу при погашении есть нет

Очередность погашения требований держателей при банкротстве первая третья

Крис поразился, с одной стороны, тому, насколько оба вида бумаг оказались неодинаковыми по самым ключевым показателям, и, с другой стороны, тем, насколько четко эта информация оказалась донесена до студиозусов. Лично ему отныне никогда и в голову не придет их перепутать. А уж когда она рассказала, что на рынке водятся не только известные игроки в обличье животных, но и целый «биржевой зоопарк» … пожалуй, никогда еще студенты не вели себя так тихо, слушая почему та или иная манера поведения инвестора на рынке получила свое меткое название.

Ну, допустим, про «волков» им всем доводилось слышать. Матерые инвесторы, хладнокровные трейдеры, расчетливые, умные, способные «выгрызть» прибыльную сделку и заранее ограничить потенциальные убытки. А кроме них существовали и суперуспешные «акулы». Те, кто видели возможность получить прибыль и кидались на нее как на добычу. Считалось, что инвесторы именно такого типа кроме фундаментальных и технических знаний обладают тем самым чутьем, которое позволяет буквально учуять прибыльную сделку там, где ее больше никто не видит.

А еще были «киты», самые крупные инвесторы, наподобие национальных фондов инвестиций, которые могли своими действиями резко «сдвинуть» стоимость практически любого финансового актива и вообще кардинально изменить соотношение сил на рынке. Они потому и заслужили такое название, что величественно плыли выбранным курсом и обращали минимум внимания на глупую суету и мельтешение мелкоскопического рыночного планктона.

Интересной тактики придерживались «зайцы», получившие прозвище именно из-за особенностей передвижения – прыжками. Эти участники торгов предпочитали совершать большое количество коротких сделок внутри одной торговой сессии, «подсосавшись» к поднимающейся волне роста курса некой акции. Пусть прибыль и мизерная, зато и риск минимальный.

Были и «свиньи», тоже получившие название за присущие именно этим животным неконтролируемую жадность и желание тупо урвать кусок. Неумение просчитывать собственные действия часто приводит к тому, что они торгуют бессистемно, могут пойти против рынка, пытаясь поймать разворот, часто не додерживают позицию и кидаются на другой актив, вдруг показавшийся более лакомым. Короче, кандидаты на «убой».

Недалеко от них ушли и «овцы», не обладающие ни выдержкой, ни мозгами, ни тем более хоть какой-нибудь торговой стратегией. Они не были способны «читать» сигналы рынка и могли, как правило, только бездумно следовать стадом за толпой.

Из рогатых по рынку бродили «олени». Они предпочитали не заниматься ежедневной торговлей, а вместо этого целенаправленно покупать акции во время их первичного размещения, чтоб потом спокойно их перепродать чуть не в первый день их торгов.

Водились на рынке и оптимистичные «жирафы». Эти игроки, надеясь сорвать суперкуш, могли установить отложенные приказы на покупку или продажу слишком далеко от реальных возможностей рынка. Впрочем, иногда бывали и в выигрыше.

Попадались на рынке и совсем мелкие «лемминги», названные так за бестолковость и неумение делать выводы из уже не один раз допущенных промахов. Рядом с ними копошились и «цыплята» – трусливые трейдеры, заходившие на рынок только после очень долгого раздумья. Были склоны к панике, закрытию позиций раньше времени, и многим другим ошибкам.

И самыми забавными обитателями оказались «страусы». Которые старательно прятали голову в песок, игнорируя все негативные сигналы рынка, в надежде, что ситуация как-нибудь выправиться сама собой.

А с учетом того, что для практических заданий мэтр Фогель предлагала исключительно реальные казусы, приключившиеся на рынке акций за последнее время, учиться у нее оказалось более, чем полезно. Если бы еще отец согласился прислушаться к тем рекомендациям, которые он почерпнул на занятиях, чтобы наконец-то начать получать нормальную прибыль, так ведь нет же!

Потому что все заработанное, сверх необходимого прожиточного минимума для обеспечения потребностей семьи, отец вкладывал в покупку государственных облигаций или надежных, «растущих» акций. Крис понимал осторожную тактику отца: тот занял на рынке так называемую «длинную» позицию и играл на повышение. Купи бумаги сегодня по сто шиллингов, продай через год по двести шиллингов, разница твоя. Улиточная тактика.

В сущности, риски такой стратегии были минимальными, а срок удержания актива неограниченным. Возможный убыток ограничен ровно той суммой, которая была вложена в покупку акций и ниже нуля уж точно не скакнет. И при вложении собственных денег нет никаких дополнительных расходов. Сиди себе, просматривай регулярно в газетах биржевые сводки, радуйся факту роста курса «своих» бумаг и раз в году получай дивиденды. Чем плохо?

Да тем, что это все равно тот же мизер на карман! А рынок всегда диктует правило: надейся на лучшее, готовься к худшему. И чтоб эти надежды оправдались, нужна некая предварительная работа по обеспечению защиты своих инвестиций!

Для начала, никогда не помешает иметь «подушку безопасности». Допустим, в отцовском портфеле эту роль играли государственные облигации, мало подверженные колебаниям рынка и могущие быть легко проданными в любой момент.

Далее, следует точно определиться с направлением собственной стратегии. Как долгосрочный инвестор, отец мог позволить себе не обращать внимания на волатильность рынка, хотя сам Крис этот термин не любил. Почему нельзя прямо сказать, что речь идет об отклонении цены актива от некого тренда? Или о колебании его стоимости вокруг некого «центра цен»? Нет, обязательно надо выдумать что-то новенькое, обычному обывателю непонятное, и небрежно щеголять заумной терминологией, вызывая восхищенные взгляды у впечатлительных барышень.

И нельзя забывать, что портфель бумаг не должен быть однородным, а, значит, следует его диверсифицировать, выбирая активы разных видов: не только акции, но и недвижимость, и золото, и валюта, а то и современные производные инструменты. Потому что цены на такие активы в один период времени двигаются в разные стороны, и подобная рассинхронизация вложений делает портфель менее чувствительным к колебаниям рынка, зато повышает его эффективность. Но отец как уперся когда-то вкладывать все деньги в акции железнодорожных компаний, так его и не получается сдвинуть с места!

А активы, между прочим, неплохо периодически пересматривать. С целью замены на более выгодные. Хотя что ему там пересматривать, рискованных акций у него отродясь не было, одни стабильные компании, эмитенты «высокого качества», как он сам любит приговаривать…

Но он мог подумать хотя бы о дивидендных акциях! Есть же на рынке такая категория ценных бумаг, которая дает прибыль даже при падении их курса за счет высоких выплат по ним! Крис ему даже специально обзор подсовывал, сделанный в свое время по заданию мэтра Фогель: какой процент рынка занимают акции, демонстрировавшие снижение цены в районе 10%, которое с лихвой перекрывалось дивидендными выплатами, составившими в результате 13-15% от номинала. А дивиденды – это «живые» деньги, с которыми в дальнейшем можно поступить по собственному разумению.

Но как Крис не убеждал отца провернуть нечто пусть и немного более рискованное, но более прибыльное, он неизменно видел воздвигнутый к потолку указательный палец и слышал один и тот же назидательный ответ:

– Лучше упущенная прибыль, чем полученные убытки. Упущенная прибыль эфемерна, убытки реальны. А мне еще тебя с сестрой нужно на ноги поставить и в люди вывести.

Сестра… да, расходы на подрастающую барышню, это немало. Одежки, косметика, драгоценности… одни шляпки сколько стоят! И образование – весомая статья расходов, хорошо хоть Рози не замахнулась на что-то модное и дорогое, вроде факультета искусств, так и быть согласившись на более дешевый филологический. И слава Богу, потому что работать по специальности сестричка все равно не собиралась ни дня. И кем бы она могла устроиться? Учительницей младших классов в гимназии? Секретаршей? Стенографисткой? А вот выйти замуж и изображать из себя примерную жену – это как раз для нее.

Да и способности у Рози были не то, чтобы выдающимися, но для того, чтобы разбираться в тонкостях родного языка, разумно рассудили в свое время родители, их как-нибудь да хватит. Чай, не финансовая математика с кучей формул, как у Криса. Да и знание двух иностранных языков женщине только в плюс, мало ли понадобится быстро перевести какую-нибудь инструкцию к импортному лекарству или не растеряться в зарубежной поездке, столкнувшись с тамошними реалиями.

И училась Рози вроде бы с удовольствием, ежедневно меняя наряды ездила вместе с ним в университет, вращаясь в кругу таких же знатных благовоспитанных барышень, но и здесь периодически возникали проблемы.

Сначала ей приспичило возглавить список лучших студиозусов. Казалось бы, что в этом плохого? Тянется человек к знаниям, старается… но все оказалось не так просто. Одного желания в данном случае было мало, требовались способности и упорство. И если со вторым у нее все было замечательно, то с первым все обстояло далеко не так радужно. Не тянула Рози на лучшую, только на вторую, был на ее курсе такой Марвин Затецки, страшненький, очкастенький, но умный! Вот он и должен был по сумме баллов и по всем прогнозам получить ленту лучшего студиозуса их потока. Что сестричку бесило невероятно, как же так, она старалась, над пыльными учебниками корпела, а тут какой-то гаденыш из неблагородных так и норовит ее обскакать!

Именно с этим она и прибежала к Крису. Тот сначала не понял, что от него требуется. Потому что учиться хуже этот самый парень не станет, даже если его душевно попросить, даже если ему пригрозить, рассчитывать в жизни он может только на себя, поэтому костьми ляжет, а лучшего результата добьется. Но Рози его удивила. Она напомнила о системе подсчета баллов в их учебном заведении и предложила интересный выход, который может устроить всех.

И на последний экзамен Марвин не явился. Бывает же такое невезение, сначала прорвало трубу в том клоповнике, где он ютился, ему пришлось бегать по своей каморке чуть не по колено в воде, пытаясь перекрыть воду, потом объясняться с неторопливым слесарем, потом судорожно сушить промокшую насквозь одежду и обувь, потом, отчаявшись поймать извозчика, добираться до университета пешком, чтоб в итоге поскользнуться и попасть с вывихом лодыжки в лечебницу.

А поскольку экзамен был последним, ведомость закрыли с пометкой «неявка» против его фамилии. И пересдача теперь по правилам могла состояться только осенью. Понятно, что этот книжный червяк потом все пересдаст на высший балл, но сейчас, в летнюю сессию, с несданным экзаменом он автоматически вылетал из списка тех, кто мог претендовать на звание лучшего студиозуса потока. И Рози, опуская глаза и мило смущаясь, таки получила ленту лучшей ученицы этого года на собрании курса из рук декана. За что удостоилась отдельного одобрения родителей на семейном обеде, посвященном удачному завершению их детьми учебного года.

Знала бы она, сколько всего пришлось Крису предпринять, чтоб устроить ее сокурснику такой «случайный» прогул! Сколько пришлось заплатить найденному не слишком щепетильному слесарю-водопроводчику, чтоб авария случилась не позже, и не раньше, а именно в нужный момент! Как они с друзьями, которых этот заученный тип не знал в лицо, контролировали его последующие действия и попытку добраться до места обучения! Как перехватывали извозчиков, как в конце концов устроили ему «случайное» столкновение, чтоб попал он к лекарям, а не на экзамен!

Крис рассчитывал, что теперь, получив желанный знак отличия, сестричка угомониться и перестанет дергать его не по делу, поскольку у него начался последний, выпускной год, но просчитался. Чуть не в первый день учебы на втором курсе она попросила его «объяснить» своему непонятливому ухажеру с биофака, что, пытаясь добиться ее благосклонности, тот рубит сук не по себе. Пришлось разыскивать этого парня и предупреждать его о неправильности его поведения по отношению к девице из древнего рода Ланге. А, учитывая его непонятливость, наглядно демонстрировать чем именно ухажер рискует.

Крис надеялся, что Рози даст ему спокойно доучиться, но не учел, что она вошла в тот самый романтический возраст. Сестра влюбилась. И в кого! Нет бы выбрать кого попроще, но ее избранником оказался Вальтер Хохфлигер. А это и впрямь была птичка высокого полета. Лучший студент мат-меха, тоже, как и он сам, выпускник, сын крупнейшего в стране производителя движков и паровых машин для морских судов, отличный спортсмен, неизменно выигрывавший не только университетские, но и городские чемпионаты по сабле.

И красавец. Неудивительно, что Рози начала точить на него зубки. Тут бы даже их родители слова не сказали, начни Хохфлигер за ней ухаживать с далеко идущими намерениями, но дело обстояло совсем не так. Вальтер для ухаживания выбрал отнюдь не ее, а ее сокурсницу, барышню Беринг. И Рози устроила Крису скандал, требуя, чтоб он ей помог.

А как тут можно помочь? Если нравящийся тебе парень не обращает на тебя внимания? Насильно-то мил не будешь.

А если сделать так, чтоб эта иностранная липучка от него сама отвязалась? Ты ведь сможешь ей это объяснить? И тогда Вальтер обратит внимание на меня!

Крис сильно сомневался, что одно вытекает из другого, и что Хохфлигер мгновенно переключится на Рози, даже если перестанет находить общий язык с барышней Беринг, но послушно поплелся встречать ее с занятий. Чтоб вблизи посмотреть на ее «врагиню».

А посмотрев, отметил – хороша! Облако вьющихся волос темного цвета, медово-карие глаза, очаровательное личико, изящная фигурка, понятно, почему Вальтер предпочел ее сестричке. У Рози и рост не мелкий, и плечи широковаты, и лицо аристократически-вытянутое, что, конечно, свидетельствует о древности ее происхождения, но иногда делает ее похожей на овцу. Он бы, может, и сам поближе пообщался с этой резвушкой Беринг, но не долго, потому что ее чуть смугловатая кожа четко указывала на то, что барышня скорее всего из простых. А, значит, годна только во временные спутницы. И тех самых, далеко идущих намерений у Хохфлигера нет и быть не может. По определению.

Крис пытался донести эту мысль до Рози, но сестричка закусила удила и с пеной у рта требовала убрать подальше от Вальтера эту… он и не подозревал, что ей известны такие слова, которые обычно употребляли маргинальные элементы. Значит, придется принимать меры, навряд ли с этим будут сложности. Отвлечь внимание другом ухажером, пригрозить, в конце концов, и все получится.

Только вот напущенный на нее Пауль Краузе впечатления на нее не произвел, его ухаживания она нагло проигнорировала, если не сказать прямо – послала в пень дырявый. И попытка попросить ее самоустраниться ничего не дала. Регина Беринг вежливо, но твердо предложила ему не лезть в ее отношения с нравящемся ей человеком, резонно указав на то, что не обязана прислушиваться к мнению разных посторонних. Крис немедленно вскипел: будут еще всякие ему указывать!

Что ж… сама напросилась. И Крис понял, придется обращаться к Пайну.

Ни для кого не было секретом, что факультеты университета соревнуются. Но поскольку веских оснований для сравнения по результатам обучения придумать было сложно, остановились на том, что может быть оценено со стороны. А внешней оценкой могло стать мнение тех, кто отвечал за выделенные факультетам гранты, и тут пальма первенства досталась химикам и физикам. Также оценивалось участие студенческих работ в различных не внутриуниверситетских конкурсах, где баллы начислялись факультету согласно занятому месту, и где явным лидером был мат-мех.

Но вот со спортом дело обстояло чуть-чуть иначе. Замдекана экономфака по учебе был и бывшим спортсменом, и ярым болельщиком, поэтому даже мысль о том, что его факультет не будет первым в этом соревновании, могла быть расценена им как предательство. И все знали, что некоторых студиозусов принимают на экономический не по знаниям. И не для учебы. И проходные оценки им «натягивают» тоже не с целью получения ими образования. А с целью выставить их на очередную универсиаду, чтоб они принесли победу родному факультету.

В группе Криса таким «спортсменом» был Пайн. Клаус Пайн был боксером. Хорошим, перспективным боксером, прозванным «Эребургской молнией», которому предсказывали в спорте блестящую карьеру. Только очень тупым и очень страшным. Пайн гордился тем, что дворянин Ланге позволяет ему состоять в своей свите, и любая попытка окружающих проверить Криса «на прочность» жестко пресекалась его пудовыми кулачищами. Но кроме, так сказать, оборонительного аспекта, Пайн мог быть использован и в наступательном варианте.

Крис как-то проверил его в деле, когда некие недальновидные организмы пытались угрозами заставить отца уступить на денек его место на бирже своему человеку. Вот прямо так. Место на бирже. Неизвестно кому уступить. На денек. Да они совсем отмороженные, что ли? По правилам: неравноправное положение членов биржи, временное членство, а также сдача мест в аренду и передача их в залог не членам биржи не допускается! Это закон.

Но эти организмы верить в невозможность желаемого не хотели, а их угрозы начали принимать все более неприятный и направленный характер. Отец уже собирался обратиться в полицию, но Крис уговорил его денек повременить, и изложил проблему Пайну. Тот уже вечером встал в дозор у их конторы, куда повадились наведываться с уговорами эти непонятливые людишки. Причем не один, а вместе с товарищами по спортклубу. Такими же внешне «приятными». И пятерка боксунов быстро довела до сведения настырных просителей всю глубину их заблуждения. А Пайн еще заставил их учить наизусть и вслух декламировать правила биржи, которые не могут быть нарушены, как бы некоторым этого не хотелось…

А теперь он натравил Пайна со товарищи на Регину Беринг. Правда, предпочел сам руководить их действиями, чтоб они не наломали дров и не совершили чего-либо непоправимого. Девица после внушения притихла, причем капитально. Она перестала не просто разговаривать, а вообще нервно реагировала на приближение любых представителей мужского пола. Вот и пусть отдохнет в палате с мягкими стенками, фыркнула Рози, услышав о происшедшем, туда ей и дорога!

Но все оказалось не так просто. У Регины нашлась бабка, которая, несмотря на преклонный возраст, не поленилась припереться из своего заграничного захолустья, и, размахивая клюкой, начать активно искать виноватых. И никого не нашла. Нет, она расспросила барышень с курса Регины и Рози, и те не промолчали о неприязненном отношении сестрички, ну, а дальше что? Кого и в чем она собралась обвинять? А вот его и собралась, наивная. Только вот нечего у нее не вышло. Пусть у тебя и есть титул где-то там, в Хальбарнии, так он и у семьи Криса имеется, причем здесь, в Парсии. Ну, и чьим словам больше веры в таком случае?

Ничего не добившись, она внучку увезла, но так просто все это не закончилось. Отец, которому пришлось поступиться принципами и дать ложное слово чести о его непричастности, устроил им с Рози грандиозный скандал, когда выкрикивались слова «безответственность», «самоуверенность», «самоуправство» и даже «подлость». Мать как слегла с сердечным приступом, так больше и не встала. Вальтер Хохфлигер при первых же поползновениях сестры в его сторону пообещал ей отрезать язык своей любимой саблей. А отношение к нему сокурсников ощутимо похолодало на несколько десятков градусов.

И после недавней смерти матери отец чуть было не запретил Рози продолжать учебу, насилу удалось его уговорить не забирать из университета ее документы, но при этом он начал жестко контролировать ее передвижения и расходы, и твердо вознамерился сам подыскать сестричке самую лучшую партию для замужества. С его точки зрения это означало найти в своем окружении надежного мужчину, такого, на которого можно будет смело переложить заботу о Рози.

Если бы еще и сама Рози это понимала, было бы совсем хорошо. Но присмотренный отцом брокер Хейно Тоггиль ее абсолютно не устраивал. И старый-то он (это в тридцать четыре года!), и лысоватый (так лучше, чем косматый папуас!), и не богатый (да, не сын крупнейшего в стране производителя движков и паровых машин), и скучный! А скучный, потому что не горел желанием беседовать с дочерью сослуживца о новинках литературы и синематографа, или еще чего-то «модного». Ему ближе были разговоры о котировках ценных бумаг и нововведениях в государственной сфере о регулировании рынка. Это Крису были близки и понятны обсуждаемые за обедом отцом и Тоггилем темы, а у Рози они не вызывали ничего, кроме зевоты и попытки сделать брезгливую мордашку.

Нет бы подумать о том, что после замужества именно ей придется подлаживаться под интересы мужа и добытчика, а не ему осваивать молодежный сленг и учиться танцевать новомодный заокеанский жазз, с его «качающимся» ритмом. Нет бы сообразить, что «заказывать музыку» в семье будет тот, в чьих руках находится бумажник! И кто не потерпит капризов и истерик от даже самой очаровательной жены! Крис вот точно бы не потерпел. И Тоггиль не потерпит.

Только вот и Тоггиль, подобно отцу, был осторожным и консервативным. И при упоминании в разговоре Крисом новинок рынка, так же как Ланге-старший морщился и недовольно поджимал узкие губы. Никакого лишнего риска! Никаких экспериментов! Не хватало еще лишиться того, что есть!

А Крису хотелось играть. Играть, как «кит», поднимая или роняя курс тех или иных бумаг. Вздергивая своими действиями остальных участников рынка, как «волк» и заставляя их суетиться. Предугадывать тенденции и умело встраиваться в трендовые «цунами». Управлять движениями рынка, и не упускать как «акула» случая подзаработать побольше. Пожалуй, даже больше денег, что деньги, это вторично! ему хотелось почувствовать то самое ощущение власти, когда только ты повелеваешь событиями, когда только от тебя и твоего желания зависит, какая компания выживет и оседлает гребень волны, а какая рухнет и больше никогда не оправится.

Появлению такого стремления поспособствовал недавно увидевший свет труд Йохана Хёйзинга «Homo ludens», где сама концепция игры рассматривалась с неожиданной точки зрения. Крису невероятно импонировало противопоставление общепринятого определение человека как «homo sapiens», человека разумного, и предложенного автором «homo ludens» – человека играющего. Ему представлялось верным рассмотрение игрового начала как основания всей человеческой культуры. А тезису «человеческая культура возникает и развертывается как игра» он готов был аплодировать стоя, потому что данное утверждение идеально «ложилось» на его собственные размышления о человеческой природе и смысле существования. Именно в игре.

Не игра порождение культуры или ее феномен, а наоборот, игра древнее и первичнее культуры, утверждал автор. Особенно Криса заинтересовало объяснение, что в современном обществе игровые формы все больше и больше деградируют, потому что распространяются притворство и обман, противоречащие самой концепции честной игры, и игра становится притворной; ее правила, пусть вслух и декларируются, но при этом повсеместно нарушаются. Автор это с горечью констатирует, но поделать ничего не может.

А значит, нарушения и отход от правил, за которые невозможно законно наказать, это норма сегодняшнего существования. И у Криса аж руки чесались воплотить в жизнь то, что так завлекательно описал Хёйзинг. Ведь именно об этом им рассказывала Ульрика Фогель, читая лекцию по классификации манипулятивных сделок, которые вообще возможны только при наличии прорех в законодательстве… И для человека, знающего манипулятивные технологии и те самые прорехи, открывались такие перспективы…

Например, применить технику «раскрашенной ленты», когда некая бумага начинает якобы активно торговаться. Кто мешает трем торговцам А, В и С заранее договориться и начать ежедневно ее продавать по кругу? Нет таких запретов. Сегодня А продает ее В за 50, завтра В перепродает ее С за 52, послезавтра С переуступает ее А за 54, и так далее. Никаких правил и законов эти трое не нарушают, но курс бумаги искусственно поднимается, участники рынка получают информацию об уверенном росте курса данной бумаги и тоже стремятся ее купить, чтобы присоединиться к тем, кто может на ней заработать.

Нечестно? Безусловно!

Наказуемо? Абсолютно нет!

Такая технология иногда еще называется «надувание и схлопывание», но в этом случае обычно задействована целая группа игроков, искусственно повышающая спрос на некий актив с целью не плавного, а резкого поднятия его цены и последующего сброса несведующим инвесторам для собственного заработка.

А «обозначение закрытия»? Если цена интересующей Вас бумаги по итогам торгового дня «пошла» не туда, всегда можно совершить под занавес корректирующую сделку: если ее курс падал, прикупить бумагу у партнера по сделке по более высокой цене, если ее курс рос, наоборот, продать ее партнеру подешевле, снивелировав тем самым общую цену дня. Подобное деяние не является наказуемым, но позволяет манипулировать мнением рынка.

А еще можно попробовать создать искусственный дефицит некой ценной бумаги, с целью осуществления контроля спроса и формирования нерыночной цены. Кто посмеет Вас упрекнуть в том, что Вы не захотели торопиться и сразу выставлять свой актив на продажу, а предпочли с этим подождать до момента, когда предложенная цена вырастет и начнет Вас устраивать? Никто. Имеете право.

Есть еще и тактика «бойлерной фирмы», когда продажа ценных бумаг проходит под давлением, при обнародовании заведомо ложной или вводящей в заблуждение информации о плюсах данного выпуска ценных бумаг, с целю подтолкнуть инвесторов к покупке переоцененного актива. Правда, здесь нужны налаженные контакты с теми, кто эту не вполне верную информацию станет распространять среди потенциальных вкладчиков, но это уже дело техники.

Брокер также может применить технику «маслобойки», провоцируя клиентов активизировать собственную деятельность или совершая за их счет чрезмерное количество операций, такие действия не вредят клиентам напрямую, но сумма комиссионного вознаграждения брокера резко возрастает, так, детишкам на леденцы, папе на пиво, в то время как прямые интересы самого клиента оказываются зачастую проигнорированными…

Брокеры и дилеры могут ненавязчиво переориентировать внимание клиентов на те ценные бумаги, которые не обращаются на национальных биржах, и в отношении которых действуют несколько другие правила, особенно в части налогообложения, что дает возможность проворачивать небезынтересные обманные схемы…

А «скальпинг», а выставление котировок по ценным бумагам в отсутствии текущей общедоступной информации о них и их эмитенте, а неявное введение в заблуждение, и даже элементарное бездействие в некоторые моменты – арсенал уловок манипулятора был если не бесконечным, то весьма большим. Только воплотить его в жизнь у Криса не было возможности. Потому что кто ж ему доверит распоряжаться своими деньгами и активами, пока он никак не проявивший способностей студент? А на рынке работает уйма профессионалов, давно зарекомендовавших себя с самой лучшей стороны. И понятно, в чью пользу будет выбор.

И правильно. Потому что даже несмотря на усвоение материала по рынку ценных бумаг у мэтра Фогель, он понимал, чего ему и ей недоставало. Она учила их работе с бумагами по четкой схеме: наблюдение, систематизация, анализ, оценка, выбор последующих действий. И именно в последнем была загвоздка. Потому что здесь требовалось больше, чем расчет. Здесь требовалась интуиция. Чутье. Умение выбрать инстинктивно правильное решение, которое остальным на первый взгляд может показаться рисковым или парадоксальным.

И вот именно этого чутья Ульрике Фогель как раз и не досталось. Умение работать с информацией для составления идеальной картины происходящего было, а чутья, позволяющего сделать единственно правильный вывод – не было. Видимо именно по такой схеме они семейно и работают, сообразил Крис: она готовит обзор, намечая тенденции движения на рынке, а супруг уже принимает решение о том, куда и как инвестировать. Эх, как бы попасть на практику именно к нему, чтоб подучиться, без выработки в себе такого чутья он не продвинется дальше уровня Ульрики, сможет только делать добротные обзоры, а не играть самостоятельно.

Не получится. Практика у них проходит под патронажем университета, и деканат направляет учащихся только в официальные места, с которыми существует многолетняя договоренность. Потому что там есть возможность пристроить их хоть к какому-нибудь делу, а не просто отправить штаны просиживать, а по итогам им еще и отзыв о практике напишут, который будет подшит в их личное дело, а поставленная оценка автоматически пойдет в диплом.

А Дитрих Фогель не тот человек, с которым их начальство станет договариваться, он – вольный трейдер, его не заставишь возиться с какими-то приблудными студентами, да и его отзыв деканат не примет… видимо, придется упрашивать Ульрику помочь ему с попаданием на практику хотя бы к биржевикам, он, конечно, и на отцовскую работу в свое время насмотрелся, но дополнительные практические знания еще никогда никому не мешали…

И во время практики, где пришлось вкалывать мальчиком на побегушках у одного из биржевых брокеров, Крис сначала присматривался именно к работе частных трейдеров, чье рабочее место находилось в самой низкой точке рабочего зала, в так называемой «яме». Почему, понятно, аренда места «на полу» стоила куда меньше, чем на ступеньках амфитеатра биржевого зала. И пришел к выводу, что это бесперспективно. Тамошняя публика относилась к разряду дневных трейдеров, которые, как правило, заключали сделки внутри одной торговой сессии, а то и вовсе могли быть причислены к пипсовщикам, тем самым «зайцам», ориентировавшимся на большое количество сделок малой продолжительности от нескольких минут до нескольких секунд. Прибыль грошовая, но и риск нулевой. А уж если учесть, что большинство из них предпочитало заключать сделки только по одной и той же ценной бумаге… ничего интересного для себя он здесь извлечь не мог.

Крису они напоминали юрких воробьев, которые подбирают с мостовой мелкие крохи булки, на которые не сочли нужным обратить внимание более массивные и вальяжные голуби породы «трейдер в зале». Вот здесь уже находились профессиональные торговцы, представляющие интересы либо большой группы клиентов, либо отвечающие за крупные заявки. Места в амфитеатре биржевого зала потому и стоили дороже, чем места «на полу», потому что давали возможность видеть не просто других крупных торговцев и оценивать их реакцию, а еще и информационные доски, на которых постоянно менялась информация, старые данные стирались, новые, актуальные лихорадочно вписывались мелом. Биржа была одним из первых заведений, кто не пожалел денег, чтоб установить новейшее изобретение для сообщения новостей – телетрофон Меуччи. Полезная вещь, и уж всяко лучше, чем телетайп. Или совсем устаревший телеграф, данные которого нужно было еще расшифровать. А уж сколько времени экономится! Он все мозги отцу «проел», пока тот не установил такой же аппарат в их доме.

И «трейдеры в зале» самым внимательным образом изучали доски с варьирующимися записями, чтобы согласиться на предложенную сделку или, наоборот, предложить свои, встречные условия для торговли неким активом. Крис через несколько дней уже научился их различать: в основном здесь трудились позиционные трейдеры, которые аккуратно открывали позиции только на несколько дней, и не рисковали работать в периоды снижения ликвидности – праздники и каникулы. Попадались среднесрочные трейдеры, которые ограничивались заключением нескольких крупных сделок в году, ориентируясь на изменение недельных трендов, и «долгосрочники» – те не боялись открывать позиции на несколько лет.

По наблюдениям Криса в подавляющем большинстве случаев трейдеры занимались именно спекуляцией, попыткой заработать на разнице между покупкой и продажей некого актива, то есть тоже, как и его отец, пытались играть на повышение, только на коротком периоде, и, пожалуй, больше всего его интересовала работа среднесрочных трейдеров, к которым как раз принадлежал и Дитрих Фогель. Он старательно косился на то, что тот делает, но за весь месяц практики так и не смог уловить каких-то закономерностей в его поступках и покупках. А, между тем, именно он за этот месяц смог «срубить» денег на резком скачке вверх курса акций компании «Стаффлер Хоф». И, по словам сияющей Ульрики, собрался на заработанную сумму увезти ее в трехнедельный морской круиз по островам.

Вот почему так, а? Почему кому-то дано предугадывать тенденции рынка, а кому-то нет? Как у Дитриха это получается? Вот и на круиз заработал одним махом, а это не дешевое удовольствие! Теперь он с Ульрикой будет три недели наслаждаться путешествием в отдельной каюте на люкс-палубе, требовать игристое к раннему завтраку и массье-руж к обеду, вечером танцевать вальс в салоне или посещать судовое казино, а он так и просидит все это время в душном городе, где всех развлечений – поход в синематограф.

А кстати…, интересно, умение вычислять нужные акции, случаем, не распространяется еще и на возможность угадывать на какой номер ставить в рулетку? Так-то пошел, поставил фишки на 13 или там 22, и вуаля – забирай выигрыш. А уж если проделать такое несколько раз… и всех расходов – первоначальная стоимость одной фишки…

Когда он так сможет? Чтобы ставить и наверняка выигрывать? Чтобы потом небрежным жестом подзывать корабельного стюарда и заказывать принести бокал коллекционного десертного муската с прилагающейся к нему ажурной фруктовницей со спелой клубникой? Вызывая зависть у окружающих одним своим видом. И чтоб обязательно рядом красавица-жена, хотя…, почему обязательно жена? Просто умопомрачительно красивая спутница, например, молодая звездочка синематографа, глядящая на него с неприкрытым восхищением, дабы зависть окружающих достигла апогея.

Не скоро, мрачно думал Крис. Разве что дождаться кончины отца и потом начать рисковую игру в собственное удовольствие? А отец крепкий и здоровый, к моменту его смерти самому Крису будет около пятидесяти, зачем ему в этом возрасте дополнительные удовольствия и излишества? Нет, он не желал отцу смерти, просто трезво оценивал момент, когда доступ к семейному капиталу окажется в его руках. По всему получалось, что только где-то к старости…

А ведь ему не помешают деньги и на текущие расходы. Тебе никто не нальет на халяву в винном погребке, никто не станет кормить тебя без денег, тебе бесплатно не построят приличный костюм в ателье, а уж какие суммы улетают на барышень! Эта статья расходов и без того получалась неприлично большой: цветы, конфеты, билеты на разного рода увеселения… и, между прочим, никакой гарантии, что по итогу приложенных усилий получишь желаемое.

Вот раньше, во времена прапрадедов, ему бы и заморачиваться не потребовалось: взял бы на содержание какую актрисульку или певичку поавантажнее, чтоб и дружок в штанах не простаивал зря, и было кем похвастаться перед друзьями. А при выездах в загородное поместье, если уж прямо приспичит, всегда можно было вызвать вечерком к себе смазливую горничную из пейзанок, что помоложе и посвежее, пусть гордится, что хозяин до нее снизошел. Что-то в тех традициях, о которых столько разоряется отец, все-таки было правильное…

А нынешние девицы мало того, что требовательны не по чину, так еще и ломаки. Причем, букетик к цепким ручкам приберут, шоколад съедят, на сеанс в синематограф сходят, а как дело доходит до компенсации кавалеру, так: ах, как Вы можете подобное предлагать, да я не такая!

Лицемерки. Такая. Все вы такие, если предложить побольше.

Тем не менее способ заработать первоначальный и расходный капиталы был. Пусть и опасный, и не слишком поощряемый обществом, но был. Он же одновременно был и отдушиной в этом регламентированном и расписанном родителями на годы вперед существовании. Гонки.

Гонки ведь бывают не только профессиональные и международные. Туда, понятно, посторонним хода нет. Там команды подбираются изготовителями авто исключительно из своих, и пилоты, как правило, изначально состоят в штате. Потому что такие люди своими руками прощупали каждую самомельчайшую деталь автомобиля и точно знают, на какие нагрузки тот рассчитан и до какой степени можно позволить себе рисковать, особенно на запредельных скоростях. А допускать к свеженькой гоночной модели посторонних… это заведомо нарываться на шпионов и саботажников.

Но есть и те, кто покупает пошедший в серию шикарный гоночный автомобиль и передвигается на нем с черепашьей скоростью двадцать миль в час, после чего всем становится понятно, что деньги-то у тебя есть, а вот куража нет. Не все владельцы гоночных автомобилей сами умели гонять своих норовистых скакунов на пределе возможностей, а некоторые просто боялись тех скоростей, которые они могли показать на трассе…, а похвастаться внешним видом и потенциалом своих мустангов уж очень хотелось. Вот прямо до дрожи.

И начали появляться региональные гонки, проплаченные такими толстосумами, – областей, округов, городов, и даже заводов. И хозяева треков начали отборы пилотов для демонстрации возможностей своих железных питомцев среди местных талантливых водителей. Крису когда-то повезло попасть в команду торговца пряностями Шмидта, и вот уже два года он участвовал в городских гонках, как его наемный шофер. Слава богу, афишировать свое настоящее имя было необязательно, для многих достаточно было прозвища. Он и сам выступал как Буллит. Не так много ему и платили, но некоторая сумма денег на счету уже успела скопиться для будущих спекуляций.

А еще можно было делать ставки на тотализаторе, особенно если обладаешь более-менее точными знаниями о том, на что способны твои соперники…, и ты сам… а грошики в копилку никогда не бывают лишними, уж это Крис усвоил намертво, они могут быть максимум, дополнительными. Другой вопрос, что самим пилотам ставить деньги на себя запрещалось, но ведь и это можно обойти. Например, попросить услужливых знакомых поставить немножко шиллингов от своего имени, и поделиться с ним выигрышем. Кто ж будет разбираться почему им повезло угадать результат. Главное – менять этих услужливых господ почаще, тогда никто не заподозрит, что информация исходит именно от него…

В этом сезоне Пауль Шмидт выставлял на гонки свое новое приобретение – Mercedes-Benz 710 SSK и твердо надеялся на победу. Крис тоже. Хотя соперники сегодня были серьезными: Лигрони на Bugatti Type 41, Ферелли на Alfa Romeo 8C 2900, Хартман на Arburn 851 SC Boattali Speedster, Митчелл на Duesenberg модель J и Валентайн на Rolls-Royce Фантоме, он был уверен, что сумеет их обойти.

– Сегодня твой главный соперник Нойман на Auto Union Type C, – озабоченно сказал Шмидт. – Они представляют абсолютно новый тип гоночного автомобиля. Говорят, изначально делали эту модель не много не мало для Гран-при, но пока приняли решение обкатать на местных трассах. Зачем им с таким размахом у нас под колесами путаться, никак в толк не возьму…

Крис тоже этого не понимал, но в свою очередь озаботился, Auto Union – господа серьезные, абы что на рынок не допустят. Как вообще его владелец исхитрился заполучить еще не пошедший в серию автомобиль и пролезть с ним на любительские гонки? Разве это не нарушение правил?

А посмотрев повнимательней на авто Ноймана, поймал себя на чувстве зависти, хороша, эх, как хороша было машинка! Серебристый «зализанный» корпус, низкая посадка, расчетная скорость так, навскидку, не меньше 200-220 миль в час…, н-да, пожалуй, Шмидт прав в своих опасениях, а он поторопился со своей уверенностью насчет сегодняшней победы… Надо дать отмашку Краузе, чтоб поставил деньги на его выигрыш второго места вместо первого… заодно и ненужных вопросов меньше будет. А денег поднять получится ненамного меньше.

Он угадал, Нойман на Type C пришел первым, вырвав у него прилично времени, но и он обошел остальных с неплохим результатом, так что кроме премии от Шмидта ему еще достанется неплохая сумма от выигрыша ставки, сделанной Краузе. Но даже этот факт его не радовал: время летит неумолимо, до окончания учебы остается каких-то жалких пара месяцев, поэтому с этим полузаконным видом заработка придется завязывать и начинать работу в семейном бизнесе. Все, что его ждет – возня с пыльными бумагами под чужую диктовку…

А кто-то неплохо так устраивается в жизни: Дитрих Фогель прикупил целый этаж в выставленном на продажу особняке Крексторпов, Вальтер Хохфлигер, по слухам после учебы выходит на работу начальником расчетного мех-отдела на заводе своего отца, Пауль Краузе, еле-еле переползавший с курса на курс с самыми низкими оценками и униженно выклянчивающий у преподавателей хоть какой-то проходной балл уже пристоен родителями управляющим одной из семейных гостиниц… Даже тупой как пробка Пайн и тот собирается на гонорары за выступления на ринге выкупить собственный спортклуб.

Все как-то устроились, а некоторые и не как-то, а вполне кучеряво, а он? Кто он к своим двадцати двум годам, несмотря на полученное образование и будущий диплом с отличием? Мальчик «подай ручку-принеси документ-брысь, тут взрослые разговаривают»?

Как же ему это надоело! А еще больше раздражают эти фальшиво-сочувственные взгляды сокурсников, имеющих в отличие от него доступ либо к возможностям, либо к деньгам!

Да еще эта облезлая мартышка окончательно обнаглела, приставая к нему с требованием жениться. Ну почему эта тупая подстилка не понимает, где ее место? Почему до нее не доходит, что все ее попытки приподняться за его счет обречены на провал?

А периодически пользуемая им для снятия напряжения Юнна Стейвниц этого действительно не понимала. Вернее, понимать не хотела. «Крис, ну нам же так хорошо вместе!» только и могла она сюсюкать, делая при этом губки не то бантиком, не то уточкой, не то еще чем-то, по ее мнению, привлекательным. «Когда ты уже скажешь отцу про нас?!»

Да никогда. Как в твою безмозглую головенку вообще могла поместиться мысль, что Кристиан Ланге женится на такой как ты? Ему нужна другая жена, которая не будет иметь привычки стягивать трусы, едва завидев перспективного кавалера. Она думает, он не знает, что ее благорасположением успело попользоваться как минимум человек шесть, из тех, которые уже закончили их факультет? Она, что, не в курсе, что давно заслужила славу «переходящего вымпела»? Или просто за дурака его держит, которого достаточно подразнить, пройдясь перед ним с грудью наперевес и он на все согласится?

Если она не понимает намеков, придется объяснять открытым текстом, пусть даже со скандалом, хотя, конечно, терять настолько удобную в плане безотказности партнершу будет жаль. Но выслушивать ее дурацкие планы о свадьбе он не готов. А уж его отец – тем более.

Тем более, что отец в последнее время не иначе как отмер, высунул голову из своей раковины, и начал более пристально изучать биржевые сводки, иногда что-то подсчитывая. А на его осторожные вопросы ответил, что подумывает о пересмотре активов.

Ну, наконец-то! Неужели, отец, наконец, решил выползти из своей бронированной скорлупы и начать идти в ногу со временем! Что могло случиться, чтоб даже он «проснулся»?

Ответ оказался очень простым, отец тоже начал присматриваться к действиям Дитриха Фогеля. Как он сам смущенно сказал, не все ж играть в «длинные» игры, пора освоить методику работы и среднесрочных трейдеров. То есть мгновенный заработок на бумагах компании «Стаффлер Хоф», круиз, покупка этажа в особняке – все это не прошло мимо его глаз. И он нашел в себе силы признать, что существуют способы заработка на рынке, связанные не только с долгим ожиданием, но и с возможностью заработать на быстром росте курса акций.

И теперь уже отец с сыном вдвоем старательно перекапывали последние сводки, рисовали графики, пересчитывали доходность бумаг, пока не остановились на акциях не железнодорожных, а строительных компаний. Вот там наблюдался куда более устойчивый рост.

Игра на понижение

Всякий раз, когда моя жадность заставляла меня

хватать быструю прибыль или пересиживать временной период,

в котором я торгую, мне приходилось дорого платить за это.

Ларри Вильямс

Нортону было тошно. Сдав вчера шефу отчет с указанием суммы присвоенного попечителями фонда инвалидов детства, он не выдержал и провел вечер в баре, тупо глотая химмель рюмку за рюмкой, и желая надраться до беспамятства, чтоб не помнить подробности отчета. Твари. Какие же твари! Он и сам не святой, но хоть какие-то границы должны существовать! А эти жировали, обкрадывая тех, кого жизнь уже и без того обездолила! Хорошо бы судейские впаяли им по максимуму, жалеть подобных людоедов нельзя.

Поэтому нынче утром ему было тошно. Окружающий мир представлялся гнусным и продажным. Болела голова, хотелось пить и свернуть чью-нибудь челюсть. Да еще и комиссар отдела по расследованию финансовых преступлений вместо благодарности за успешное раскрытие дела, заговорил о новом расследовании.

– К нам обратились коллеги из Эребурга, и майор Зигмунд Хофер прибыл, чтобы ввести нас в курс дела.

Низенький и ледащий Хофер довольно бодро просеменил к «доске доказательств», которую иногда еще именовали картой улик, прозванной не без подачи самого Нортона «стеной сумасшествия», и начал выстраивать на ней коллаж из уже имеющихся данных.

– К нам обратился директор банка Майера, господин Грубер.

Первый дагеротип занял место в центре доски. Хорошо они там питаются, в своем Эребурге, меланхолично отметил Нортон, такую ряху за три дня не объедешь.

– Дело весьма деликатное… и не до конца ясное. Как вы, очевидно, знаете, банк Майера, кроме своих прямых обязанностей, также осуществляет функции депозитария.

Это понятно, кивнул самому себе Нортон, выделили спецпомещение, где в сейфах хранятся ценные бумаги и прочие активы клиентов, небось еще и управление ими на себя согласились возложить за неплохую денежку.

– На прошлой неделе господин Грубер производил выборочную проверку сейфов наугад выбранных клиентов и обнаружил в сейфе господина Мозера недостачу пакета акций компании «АО Бауэр». Господин Грубер не стал поднимать панику, а предпочел на следующий день, двадцать восьмого февраля, скрытно и внепланово провести ежегодную общую проверку содержимого депозитария вместе со своим заместителем, господином Пихлером.

Второй дагеротип был прикноплен к доске под первым. На диету он сел что-ли после долгого периода чревоугодия, подивился Нортон, экая морда плиссированная, как у собаки, как ее там? Мопс, нет, шарпей! А, неважно, так чего там по итогу не хватало в сейфах?

– При проверке хранилища все оказалось на месте.

Нортон разочарованно откинулся на спинку стула. Ну вот, стоило тащиться аж из Эребурга в столицу только для того, чтоб поведать им о прогрессирующем маразме директора банка.

– Не все так просто, – Хофер, оказывается, умел улыбаться, пусть и криво. – Господин Грубер прямо из банка немедленно отправился к семейному лекарю, потребовал созыва консилиума и прошел всестороннюю проверку. Несмотря на возраст и некоторый… гм… излишний вес, у него не обнаружилось проблем со здоровьем, как физических, так и психических. И только имея на руках подобное свидетельство, он явился в наш комиссариат, чтобы сообщить о неладах в депозитарии.

Предусмотрительный какой, хмыкнул Нортон, впрочем, не без уважения. Потому что господин Грубер изначально зарекомендовал себя как человека основательного, не требующего слепо верить именно ему на слово, а «подпер» это свидетельством не одного, а аж целого консилиума эскулапов. Только что именно из этого следует?

– И, о чем это нам должно сказать? – озвучил висящее в воздухе недоумение комиссар Бергер.

– О том, что господин Грубер не ошибся, заметив недостачу. И о том, что тот, кто взял бумаги, озаботился тем, чтобы своевременно положить их обратно.

– Допустим, временное извлечение бумаг действительно имело место быть… и что из этого следует?

– Мы предполагаем, что это была «пробная» кража, в смысле вор проверял: заметят отсутствие бумаг или нет. И раз уж шум не поднялся, вор вправе рассчитывать на то, что в следующий раз он сумеет обнести больше ячеек. Или покуситься на самые ценные депозиты.

«Проверочная» кража, а ведь был у них похожий случай… пожалуй, опасения этого банковского толстолобика вполне резонны. Только их-то комиссариат каким боком ко всему этому?

– А от нас-то что требуется?

– Дивизионный комиссар Эребурга обращается с просьбой к столичной полиции откомандировать к нам в город агентов, умеющих работать под прикрытием для расследования этого… эпизода.

– И как Вы себе это представляете? – даже комиссар слегка удивился, не говоря уже об остальных сотрудниках отдела.

– Понимаете, мы не можем напрямую спросить у сотрудников банка, не брали ли они этих бумаг, все должно происходить в обстановке полной секретности, да и город у нас небольшой, все полицейские служащие известны наперечет, поэтому и хотели попробовать внедрить кого-то извне.

– Но раз у вас город небольшой, то и любой новый человек будет заметен, не боитесь спугнуть своего воришку?

Вот-вот, он испугается, затаится и не даст поймать себя за руку! А угроза кражи останется.

– Новизна новизне рознь! – не согласился Хофер. – Одного мы сможем пристроить в банк под идеальной легендой! Один из охранников, Хуго Вагнер, между прочим, перешедший в банк после выхода на пенсию по ранению из полиции, как раз окончательно собирается на покой, и никого не удивит, если на его место возьмут его же дальнего родственника. Кумовство, оно в любой среде существует…

– А второго как прикажете легализовать?

– А вот второго… мы думали над личиной журналиста или писателя, тогда никто не удивиться ни факту его переезда, ни склонности задавать вопросы.

Может получиться, думал Нортон, легенды вполне «рабочие», осталось определиться с вероятными фигурантами, чтоб понять кто из наших лучше впишется в знакомство с ними.

– И к кому, по-вашему, следует присмотреться? – брюзгливо осведомился Бергер. – Кто мог целенаправленно шарить в сейфе этого… Мозера?

– И что мы зря голову ломаем, – вмешался резкий как понос хауптман Тойгер, – правила оформления депозитов стандартные: о том, что будет помещено в сейф, могли знать только трое: сам клиент, директор или замдиректора и исполнитель – ответственный из отдела ценных бумаг! Клиент не в счет, остаются двое!

– Ага, а текст договора хранения замдиректора сам печатал? – не сдержался Нортон. – А данные, о том, за кем на период сделки будет закреплен ранее свободный сейф, тоже он в картотеку вносил? А охрана сейфового зала совсем не смотрела кого они внутрь запускают?

– Ах, ты ж… ну, точно… а это и машинистка, и секретарша, и разные менеджеры, и охрана… а уж кому они могли проболтаться… значит, подозреваемых у нас много.

– Так кто конкретно кажется Вам сгнившим звеном? – вернулся к сути комиссар. – Директора банка и его зама, я, так понимаю, Вы из подозреваемых исключаете?

– Приходится, – согласился Хофер. – Директор Грубер работает в банке более тридцати пяти лет, и, более того, сам обратился к нам за помощью. Господин Пихлер трудится там не на много меньше, но, главное, не зная о проверке, не имел возможности подложить украденные бумаги обратно, попросту не успел бы этого сделать. Нет, под подозрение попадают те, кто мог заподозрить неладное во время выборочной проверки сейфов двадцать седьмого февраля, и либо вечером, либо ночью успевал вернуть ценности в сейф. Потому что утром двадцать восьмого февраля, господин Грубер пришел до открытия банка в 8.00 и вместе с господином Пихлером немедленно приступил к глобальной проверке. И не обнаружил вчерашней недостачи.

– Резонно… кто остается из тех, кто был накануне на работе?

– Эгон Штайнер, – и третий дагеротип появился на доске правее первых двух. – Тридцать девять лет. Начальник депозитария банка. Пятнадцать лет безупречной службы. Жена – родная племянница господина Грубера. Трое детей. Никаких указаний на то, что может быть нечист на руку.

Мало ли, что их нет… кто-то же акции из сейфа изъял, а потом быстренько обратно подложил, почему бы и не этот безупречный, похожий на карпа с выпученными глазами сотрудник.

– Кристиан Ланге, – четвертый дагеротип занял место на доске ниже предыдущих. - Двадцать шесть лет, родителей нет. Трудится в банке уже почти четыре года, за это время дослужился до старшего менеджера отдела ценных бумаг. Из аристократической, но разорившейся семьи. Его отец когда-то потерял все деньги на бирже. Помните, когда во время последнего кризиса обрушился строительный «пузырь»? Их семью тоже крепко «задело». Вот теперь вынужден зарабатывать на жизнь себе и сестре. Мог пойти на кражу для восстановления привычного уровня жизни, и обеспечения приданного сестре.

Н-да уж, не самая приятная личность, сделал вывод Нортон, изучая очередное изображение. Скорее, неприятная. Резковатые черты лица, жесткий взгляд, эдакий акулёнок. При этом, похоже, высокомерный и заносчивый. К такому просто так для задушевной беседы не подъедешь.

– Ярла Хинли. Двадцать три года. Младший менеджер отдела ценных бумаг. Уже два года трудится делопроизводителем. Занимается ведением банка документов, регистрацией и составлением учетных карточек. Семейное положение – сирота, да еще и вдова. Несмотря на скромный оклад, одевается в лучших магазинах города. Возможно, привыкла при муже жить на широкую ногу и, лишившись привычной финансовой поддержки, теперь вынуждена подворовывать.

Ее дагеротип, помещенный левее, большого интереса у полицейских не вызвал. Пегая блондинка с тугим пучком волос на затылке. Светлые, кажется, серые глаза. Строгий костюм. Очки. Офисная крыска.

– Слушайте, Хофер, – снова влез Тойгер, – давайте уже определимся: Ланге Вы подозреваете, потому что у него нет денег, а Хинли – потому что они у нее есть, где логика?

– Он мог еще не успеть наворовать столько денег, чтоб это было заметно со стороны, а она уже накупила дорогущих нарядов!

– Уймитесь, – одернул их комиссар, – кто еще остался?

– Матильда Эдер, секретарша господина Грубера, сорок семь лет. Трудится на своем месте уже пятнадцать лет, замужем, двое взрослых детей, до сих пор ни в чем противозаконном замечена не была.

Дагеротип секретарши тоже вызвал минимум энтузиазма: на всем облике строгой немолодой дамы читалось только одно слово – компетентность. Небось, и печатает со скоростью пулемета, и на работу никогда не опаздывает, и подчиненных шефа усмиряет одним движением брови.

– Далее, Минна Ширтиц, восемнадцать лет. Машинистка. Не замужем, проживает с родителями и старшими братьями. Работает в банке после окончания гимназии второй год, имеет веселый нрав, не пропускает ни одного фестиваля по народным танцам. Периодически ее встречают после работы разные молодые люди.

А вот тут уже оживился весь отдел. Снимок барышни Ширтиц был сделан где-то на улице, на что указывали попавшие в кадр кусты, и дополнительно раскрашен. Золотоволосая хохотушка в национальном костюме с кокетливым жакетом-корсажем сапфирового цвета была на редкость хороша. Вот такую я бы допросил, аж облизнулся Нортон. Я бы глубины ее памяти, и не только памяти, поизучал. Наверняка там таится много интересного и неизведанного…

– И, наконец, охранники: в тот день возле хранилища с 8.00 бессменно дежурила пара Хубер-Дайнц, после окончания их рабочего дня в 20.00 на ночное дежурство заступила пара Эйсманн-Вагнер. Все четверо неоднократно проверенные сотрудники, а Вагнер и вообще наш бывший коллега. Никто лишний, по их словам, в помещение депозитария не заходил.

– Так мы и ищем «своего»! – не упустил возможности подколоть провинциального коллегу Тойгер. – Вор-то явно «внутренний»!

– А это не может оказаться уборщица? На них и внимание никто не обращает, и доступ у них есть беспрепятственный во все помещения.

– Уборщик. Обращают. И не во все. – послушно разъяснил Хофер. – Банк заключил с агентством «Адлер» соглашение, что специальный человек производит основную уборку помещений с 8.00 до 9.00, причем при уборке кабинетов, помещений кассы и хранилища за ним, не заходя внутрь, наблюдают оба дежурных охранника.

– А если днем кто-то грязюку на обуви натащит? Или снег?

– С этим справляется специальный чистильщик обуви, сидящий перед банком.

– Подождите! У кого из них вообще был доступ к ключам от сейфов? И к самому хранилищу? Или и к тому, и другому? Или возможность сделать дубликат? – Нортон все еще надеялся сузить круг подозреваемых.

– К сейфам… у директора. У его заместителя. У начальника депозитария. У старшего менеджера отдела ценных бумаг. У охраны только к хранилищу.

– Другими словами, его не было только у подозрительных дам? И мы их можем смело исключить?

– Н-не совсем… – замялся Хофер. – Только одну из них. В тот день директор Грубер отпустил свою секретаршу, госпожу Эдер, пораньше домой к приболевшему сыну, а потом, собственно, и занялся выборочной проверкой сейфов. Так что она не могла даже знать о том, что ситуация «припекает».

– Минус фигурант – всегда плюс! – весело заржал Тойгер.

– И потом… мы думаем, что проникновение в хранилище и возврат содержимого сейфа произошло двадцать седьмого февраля после 20.00., когда дневные охранники сдали дежурство ночной охране, и пара Эйсманн-Вагнер заняла свой выгороженный локально-охранный пост у входа в банк, но до 21.00, когда все, даже задержавшиеся сотрудники, покинули помещение банка. Именно в этот момент при отсутствии охраны у двери в хранилище и наличии ключа от него проще всего было туда пробраться, не попавшись никому на глаза.

– А охранники что, так и сидят всю ночь в своем «аквариуме» безвылазно?

– Нет, банк подписал с агентством договор о комбинированной охране. Каждый час они совершают обход внутренних помещений. Тех, которые не заперты.

– И кстати, кто может поручиться, что у этого вора не было сообщника среди охранников? У них-то доступ к самому хранилищу есть, так? Сказал напарнику, мол, в туалет нужно отлучиться, а сам с дубликатом нужного ключика быстренько к сейфу метнулся, забросить туда пакет – минутное дело!

– Не получается, – помотал головой Хофер. – Никаких передвижений ночных охранников поодиночке по инструкции не предусмотрено. А туалет находится в том же помещении.

То есть дневная смена охраны в сам депозитарий заходить не имела права, а ночная не имела еще и возможности. Если… между дежурными не было сговора. Или между дежурными и уборщиком. Но охрану из этого самого местного агентства всяко проще прощупать землякам, а не столичным работникам, к этому их уж точно не припашут, с облегчением подумал Нортон. И комиссар, как будто подслушав его мысли, предложил плотной проверкой охраны заняться эребургским полицейским, а присутствующих призвал подумать, с кем из оставшихся фигурантов могли бы поработать сотрудники его отдела.

– Чего тут думать, тамошних девиц надо раскручивать! – ни секунды не сомневался Тойгер.

Что-то в этом есть… раз уж у них не было доступа к ключам от сейфов и хранилища, они как раз и могут стать тем самым незаинтересованным источником информации. Потому, что женщины, с одной стороны, как правило, более наблюдательны, чем мужчины, а с другой, больше склонны посплетничать. И кому же достанется право их «раскрутки»?

– Майор Нортон Хольмберг и лейтенант Кэри Вартнер! – торжественно провозгласил комиссар Бергер. – Вы направляетесь в Эребург для помощи местному комиссариату в расследовании краж в депозитарии банка Майера. Кэри, ты займешь должность охранника, твой объект – машинистка Минна Ширтиц. Норт, ты изображаешь столичного репортера и пытаешься влезть в доверие к младшему менеджеру Ярле Хинли. Вопросы?

– Почему именно мне досталась эта страшилка? – искренне возмутился Нортон. У него от неожиданности даже голова перестала болеть, настолько поразился его организм. – Почему не та танцорка?

– Потому что лейтенант Вартнер у нас молодой и сам любитель танцев, так что и с ней куда быстрее общий язык найдет. А вот ты мужчина солидный, тебе сам бог велел окучивать более взрослый контингент, – комиссар не задержался с объяснением. – Пойми, Норт, вдова не клюнет на молоденького парнишку, здесь сработают только возраст и опыт!

– Да ладно тебе, Хольмберг, подкатишь к вдовушке, они говорят, покладистые и не слишком переборчивые, – осклабился Тойгер, – главное, очень глубоко… в смысле далеко не заходи, а то твоя невеста тебя не поймет!

Нортон мысленно только глаза закатил: вот потому ты, хауптман Тойгер, и не станешь никогда майором. Ты уже третий комиссариат меняешь и нигде прижиться не можешь, по причине поганого характера и грязного языка. Никак не держатся у тебя во рту скабрезности, обязательно выливаются на окружающих. Но одно ты подметил точно, Анне-Лиза факту его командировки незнамо куда и незнамо насколько явно не обрадуется и будет долго дуться…

– А представителем какой газеты я буду, и на какую тему собираюсь писать? – с тоской поинтересовался Нортон.

– У нас есть договоренность с «Курьером», я предупрежу главреда, и он выпишет тебе удостоверение спецкора. А тему…, тему, я надеюсь, нам подскажут коллеги из Эребурга, о чем, собственно, можно расспрашивать эту вдовушку, не вызывая подозрений.

– Нет, комиссар, – счел нужным возразить Нортон, – как хотите, но такое не «прокатит». На написание статьи сколько времени нужно? Ну, материал пособирал с неделю, потом сел и настрочил за день-другой, и можно уезжать. А у нас есть гарантия или хотя бы надежда не то, что мы этих вороватых сотрудников или одинокого вора словим за пару недель? Нету, а удлинять пребывание, оплаченное, замечу, пребывание репортера в чужом городе без веской причины, значит сознательно навлекать на себя подозрения.

– И что ты предлагаешь?

– Мне нужно обоснованно задержаться в этом Эребурге минимум на месяц, чтоб хоть как-то успеть войти к ней в доверие. Поймаем вора раньше, раньше уеду, но до того мне нужен «железный» повод сидеть там безвылазно и контактировать с этой воблой.

– Повод, говоришь… а если не просто журналист? Если, скажем, писатель?

– Было бы идеально, только что я отвечу на вопрос о том, что я такого уже написал? Чтоб было правдоподобно? А такой вопрос непременно будет задан…

– Н-да, кажется, легенду надо продумать получше…

Это еще мягко сказано. Пока легенда настолько «сырая», он в этот Эребург даже не сунется, его расколют в два счета и вся операция по ловле вора будет обречена на провал. Потому, что затаившийся и непойманный вор продолжает представлять опасность, а ну как поделится задумкой с каким-нибудь собратом по разуму и, пока они будут его караулить в одном городе и одном банке, тот провернет эту схему отъема денег у финансового учреждения в другом месте. Нет, такую добычу надо скрадывать осторожно, мелкими шажочками, чтоб наверняка.

И «покрутив» причину приезда и возможных расспросов Хольмберг с комиссаром, наконец, решили попробовать не врать. В смысле, сказать часть правды, но кое о чем умолчать. Существуют же разные государственные финансовые органы, которые занимаются проверкой состояния подотчетных организаций на местах, вот Нортон и станет таким выездным представителем Службы текущего банковского надзора. Но его задача будет нетривиальной, он должен будет изображать фининспектора, который хорошо разбирается в собственно бухгалтерском учете и анализе банковских операций, что, кстати, чистая правда, но не совсем представляет себе технику отражения в банковском балансе операций с ценными бумагами клиентов.

В последние годы видов таких операций становится все больше и объем их растет, а законодательство за этим ростом не поспевает. До сих пор нет единого мнения о том, как учитывать в балансе долгосрочные и краткосрочные ценные бумаги клиентов, вместе или по отдельности, а, значит, нет и единых нормативов, какую налоговую ставку следует устанавливать и какой налог взимать за текущие операции с ними. И куда правильнее относить операции по их хранению, то ли к активным, раз это делается за отдельную плату и составляет часть прибыли, то ли к комиссионно-расчетным, раз существуют стандарты по оплате арендуемых сейфов.

И с кредитованием под залог ценных бумаг тоже пока полной ясности нет, четких указаний что делать, если курс заложенных бумаг колеблется, до сих пор не выработано. Поэтому в Службе текущего банковского надзора якобы принято решение разослать инспекторов по разным городам, чтоб они на месте выяснили как с этими неясностями справляются местные банки. И составить отчет, включающий в себя оценку действий банкиров по каждому виду операций. А потом, изучив сводный отчет, департамент управления банками Центрального банка разработает рекомендации по уточненному отражению ценных бумаг в балансе банка и налоговые ставки для каждого вида операций с ними.

Нортон аж загордился собой, такую шедевральную причину для проверки сотворить всего-то за десять минут – да он, прям, гений! Комиссар Бергер, слушая его, довольно кивал, о чем-то думая, а потом разразился ценным указанием:

– Знаешь, Норт, а ведь нашему отделу и правда такая методичка не помешает… так что, будь любезен, составь-ка ты и вправду такой отчет с оценкой их действий… и с рекомендациями как лучше поступать в том или ином случае, вот и будет у тебя тот самый «железный» повод торчать в этом Эребурге месяц-другой, а у меня ясность, что писать бухгалтерии в качестве обоснования твоей туда командировки. Не могу же я вписать причину «вхождение в доверие к фигурантке»! Или того хуже «соблазнение подозреваемой за казенный счет»! А так, «для проведения расследования на месте с целью разработки рекомендаций по предотвращению хищений» все понятно и лишних вопросов не возникнет…

И этот туда же! Что ж их всех так зациклило на этом соблазнении! Они думают, Нортон не способен разговорить фигурантку, не пуская в ход тяжелую артиллерию? А комиссар добавил:

– Директор Грубер будет частично поставлен в известность о твоем расследовании. И сам даст ей секретное указание ввести тебя в курс дела. И предложит в качестве прикрытия использовать легенду об ухаживании.

Нет, теперь его точно всем отделом засмеют! И постоянно будут подкалывать, как у него продвигается процесс ухаживания? Ладно, Кэри, ему повезло к очаровательной машинисточке клинья подбивать, процесс, прямо скажем, не лишенный приятности, а ему общаться с этой линялой страхотой…

В Эребург из Бренна поезда-экспрессы не ходили. Пришлось брать билет на обычный пассажирский поезд и трястись ночь и часть дня со скоростью сорок миль в час, да еще с остановками в каждой деревушке, которые и на карте-то не всегда обозначены. А что делать? Это поезд местного значения, обслуживающий потребности этого региона, поэтому деваться было некуда. И Нортон страдал всю дорогу, ежась от сквозняка, в борьбе с которым не помогало выданное казенное одеяло, и постоянно просыпаясь от заливистого храпа соседа по двухместному купе, вот уж кто точно получал удовольствие от поездки! Ну, или по крайней мере, не ощущал неудобства так остро.

Поэтому на перрон Эребурга Нортон сошел продрогший, сонный и злой. И цветущий вид явно нормально выспавшегося встречающего его Хофера как-то не добавлял красок в этот промозглый день. А посадивший его в коляску коллега прямо лучился энтузиазмом, обращая его внимание на ту или другую достопримечательность, мимо которой он его провозил.

Эребург ему, пожалуй, понравился. Ему подходило название городок, настолько аккуратным и, пожалуй, несовременным он был. И не гоняющимся за модными тенденциями, как Нортон не всматривался, он нигде не заметил зданий-новоделов с преобладанием стекла и бетона. Зато уютные домишки с остроконечными башенками составляли подавляющую часть строений.

– А почему нет каких-нибудь небоскребов? – с любопытством спросил он сопровождающего его к месту будущего проживания Хофера. Тот на него чуть руками не замахал в священном ужасе:

– Эребург внесен в список Всемирного культурного наследия! У нас запрещены строения, не соответствующие стилю города!

Ну… идея, наверное, правильная. Побывать в городе, напоминающем сказку позапрошлого века… даже ему нравится. Наверняка у них весь год от туристов отбоя нет…

Кстати, а это показное средневековье не распространяется, случаем, на сантехнические удобства? А то как-то хотелось бы и мыться в привычной ванне, и не бегать в деревянную будочку на улице…

Но Хофер его успокоил, пояснив, что запрет на новшества распространяется только на внешний вид зданий, а «начинку» большинство домохозяев давно сменили на современную. Так что пансион госпожи Дингль оснащен и водогреем последней модели, и сантехникой фирмы Виллерой и Бош. Ему там сняты комнаты, и есть договоренность насчет еды, он может питаться в местных тавернах и погребках, а может понедельно оплачивать набор из завтрака-обеда-ужина или завтрака-ужина. Или только завтрака. Или вообще готовить сам, кухонный уголок в его распоряжении.

Нет уж, он предпочтет, чтоб его кормили, наверное, правильнее будет оплатить первую неделю завтраков, чтоб потом побродить по городу для ознакомления, заходя при необходимости в местные… а, таверны, и пробуя изыски местной кухни… а уж потом определяться, хочется ли ему и дальше куда-то бегать, начало марта не самое лучшее время для ежедневных прогулок, пусть и по сказочному городу…

Тем более, что ему еще придется изображать ухажера этой! И бить ноги на прогулках с ней, бр-рр!

Его съемные комнаты оказались вполне пристойными: спальня с кроватью поистине гигантских размеров, уютная гостиная-кабинет, совмещенная ванная комната, мини-кухонька, даже телетрофон имелся. Госпожа Дингль, невысокая, но весьма объемная дама, вручая ему ключ от апартаментов размером с небольшой ломик, показала заодно и общую столовую, объяснила, к кому обращаться в случае необходимости стирки одежды или, упаси Бог, какой поломки оборудования, и сурово предупредила насчет гостей:

– Никакого разврата! А знакомых попрошу выпроваживать не позднее одиннадцати вечера, у меня приличное заведение!

И взяв с него плату за первую неделю завтраков, величественно удалилась. Хофер, посмеиваясь, выложил из своего саквояжа пару вкусно пахнущих свертков, бутылку вина, и предложил перекусить на скорую руку. А после того, как на кухне нашелся кофе и джезва…, пара глотков живительного напитка и жизнь начала налаживаться.

– Так как предполагается обставить мое внедрение? – уже благодушно спросил Нортон, допивая вторую чашку кофе. – Надеюсь, совершать прилюдно подвиг по спасению «прекрасной» дамы не придется?

– Зачем так усложнять? – не понял иронии Хофер. – Сегодня господин Грубер попросит барышню Хинли постепенно ввести в курс дела фининспектора Хольмберга из столицы насчет особенностей обращения с ценными бумагами в их банке, и возможных злоупотреблений с ними. А чтоб это не выглядело в глазах окружающих как слив информации полицейскому, внешне вы будете изображать случайно познакомившуюся пару, у которой нашлись общие интересы для разговоров.

– Кстати, почему барышню? Она же вроде как замужем была?

– Молодая она слишком для госпожи. Как-то вот барышня и приклеилось…

– Угу… так как я с ней познакомлюсь?

– Завтра ты подсядешь к ней за обедом. Она всегда в обеденный перерыв в 13.15 ест в таверне «У Эмиля» напротив здания банка Майера.

– Ты еще скажи, что по ней можно часы проверять!

Но Хофер в ответ на шутку не улыбнулся, а коротко заверил «Можно». Еще и зануда, живущая по графику, вот как с такой вообще знакомиться? Ладно, что там у коллег на нее есть?

– Ярла Хинли, урожденная Вергле, двадцать три года. Биография у нее прозрачная, но какая-то… странная. Родилась в провинциальном Ахенбурге, в семье учителя городской гимназии. Мать умерла в родах, воспитывалась отцом и бабкой по отцовской линии. Росла, училась в той же гимназии … до семнадцати лет о ней даже упоминаний толком нет. А потом от несчастного случая умирает ее отец.

– Ага, вот и начинают всплывать интересные подробности!

– Не было там ничего интересного, – вздохнул Хофер, – ее отец был учителем гимназии не изящной словесности, а на минуточку, химии! И любил повозиться в домашней лаборатории. Так что всякими взрывами и пожарами даже соседей было не удивить, что уж говорить о полиции и пожарной команде. Но однажды при очередном опыте он перестарался и погиб.

– А Ярла точно к этому событию…?

– А ее даже в городе не было, Нортон, ты не там ищешь, слушай дальше. После гибели отца дочь живет тихо, обучаясь на каких-то курсах, пока однажды не сгорает ее дом.

– Ну хоть на сей раз…?

– Опять мимо, она приехала в Ахенбург только через неделю после пожара. Да и сам подумай, зачем свое жилище уничтожать? Чтоб потом на улице жить? Там вообще непонятно получилось, судя по всему – явный поджог, но кто мог ее так ненавидеть? Восемнадцатилетняя девчонка посмотрела на пепелище, выяснила, что страховку ей не выплатят, что, кстати, тоже странно, плюнула и покинула свою малую родину навсегда. Дальше она отправляется не куда-нибудь, а в столицу, где через несколько месяцев выходит замуж за столичного аристократа – Теодора Хинли.

– А, стесняюсь спросить, как там обстояло дело с их разницей в возрасте?

– В корень зришь – он был ее старше в три раза!

– Еще и продажная, значит…

– Да ладно тебе, не в содержанки же подалась, а в законные жены! Но долго эта идиллия не продлилась, через пару месяцев Теодор Хинли как-то утром был обнаружен остывшим.

– Заездила, значит, старичка, – хмыкнул Хольмберг, – или там было что-то…?

– Да нет, патанатом написал – естественная смерть.

– А она опять не при чем?

– Угадал, полиция проверила: Ярла Хинли в тот момент находилась с визитом не где-нибудь, а в Хальбарнии. А дотянуться оттуда… сам понимаешь.

– Пусть не сама, для этого существуют сообщники!

– Всем комиссариатом искали, ничего, точнее никого похожего. У нее вообще друзей и приятелей не было, ну, кроме тех, с кем ее знакомил муж.

– Н-да… и что дальше?

– А дальше она нанимает знающего адвоката и тот помогает ей вступить в права наследования.

– А потом, получив доступ к денежкам покойного муженька, она заводит любовника и пускается во все тяжкие!

– Нет. Она поступает в Бреннский университет, где заканчивает двухгодичные курсы бухгалтеров и делопроизводителей.

Скажи ему Хофер, что она поступила в бродячий цирк укротительницей слонов, он и то меньше бы удивился. С другой стороны, становится понятно, с чего ее в банк Майера на работу взяли… не за красивые же глаза. Тем более, что красота этих самых глаз, судя по увиденному им дагеротипу, факт спорный.

– Значит, в банк она попала на законных основаниях… так, подожди, но ты же сам ее подозревал в кражах!

– Это пока я не выяснил, чьей именно вдовой она является. И не узнал, каков уровень ее доходов. То, что она снимает роскошные апартаменты и носит дорогущие тряпки, составляет от силы сотую часть ее пассивного дохода! Так что воровать по мелочи она не станет…

– Но что-то же держит ее здесь?

– Что-то держит…, – грустно согласился Хофер, – но мы не знаем, что… может, ты как раз и выяснишь…

Что ж, сегодня Нортон отдохнет, а завтра пойдет на штурм крепости под названием Ярла Хинли. И будет очень неплохо, если Хофер подскажет ему, где именно сегодня лучше поесть. Нет, пока он не голоден, принесенные коллегой ветчина с бужениной оказались выше всяких похвал, но время-то всего час дня, так что сейчас он ляжет спать, поскольку выспаться в поезде не удалось, но к вечеру он проснется и непременно проголодается.

Хофер посоветовал посетить находящийся чуть не за углом кабачок «Белый кролик», где следовало заказать фирменное блюдо – крольчатину, тушеную в пиве, и к ней обязательно стумп. И не захотел, зараза такая, объяснять, что это за диковинка, сказав только, что ему непременно понравится.

А заказанный вместе с мясом стумп оказался ароматным овощным пюре с пряностями. Очень, кстати вкусным, хоть и непривычно выглядевшим.

Утром Нортон проснулся отдохнувшим и полным сил, и чуть не проспал завтрак, подача которого заканчивалась в 9.30. Эк у них тут все строго, не иначе госпожа Дингль вдова бывшего военного, порядки, как в гарнизоне. Сам завтрак его порадовал: яичница с ломтиками бекона под металлическим клошем, булочки, сыр, джем, кофе, сливки – точно, никакой беготни по окрестностям по утрам, его и здесь прекрасно кормят! В столовой он оказался единственным едоком, очевидно остальные постояльцы давно позавтракали и разбежались по делам.

А ему пора привести себя в порядок и выдвигаться изучать город. Ему следовало для встречи с фигуранткой выглядеть солидно (не мальчик с улицы!), но при этом достаточно демократично, чтоб никто не усомнился в его способности завести разговор с понравившейся барышней. И если шоколадный костюм-двойка прекрасно подходил к выбранному им приличному образу, то шейный платок намекал на некоторую богемность его обладателя. И пальто с остромодными лацканами «ласточкино крыло» также должно было выдавать в нем человека, разбирающегося в одежных трендах.

Доехав на извозчике до центра Эребурга, Нортон отправился на разведку прогулочным шагом: надо же ему понять, где здесь расположены «очаги культуры», куда уместно и не зазорно пригласить барышню, за которой он вроде как собирается ухаживать. И что ему может предложить этот городок? Опера, драматический театр, синематограф… и все. Н-да, негусто…

С другой стороны, предполагается что она будет ему вроде как лекции читать, а это с посещением той же оперы как-то плохо совмещается. Абсолютно, то есть не монтируется. И что остается? Либо пешие прогулки… вот по всей этой слякоти, либо поездки на лошадях… пока кто-то из них не сломает ногу, либо посиделки под крышей. Пожалуй, приглашения на ужин в данном случае могут оказаться наиболее приемлемым видом совместного досуга… ну да, только непонятно, когда она будет есть, если в ее обязанности входит его просвещать.

А зайдя в 13.20 в таверну «У Эмиля» Нортон практически сразу узнал свою будущую… наставницу? Информатора? Объект ухаживания? Как ее правильно называть? Да, какая разница, это он по ходу определится, а пока вперед, на штурм! Если она предупреждена своим начальством о его появлении, не должна прогнать. Вот и начнем знакомиться.

Ярла Хинли привлекала внимание прежде всего тем, что сидела одна. Практически все остальные сбивались в компании, кто попарно, кто по нескольку человек, а она обедала в гордом одиночестве. С гордо выпрямленной спиной. Ну да, с момента первого взгляда на ее дагеротип она не похорошела. Такая же унылая зализанная прическа, такие же угловатые очки, такой же строгий офисный костюм. Какой офисный? Это же костюм из последней коллекции Гермес! И Нортон знал, сколько он стоил, потому что Анне-Лиза вокруг этой модели разве что танец дикарей не станцевала, увидев его в витрине.

Такие костюмы положено на приемы надевать. Где пьют игристое и общаются с представителями семей правящих родов. Ну, в крайнем случае, министрами. А эта в нем на работу ходит в заштатном банчке. Она это специально делает, чтоб позлить окружающих? Или просто так привыкла носить эксклюзив, что не желает переходить на дешевую одежду? Но познакомиться, мотивированно познакомиться, это костюмчик ему поможет.

И направился к ее столику, чтобы сделать комплимент ее хорошему вкусу. В ответ на это барышня Хинли сначала дожевала то, что ела, аккуратно промокнула губы салфеткой, и только потом соизволила его поблагодарить. Да, манеры, а так и не скажешь, что за спиной нищее прошлое в провинциальном Ахенштадте, или как его там! Вышколил тебя бывший муж, девочка, хорошо вышколил, куда-нибудь в приличное место и приглашать не стыдно!

Нортон церемонно попросил разрешения присесть. Получил его и сделал заказ. А пока его готовили, представился.

– Знаю, – неожиданно произнесла барышня Хинли. – Мне о Вас говорил директор нашего банка. Я, правда, не совсем поняла, что конкретно от меня требуется…

– Барышня Хинли, а давайте попробуем начать общаться как люди, которые нашли общий язык. Я понимаю, сейчас не самый подходящий момент для объяснений, но ведь рабочий день у Вас когда-нибудь закончится, и мы сможем, не торопясь, поговорить обо всем, что меня интересует. Есть же в Вашем городе какое-то тихое и уютное заведение? Как Вы посмотрите на то, чтоб там поужинать? И все обсудить?

Она раздумывала несколько секунд, а потом сказала:

– Обычно я ужинаю в «Охотничьем погребке». Это на Липовой аллее, Вам любой житель покажет. Рабочий день у меня заканчивается в семь вечера, ровно в восемь я буду там.

Дальше ему принесли вполне приличный стейк, и беседу они продолжили, обсуждая плюсы и минусы способов приготовления мяса. Нортон выступал за обжарку на открытом огне, а барышня Хинли больше склонялась к готовке с минимальным доступом воздуха, например, в тажине.

Что ж, по итогам обеда Нортон мог себя поздравить, все присутствующие в таверне, а среди них наверняка были ее сослуживцы, чуть глаза не поломали, пялясь на их оживленную беседу, теперь знакомство нужно развивать, живенько так пообщаться за ужином, договориться о дальнейших встречах, и скоро ни у кого не останется сомнений в том, что заезжий хлыщ запал на банковскую выдру. А даже если кто-то решит, что он охотник за приданным, оно и к лучшему, не придется объяснять причины его внезапного интереса к барышне Хинли…

«Охотничий погребок» оказался именно погребком. К его двери вели несколько ступеней вниз, что обеспечивало в самом подвальном помещении тишину. Пусть и относительную, но, по крайней мере, шум улицы слышен не был. И музыка отсутствовала. И публика чинно питалась, не пытаясь орать тосты или громко поздравлять друг друга. И освещение было неярким. Нортон, войдя внутрь, не сразу понял, куда идти, но предупредительный официант принял его пальто и сообщил, что его ждут за столиком номер шесть. И даже любезно к нему проводил.

А неплохо они тут все устроили: столики отделены друг от друга деревянными шпалерами, по которым пущены какие-то вьющиеся растения. Все это дает иллюзию уединения каждого стола. В качестве освещения использовались лампы с матовыми колпаками, создающими уют. А шестой столик, за которым барышня Хинли сидела, вообще находился в нише, что исключало возможность подслушивания. Неплохое место она выбрала для доверительной беседы. Правильное.

И заказав по ее совету колбаски на гриле, Нортон перешел к делу. Он изложил ей ту же байку, которой ей должен был «скормить» директор Грубер, насчет того, что Центральный банк обеспокоен несовершенством законодательства, регулирующего рынок ценных бумаг. И больше всего той его части, которая касается работы банков с ними. Пробелы в учете разных видов бумаг дают возможности для дополнительного мошенничества. Перед ним и еще несколькими посланцами в разные банки страны поставлена задача тщательно изучить проблему и разработать рекомендации по уточненному отражению ценных бумаг в балансе банка и постараться определить налоговые ставки для каждого вида операций с ними.

– Да, господин Грубер попросил проинструктировать фининспектора Хольмберга из столицы насчет возможных злоупотреблений в банке с ценными бумагами. Но зачем?

– Затем, что у меня чисто бухгалтерское образование, – вздохнул Нортон, не погрешив, между прочим, против истины, потому что заканчивал именно этот факультет в полицейской академии. – Я плохо представляю себе какие могут существовать правонарушения, связанные с этими активами. А Вы в курсе. Мне придется на месте вникнуть в то, о чем я осведомлен не полностью.

– А учебники читать не пробовали?

– Долго. И там нужная мне информация… она не собрана в одном месте, а проявляется частями. Поэтому мне нужно получить обзор очень узкой сферы рынка.

– И зачем из этого делать тайну?

– Затем, что официально я буду осуществлять внешний аудит вашего банка. Но не исключен вариант, при котором в процессе анализа состояния вашего банка выясниться, что кто-то из Ваших сослуживцев эту брешь в законодательстве нащупал и вовсю ею пользуется! Подворовывая либо у банка, либо у его клиентов!

– Но почему именно я?

– Потому что директор Грубер именно Вас охарактеризовал как наиболее перспективного и компетентного специалиста, с которым мне лучше всего поговорить. И потому что…

– Ну, что ж Вы запнулись? Скажите прямо, потому что Вы не думаете, что с моим уровнем доходов я не стану потихоньку таскать деньги из кассы банка.

– Ну… да.

– А почему все так таинственно?

– А чтоб этих нарушителей не спугнуть! Одно дело, когда девушка ведет беседы с ухажером, а другое – когда консультирует специалиста-смежника! Из ЦБ.

– Что ж… Вам виднее. Значит, будете ухаживать?

– Буду!

– Тогда… хоть как Вас зовут, а то господин Хольмберг как-то уж слишком официально.

– Нортон.

– Ярла. Тогда давайте заодно оговорим место и время встреч. Мне неизвестен Ваш график, но мою-то работу с девяти до семи никто не отменял!

– С утра и я буду занят с документами, но мы можем видеться вечерами, вот здесь же, например, приятное местечко…

И тут официант принес Нортону заказанные колбаски. И съев первый кусочек, он уверился, место не только удобное и приятное, но и кухня в нем – выше всяких похвал!

– Что ж, я арендую здесь шестой столик с понедельника по четверг, так что приходите, будем беседовать…

Поужинав, Нортон заказал бутылку красного и попросил барышню Хинли начать его просвещение по рынку ценных бумаг.

– С чего бы начать… Нортон, как Вы думаете, зачем люди… и организации вообще выпускают акции и облигации? Понятно… а ответ очень прост – им, как правило, банально не хватает денег. Например, если у государства дефицит бюджета, и нечем выдавать заработную плату, оно, конечно может включить печатный станок, но этого лучше не делать. Да, деньги появятся «из воздуха», но подобные действия только провоцируют инфляцию, что для любой страны не хорошо. И государство идет другим путем – выпускает облигации. Гособлигации раскупаются охотно, степень риска по ним ноль процентов, и получая деньги от их продажи, государство, таким образом, временно закрывает брешь в бюджете. Продажа краткосрочных гособлигаций – способ занять деньги у населения и организаций в долг. Продажа долгосрочных облигаций – такая же возможность занять деньги у населения и организаций в долг, но на более длительное время. Оттого они и называются долговыми бумагами. Пока понятно?

Нортон кивнул, чего ж тут непонятного.

- Идем дальше, акции. Причина их выпуска тоже зачастую связана с нехваткой денег для открытия некого достаточно дорогостоящего производства. Но поскольку частные лица не обладают правом с ходу занимать у вкладчиков деньги, выпуская облигации, пока не докажут в течении двух лет, что их акционерное общество способно приносить прибыль, то выбора и нет, им приходится сначала регистрироваться как АО. Ни одно акционерное общество не открывается без предварительного просчета имеющихся и необходимых активов. Вот, представьте, что Вы собираетесь открыть свое производство, для чего Вам нужно 100 000 шиллингов. А Вас есть только 70 000. 30 000 не хватает. Что Вы будете делать?

– Можно обратиться в банк…

– Можно. Вот только банк сразу определит Вам такой нехилый процент за кредит, и в случае своевременной неуплаты отнимет Ваше производство за долги. Поэтому большинство поступает по-другому: предлагает желающим вступить с собой в долю при открытии этого производства. Вот тут и появляются акции. Вы выпускаете их на общую сумму тех самых 100 000, и продаете долю на сумму 30 000, получая недостающие средства. Именно поэтому акции принято называть долевыми бумагами.

– Пока понятно.

– Теперь об операциях на рынке ценных бумаг… мне почему-то кажется, что Вас больше заинтересуют операции именно с долевыми бумагами, с акциями, они дают больше возможностей для игр и да, для применения мошеннических схем, ну, или хотя бы манипулятивных сделок.

– А разница?

– Для определения мошенничества существуют механизмы изобличения и последующего наказания. Для манипулятивных сделок практически ничего подобного нет. Они нарушают дух, но не букву закона.

Ну, надо же, удивился Нортон, а она не такая страшилка, когда рассказывает о том, что ей интересно, даже глаза засверкали. Но пора было закругляться и так они остались в погребке чуть не последними. И разошлись, договорившись о встрече на четверг.

После двух дней сидения над банковским балансом, Нортон шел в «Охотничий погребок» с удовольствием, всегда же интересно послушать что-то необычное, которое к тому рассказывают понятным языком, а не лезут в дебри. И заказав на сей раз котлету по эйвенски, приготовился слушать барышню Ярлу.

– Понимаете, если говорить об общих тенденциях рынка акций, принято употреблять два устоявшихся термина: рынок «буйволиный» и рынок «драконий».

– Почему так странно?

– Потому что первое название применяется, когда экономика страны на подъеме, и курсы акций растут как грибы после дождя. И желающих их купить больше, чем желающих продать, то есть спрос превышает предложение. А аналогия с буйволом… он как раз имеет привычку поднимать соперника вверх, на рога. И буйволами принято называть инвесторов, которые играют на повышение. Понятно, откуда взялось название рынка?

– В-общем, да. А драконы?

– А название драконьего рынка применяется, когда экономика страны на спаде, и предложение выше спроса. Курсы акций снижаются, ибо желающих продать актив больше, чем желающих купить. Драконами принято называть инвесторов, которые уверены, что некие акции упадут в цене и играют на понижение. Сам термин произошел когда-то от способа нападения комодского варана. Страховитая, между прочим, зверюга, хватает жертву за горло и роняет вниз, дожидаясь, пока та не умрет от яда после укуса. А кто-то вспомнил об этой его милой привычке и назвал так игроков на понижение.

– Нет, но почему дракон?

– Это – второе название комодского варана. Оно и короче, и красивее. Так и прижилось.

– А что насчет особенностей?

– А Вы подумайте, как именно Вы собираетесь играть на повышение?

– Куплю акции и подожду, когда их курс вырастет, а потом продам подороже!

– Абсолютно правильно, займете «длинную» позицию! А как Вы будете играть на понижение?

– Здесь нужно успеть продать акции, пока их курс не упал!

– И в чем должна состоять Ваша выгода? Как заработать на игре на понижение?

– Ну…

– Вот именно. Нортон, скажите, что нужно для игры на повышение? Доступ к деньгам. А что нужно для игры на понижение? Доступ к бумагам. Желательно к чужим. Представьте, что у Вас, как у брокера, есть не принадлежащие Вам бумаги АО «Демон» в количестве 100 штук по цене 200 шиллингов. Вы уверены в том, что их курс упадет. Вы продаете эти бумаги за 20 000 шиллингов и ждете. Такая позиция называется «короткой» или продажей без покрытия. Курс действительно падает до 120. И тут хозяин бумаг требует их обратно. Вы откупаете их обратно, но уже за 12 000. А разницу 20 000 – 12 000 = 8 000 шиллингов Вы кладете в карман.

– А как насчет законности подобных действий?

– Вот потому-то существует столько желающих похвастаться как удачно они сыграли на повышение, и единицы, готовые рассказать, как они выиграли на падающем рынке.

– Понятно… а как насчет в следующий раз встретиться на выходных?

– Не получится, в пятницу вечером я уезжаю в Бренн. В субботу в опере премьера, дают «Фиделио». Не хотите со мной?

Э, нет, составлять ей компанию для поездки в столицу Нортон не будет! Ладно здесь, но, если кто-то увидит их вместе там… а тем более, донесет Анне-Лизе… нет, уж, спасибо, только скандала ему и не хватало! Поэтому он что-то пробормотал о делах и назначил встречу на следующий вторник…

А во вторник, отведав жаркое из оленя с брусникой, Нортон попросил разъяснений насчет действий тех, кто готов одалживать ценные бумаги:

– Вот, допустим, я игрок…

– Трейдер.

– Хорошо, я трейдер, и хочу сыграть на понижение. Я обращаюсь к брокеру и занимаю у него ценные бумаги, так? Я их продаю, и жду падения курса, чтоб откупить подешевле и вернуть брокеру. А брокер-то почему мне верит? А если мои ожидания не сбудутся и курс бумаг не упадет, а вырастет, как он собирается с меня требовать подорожавшие бумаги обратно?

– Начнем с того, что Вы подписываете с брокером определенное соглашение. Если открытие и закрытие позиции происходит «внутри» одного торгового дня, то, как правило дополнительная комиссия не взимается. Но если между сделками купли и продажи вклинилась ночь – то брокер уже начинает начислять процент. И процент этот может иногда достигать до 10 % от суммы сделки. Это еще одна причина, почему такие сделки заключаются на короткий период, чтоб накладные расходы не «съели» прибыль.

– Сколько?! Эти брокеры совсем страх от жадности потеряли?

– Ну… они тоже хотят подстраховаться. Как говориться, собака – друг человека, брокер – враг человека, хотя и собака…

– Другими словами, при игре на повышение, если купленные акции снизились в цене, можно занять выжидательную позицию и постараться переждать этот «просад». А в случае игры на понижение и короткой продажи каждый день просрочки будет стоить нехилых денег?

– И это еще мягко сказано! При игре на повышение максимальный убыток может составить ровно вложенную сумму, то есть 100 %, а при игре на понижение потенциальные убытки вообще не ограничены! И 200, и 300, и 1000 % не предел! Короткая торговля – ставка на неизвестное будущее, так что это по любому рискованный способ заработка…

– Эээ… а можно на примере? Что-то я не очень…

– Можно и на примере. Итак, трейдер занимает у брокера акции компании «Лотос» на сумму 10 000 шиллингов, и продает их, будучи уверенным в том, что их курс упадет. И ошибается, курс начинает расти. Уже через три дня эти акции начинают стоить 20 000. А еще через четыре дня – 30 000. И тут у бедного трейдера остаются ровно два варианта: или ждать, надеясь, что ситуация измениться…, что не факт, или выкупать активы с убытком для себя, для чего придется выложить имеющиеся 10 000 + недостающие 20 000 + комиссионный процент брокера за прошедшую неделю. В данном случае операция принесла трейдеру более 200 % убытка.

– И как люди на это идут?

– Я так понимаю, сейчас это был риторический вопрос…

Интересно, откуда она все это знает? Пусть даже работая в банке, который не чурается сделок с ценными бумагами, но знания-то у нее какие-то уж больно специфические. Где она могла всего этого нахвататься?

И в следующий раз под запеченную баранину с подливой Нортон возобновил вопросы о подстраховке брокеров. Не может быть, чтобы дело было только в соглашении и процентах за комиссию, должны существовать еще какие-то механизмы!

– Механизм есть, – кивнула Ярла, – брокер всегда может выставить так называемый маржин-колл. Если брокер видит, что долг трейдера так неласково растет, он выставляет ему тот самый маржин-колл – требование внести на маржин-счет больше денег. Если сложно, могу на примере.

– Да, пожалуйста.

– Итак, трейдер попадает в ситуацию, когда его короткая продажа становится убыточной. Но брокер, заключая соглашение, изначально внес требование об открытии им маржинального счета как раз на случай «просада». Сумма на этом счете – своеобразная страховка брокера. И как только брокер видит, что потери трейдера начинают перекрывать эту сумму, он требует ее увеличить. Если у трейдера деньги есть, он это сделает, а если нет? Тогда брокер вправе начать продавать другие активы из портфеля трейдера, а если ситуация и дальше ухудшится, наступает момент стоп-аута – принудительного закрытия брокером короткой позиции, что, кстати, абсолютно законно! И наш гипотетический трейдер может не просто потерять деньги на одной сделке, он может легко лишиться всего инвестиционного портфеля, который уйдет на продажу для компенсации потерь брокера.

– Весело… а как еще можно пролететь?

– Можно нарваться на так называемое «короткое сжатие». Но тут нужен либо игрок с большими деньгами, либо договорившаяся группа инвесторов. Самый последний такой случай был года три назад с акциями сети магазинов «Стокс». Дела у них шли откровенно неважно, курс акций падал и самые хитрые трейдеры, прогнозируя их дальнейшее падение, понабрали их акций в долг и продали. И все бы у них получилось, если бы им не сломала игру группа независимых инвесторов, заинтересованная, наоборот, в росте котировок.

Эти шустрые непрофессионалы договорились и устроили то самое «короткое сжатие», они поднатужились, нашли денег, и начали массово скупать акции «Стокс». И цена поползла вверх, скакнув с 30 шиллингов аж до 500 за акцию. Трейдеры оказались в капкане: либо пополнять брокерские счета, либо возвращать акции с миллионными потерями…

Встречаясь с Ярлой, Нортон периодически удивлялся не только ее знаниям, но и необычному складу характера и психики. Несмотря на достаточно юный возраст, она оказалась достаточно взрослой и самодостаточной. Не было в ней склонности к аффилиации, не было потребности находиться в чьем-то обществе, не было желания создавать эмоционально значимые отношения с окружающими и кому-то что-то доказывать. Такая молодая, но уже эмоционально прохладная девушка. Странно…

– А что делать, если рынок стал драконьим, в смысле внезапно упал, и что-то надо делать?

– Делать… говорят, что в этом случае самое правильное – ничего не делать. В смысле ни в коем случае не продавать свои активы, даже несмотря на их стремительное удешевление.

– Ну, как же не делать, если портфель в «красной» зоне?

– А вот так. Рынок все равно восстановится, а нужные активы к тому моменту могут оказаться в сбросе. И кстати, если финансы позволяют, можно одновременно попробовать сыграть на повышение: купить не по делу просевшие акции по дешевке и умиротворенно ждать подъема их курса. Рынок со временем выровняется, а Вы почувствуете себя не только богатым, но и умным.

– Интересно, а можно искусственно заставить курс акций упасть?

– Легко! Не так давно такой фокус провернула ИН-ФАРМ.

– Они же… вроде лекарствами от диабета торгуют? Кому могло понадобиться ронять курс их акций?

– Торгуют. Только вот контрольный пакет у них был подразмыт и возникла угроза поглощения конкурентами. Они и объявили, что планируют отныне инсулин, метформин и сульфонилмочевину раздавать бесплатно. И даже провели акцию по раздаче инсулина всем диабетикам соответствующего типа не помню в каком городе.

– И что?

– То, что их акции резко упали в цене, какую прибыль можно ждать от компании, которая свою продукцию не продает, а раздает?

– А… понятно. И что дальше?

– А дальше ИН-ФАРМ преспокойно выкупила по дешевке собственные акции и прекратила благотворительные раздачи лекарств. И курс ее бумаг немедленно поднялся до прежнего уровня.

И, поскольку весна, наконец, пришла и в Эребург и значительно потеплело, он рискнул как-то пригласить ее покататься на лодке по реке. И с удивлением заметил, что она хорошо выглядит в платье, что ей идут распущенные волосы, что у нее правильные черты лица, что у нее, в конце концов, красивые ноги. И неожиданно для себя задал тот вопрос, который давно крутился у него на языке:

– Барышня Ярла, а откуда Вы откуда столько всего про рынок ценных бумаг знаете?

– Ну… – она аж порозовела от смущения, – понимаете, я давно собираю вырезки из газет про ловушки, существующие на рынке акций, и хочу когда-нибудь сделать из них компиляцию с пояснениями, что-то вроде пособия для тех, кто хотел бы поиграть на рынке, но не знает, с какой стороны к этому процессу подойти, потому что не понимает, чего опасаться. Господин Грубер в курсе моего хобби, потому он и попросил Вам помочь…

Так вот почему она торчит в этом городишке! Видимо, Грубер не мешает, а то и разрешает ей собирать информацию по сделкам с ценными бумагами из первых рук, а где бы она еще получила такой доступ к предмету изучения! Теперь становится понятным ее интерес и причина задержки в этом городке и в этом банке…

Так бы это псевдоухаживание с лекциями и продолжалось, если бы не Хофер. Именно он организовывал дополнительную слежку за всеми фигурантами и однажды сообщил Нортону то, отчего тот, скажем так, не обрадовался.

– А ты никогда не задумывался, почему твоя девушка регулярно проводит выходные вне Эребурга?

– Так она в столицу ездит, на премьеру оперы, в театр, просто по магазинам пробежаться, благо есть на что…

– Нортон, она раз в две недели ездит не просто в столицу. Она ездит к любовнику. Я уж не знаю, как ты там втираешься к ней в доверие, но делаешь ты это непрофессионально. Если вообще делаешь. Вон Кэри, который прислан машинистку окучивать, чуть не жениться на своей Минне собирается, а ты?

А что он? Он, между прочим, с ней договорился, она честно делится с ним своими знаниями, все вокруг убеждены, что он за ней ухаживает, какого дьявола? Все, да не все. И если он чего-то решительного в ближайшее время не предпримет, быть ему посмешищем всего полицейского управления. А ведь и директор Грубер, и комиссар Бергер, и даже хауптман Тойгер намекали, что даже не сомневаются в его способности обаять Ярлу. Намекальщики нашлись… Но действительно, почему он так сопротивлялся этой мысли?

Она ведь не страшная, он успел рассмотреть. И глаза яркие, и фигура вполне себе, и ноги красивые… и ему эти почти три месяца воздержания тоже как-то не слишком весело дались… но вот Анне-Лиза… а, с другой стороны, кто ей скажет? Вряд ли эребургские полицейские непонятно с чего соберутся ставить в известность его столичную невесту хоть о чем-то. И вообще, существует же мужская солидарность! Хотя бы теоретически. Почему бы и не рискнуть? Что, собственно, он теряет?

И с чего, собственно, он так завелся?

Потому что ситуация изменилась, ну, или изменилось его отношение к ней. Потому что одно дело, когда происходящее воспринимается как попытка подсунуть ему, любимому, какую-то дурнушку, которая априори его не достойна. И другое дело, когда у умной и привлекательной барышни имеется возможность выбора и делается он отнюдь не в твою пользу! Это возмутительно! И оскорбительно. Внутренний самец рычал и бил себя хвостом по бокам. Потому что так недолго и комплекс неполноценности заработать. И чем, в конце концов, он хуже этого ее столичного дружка?

Нортон решил не останавливаться на прогулочных вариантах ухаживания за Ярлой и начал намекать на более близкое знакомство. Правда, он не совсем понимал, куда бы он мог бы ее пригласить, ведь госпожа Дингль ясно высказалась насчет недопущения разврата во вверенном ей гарниз… то есть пансионе. А если попросить ее пригласить его на свою территорию? Но барышня Ярла старательно «не понимала» сделанных им намеков, что, между прочим, злило ужасно. Пока однажды он не сообразил, что она точно так же не горит желанием выставлять на всеобщее обозрение собственную личную жизнь, это он уедет, а ей еще тут жить, и еще неизвестно, как местные провинциальные обитатели относятся к людям, открыто демонстрирующим факт к ни к чему не обязывающей сексуальной связи. Может, клеймят позором, или еще как-то ущемляют и угнетают. Остракизму подвергают. Не зря же она так старательно маскирует факт своих столичных развлечений…

Значит, надо увезти ее из Эребурга с ночевкой, причем под благовидным предлогом. Чтоб и она захотела поехать, и никому в голову не пришло что-то лишнее подозревать. И самый лучший предлог – посещение бальнеологического и спа-курорта. И Нортон обратился к директору Груберу.

И уже в ближайшую пятницу барышня Ярла садилась в вечерний поезд Эренбург-Кюль, делающий остановку в Иртенсе. Который славился своими минеральными источниками. Окружающие могли только завистливо вздыхать: везет же некоторым! Не каждого начальство премирует за высокие показатели в работе двухдневной путевкой на воды! Какие там процедуры! А какие там массажные кабинеты!

Сам Нортон ехал за ней следующим ночным поездом, куда постарался прошмыгнуть, не привлекая внимания. Не хочет она лишних пересудов – так он и не даст им возможности появиться. Зато там, в Иртенсе, где нет знакомых, у него появится шанс обаять, показать… и доказать, что он всяко лучше, чем неизвестно кто.

Как бы случайная встреча состоялась около четырех часов вечера в субботу. Нортон специально не попадался Ярле на глаза раньше, он выжидал, когда она пройдет стандартный комплекс разминания, окунания и обертываний, чтоб беседовать с ней, когда наступит релаксация и она придет в состояние окончательной разнеженности и расслабленности. Что интересно, увидев его, Ярла даже не удивилась. Только заметила, что чего-то в этом роде и ожидала, потому что не мог старый скупердяй Грубер раскошелиться на такое поощрение сотрудника, пусть и старательного. Не в его это правилах. Но и не возмутилась, а это уже внушало надежду.

И, будучи довольной и разморенной, приняла приглашение вместе поужинать. А потом и переночевать в его номере. И, разглядывая утром спящую Ярлу, Нортон все отчетливее понимал, что не напрасно он все это затеял, когда она не нацепляет на себя привычный ледяной панцирь, изнутри проступает ее беззащитная сущность. А она ведь действительно хороша.

И почему он раньше этого не замечал? Вернее, замечал, но… как-то фрагментарно. Отдельно – правильные черты лица, отдельно – красивые ноги, отдельно – стройную фигуру. И только здесь и сейчас отдельные части вдруг сложились в единый гармоничный и привлекательный образ. А когда она распахнула ясные серые глазищи и промурлыкала «доброго утра!» он даже удивился, почему раньше они казались ему бесцветными? Вот же какой яркий оттенок! Как она ухитрялась раньше его прятать?

И не удержавшись, Нортон вновь потянулся к ней, чтоб снова ощутить в руках это тело, нежное и покорное, а какой-то момент сильное, выгибающееся в предоргазменной судороге, и услышать этот сладкий стон, который ему, а не какому-то там столичному гаду удалось извлечь из уст женщины. А потом они завтракали на веранде, и он бережно стирал сливочную пенку, оставшуюся у нее на губе после выпитой чашки кофе. И они купались в горячем радоновом бассейне, неосознанно пытаясь украдкой дотронуться друг до друга. А потом прогулялись к водопаду, чтоб увидеть висящую над ним радугу. И Нортону показалось, что слово счастье начало обретать новый, ранее неизвестный ему смысл.

Но когда они возвращались на поезде домой, появилась новая проблема. Когда он осторожно заговорил о том, что было на источниках, Ярла немедленно согласилась с тем, что у них все было замечательно, и тут же предложила считать произошедшее между ними случайностью. Разовой акцией. Так и выразилась, стерва, «разовой акцией, которую лучше забыть и не повторять». Вот так легко и спокойно. Нортон снова почувствовал себя обманутым. Это должна была быть его реплика! Это он должен был объяснять страховидной барышне, что с его стороны вчера имел место быть исключительно акт благотворительности! Однократный и спонтанный, который больше не случится! И, принеся извинения, потом долго, морщась, терпеть ее слезы и заверения в вечной любви, чтоб иногда (так и быть!) дозволять повторение прошлого, причем исключительно на своих условиях.

Как у нее так получилось все вывернуть наизнанку? А ведь получилось. Вот сказала и даже не смутилась. Как будто это не ей вчера было хорошо! Как будто ей не в новинку выпроваживать из своей жизни назойливых кавалеров! А если действительно не в новинку? Если она и его воспринимает просто как очередное мимолетное приключение? Как одноразового партнера? Было – ну, было, забыли, проехали, живем дальше, и не надо нам тут разных воспоминаний. Или напоминаний. Лишнее это.

Неужели она сможет вот так запросто отказаться от мужчины, неоднократно доказавшего ей свою… состоятельность? Эта сможет. Вон как смотрит сквозь очки: спокойно и холодно. Это вчера она раскрылась перед ним как раковина, продемонстрировав имеющуюся внутри жемчужину. А сегодня панцирь с маской вернулись на свои места. Напротив него сидела не веселая Ярла, а ледяная барышня Хинли, безупречный, мать ее, младший менеджер отдела ценных бумаг банка Майера.

Да он ей…, а что он, в сущности, может ей сделать?

Обнародовать факт их кратковременной связи? А дальше? А дальше она недрогнувшей рукой напишет заявление на увольнение из банка и вернется в столицу. Купит себе еще какой особняк и будет продолжать там собирать газетные вырезки для своего опуса. Вести светскую жизнь. Продолжать спать с уже имеющимся любовником. И он уж точно никогда не сможет претендовать при встрече с ней на нечто большее, нежели сухое приветствие.

Нортон подумал. Готов ли он к такому развитию событий? А ведь он не готов. Не готов ее отпустить. Не после того, как видел такую метаморфозу: как из замороженной рыбины вылупилась игривая русалка. И как теперь спокойно жить, зная, что такое чудо существует рядом, но в скрытой форме? И может достаться не тебе? Никакое мужское самолюбие этого не перенесет. И, между прочим, он еще поручение коллег не выполнил, не опросил Ярлу насчет ее сослуживцев. Нет, отпускать ее нельзя.

А как он собрался ее удерживать? Силой? Это, прям, шикарная идея! Главное, действенная. Придется уговаривать, кто б знал, как он этого не любит! А это сейчас неважно, давай, Норт, собрался и напрягся. И вспомнил, как это делается. И Нортон вытащил из глубин памяти все свои навыки по убеждению и улещиванию. И все-таки уговорил Ярлу продόлжить их отношения. Пусть и скрытно. И даже сошел с поезда за одну остановку до Эребурга, чтоб эту самую конспирацию не нарушать.

А беседы их с этого момента приобрели немного другую направленность. Ярла, по его просьбе, выдала хлесткие характеристики на своих сослуживцев, сразу оговорившись, что может оказаться необъективной, мало ли, что ей могло показаться.

Директор Карл Грубер? Жмот и скупердяй. Впрочем, с учетом его должности, это, наверное, правильно, если начать бездумно транжирить деньги, особенно не свои, тут не то, что банк, всю финансовую отрасль можно пустить в трубу.

Его заместитель господин Ганс Пихлер? Никакущий дядечка. Привычная тень директора. Вечный зам, вечный второй. Надежный, но абсолютно безынициативный. Исполнительный как солдат. Пресный как галета.

Начальник депозитария Эгон Штайнер? Жаба похотливая. Всех наших девчонок давно мысленно раздел и трахнул во всех позах. Нет, он рук не распускает, боится, что при малейшем намеке на скандал его ревнивая женушка подаст на развод, а, поскольку господину Груберу она приходится племянницей, с работой он тоже мгновенно попрощается.

Старший менеджер Кристиан Ланге? Вечная обиженка. Задирает нос, ссылаясь на чертову уйму поколений каких-то там предков. Ждет от окружающих почтения и почитания своему происхождению и не понимает, почему всем на это плевать. А когда ему прямо сказали, что голубая кровь – это у лягушек и каракатиц, а еще у пауков и червей, чуть нас всех слюной не заплевал от злости.

Секретарша директора Матильда Эдер? Железная тетка. Ей бы мужиком родиться: такие армиями командуют, не меньше! Наш директор потому и не боится периодически уезжать, оставляя вверенный ему пост на нее. Никогда ничего не забывает, и кого угодно может поставить на место.

Машинистка Минна Ширтиц? Баядерка наша. Окромя танцулек ничем не интересуется. Вот что бы ей карьеру в каком балетном заведении не делать? Нет ведь, сидит в банке, зарастает пылью, пальчиками в пишущую машинку тюкает.

Охранник Губерт Эйсманн? Пиноккио, деревянный человечек. Такое ощущение, что в его организме не хватает смазки, при каждом движении чудится скрип. Или не чудится? Скрипят колени, скрипят плечевые суставы, поскрипывают зубы и даже шестеренки в мозгу и те проворачиваются со скрипом.

Кто из них мог решиться на кражу? Ярла задумалась, вынула из портсигара сигаретку, вставила в мундштук, прикурила и выпустила струю вишневого дыма.

– Теоретически любой… Норт, я не претендую на понимание этих глубинных побуждений, которыми у психоаналитиков нынче модно все объяснять, но чтоб взрослый человек начал совершать некие противоправные и наказуемые поступки, нужны веские причины. Я таких могу себе представить ровно две: либо человек болен клептоманией и тащит все, что видит…, но такое бы давно заметили, либо у вора безвыходная ситуация. То есть шанс попасть в тюрьму с его точки зрения для него менее страшен, чем шанс спереть какую-то ценность. Осталось понять, какая именно ценность ему вдруг настолько занадобилась и почему.

В-общем, логично… так кто же из них мог рискнуть воровать на рабочем месте?

Директор Грубер? Но он же сам и недостачу обнаружил, и в комиссариат обратился, и расследование затеял. Или это способ так филигранно отвести от себя подозрения и прикрыться полицией? Нет, как-то не тянет он на изощренного хитреца… будем пока считать его условно невиновным.

Ганс Пихлер? Надоело вечно сидеть на скамейке запасных и решил сыграть напоследок в рискованную игру? А почему бы и нет, именно с ним директор Грубер проверял содержимое сейфов, именно он как раз и мог незаметно подсунуть в нужный сейф ранее умыкнутые бумаги. Оставляем в подозрении.

Эгон Штайнер? Надоело зависеть от жены и ее родственничка-начальника? Захотелось на вольный выпас и пойти по девочкам? Седина в голову, бес в ребро? Причина вполне подходящая… только вот ни одного подтверждения этому нет. Но все равно подозрителен.

Кристиан Ланге? Такие высокомерные засранцы обычно брезгуют «тупыми» преступлениями. Разве что, действительно, как намекал Хофер, захотел рискнуть обеспечить приданное сестре. Но как-то это притянуто за уши… И что? Пусть пока остается в списке потенциальных расхитителей.

Матильда Эдер? Зачем эта мать-командирша без капли воображения вообще могла пойти на кражу? Тут даже его подозрительность пасует. Да и не было у нее физической возможности вернуть бумаги в сейф. Тоже переводим пока в разряд условно невиновных.

Минна Ширтиц? А вот ее могли использовать вслепую как исполнителя. Почему бы не допустить факт наличия некого «мозгового» центра, чьи распоряжения она выполняла? Но Кэри клянется и божится, что она не при чем! А если его провели? Эту версию следует проверить, пока из списка подозреваемых машинисточку не вычеркиваем.

Губерт Эйсманн, бывший напарник Хуго Вагнера? Пока именно он вызывал у Нортона больше всего подозрений. Деревянный он там, или нет, а деньги могли ему понадобиться позарез. Но дежурящий с ним сейчас в паре Кэри тоже не смог назвать ни единой попытки отклониться от параграфов несения службы! Затаился? Возможно… и сколько еще им придется ждать, пока он проявит свою вороватую сущность?

Но было и еще кое-что. К названным Ярлой причинам хищений Нортон мог добавить еще две. Во-первых, не так давно в столице завершилось дело по мелким кражам из магазинов, которыми занимались отпрыски аристократических фамилий. Озверевшие от скуки детки, не зная, как еще развлечься, занялись мелкими хищениями ради получения адреналина. И ставки делали, как же без этого! И тот, кто умудрялся упереть самую дорогую на день спора вещь, срывал нехилый банк.

Дело замяли, их родители штрафы выплатили, но сама идея подобного развлечения никуда не делась! И это добавляло, к сожалению, в список подозреваемых саму Ярлу, потому что мотивом для совершения такой кражи мог быть не материальный интерес, а именно что дурацкий азарт… когда человеку, вот как ей, не нужны деньги, а просто хочется пощекотать нервишки себе и окружающим.

Но было и, во-вторых. Весь его опыт подсказывал, что еще одним, причем весьма весомым мотивом для совершения преступления может быть желание кого-то подставить. А вот тут подозревать можно каждого из их списка. Они слишком мало знают о том, какие отношения на самом деле связывают работников банка, чтоб уверенно кого-то оправдать, или, наоборот, уверенно кого-то разрабатывать.

Но не могут же они торчать в этом Эребурге до второго пришествия! Ему хочется домой, в свою квартиру, к своей работе, к своей невесте! Гм… а ведь, когда закончится расследование, ему придется выбирать. Самым правильным, конечно, было бы вернуться в Бренн, жениться, наконец, на Анне-Лизе и выбросить из головы и этот сказочный городишко, и этих банковских служащих, и… Ярлу. Нортон недовольно сморщился, потому что перспектива его не устраивала. Нет, из Анне-Лизы получится прекрасная жена, мать его будущих детей, тот самый надежный тыл, но… но, кажется, в первый раз в жизни он начал понимать своего дядюшку Генриха, который, несмотря на женитьбу и наструганных отпрысков, чуть не четверть века умудрялся поддерживать отношения с какой-то своей знакомой замужней дамой. И вынырнув из очередного коротенького загула, пояснял юному племяннику, что семья – это, конечно, святое, но в жизни еще должно оставаться место для праздника. А Ярла как раз очень подходила под понятие женщины-праздника, потому что соответствовала его представлению о раскованной партнерше, не намекала на узаконивание их отношений и не требовала денег! Так вот, нельзя ли их как-то в своей жизни совместить? Но так, чтоб одна не узнала о наличии другой? Жить в Бренне, но периодически наведываться в Эребург? Ну, или где он договориться провести с Ярлой выходные…

И только мощным, практически нечеловеческим усилием воли выпихнув из головы разные. не совсем приличные картинки, Нортон постарался начать мыслить здраво. Если они с Кэри не хотят застрять здесь на всю оставшуюся жизнь…, а они не хотят, придется что-то предпринять. Осталось понять, что именно. Как подтолкнуть и спровоцировать этого неведомого вора? Как заставить его полезть в сейф?

А если они изначально неправильно представляли себе его мотивы? Нортон аж забегал по гостиной-кабинету, ловя проскользнувшую мысль, пока она не сгинула в глубинах мозга. Может ведь быть и такой вариант, как же он сразу не сообразил! А как там дела с активностью на бирже? Где сегодняшняя газета со сводками?

Вот оно. Сегодня последний день весны, завтра лето, пора каникул, а, значит, на рынке наступает затишье и спад активности. То, что нужно, осталось привлечь к установке ловушки директора Грубера и обеспечить подстраховку в лице Кэри Вартнера. Но предварительно договориться о переводе его в дневную смену и назначить к нему напарником не Эйсманна, а кого-то проверенного. И ловушка захлопнется. И все у них получится.

И уже вечером второго июня при проверке выяснилось, что обнесен сейф господина Шефера. Именно в нем не хватало акций компании «Феникс» на кругленькую сумму тридцать тысяч шиллингов. Вот теперь, если он правильно понял механизм поведения вора, следует ждать попытки подбросить бумаги обратно.

Но прошла неделя, а бумаги на место так и не вернулись. Нортон начал нервничать, потому что разработанный им безупречный план дал сбой. Как лучше поступить? И он попросил директора Грубера собрать всех подозреваемых в комнате для переговоров. Предварительно обеспечив охрану в лице майора Хофера и трех его подчиненных. И передоверив им функции официальных лиц. У него, как у скромного фининспектора, осуществляющего внешний аудит банка, строго говоря, вообще нет права во что-то вмешиваться.

Директор Грубер мрачно оглядел присутствующих. Ему явно не нравилось происходящее. Впрочем, оно никому из присутствующих не нравилось. И правильно. Директор сообщил, что вызвал полицию по поводу произошедшей в депозитарии кражи. И о том, что сейчас здесь присутствуют те, кто мог ее совершить. Он надеется, что вор раскается и вернет акции компании «Феникс», украденные из сейфа господина Шефера. Этот человек, разумеется, будет немедленно уволен, но дальнейшего хода делу он не даст. В противном случае полиция прямо сейчас начнет расследование.

И никто не отозвался.

А с чего им отзываться? Прямых-то улик нет. Хотя… что там Хофер говорил об осмотре помещения депозитария? А Хофер предупредил присутствующих, что в депозитарии найдены отпечатки пальцев, и сейчас все присутствующие их сдадут. Для сравнения и определения принадлежности. И начал «откатывать» пальцы присутствующих на заранее подписанных листах бумаги. А по итогу сообщил, что после утренней уборки помещений с 8.00 до 9.00 в депозитарии «наследили» Эгон Штайнер и… Ярла Хинли.

– Я сегодня сопровождал клиента к ячейке! – возмутился Штайнер. – По личному распоряжению господина Грубера!

– Я туда вообще не заходила! – в свою очередь возмутилась Ярла. – У меня даже доступа нет!

– Тогда откуда там Ваши отпечатки?

Ярла чуть не взорвалась от злости, а потом задумалась и спросила:

– А мои отпечатки… они на каком предмете?

Хофер надулся и что-то забормотал о тайне следствия, но оказался перебит.

– Вы не поняли! Я ведь не спрашивала, что это за предмет! Я спрашивала именно какой он! Предмет может быть… ну…, стационарным или мобильным! Потому что, если мои отпечатки обнаружились на дверце сейфа, который стационарный – это одно. А если на предмете, который можно переместить, то есть мобильном – это другое. Такой предмет и подкинуть могли. Так какой это предмет?

Хофер, подумав, достал из саквояжа пакет. И развернув его, предъявил изящный портсигар.

– Это точно ее вещь! – неожиданно влез начальник депозитария Штайнер. – Я сам видел, как она в него сигарилки перекладывала!

Но этого не может быть, тупо подумал Нортон. По срокам не получается! Но прежде, чем он успел хоть что-то сказать, Ярла вцепилась в Хофера как голодный клещ в подвернувшегося теплокровного:

– Господин..., извините, не знаю Вашего имени и звания, в какой точно день произошла кража?

– В среду, второго июня, – послушно ответил Хофер, – но что это меняет?

Это все меняет, с облегчением выдохнул Нортон. И, вторя ему, Ярла победно выпалила:

– Да все! Второго июня у меня ее просто еще не было! Эту вещь мне подарили третьего июня, в мой день рождения!

– И… подаривший не откажется признать этот факт?

– А что здесь нужно скрывать? – не поняла Ярла. – Что может быть предосудительного в факте подарка?

Нортон понял, что пора вмешаться и подтвердил, что все именно так, он сделал барышне Ярле этот подарок. Да, именно в день ее рождения, третьего июня. Он еще не успел договорить, как послышался ехидный комментарий этого менеджера-крысеныша Ланге:

– Ну, правильно, если вовремя лечь под полицейского, можно не бояться обвинений в чем угодно! Любовник все равно отмажет!

Как он и думал, с гнильцой парнишка. И что бы он сейчас ему не ответил, это будет не в его пользу. Но он недооценил степени озверения Ярлы.

– С кем я сплю, никого не касается! А насчет кражи… – тут она прищурилась, – с учетом того, что у меня в принципе нет доступа в помещение депозитария, что, я надеюсь, не откажется подтвердить охрана, приходится предполагать, что кто-то мой портсигарчик стянул и туда позднее подбросил, чтоб отвести от себя подозрения. Кто-то точно имеющий доступ внутрь. – максимально неприятным голосом подсказала Ярла, зло глядя при этом на менеджера Ланге. – И, кстати, можно же проверить по записям, кто именно второго июня заходил в хранилище?

А действительно, кто? Кэри послушно открыл журнал посещений и огласил список посетителей:

– Ганс Пихлер. Эгон Штайнер. Кристиан Ланге. И… директор Грубер.

Ну, допустим, с директором Грубером они заходили в депозитарий вместе после окончания рабочего дня для проверки содержимого сейфов, но вот остальные трое… Нортон внимательно оглядел эту троицу и максимально мягко предупредил:

– Вы же понимаете, что предложения замять дело, как ранее обещал директор Грубер, больше не поступит? Возможно, кто-то сам захочет признаться и облегчить свою участь?

Ответом ему было молчание. Разбавленное возмущенным сопением.

– Вы догадываетесь, что следующим шагом полиции будет обыск? Причем обыск не только ваших рабочих мест, но и ваших домов, и жилищ ваших знакомых? Тридцать тысяч шиллингов – не та сумма, на пропажу которой банк закроет глаза…

Троица подозреваемых продолжала молчать, зло глядя на него. Что-то он упускает… но если предположить, что события развивались по тому сценарию, который он подозревает, то…

– А еще мы проверим, кто из вас, начиная со второго июня продал пакет акций компании «Феникс». Для суда этого будет достаточно.

А вот тут реакция их оказалась разной, Пихлер равнодушно пожал плечами, Штайнер согласно кивнул, а Ланге только фыркнул. Почему они так спокойны? И тут подал голос директор Грубер:

– Мне не совсем понятно, как Вы собираетесь это осуществить, правом совершать сделки на бирже обладают только профессиональные участники рынка ценных бумаг, но брокеры при этом не обязаны отчитываться, с чьими конкретно активами они совершают сделки.

И сколько всего брокеров на эребургской бирже? И что будет, когда они все хором пошлют их с их любопытством?

– Ну зачем же нагнетать, директор Грубер, не все так безнадежно, – неожиданно "пропела" Ярла, – достаточно поговорить с теми брокерами, которые поддерживают хорошие отношения с присутствующими здесь. Вот, например, господин Ланге… он водит дружбу с брокером Бенедиктом Брехтом, и мог продать бумаги через его контору.

А в ответ на его презрительный взгляд, добавила:

– Разумеется, брокеры не обязаны выдавать клиента, но есть нюанс. Если предъявить брокеру распоряжение о выдаче информации, подписанное Комиссией по ценным бумагам, никаких тайн не останется. А еще у молодого Бенедикта есть отец, почтенный господин Корнелиус, а он человек старой школы, и дорожит своей репутацией. Как только Вы ему покажете подобное распоряжение и намекнете, что подозреваете его сына и по совместительству подчиненного в торговле краденными активами, он очень быстро начнет сотрудничать с полицией. И будет настаивать на том, что его мальчик ничего не знал о происхождении переданных ему акций.

А парнишка-то занервничал! И когда вызванный в банк Корнелиус Брехт подтвердил, что именно Кристиан Ланге принес в их контору второго июня пакет акций компании «Феникс» для продажи, как уже поступал до этого не раз, судьба шустрого менеджера была решена. Когда его уводили, он еще успел прошипеть Ярле, чтоб она не обольщалась, потому что залетный полицейский трахает ее исключительно по служебной необходимости, а потом вернется к невесте. И та заледенела буквально на глазах.

Нортон в служебной записке подробно изложил, что именно пытался, причем, похоже, не в первый раз, провернуть Крис Ланге. Он извлекал из сейфов те акции, курс которых падал, продавал их через брокерскую контору Брехтов, дожидался дальнейшего падения цены и давал команду на обратный откуп. Потом возвращал бумаги обратно в хранилище, а разницу прикарманивал.

То, что в последний раз он продал акций компании «Феникс», но не смог вернуть их назад, связано, видимо с тем, что эти бумаги с четвертого июня резко подорожали. Курс проданных им чужих акций внезапно пополз вверх, потому он и не смог их в нужном объеме выкупить и вернуть. Потому и пытался подставить хоть кого-нибудь, понимая, что многократно проверенная схема дала сбой и расследования не избежать.

И дело по обвинению Кристиана Ланге в краже и мошенничестве они завершили в срок. Но после дачи показаний Ярла уволилась из банка Майера и в тот же день покинула город. С Нортоном она говорить не пожелала, да и что он мог ей сказать? «Дорогая, это не то, что ты подумала!»? А это именно то, что она подумала.

И он понимал, что после таких откровений она никогда его не простит.

Игра с нулевой суммой

Разница между победой и поражением, как правило,

висит на тонкой ниточке, и тот, кто готов отдать игре все,

чего она требует, и немного больше, обладает потенциалом для величия.

Виктор Нидерхоффер

Вацлаву было тревожно. И даже слегка не по себе. Общение с клиентом, с бывшим клиентом, следует заметить, складывалось странно. В смысле, по-разному. Сначала молодой господин Ланге вел себя как капризный восточный владыка, свысока поучая его как следует вести защиту, потом, когда дело начало клониться в сторону обвинительного приговора, перешел к позиции возмущения всем и всеми, а под конец, когда прокурор затребовал присуждения соответствующего тюремного срока вкупе с конфискацией имущества, начал жалобно заглядывать ему в глаза и спрашивать «Ну, не могут же меня действительно упечь за решетку? Я же собирался все вернуть!»

Как дитя малое, неразумное, ей-Богу, раздраженно думал Вацлав. Как чужое брать, так он не гнушался и не думал, что совершает преступление, а как за это пришлось отвечать, так он мгновенно перепрыгнул на позицию «со мной так поступать нельзя!»

Почему нельзя? А как еще с тобой поступать, когда дело абсолютно ясное? Пока рискуешь собственными активами, всем на это плевать, хоть публично сожги их на площади перед Королевским замком, никто и не глазом не моргнет, но ты-то рискнул чужими! И то, что ты собирался украденные бумаги впоследствии возвратить, не отменяет того, что сначала ты их стянул! Если бы не была его очередь в адвокатской конторе брать дело следующего обратившегося к ним клиента, ни за какие пряники он бы не согласился иметь дело с этим напыщенным павлином!

Только выбора не было. Для любой частной компании адвокатов существует квота на оказание платных услуг для всех обратившихся, а уж с чем там к тебе придут, то ли семейный кодекс разъяснять, то ли защиту вести в суде, заранее неизвестно. Это как повезет. Или не повезет. Ему не повезло оказаться дежурным именно в тот день, когда в их контору обратилась сестра этого вороватого господина. Пришлось и в следственный изолятор помотаться, а это другой конец города, ни разу не ближний свет, и вникать в ранее ему неизвестные обстоятельства совершения правонарушения, и, главное, выслушивать высокомерные советы этого невежды, как и на чем ему следует строить защитительную речь. И доведя его дело до конца, Вацлав Лукаш с облегчением оформил все необходимые бумаги, сдал их секретарю суда и постарался забыть об этом неприятном клиенте.

Он и забыл. А клиент – нет. И нате вам, прислал ему через тюремную канцелярию прошение о свидании по своему делу «в связи с вновь открывшимися обстоятельствами». Надо же, канцеляризмы какие освоил! Не иначе в камере «грамотные» соседи подучили. Только теперь ему приходится в свой законный выходной тащиться по жаре в пригород, где территориально расположена колония-поселение, в которую и законопатили нечистого на руку господина Ланге, не видящего разницы между своим и чужим карманом. Или полагающим таковую несущественной.

Не доходя до помещения, отведенного под беседы отбывающих срок с посетителями, Вацлав напрягся, потому что узнал доносившиеся голоса собеседников. Рози Ланге, вечно чем-то недовольная сестра подзащитного «мило» общалась с осужденным братиком. Помнит он эту девицу, еще обращаясь в их контору впервые, уже вела себя так, словно ей все должны, а отдавать почему-то не торопятся. Бывают такие люди, которые при любой ситуации уверены в своем праве не просить, не договариваться, а из горла вынимать то, что по каким-то причинам считают положенным себе. Таким тоном господа властно требуют оброк с нерадивых холопов. Так что постоит-ка он лучше в уголке у двери, пока эта… «барынька» не уйдет, лишний раз с ней сталкиваться абсолютно нет желания.

Тем более, что разговорчик-то шел на повышенных тонах. «Барынька» упрекала брата в том, что фактом попадания в неволю он испортил жизнь не только себе, но и ей. Потому что денег на жизнь у нее нет, ни на съем жилья, ни даже на еду. Потому что жених расторг помолвку, не желая пятнать себя связью с семьей заключенного. Потому что друзья и подруги внезапно перестали ее узнавать. Потому что теперь ей хоть ложись да помирай, а все Крис виноват!

– Рози, ну у тебя же есть образование! – слабо отбрыкивался брат. – Ты могла бы устроиться на работу…

Чего у нее есть? Какое такое у нее образование имеется? Вацлав неподдельно изумился, не производила это избалованная стервочка впечатление человека, который дал себе труд обучиться чему-то полезному. Нет, игра на фортепиано, вышивка, малевание акварелек, да хоть и ведение домашнего хозяйства – всему этому ее наверняка обучали на дому, но чтоб у нее было образование, которое дает право на работу… никогда бы не подумал.

– Крис… ну кем меня могут взять?

– Учительницей младших классов в женской гимназии, стенографисткой в машбюро, секретаршей, в конце концов!

Действительно, чего эта «барынька» выкобенивается? Детишек учить – вполне достойный труд…

– Думаешь, я не пробовала обращаться? Только кому я в гимназии сдалась со славой «сестра заключенного»? Они как фамилию услышат, так начинают морды воротить, да еще отчитать пробуют, мол, как я могла подумать, что они, воспитатели юного поколения, согласятся иметь дело с родственницей вора!

– А секр…

– Ты хотел сказать секретуткой? Тоже мимо. Только один смелый и нашелся. Твой Пайн. Да и тот с условием регулярного секс-обслуживания его гнусной особы!

Н-да, а ведь если подумать…, девица-то конкретно влипла. Клеймо «сестра вора» просто так не смывается и не забывается. О чем Крис думал, когда вляпывался в эту историю с кражей? Неужели так был уверен в успехе, что не просчитал всех рисков не только для себя?

– Дьявол, Рози, ну кто ж мог знать! Мне не хватило-то всего пары дней! Я для тебя же и старался! Думал, что не просто на жизнь, а и на приличное приданное хватит!

Интересно, он действительно собирался по итогам своей аферы позаботится о сестре? Похоже… но это ни в коей мере не умаляет его вины. Ладно, теперь нужно дождаться ее ухода, а там можно будет и спросить, на какой предмет лично он, Вацлав Лукаш, вдруг понадобился бывшему клиенту. И какие такие у него могут быть «вновь открывшиеся обстоятельства».

Дождавшись ухода Рози, Вацлав проскользнул в помещение для бесед, и получил, наконец, возможность узнать, что, собственно, Крис Ланге желает ему сообщить. А тот молча вынул из кармана конверт и положил перед ним лицевой стороной вверх. Вацлав сначала даже не понял, зачем он это сделал, а потом присмотрелся… прочел имя адресата, потом адресанта… это был фирменный конверт их адвокатской конторы. Адресованный Кристану Ланге. А кто из конторских, кроме него, мог бывшему подзащитному что-то писать? Да лично он предпочел бы вообще больше никогда о нем не слышать, не то, чтобы вести переписку! Остальные вообще отношения к этому делу не имели… И что в конверте?

Крис перевернул конверт и открыл его жестом фокусника. Внутри был пепел.

– Это шутка такая? – тихо и размеренно, чтоб не сорваться на площадную брань, и не набить эту холеную рожу, поинтересовался Вацлав. Если каждая сволочь, мнящая себя высокородной, будет ему такие розыгрыши устраивать, нужно уходить из адвокатов и пристраиваться кондуктором. А что, проезд бесплатный, работа с людьми, всех неприятностей – пассажиры попробуют проехать без билета. Все лучше, чем испытывать на себе чувство юмора тех, кто мнит себя неуязвимыми.

– Это не шутка. – Кристиан был непривычно серьезен. – Это доказательство того, что меня подставили. И не только меня.

Интересно, как пепел в конверте может быть доказательством хоть чего-нибудь? Ладно, раз уж он все равно притащился в такую даль, он послушает. И господину Ланге придется быть очень убедительным, пока Вацлав не сорвался. А история оказалась… как минимум любопытной.

Когда однажды утром выяснилось, что акции, в которые отец Криса вложил все имущество, рухнули, господин Ланге-старший еще держался. И собирался мужественно объявить себя банкротом, по причине чего засел в кабинете, дабы привести в порядок бумаги и точно понять, что у их семьи осталось. Пусть крохи, но свои. Леопольд был человеком не слабым, и, наверное, смог бы перенести и этот удар, но с дневной почтой получил письмо, которое и стало последней каплей. Именно над этим письмом его и хватил удар.

Крис первым обнаружил его труп, вернувшись домой ближе к вечеру, и немедленно связался по телетрофону с приемной больницы святого Людвига. Пока приехали медики, пока пытались что-то сделать, пока констатировали смерть, прошло много времени. И к разбору семейных бумаг Ланге-младший приступил только на следующий день. И кое-что показалось ему странным. Если остальные письма были самыми обычными, то этот конверт из дешевой бумаги оказался без обратного адреса. И пустым. Но почему-то посыпанным пеплом. А Крис мог поклясться, что никакого пепла вчера на столе не наблюдалось, зато на столе перед отцовским телом лежало нечто маленькое и ярко-пестрое, по размеру похожее на визитку. А утром этого чего-то уже не было, зато был пепел. Тогда он не придал этому значения. Но потом…

Вчера утром администрация колонии-поселения передала ему письмо из их адвокатской конторы. То есть, по всем признакам, из конторы. По правилам, переписку такого рода не вскрывают, поэтому конверт распечатал он сам. А там была записка из двух предложений: «Твой отец сумел быстро сдохнуть. Ты так просто не отделаешься.» А еще там была карта Таро – Шут. Крис положил обе бумаги обратно в конверт и немедленно подал прошение о свидании с бывшим адвокатом по своему делу.

– И теперь вместо записок и карты Вы можете предъявит только пепел. Я не понимаю, что я должен из этого уяснить?

– Что это не чьи-то дурацкие шутки. Я вспомнил, то, что лежало тогда на столе перед отцом и что потом стало пеплом – это тоже была карта Шут. Присланная мне такая же карта так же превратилась в пепел. Значит, это не совпадение, а чей-то злой умысел. Это подстава. Кто-то осознанно довел отца до смерти, а меня до тюрьмы, и аккуратно замел следы. Это обязательно нужно расследовать.

Вацлав задумался. Насколько можно верить Крису? То, что он там что-то якобы вспомнил о событиях давно минувших дней, это голословное утверждение, которое проверить невозможно в принципе. Чтоб уменьшить срок пребывания за решеткой, он и не такое может сочинить. С этим понятно. Но вот вчерашнее письмо… мог он взять одно из их старых писем к нему (да та же Рози из дому принесла!), выкинуть содержимое из конверта, насыпать внутрь пепла и теперь морочить ему голову? Мог. Но есть кое-что, что свидетельствует в его пользу.

Примо: он ни разу не писал писем Крису в колонию. И никому в конторе и в голову бы не пришло заниматься чем-либо подобным после выполнения своих обязательств. Конечно, он наведет справки, но вряд ли кто-то из собратьев-адвокатов замешан. Значит, автор, как минимум, знал, где хранятся фирменные конверты их адвокатской конторы и имел возможность один из них незаметно позаимствовать.

Секундо: на счастье Криса, он-то как раз пусть и случайно, но знает, что нужно сделать, чтобы превратить бумагу в пепел без использования спичек. Если хочешь, чтоб текст оказался недоступен через непродолжительное время после прочтения, обмакни бумагу в раствор бензоилпероксида и сразу запечатай в конверт. Тот, кто вскроет конверт, не станет прятаться как крот в подземелье, а постарается прочесть текст при свете. А под действием света бумага окисляется перекисью бензоила и через час-другой (как ее ни прячь в темное место) превращается в те самые хлопья пепла. Способ крайне редкий и не этому фанфарону о нем знать.

Терцио: крайне интересен выбор карты Таро – Шут. Сам Вацлав не верил во все эти гадания, но знал, что Таро используется еще и для обычных карточных игр. Кто-то ведь ему что-то такое рассказывал… и значение именно этой карты было крайне неоднозначным. Допустим, он знает у кого это уточнить, но нерешенным остается главный вопрос.

– Господин Ланге, допустим, я Вам верю. Я сказал – допустим! – он поднял ладонь, останавливая радостно вскинувшегося Криса. – Допустим, некто действительно прислал и Вам, и Вашему отцу по карте из комплекта Таро. Но есть кое-что, что мне неясно. А именно: каких действий Вы ждете от меня? Капиталовложения на рынке Ваш отец делал добровольно. Вас играть на чужих активах тоже никто не заставлял. Что именно следует расследовать в данном случае?

– Но как же… – Крис явно растерялся. – Он довел отца до смерти! Он мне… пусть не угрожает, но злорадствует!

– И в чем состав преступления этого кого-то? Карту на столе у отца видели только Вы. Свою записку с картой тоже видели только Вы. В полиции Вас даже слушать не будут, спишут на попытку заморочить голову.

– Я говорю правду, я своими глазами…!

– Господин Ланге, в силу определенных обстоятельств… Вам веры особой нет. Полиции нужны улики, а не Ваши идеи. И даже если… в чем я сомневаюсь, будет проводиться расследование, Вашего отца не вернуть, и Вам срок не скостить. Это Вы понимаете?

– А наказать эту сволочь?

– Еще раз: за что? Поймите, со времени смерти Вашего отца прошло слишком много времени, доведение до смерти доказать не выйдет, а злорадство в Ваш адрес ненаказуемо.

– Но хотя бы отомстить!

– И как Вы намерены осуществить это, пребывая в заключении?

– Я намерен поручить именно вашей конторе расследование обстоятельств этого дела!

– А мы не сыщики, мы адвокаты, начнем с этого. И подобное расследование должно оплачиваться, а у Вас больше нет денег, и на этом закончим.

– А как же справедливость?

Он наивный или прикидывается? Или просто до такой степени махровый эгоист, что любая с его точки зрения несправедливость, приключившаяся с ним, должна немедленно и забесплатно быть решена всеми окружающими к его удовольствию? Похоже, последнее. А это он зря.

– А о справедливости речь ведете только Вы. Остальные, начиная с судебных органов и заканчивая пострадавшими клиентами, полагают, что Вы получили по заслугам.

Ты что ж думал, Вацлав будет с тобой миндальничать? Да ты ему надоел хуже натирающих ботинок еще во время следствия, так с чего теперь начать расшаркиваться? Ишь, как мордашку породистую скрючил, привыкай к своему нынешнему статусу – никто.

Тем не менее, держать удар Крис, как выяснилось, тоже умел. Он сцепил зубы, а затем поинтересовался:

– А если я найду деньги?

– Я буду вынужден сообщить об этом судебным органам, поскольку все Ваши доходы обязаны «уходить» на погашение Ваших долгов.

Думай, мальчик, думай, Вацлав тебе прямым текстом подсказывает! Крис задумался, а потом… неожиданно просветлел лицом и изящно распрямился на убогом стуле не хуже, чем в кресле эпохи барокко.

– Господин Лукаш, – церемонно обратился от к Вацлаву, – в случае, если найдется некое третье лицо, согласное оплатить частное расследование по моему заказу, Ваша контора не отказалась бы поспособствовать в найме профессионального служащего, способного его провести в кратчайшие сроки?

От, молодец! Всегда бы такую скорость соображения и такой слог.

– В этом случае – да.

– И Вы не откажетесь проконсультировать нанятого специалиста по приоритетным направлениям будущего расследования?

– Всенепременно.

Что-то он и сам начал не менее велеречиво выражаться, заразно это, не иначе.

– А что… с Вашей точки зрения можно попробовать найти?

Ладно, кое-что он ему подскажет бесплатно, потому что история действительно какая-то странная. Если не сказать больше. Но только сами направления, за все остальное – оплата по тарифу. Если избалованный мальчишка и впрямь уговорит кого-то потратить деньги на расследование.

– Конверт. Кто-то должен был его взять, чтоб содержимое дошло до Вас без просмотра. И взять именно в нашей конторе, то есть иметь доступ к ящику с канцелярскими принадлежностями. Поэтому сохраните его… на всякий случай.

Содержимое конверта. Я знаю способ, который применил автор послания для уничтожения текста, но, учтите, чтоб придумать такое, надо быть знакомым с химией, и отнюдь не поверхностно! Возможно, придется задействовать экспертов.

Карта Таро – Шут. Дело не в том, что он паяц и насмешник, автор явно вкладывал в послание некий более глубокий смысл, но разъяснить его точнее может только специалист.

И самое главное – тот факт, что карту получили Вы оба. Если предположить, что некто изощренно мстит членам Вашей семьи, Вам придется припомнить, в чем этот мститель обвиняет или считает виноватыми вас обоих сразу.

И оставив Криса думать над мотивом мести Вацлав поехал обратно в город. Ему, пожалуй, уже тоже было интересно выяснить кое-что… тем более, что Тузик как раз в городе…

Кайтер Витоша, носивший столь несерьезную кликуху, человеком-то был как раз очень серьезным. А прозвище в среде матерых международных катал получил благодаря своей странной привычке, получая из прикупа туза, приговаривать «вот и тузик, как арбузик». С чем это было связано, он и сам объяснить не мог, но благодаря поговорке уменьшительная кличка так и прижилась.

С Кайтером Вацлав был знаком давно, еще с тех пор, когда Лукаш защищал его интересы в запутанном деле о наследстве его скончавшейся бабули, и выиграл дело. С тех пор они иногда пересекались за бокалом хорошего коньяка, дабы обменяться интересными байками: один рассказывал веселые судебные казусы, другой смешные истории игрового мира. И если требовалась консультация, никогда друг другу не отказывали. И не спрашивали зачем собеседнику нужны те или иные сведения.

Вот и сейчас, Вацлав, воспользовавшись телетрофоном в кабинете начальника колонии, заранее договорился с Кайтером о визите в его берлогу ближе к вечеру, поскольку его уже и самого изнутри «покусывал» сыщицкий азарт, все-таки было что-то в деле Ланге непонятное. Непонятное, но явно интересное. Он еще не понимал, что именно, но интуиция нашептывала, что есть там двойное дно, точно есть, не может не быть. И что прячется там какой-то редкий зверь: осторожный и нестандартный. А интуиции своей он привык доверять.

Кайтер уже все приготовил к визиту Вацлава: в камине, несмотря на теплую погоду, потрескивали поленья, на низком столике коньяк золотился в специальном штофе, их ждали идущие к нему в наборе снифтеры, рядышком скромно притулился хьюмидор, ожидая, когда собеседники соизволят угоститься сигарой, сохраненной без потери качества… и спиртовка, на которой хозяин собирался сварить крепкий кофе. Ибо Тузик для первой порции благородного напитка свято придерживался правила трех «С»: чашечка кофе, коньяк, сигара. И никаких посторонних разговоров, пока не будет выполнен этот ритуал!

Вацлав выпил предложенный кофе и взял бокал с коньяком в ладонь. Завораживающее в чем-то зрелище – смотреть, как благородный напиток стекает по стенкам. Между прочим, помогает держать мозг в тонусе, заставляя угадывать какой выдержки алкоголь сегодня у тебя в руках, потому что чем старше коньяк, тем более тягучей будет жидкость. Отпивал он из своего снифтера мелкими глотками, стараясь смаковать каждую каплю, чтоб оценить послевкусие, иногда поднося к губам сигару для затяжки.

– Экстра олд. Не меньше двадцати пяти лет. – наконец выдал он. – Ощущаются нотки дыма, ванили, дуба и орехов. Где взял такую редкость?

Кайтер только рассмеялся:

– Там больше нет! Давай выпьем за то, чтобы коньяк, который мы пьем, всегда был старше женщин, с которыми мы спим!

Вацлав с удовольствием отхлебнул за это от второй порции коньяка, к которой гостеприимный хозяин подал здоровенную сырную тарелку, дополненную разными видами орехов и виноградом.

– Так что тебе хотелось узнать?

– У меня по делу фоном проходит карта Шут. Скажи, Кайтер, что она может означать?

– Хмм… Старшие Арканы… непростая карта. Ненумерованная. Понимаешь, Вацлав, Шут или Дурак, он, конечно, безумен, но не глуп. Не признает правил, плевать хотел на общественное мнение, имеет привычку поступать по некому наитию свыше. Нет у него ни правил, ни запретов, зато есть склонность покуражиться, весело и непринужденно. При выпадении этой карты гадалки советуют перестать цепляться за предрассудки, а слушать только свой внутренний голос. Иногда его называют картой интуитов.

– То есть у нас интуит, не признающий запретов…

– Кстати, а карта выпала в прямой или перевернутой позиции?

Вацлав аж оторопел, а потом крепко задумался: а вопросик-то на миллион! Но покрутив в голове факты, вынужден был с сожалением покачать головой – не получалось. Предсказать, с какого краю будет получателем вскрыт конверт, невозможно, а, значит, посылающему не удастся добиться выпадения карты, например, исключительно в перевернутой позиции. Равно как и в прямой. Значит, имелась в виду сама суть карты, а не ее положение. О чем он и сообщил Кайтеру.

– Тогда, возможно, тебе будет более интересен Шут как игровая, а не гадальная карта?

– Давай про игровое значение! – лихо кивнул Вацлав, пришедший от коньяка в благодушное настроение.

– Практически во всех играх Таро Шут – одна из наиболее ценных карт. Может использоваться и как младший козырь, и как старший, и как оправдание, а в некоторых играх… и как самый высокий козырь. Кстати, возможен вариант превращения Шута в дикую карту.

– Это которая кусаться начинает?

– Это которая переменного достоинства!

О как. Карта-бунтарь, карта-интуит, карта-перевертыш… кто же мог ее для себя выбрать? И что из всего перечисленного набора свойств Шута посланник хотел донести до семейки Ланге? Что они должны были понять? Или о чем вспомнить? Сам он этого не узнает… если Крис Ланге не догадается и не подскажет. А ведь он пока не выдвинул ни одной идеи на сей счет… не понимает? Или, наоборот, очень хорошо понимает, кто за этим может стоять, а потому и молчит?

Кайтер сказал все, что знал, но в данном случае он не помощник, ему нужен еще один консультант, на сей раз в совершенно другой области. А пока самое время выбросить подзащитных с их проблемами из головы и насладиться поистине превосходным напитком…

А утром Вацлав начал осторожно задавать наводящие вопросы в родной конторе, насчет доступа к ящику с канцелярскими принадлежностями. В принципе конверты всегда лежат в не запирающемся верхнем левом ящике стола в приемной у секретарши Аглаи… и она, разумеется, бдит за ними… но она же не привязана к стулу! Она может выйти в уборную. Ее может вызвать как начальник конторы, так и любой из дежурных адвокатов, если есть необходимость застенографировать беседу или напечатать договор об оказании услуг. У нее, в конце концов, есть обеденный перерыв! А взять конверт в ее отсутствие – пять секунд. Но! Этот человек должен был знать, что эти конверты вообще в конторе есть! И где конкретно они находятся. Значит, либо сам видел, откуда их берут, либо ему об этом рассказали. А зачем? Пока вопрос о гипотетическом посетителе остается открытым…

Даже любой из них мог прихватить конверт в личных целях, мало ли, что могло понадобиться в него положить! Ту же выписку для налоговой! Ага, а потом куда деть? Вряд ли кто-то из них любезно оставит конверт с обратным адресом конторы на видном месте для удобства интересующихся. Нет, не похоже… пожалуй, все же следует остановиться на варианте посетителя, улучившего удобный момент отсутствия в приемной Аглаи.

С кем бы теперь побеседовать об активности игроков на рынке ценных бумаг? Ему нужен человек, который, с одной стороны, обладает проверенной информацией, а, с другой, не откажется ею с ним поделиться. И это должен быть не простой инвестор, не член биржи, не газетчик…, а попробует-ка он зайти со стороны надзорных органов. Наверняка правонарушения на этом рынке совершаются и должны быть те, кто следит за их пресечением…

И звонок старому знакомому из прокуратуры «Носорогу» Шрайберу принес такие сведения, на которые он даже не рассчитывал. Тот сопел и пыхтел в телетрофоннную трубку, мялся, и в конце концов предложил встретиться в обеденное время в небольшой кофейне. Он также очень просил нигде на него не ссылаться, хотя информация, которую он сообщил, строго говоря, не была секретной. Она была скорее… неудобной. Нечто из разряда все знают, но молчат. Во избежание.

– Это не афишируется…, но говорят, что падение курса акций нескольких компаний и пару последних кризисов на рынке ценных бумаг… того… инспирировали. Специально подстроили.

– А… зачем?!

– Не всем нравилось, что некоторые частные компании слишком быстро развиваются. Говорят, их рост просили притормозить. Оттуда.

И Вацлав увидел, как Хенрик многозначительно смотрит на потолок. И чуть не присвистнул. Это он намекает на то, что кто-то из правительственных кругов срезáл на взлете слишком самостоятельных игроков? Вернее, заказывал из «сбить». И кто именно «сбивал»?

– И кто ж у нас исполнитель?

– Никто не знает его имени. Только прозвище – Шут.

Опа! Просто-таки опаньки! Вот, ты где выскочила, дикая карта! Возможно, это именно то, что он ищет…

– А ему-то какая с этого радость?

– Деньги. Деньги, Вацлав, делаются не только на резком взлете рыночной активности. Умные люди знают, как заработать и на обрушении рынка.

И многозначительно так подмигнул.

Ну, допустим. Допустим, что есть некая компания Х, прочно занявшая свою нишу на рынке, деятельностью которой очень интересуется некто в правительстве, потому что занимаются они добычей какого-нибудь невероятно нужного стратегического сырья. Допустим, что руководство этой компании не желает прислушиваться к советам государственных чиновников и строит свою политику развития так, как удобно им, а не правительственным органам. Например, продают ценную руду подороже за границу, вместо того, чтоб предложить ее за пару грошей своим же соотечественникам, меркантильные мерзавцы и вообще ни разу не патриоты. И заставить их поменять политику невозможно, и национализировать их на пустом месте не выйдет, и вообще сделать с ними ничего нельзя, они полностью в своем праве и не нарушали никаких законов. А руда до зарезу нужна дешевой. И как поступить?

И допустим, есть некий «ручной» исполнитель просьб сверху, которого попросили поменять ситуацию. Опять же, допустим, он дождался момента, когда компания Х соберется расширяться и поменяет тип собственности, превращаясь из частной компании в акционерную. То есть выпустит в обращение обыкновенные голосующие акции, часть которых продаст и допустит наличие в компании некого числа мелких собственников, естественно, оставив за собой контрольный пакет. Пока все понятно, но как можно захватить этот пакет? Как заставить учредителей и крупных акционеров начать избавляться от своих акций?

Допустим, он такой умный, что способен организовать или подтолкнуть кризисную ситуацию на рынке ценных бумаг. Допустим, он не брезгует вбросом слухов, которые могут заставить курс бумаг компании снизиться. Если контролируемые государством печатные издания вдобавок опубликуют несколько статей о ненадежности компании Х, это действительно может заставить паникеров начать сбрасывать свои акции и курс продаж пойдет вниз. Но опять же, не рухнет! Ну, сумеют специальные люди подсуетиться и приобрести миноритарный пакет акций подешевле, но это же не решит проблему захвата контрольного пакета!

Как заставить основных акционеров отдать подешевле свои доли? Какие рычаги должен задействовать этот кто-то? Видимо последний вопрос он задал вслух, потому что Шрайбер тихо рассмеялся:

– Тебе термин «рейдерский захват» знаком?

Что-то Вацлав такое читал… кажется. Или кто-то упоминал…

– Это заокеанская практика… вроде бы. Но у нас и ситуация не та, и законы о собственности другие!

– Зато желание захапать чужое абсолютно такое же! Мы имеем дело с новой формой корпоративного захвата, при которой некоторые агрессивные люди пытаются подмять под себя некую компанию, наплевав на мнение ее владельца. А что касается законов… Вацлав, до тех пор, пока наши законники еще не выработали не то, что законодательную базу на счет таких действий, а даже не определились с отношением к ним, в законах остается та самая лакуна, причем, не одна, которой и пользуются эти проныры.

– И как они действуют… проныры эти?

– По-разному. Имея на руках пакет акций компании, они могут применить вариант «медвежьих объятий», причем именно что к высшему менеджменту. Заявят официально о планируемом поглощении и начнут давить на менеджеров, чтоб те склонили акционеров к продаже.

– А они возьмут и откажутся!

– Тогда за их спиной они обратятся непосредственно к акционерам с тендерным предложением о целевом выкупе конкретных пакетов акций… чтоб снизить совокупную цену приобретения акций компании-мишени и заодно мощно так простимулировать оставшихся акционеров ускориться с продажей… от которой зачастую просто не получится отказаться.

– Это еще почему?

– А потому, что в ход идет все: и преднамеренное доведение компании до банкротства, и целенаправленное понижение стоимости предприятий с целью последующей скупки их активов по дешевке и оспаривание через суд прав собственности на стратегически значимые активы, вроде прав на пользование недрами или на производственно-технологические разработки. А также проведение многочисленных проверок органами государственной власти по жалобам миноритарных акционеров, устранение из активного сопротивления менеджеров под обещание им «золотых парашютов» за бездействие, подкуп должностных лиц, подделка документов, шантаж, обман или введение в заблуждение, а то и просто силовое давление на ключевые фигуры захватываемой компании.

Вот оно как… но для осуществления действий такого масштаба… это сколько же денег должно быть в его распоряжении? Цифирька-то получается с кучей нулей. Но и заработать на таком захвате можно ой как немало! Этот самый… ну, пусть будет Шут, наверняка давно мультимиллионер, и все равно норовит загрести еще денег? Или ушлые ребята из правительства настолько крепко держат его за причинное место, что ему приходится не просто выполнять заказы, но и «добровольно» делиться полученной прибылью?

А не о том ты, Вацлав, думаешь! Ты на глобальные действия, предпринимаемые воротилами рынка акций, повлиять можешь? Нет. Значит, выкидываем эти масштабные аферы из головы и сосредотачиваемся на приземленных вещах.

– А какое из последних «выступлений» Шута ты можешь назвать?

– Кризис четырехлетней давности помнишь? Когда обрушился строительный «пузырь». Тогда такие гиганты вылетели в трубу, просто сказка! Правда, говорят, это было его последнее дело, потом он вроде как скончался… во всяком случае больше о нем на рынке не слышали…

На рынке не слышали…, а карта снова выплыла. И что получается? Оно из двух: ни разу этот Шут не помер, а просто где-то попрятался и вовсе даже продолжает пакостить семейке Ланге. На что и указывает присланная карта. Или… или он и впрямь помер, но, как говориться, дело его живет. У него мог быть ученик. Соратник. Подражатель. На это указывает применение бензоилпероксида в обоих письмах, чтоб жертва смогла увидеть карту Шут, успела понять смысл послания, а доказать впоследствии факт подобной «подписи» не получалось.

Пожалуй, подражатель, ненавидящий семью Ланге, более вероятен, поскольку никакого масштабного кризиса при подставе Криса, в отличие от момента подставы его отца, не наблюдалось. Не того, значит, размаха и возможностей фигура, но цели своей он достиг. А почему и Шут, и подражатель оказались настолько единодушны в желании изничтожить семью Ланге? Без причины такое не делают. И эту причину ему этот сладкий мальчик обязательно расскажет. Если, конечно, вообще хочет, чтоб их контора занялась его делом.

«Носорога» Вацлав за разъяснения сердечно поблагодарил, потому как информации к размышлению тот ему насыпал с горкой. Шут, значит, и подражатель. Или только второй. И такая неприязнь к семейке Ланге… Пожалуй, ему и самому было бы интересно в этом покопаться. Но сначала Крису придется отыскать того дурня, что впряжется платить за розыск этого шутника. Или шутников.

И даже долго ждать не пришлось. Через четыре дня в их контору пришло письмо от владельца боксерского клуба Клауса Пайна, выражавшего желание оплатить расследование обстоятельств дела Кристиана Ланге. И мэтр Клогге немедленно вызвал Вацлава к себе в кабинет, чтобы потребовать у него объяснений, с чем подобная странная просьба может быть связана.

Интере-есно…, прикинул Вацлав… особенно, если вспомнить тот разговорчик Криса с сестрой в помещении, отведенного под беседы отбывающих срок с посетителями, она ведь жаловалась на то, что именно этот персонаж зовет ее к себе трудиться сразу на двух фронтах. И если этот… как его там… согласен оплатить расследование по заказу семьи Ланге, то деться Рози будет некуда: ей придется отрабатывать не только собственное пропитание, но и розыскные действия. А «любящий» братик понимает, что собирается расплатиться сестрой, или жажда мести у него стоит на первом месте, «замыливая» глаза? А чего ж тогда стόят все его рассусоливания, что он вроде как собирался озаботиться ее приданным? И выдачей замуж? Какой ей после этого замуж? Уж на что Вацлав при его-то профессии ни разу не был невинным одуванчиком, но от столь безжалостной «жертвы» фигуры даже его проняло.

И скрывать от заведующего конторой он ничего не стал, ну, в той части, которая касалась побуждений Криса в плане расследования. Только намекнул, что у него есть некоторые знакомства и возможности в плане раскапывания прошлого. А то ведь уплывет такое интригующее дело к посторонним… тем более, что они и впрямь, как он предупреждал бывшего подзащитного, не сыщики, а адвокаты.

– Но это… – пожевал губами мэтр Клогге, – как бы не наш профиль…

– Это как посмотреть, – не согласился Вацлав. – Мы же периодически проводим дополнительные изыскания при розыске свидетелей и данных, могущих свидетельствовать в пользу подзащитного, так что ничего принципиально нового делать не придется.

– А как к этому отнесется полиция?

– А им-то какое дело? Мы напишем в договоре с этим боксером, что ищем… эмм… смягчающие обстоятельства для… эээ… нет, не так, «с целью пересмотра дела», о, точно! И к нам будет не подкопаться.

– А твой боксер совсем на голову отбитый или все-таки понимает, что реальных смягчающих обстоятельств для Ланге нет? И что никакого пересмотра дела не будет?

– Пока он молчит и платит, к такой формулировке договора никто не подкопается.

– Ох, Вацлав, а ты уже, я смотрю, все продумал и вознамерился бегать и искать? А вот у меня сомнения никуда не делись…

– Какие?

– Я так понимаю, по результатам расследования ты сумеешь ткнуть пальцем в этого шутника, что помог Ланге упасть, но что дальше? Дальше твой бывший подзащитный либо сам, либо чужими руками, причем второе вернее, устраивает этой персоне всякие бяки и каки, несовместимые со здоровьем. А про нашу контору после этого поползет нехороший такой слушок, что именно мы поспособствовали этим не одобряемым законом действиям!

Вечно он нудит, перестраховщик старый. Кому какое дело до того, как именно бывший подзащитный воспользуется полученными конфиденциальными данными? Кто соберется им это вменять в вину?

– Мэтр, ну Вы рассуждаете прямо как в той истории про топор!

– Какой истории?

– Если у кого-то в лавке куплено приспособление для рубки дров, то продавец не может нести ответственность в случае, если покупатель вознамерится этим топором раскроить чей-то череп! Потому, что он тут вообще не при чем! Потому, что это проявление свободы воли покупателя! Это нам, между прочим, еще на третьем курсе рассказывали!

– Ответственность, Вацлав, она разная бывает. И об этом тебе тоже рассказывали. Она, между прочим, еще и означает возможность влиять на ход событий. Продавец мог не знать о том, зачем у него покупают топор, и был не в состоянии изменить будущее, а мы знаем, как Кристиан Ланге намерен распорядиться полученными сведениями. И если ничего не предпримем, окажемся вместе с ним в зоне негативной ответственности.

– А если поставить условием соглашения обязательную передачу полученных сведений прокуратуре? Мы же собираемся писать в договоре «сбор сведений с целью пересмотра дела», вот соберем и передадим, и наши руки будут развязаны. А совесть – чиста.

– Пожалуй… это может сработать… а скажи мне, ты твердо намерен сам в этом разобраться? А если привлечь профессионалов из сыскных бюро? Ребят Пинкмана или Вюртцеля?

– Мэтр, для некоторых… ммм… прояснений они нам обязательно понадобятся, но общую картинку должны знать только мы. И для сохранения адвокатской тайны все, что можно сделать самим, лучше сделать самим.

Мэтр Клогге еще долго сомневался, брюзжал и ворчал, но в итоге все-таки согласился, что их контора заключит договор с Клаусом Пайном о раскапывании подробностей прошлого Криса Ланге. И что именно Вацлав Лукаш будет возглавлять это самое расследование. Привлекая при необходимости дополнительные силы, если потребуется.

Договориться с Пайном и Ланге удалось не сразу. Нет, они не возражали против финальной передачи полученных сведений прокуратуре, но требовали предварительно тщательно отфильтровать информацию. В смысле Вацлаву позволялось ткнуть пальцем в виновников, но запрещалось разглашать причины, побудившие этих виновников подставлять бедняжку Криса.

В принципе Вацлав себе нечто в этом роде и представлял, судя по заносчивому и высокомерному поведению молодого Ланге недоброжелателей у него за годы жизни должно было завестись немало. И, наверняка, завелось. И сейчас, в процессе расследования все это вскроется. И, понятно, что ему совсем не в кассу, если его прошлые забытые грешки будут вытащены на всеобщее обозрение, мало ли что там может найтись. Что ж, понять его можно, и они не станут этого разглашать. Но и их задняя часть должна быть прикрыта разрешением на передачу результатов поисков прокурорским, вот они их передадут и умоют руки.

А получив, наконец, добро на розыск, Вацлав начал с того, что постарался поточнее очертить для себя хотя бы примерный временной период, где следует «копать». Если карту Шут сочли нужным прислать не только Крису, но и его отцу, значит, некий поступок или поступки были ими совершены еще во время учебы парнишки в университете, потому что кризис, подкосивший их семью и приведший к гибели Ланге-старшего, пришелся по времени незадолго до момента получения Ланге-младшим диплома. А поскольку, Леопольда Ланге уже не спросишь, остается только сам Крис. Таким образом, его интересует период, охватывающий почти пять лет пребывания этого милого юноши в высшем учебном заведении.

И вот тут он столкнулся с непредвиденным препятствием: Крис не смог назвать ни одного своего недоброжелателя. Потому что не знал за собой поступков, которые могли бы вызвать неприязнь и негативное отношение окружающих. Белый он и пушистый, и все тут. Вацлав в очередной раз засомневался в адекватности их, теперь уже не подзащитного, а клиента, но потом понял: все дело в его гипертрофированном самомнении и дичайшем эгоизме. Он же подсознательно убежден в своем превосходстве над имеющимся вокруг быдлом. А потому все свои поступки считает априори правильными. Да ему даже в голову не приходит, что уже сама его манера обращения с окружающими как с дерьмом, ни разу не способствует хорошему к нему отношению. И что его недоброжелателями, да что уж там, можно смело сказать, врагами, получится заселить пол-Эребурга!

А, значит, придется идти другим путем. Пусть сам Крис о себе невероятно высокого мнения, остальные-то не обязаны это мнение разделять. И как раз его соученики могут порассказать о нем ту самую правду, которую этот надменный гаденыш не желает видеть и озвучивать. Ничего, Вацлав за многие годы по долгу службы навострился беседовать с клиентами, он и эту молодежь сумеет разговорить…

Спустя пять дней, по итогам бесед его основным желанием было вымыться. Мальчик-то, пусть и признавать этого не хотел, но все-таки догадывался, что некие не любящие его люди на планете имеются. И сейчас Вацлав ехал к нему поговорить о причинах этой нелюбви. Но сначала следует забрать у него конверт с остатками послания и отдать в судебную лабораторию на анализ. Заодно постараться понять по штемпелю откуда оно было послано и не осталось ли там отпечатков пальцев автора. И что может дать анализ почерка…

– А не хотите ли Вы, Кристиан, поведать мне о том, как именно Вы обеспечили получение ленты лучшей ученицы на первом курсе своей сестрой? В обход действительно лучшего ученика ее потока Марвина Затецки?

Крис не хотел. Он хотел сохранить от этой истории ощущение невинной шалости. Потому и сидел с выражением лица «подумаешь, разыграли кого-то, кто шуток не понимает». Ты еще ножкой пол поковыряй, мол, грешен, дяденька, каюсь, больше не буду.

– То, что господин Затецки сейчас старший ассистент на кафедре «Дидактической лингвистики» филологического факультета, чего он добился сам…, и не имеет намерения мстить вам с сестричкой, не умаляет Вашей вины в лишении когда-то полунищего парнишки заслуженной им повышенной стипендии.

Крис молчал, сохраняя прежнее выражение лица. Ах, ты ж, дитятко резвое, пупсик пластиковый, шалунишка, понимаешь, игрунок наш.

– А как к Вам, интересно, должен относиться Бо Тайзенбаум с биофака? Он всего-то робко ухаживать за Вашей сестричкой пытался, букеты преподносил простенькие, вирши собственного сочинения декламировал… Результатом Вашей с ним беседы стали побои, трещины в ребрах и перелом четырех пальцев.

Крис продолжал упорно молчать, делая вид, что ничего особенного не услышал.

– Или вот Юнна Стейвниц, которая почему-то имела к Вам претензии насчет перехода Вами границ в личном общении… не припоминаете?

Крис припоминал, судя по недовольной гримасе. Но виноватым себя не чувствовал.

– И, ведь, что странно, практически все, с кем Вы учились, слова доброго для Вас пожалели. И особенную неприязнь Вы почему-то вызываете у Вальтера Хохфлигера. Например, что там была за история с барышней Беринг?

Не хочет он вспоминать эту историю, это Вацлав понял отчетливо. Ну, еще бы, скандал тогда вышел знатный и затронул не только студентов. Тем не менее, вспомнить придется.

– Так зачем Вы с Пайном и его дружками поизмывались над девушкой Хохфлигера?

– Ничего мы ей не сделали! Никто ее не насиловал! Вон даже лекари сказали, что она девственница!

– Крис, измываться можно по-разному. Например, так, чтоб не оставалось следов. Нет, вы ее не насиловали, иначе отвечать бы пришлось по полной программе, но, когда сопливую девчонку затаскивают в подвал, рвут на ней одежду, а вокруг толпится пять здоровенных голых самцов в возбужденном состоянии с недвусмысленными намерениями…, сохранить спокойствие и рассудок будет сложно. Она и не сохранила. А ведь это была Ваша идея ее припугнуть…

– У вас нет доказательств! И у нее не было!

– Потому что она никого не смогла бы опознала, ведь Ваши подельники были в масках, так? Не надо делать таких удивленных глаз, я видел сделанные тогда дагеротипы. Думаю, Вы их сами и отсняли, и проявили, и напечатали. Вы собирались пригрозить пустить их в ход, если барышня Беринг не откажется от мысли продолжать встречаться с Вальтером.

– Откуда…?

– А это к вопросу о доказательствах. Это Вы свой экземпляр снимков, когда началось разбирательство и запахло жареным, уничтожили. А вот Пайн сохранил. И показал мне.

– Он не… он же обещал… как Вы...?

– Нужно правильно уметь формулировать свои просьбы. И, Крис, сейчас это уже не важно. Важно то, что, когда бабка обезумевшей барышни Беринг примчалась выяснять что случилось, она поспрашивала других студенток, выяснила о неприязни Рози к Регине и пошла разбираться к Вам и Вашему отцу. А тот был вынужден дать слово чести дворянина о Вашей непричастности к этому… «розыгрышу», н-да… И солгал. Потому что не хотел, чтоб имена его детей в связи с такой неприглядной историей полоскали все, кому не лень. Опять же о вашем будущем думал, о репутации заботился.

– То, что эта… попала на снимок голая с неодетыми же мужиками, не означает, что мы в чем-то виноваты!

– Крис, давайте прекратим препираться на пустом месте и посмотрим правде в глаза: Вы это сделали, Ваш отец Вас прикрыл. Вы забыли, зачем меня наняли? Для розысков того, кто мог хотеть отомстить одновременно и Вам, и Вашему отцу. А случай с Региной Беринг единственный, который затрагивает вас обоих. И причина для мести вам обоим в данном случае более чем веская.

– Думаете, ее бабка…

– Я пока ничего не думаю, но в деканате мне дали адрес постоянного проживания Регины, оставленный ею во время учебы, и, похоже, придется навестить Хальбарнию, откуда она родом. Кроме бабки могут ведь найтись и другие мстительные родственники… или знакомые…

До городка Грюйс в Хальбарнии Вацлав добрался без особых проблем, благо поезда ходили регулярно, виза оформлялась прямо на границе, а различия в языках родственных народов были минимальными. И к усадьбе «Лавры» его охотно согласился подвести первый же извозчик. Красивое место, не мог не отметить он, березы, сосны, воздух настолько вкусный, что его можно нарезать ломтями и подавать как изысканное яство, интересно, как его встретят?

А встречать его оказалось некому. Ворота были заперты на огромный ржавый замок, и на стук никто не отзывался.

– Да Вы, господин хороший, зря надрываетесь, – внезапно подал голос извозчик. – Не живет здесь давно никто.

– А давно, это…?

– Уж годочка три… или четыре… как старая хозяйка померла, так поверенные все и позакрывали…

Вацлаву пришлось возвращаться в город, но просто так сдаваться он был не намерен, не просто же так он добрался аж за границу, чтоб теперь отступить! Потому что везде существуют городские архивы, и Грюйс не исключение. А с адвокатским удостоверением он туда проникнет беспрепятственно… и все выяснит: какова судьба самой барышни Беринг и, кстати! Кроме бабки у Регины должны были быть как минимум родители. Вот о месте их пребывания не худо было бы узнать.

Архив содержал сухую справку о смерти Сильвии Беринг, по дате – почти четырехлетней давности, значит, не соврал ему извозчик, да и зачем ему? С бабкой понятно, что там с родителями? Из глубин бумажных залежей ему раскопали и пыльную справку о смерти Сабины Беринг в каком-то Лоскенвальде. Причем дата и место ее смерти совпадали с днем и местом рождения Регины. Это что же получается? Ее матушка умерла родами? А почему у всех троих: бабки, матери и внучки одинаковая фамилия? Где упоминание об отце?

Но тут все могли только пожимать плечами. Никакого отца у Регины отродясь не было, мать родила ее вне брака, и старая Сильвия одна воспитывала внучку. А где Регина сейчас? Ему предоставили адрес лечебницы «Сольна» в соседнем Фокельслунде. Придется ехать туда, ему нужен хоть какой-то обрывок информации, чтоб зацепиться.

В лечебнице «Сольна» для душевнобольных старшая медицинская сестра Моника Бау подтвердила факт нахождения у них на лечении барышни Беринг. Поговорить? Абсолютно исключено! Почему? Что с ней такое?

– Понимаете, у нее посттравматическое стрессовое расстройство, приведшее к кататоническому ступору. Она надолго застывает в случайно принятой позе, даже самой неудобной, это так называемый ступор с восковой гибкостью, она не реагирует на громкую речь, хотя иногда может ответить, если к ней обращаются шепотом. Современная психиатрия, строго говоря, пока не знает способа помочь девочке. Все, что мы можем сделать, это дать ей спокойно дожить.

Она деликатно не добавила "до смерти".

– А раз она реагирует…, пусть и на шепот, почему с ней хотя бы шепотом поговорить нельзя?

– Потому что даже вид представителя мужского пола является для нее триггером, провоцирующим кататоническое возбуждение! У Регины просыпается бессмысленная агрессия, на попытку ее успокоить она отвечает яростным сопротивлением и может нанести себе и окружающим тяжелые повреждения!

Н-да… разговор у них не получится… впрочем, зачем ему с ней разговаривать? Ему бы насчет ее родных узнать.

– Скажите, сестра Моника, а ее родственники, они Регину навещают?

– Какие родственники? Всех родных у бедной девочки – ее бабка, Сильвия Беринг, да и та, оформив для внучки трастовый фонд, который оплачивает ее пребывание здесь, давно отошла в мир иной…

– А родители? Или еще кто-нибудь?

Сестра Моника заверила Вацлава, что кроме ныне покойной бабки никто и никогда барышню Беринг в лечебнице не навещал. Передач не передавал. Справок не наводил. Вот он первый за все эти годы, кому кроме почившей Сильвии Беринг стало интересно состояние Регины.

И что дальше? Тупик? Неужели он потратил столько времени зря? Нет, он, конечно, упросил сестру Монику дать ему из какого-нибудь укрытия глянуть одним глазком на гуляющую в парке Регину Беринг… ну, как гуляющую… неподвижно сидящую на скамейке в какой-то нечеловеческой позе… овощ, как есть овощ. Никому не интересный. Получается, след обрывается?

А вот и нет! Остается еще Лоскенвальд. Место появления на свет Регины и смерти ее матери. Возможно, там остались хоть какие-то свидетельства хоть чего-то. Вдруг там кто-то в курсе об отце девочки?

Он особо ни на что не надеялся, и, тем не менее, ему повезло. Роддом Лоскенвальда продолжал функционировать до сих пор. Правда, в архиве царил хаос, а журнал двадцати с лишним летней давности оказался безнадежно залит водой, не позволяющей прочесть записи, как ему объяснили по причине перманентно протекающей крыши, но он не сдавался, потому что кроме документов, всегда остается надежда на человеческую память. И одна из с трудом разысканных им бывших акушерок после пенсионного возраста вспомнила обстоятельства смерти Сабины Беринг.

– Помню, а как же! Собирались они ехать жениться, а тут у нее отошли воды, и привезли они ее, бедняжечку, рожать чуть не посреди ночи, – со смаком вспоминала старушенция, похожая на суслика, настолько сильно ее передние зубы выдавались вперед. – Кто они? Так жених ее вместе с матерью. Очень они ругались…

Ругались, это понятно, а еще что-нибудь припоминается?

– Слабенькая она была очень, а тут еще роды трудные, шансов, что спасут ее не было. Но она до конца была в сознании и жениха просила, чтоб детишек обязательно назвали Рег и Рик.

Детишек? Как детишек?! Вацлав почувствовал, как у него похолодело под ложечной – верный признак открытия. Значит, Регина родилась не одна? Он буквально вцепился в старушку, умоляя ее припомнить подробности, но та, кроме факта появления на свет двойни больше ничем ему помочь не смогла. Ничего-ничего, теперь у него есть зацепка!

Значит, что мы имеем? Понятно, что биологический отец существовал, но почему-то настолько припозднился со своим появлением, что подгадал свой приезд прямо к родам. И вместо бракосочетания ему вместе с несостоявшейся тещей пришлось везти Сабину в ближайший роддом. И роды у нее случились не после, а до свадьбы. Дальше следует ее СНС – смерть на столе. И ни о какой свадьбе речь больше не идет. С трупами, даже самыми свежими, у нас браки пока не регистрируют. Не принято как-то.

А дети? Новорожденные стандартно получают в роддомах справку о рождении, где указывается место рождения, дата и данные родителей. А уже потом, на основании этой справки можно выправлять полноценную метрику, где будет имя и фамилия. Что же получилось в данном случае?

Детям легко могли выдать справку только с именем матери, потому что такое не подделать, роды шли на глазах у врача, акушерки и двух медсестер. А гипотетический отец в ней мог быть вообще не упомянут, мало ли что он там утверждал, по документам-то он не проходит. И дети впоследствии могли пройти регистрацию именно под материнской фамилией.

Получается, если верить оформленной через двенадцать дней в Грюйсе метрике барышни Беринг, а с чего бы ей не верить, официальный документ, как-никак, 21 мая родилась не только Рег, в смысле Регина, но и Рик. Значит, у Регины был брат? А Рик – это кто? Ричард? Или Рикардо Беринг? И как его теперь искать?

Есть ли в Хальбарнии общий реестр рождений и смертей? Именно там, отталкиваясь от фамилии Беринг, имени Рик и даты рождения, и должен найтись искомый ребенок. Интересно, куда он впоследствии делся? И почему бабка Сильвия никому и никогда даже словом не обмолвилась о том, что Регина – не единственный ребенок дочери? Если… если только они с отцом не договорились поделить детей: девочку – бабке, мальчика – отцу. Получается логично. Но задокументировать рождение сына тот обязан был по любому. А, значит, ответ должен быть в столичном реестре.

Надежды на столичный реестр рождений и смертей не оправдались. Все Беринги страны, а фамилия оказалась очень распространенной, рожденные 21 мая в нужном году, а набралось их аж сто семьдесят три человека, носили самые разные имена, но никак не подходили под факт появления на свет в Лоскенвальде. Где угодно, но только не там.

Как же так? Он ведь почти вычислил этого потенциального мстителя, брата Регины, а теперь, получается, ниточка, напоминавшая аж целый канат, снова обрывается? Вацлаву хотелось нецензурно орать и плеваться, ну, как же так, такая шикарная версия рушится буквально на глазах!

Стоп, сказал он себе, не вопи. Не рушится. Все встает на свои места, если допустить, что этот папаша изначально не являлся гражданином Хальбарнии. Если он увез ребенка за границу и там получил на него документы, то становится понятным отсутствие информации о нем в хальбарнийском госреестре рождений и смертей. Потому что она туда просто не поступала. Понятным становится, да… только вот разыскать теперь этого братика не представляется возможным. Равно, как и его папаню, а тот, похоже, куда более мощная фигура.

Вацлав трясся в поезде Эйвен-Бренн, и злился, понимая, что он что-то упускает. Что-то определяющее. Нет, так не пойдет, ему нужно очутиться в привычной домашней обстановке и спокойно подумать, отбросив все лишнее. Не может быть, чтоб он не додумался, что делать дальше.

Коньяк. Старый добрый напиток без всяких дополнительных извращений в стиле Тузика. Никакого кофе, никаких сигар. И даже никакой закуси. Только жидкость с нотками дуба и ванили и он. И тишина. И напиток янтарного цвета, плавно, по каплям переливающийся в организм.

И мысли мало-помалу перестали скакать как блохи на бродячей собаке и начинали потихоньку упорядочиваться.

А почему он, собственно, так вцепился в факт существования этого брата? Ну, есть он, и что? Парнишка ровесник Регины, он пока сопляк, и никак не смог бы в возрасте восемнадцати лет организовать Ланге-старшему облом на фондовом рынке. Не-ет, здесь явно поработал кто-то посерьезнее. И кто? Может ли его отец оказаться тем самым Шутом? А почему бы и нет. Тогда версия мести родственников за Регину обретает смысл. И наполнение. Но как его вычислить? Особенно, если учесть столь разные методы воздействия: Ланге-отца добивали мощным ударом по всему рынку, а на Криса прямо пожмотились, хватило наблюдения за его вороватостью с последующей сдачей его полиции.

Вот оно! Вацлав аж выпрямился. Наблюдение, ну, конечно! Историю-то нужно продолжать раскручивать не со стороны родственников Регины, а со стороны семьи Ланге!

Не с того бока он подошел к расследованию, но теперь он пересмотрит происходящее, и именно разница в методах воздействия на папочку с сыном ему в помощь. Значит, Ланге-старшему испортил жизнь серьезный профессионал, это не обсуждается, а на Ланге-младшего силенок не хватило, а почему? Да потому, что этот профессионал после устроения кризиса почему-то сошел с арены, а произойти это могло в одном-единственном случае – в случае его смерти. И ведь говорил же ему «Носорог» о том, что Шут скончался! А он тогда не принял этот факт во внимание. Вернее, не счел доказанным.

А что дальше? А дальше мстить семье Ланге продолжил не отец Регины, а юный братик, у которого не было отцовских возможностей! Не мог он подобно отцу организовать крупномасштабный кризис! А что он мог? Мог, например, крутиться рядом с Крисом и ждать возможности подловить парнишку хоть на чем-то.

Но тогда тот, кто Криса подставил, обязан был постоянно находиться от него где-то неподалеку для коррекции своих действий. Ну, и где он наблюдает рядом с этим деятелем хоть какого-нибудь юношу, напоминающего Регину Беринг? Чтоб тоже был кареглазый и черноволосый?

Не так, не так! А если сделать еще одно допущение, но теперь оттолкнуться от дат рождения окружения Криса? Завтра же он пересмотрит досье на всех его знакомых и сослуживцев. То, что он ищет, должно быть там.

И тогда…, если он все правильно понял…, может получиться обалдеть как интересно…

Три месяца спустя Вацлав, одетый в пляжные шорты и размахаистую рубаху прогулочным шагом направлялся к пляжу пансионата «Волна». Человек, с которым он собирался поговорить, жил на лучшем курорте Парсии уже полгода. И даже не скрывался. Что это: запредельная наглость… или уверенность в собственной неуязвимости? Не суть важно, не долго эта уверенность продержится. Потому что ему есть что на сей счет сказать.

Девушка, стандартно арендовавшая пляжный павильон номер 2, была облачена в скромный купальный костюм и прятала глаза за темными очками. Ну да, мысленно усмехнулся Вацлав, на ярком солнце – очки, в остальное время – легкая вуалетка, а прятать-то нужно было совсем не это! И приблизившись к ее лежаку, вежливо поздоровался:

– Хорошего Вам дня, барышня Маренцдорф. Или правильнее будет сказать, барышня Лина?

Девушка приподнялась с лежанки и повернула в его сторону лицо, чуть не наполовину прикрытое темными окулярами.

– Не торопитесь звать охрану, я всего-навсего хочу Вам кое-что рассказать. А уж как Вы поступите по результатам рассказа… будет видно.

Собеседница присела поудобнее и вяло махнула рукой в сторону бара. Меньше, чем через минуту официант принес ей запотевший бокал с трубочкой, в котором бултыхалось нечто апельсинового цвета с кубиками льда.

Уже и вкусы ее выучили, чуть не обиделся Вацлав, ишь как носятся, только стоит ей знак подать, ему вот, небось, попить, несмотря на дикую жарищу, даже не предложили. И начал повествование.

– Много лет назад учились в Штайрсдорфском университете Хальбарнии на одном факультете двое молодых людей: Сабина Беринг и Джерхардт Вергле. И нравились друг другу, если не сказать больше. И так интересно вышло, что, несмотря на разницу в социальном положении, она – потомок древнего рода, он – из семьи лавочников, вспыхнули между ними чувства. И вот, получив диплом и постоянное место работы, юный Джер осмелился, наконец, сделать Сабине предложение. Которое было принято. Они даже заключили помолвку, обменявшись кольцами и закрепили свое обещание проведенной вместе ночью. А утром свежеиспеченный выпускник должен был выезжать к месту службы. Он и выехал, пообещав вернуться к возлюбленной как можно скорее, чтоб сыграть свадьбу. Он тогда не предполагал, насколько ему придется задержаться, улаживая семейные дела.

По возвращении в университет Сабины он не нашел. Ее мать увезла ее, не позволяя продолжить учебу. Юного влюбленного это не могло остановить, и он кинулся в усадьбу Берингов. Где и обнаружил Сабину, беременную на очень позднем сроке. И ее матушку, благородную Сильвию Беринг, готовую в ярости разорвать его на клочья за то, что опозорил ее единственную дочь. Даже его предложение немедленно ехать венчаться не слишком исправило ситуацию, но коляску тем не менее заложили… и тут вмешались то ли случай, то ли проведение, но у Сабины не иначе как от нервов по причине присутствия при скандале отошли воды. И стало понятно, что ехать придется в роддом, а ближайший был расположен в Лоскенвальде.

В ночь на 21 мая Сабина рожает двойню и умирает от кровопотери. А перед ее матерью и несостоявшимся мужем встает вопрос «что делать?» Наверняка Сильвия Беринг винила Джера не только в факте беременности, но и в смерти дочери, поэтому рассчитывать на душевную беседу между ними не приходилось… тем не менее, они как-то сумели договориться. И даже поделить новорожденных.

– И тут я чуть в своих рассуждениях не ошибся, – признался Вацлав. – Я ведь думал, что отец с бабкой руководствовались при делении младенцев признаком пола: девочку – бабке, мальчика – отцу. А потом сообразил, да никогда бы Сильвия Беринг не рассталась с внуком, продолжателем рода Берингов! А, значит, у нее не было выбора, а не могло его быть только в том случае, если Сабина родила двух девочек. Значит, у Регины есть сестра. Рика.

Так что по каким признакам родственники детей разбирали, теперь уже не выяснишь, но впоследствии Сильвия Беринг выполнила волю дочери, зарегистрировав внучку так, как та просила на смертном одре – Регина. А что оформление метрики прошло через двенадцать дней в Грюйсе, так не тащить же ей было новорожденную сразу домой. Наверняка сначала врачи деток наблюдали, кормилицу им искали, и только окрепших младенцев можно было перевозить. Да и в усадьбе «Лавры» следовало все заранее подготовить к появлению грудничка.

А вот Джерхардт Вергле… он, мало того, что не стал регистрировать дочь в Хальбарнии, не стал, не возражайте, я все госархивы в Эйвене за 21 мая перерыл, так вот нет там никого подходящего, там вообще нет никого, кто родился в тот день в Лоскенвальде, кроме Регины, да… так вот, он увез дочь и зарегистрировал ее у себя на родине, в Парсии. И даже не подумал выполнить предсмертную просьбу любимой, не стал заморачиваться с выбранным ею именем Рик. Зато с датой рождения 3 июня в Ахенбурге на свет божий появляется Ярлина Вергле. Интересное совпадение, не так ли, барышня Лина?

Барышня отпила очередной глоток прохладного сока и отсалютовала ему бокалом, мол, интересно, продолжайте.

– И получилось так, что росли отныне родные сестры не просто в разных семьях, а даже в разных городах и странах. Но знать друг о друге знали, я так думаю, возможно, даже изредка виделись. Когда Ярлине исполняется семнадцать, трагически погибает ее отец. Там вообще с его гибелью получилось что-то темное… какой-то странный якобы несчастный случай…, но это сейчас не важно. Интересно то, что молодая девушка после гибели отца проявила завидную самостоятельность, оставшись без родителя, даже не попыталась прилепиться к единственным родным людям – к сестре с бабкой, а спокойно продолжила жить одна. Но спокойствие длилось не долго, проблема подкралась с неожиданной стороны.

Во время учебы в Эребурге Регина принимает ухаживания Вальтера Хохфлигера, на которого, в свою очередь претендует Рози Ланге. И брат Рози делает все, чтоб Регина не переходила дорогу его сестре. Но в попытке отвадить соперницу он перестарался, и Регина впадает в стрессовое расстройство, приводящее к кататоническому ступору. Как Вы думаете, как должна была среагировать бабка Сильвия? Правильно, она примчалась в Эребург и начала искать виноватых в состоянии внучки. И даже докопалась до соперничества девушек. И возжаждала наказания.

Но ее надеждам на справедливость сбыться было не суждено, ее бодро развернули обратно в Хальбарнию. Все просто, скандал кроме нее никому не был нужен, университету такая слава была ни к чему, семейству Ланге тем более, поэтому все аккуратно замяли. А Ланге-старший даже публично дал ей слово чести дворянина о непричастности его детей к этому… состоянию девушки. Бабка прекрасно понимала, что он лжет, прикрывая сына, но также хорошо понимала, что законно прижать эту семейку не получится. А если не законно?

И тогда она вспомнила о второй внучке.

Вацлав сделал паузу, наблюдая за реакцией. А барышня Лина поставила на столик опустевший бокал и элегантно прикурила новинку – сигарету в мундштуке, больше никак не дав понять, насколько ей все рассказываемое интересно.

– Сначала Сильвия Беринг годами игнорировала родственницу, а как приперло, так сразу разыскала и принялась давить на жалость. Тут мы переходим в область предположений… я так думаю, понимая бесперспективность Регины в плане продолжения рода, она сделала ставку на Ярлину. И даже продумала как можно совместить это самое продолжение с местью. Она как-то сумела выйти на Шута. В этом раскладе Теодор Хинли не мог быть никем другим.

Что получал от этой договоренности он – понятно: не каждый день страшненькому старикашке выпадает шанс в виде возможности обзавестись молодой женой, обязавшейся родить ребенка, в обмен на перспективу в очередной раз «пощипать» рынок акций. Чего хотела бабка, тоже понятно, ребенок получает двойную фамилию Хинли-Беринг, род продолжается, а, заодно удовлетворяется ее чувство мести. Я только не понимаю, как они уговорили на всю эту авантюру саму Ярлину? Не факт, что она настолько жаждала мести за практически незнакомую сестру, что согласилась тупо продаться двум старым интриганам. Что-то там должно было быть еще… только что?

Ну, да ладно, это уже дело прошлое, итак, Ярлина Вергле становится Ярлиной Хинли, переезжает к мужу в столицу, и старый хрен с гордостью выводит на всякие мероприятия молодую жену, высокую блондинку. Вам это описание никого не напоминает, барышня Лина?

Та даже не шелохнулась, только уголки губ чуть дрогнули.

– По условиям договора Шут вступает в игру. Выяснить, куда Ланге-старший вкладывает деньги, несложно, реестр держателей ценных бумаг не неприступная крепость, заплати и тебе его покажут. Ну, а зная, какие компании «ронять», Шут уже через три месяца устраивает обрушение строительного «пузыря». Казалось бы, радоваться надо, но вот тут что-то пошло наперекосяк. Буквально через день в особняке супругов Хинли приключается прилюдный скандал. Соседи немедленно кинулись к окнам, ну, еще бы, интересно же, не каждый день респектабельные люди переходят на площадную брань!

Говорят, молодая супруга вылетела из парадной двери как фурия, а ее престарелый муж, перевесившись через подоконник, орал как торговка на базаре что-то на тему «приползешь и будешь ноги целовать!», на что получил ответ, что «ноги ее здесь не будет!»

Ярлина Хинли ловит первого же извозчика и стремительно покидает особняк супруга. Но на этом дело не заканчивается. На следующее утро камердинер находит Теодора Хинли мертвым. И врачи только руками разводят, мол, возраст, слабое сердце, опять же, говорят, он переволновался накануне, короче, естественная смерть. Но полиция этим не удовлетворилась и начала розыски его жены, ибо «ищи, кому выгодно», а как ни крути, она – единственная наследница, так, может как раз она и приложила руку к безвременной кончине мужа?

Безутеш… нет, злая, как сто чертей сразу, жена нашлась через три дня в номере гостиницы «Мариотт». Все крупные гостиницы предпочитают негласно сотрудничать с полицией, уведомляя их о своих постояльцах. Вот и про объявленную в розыск и поселившуюся у них Ярлину Хинли администрация немедленно сообщила в ближайший комиссариат. Комиссар уже собирался предъявить ей обвинение в убийстве супруга, но у жен…, тьфу, уже вдовы, нашлось непробиваемое алиби. Она, оказывается, сразу после скандала с мужем поехала на вокзал и села в первый же экспресс Бренн-Эйвен. И вернулась только сегодня. А если у комиссара есть сомнения, то у нее в паспорте имеются отметки таможни с указанием даты и времени о пересечении границы с Хальбарнией туда и обратно. И если он не верит таможням двух стран, то о чем им вообще говорить?

Так что молодая вдова сумела доказать свою непричастность, а, позже, и отстоять имущество и деньги покойного супруга. Полиция так и не добилась от нее ответа, что она забыла в Хальбарнии именно в этот момент, а вот я раскопал. Она из Эйвена сразу рванула в Грюйс, в усадьбу «Лавры», где имела короткий разговор с Сильвией Беринг, причем прислуга утверждает, что общение шло на повышенных тонах, после чего гостья уехала, не задержавшись. А вот госпожа Беринг от этого известия слегла, инсульт в таком возрасте – практически приговор. И прожила она… ну, если состояние бревна можно назвать жизнью…, до ближайшего Рождества, после чего мирно скончалась.

Дальше события разворачиваются следующим образом, Леопольду Ланге, и без того надломленному собственным разорением, кто-то присылает письмо. А в письме карта Шут и записка. Причем после прочтения этой записки Ланге-старшего хватил удар. И восстановить присланный текст не представляется возможным, кто-то нахимичил с бумагой так, что она превратилась в пепел. Я вот прямо в недоумении, что ж это за информация такая, от которой подряд трое относительно здоровых людей померли как мухи, не знаете случайно, барышня Лина?

Барышня всем своим видом дала понять, что не знает и знать не хочет.

– Потом Ярлина Хинли вступает в права наследования, продает особняк, селится в скромной двухкомнатной квартирке и… поступает на двухгодичные курсы бухгалтеров и делопроизводителей при Бреннском университете. Вместо того, чтобы прожигать жизнь и транжирить деньги покойного мужа, она учится! Причем, старательно!

И закончив учебу с отличием, едет в Эребург. Видимо, разорения и смерти Леопольда Ланге ей показалось мало, поэтому она устраивается на работу в тот же банк, где трудится Крис Ланге.

Но Ярлина Хинли не Шут с его способностями, чтоб устроить мощную встряску рынку ценных бумаг, да и денег у Криса на крупномасштабные игры нет, поэтому ей пришлось затаиться и ждать удобного случая. Я так понимаю, через год-другой ожидания ей это надоело, и она принялась его в неявной форме провоцировать. Нарочно попадалась ему навстречу в недешевой одежде, демонстрировала факт пользования дорогими духами и украшениями, упоминала при нем о посещении мест отдыха, где неделя праздности стоит как его годовая зарплата, и потихоньку выбешивала: вот как так, какая-то никакущая и тупая регистраторша умудряется жить богато, а он, намного более умный и достойный, прозябает в нищете! При том, что через его руки проходят огромные ценности.

Возможно, она как-то еще аккуратно подталкивала его воспользоваться имеющимся шансом. Бумаги-то ему требовались только на время, чтоб потом вернуть их на место, и никто бы даже не заподозрил, что они покидали помещение банка. А он втихаря положил бы неплохую сумму в карман. Он просто обязан был сорваться и однажды это произошло.

– Я ведь и этот момент не сразу просчитал, – с досадой на собственную несообразительность покачал головой Вацлав, – даром, что понял, что наблюдатель должен быть где-то неподалеку, но сначала все высматривал в окружении Криса кого-нибудь напоминающего Регину Беринг, чтоб тоже был кареглазый и черноволосый, а потом вспомнил, что сходство необязательно, если близнецы разнояйцовые! Я так понимаю, Регина пошла в мать, а Ярлина – в отца, отсюда и различия во внешности. Потому я и не сразу догадался, но все же сообразил, что искать корректировщика следовало где-то поблизости, отталкиваясь теперь уже от даты рождения, и Ярлина Хинли, единственная, пусть и не майская, а июньская, но рожденная в том же году, что и Регина, как раз и должна была оказаться тем самым неуловимым мстителем. И я не ошибся.

Но вернемся к технике исполнения. Крис предполагал играть на понижение, значит, должен был рассчитывать на «падающие» акции из банковского хранилища, но спокойно мог изъять на время из депозитария только те бумаги, которые проходили через договора клиентов, которые курировал он сам. Нельзя ему было соваться в чужие сейфы, по поводу содержимого которых у него не было уверенности. А вот Ярлина Хинли, в силу своей должности регистратора прекрасно знала, что и где лежит. И к чему у Криса может оказаться доступ. Оставалось дождаться, когда сей шустрый юноша позаимствует чужое имущество, пусть и на время, и сдать его полиции.

И если проследить за действиями Криса внутри хранилища, чтоб утверждать, что незаконное изъятие бумаг состоялось, не мог никто, то его дальнейшие передвижения по городу тайной не являлись. И можно было таким образом установить его контакты с профессиональными участниками фондового рынка, на чью долю выпала миссия продажи позаимствованных в банке активов. Сообщниками, если говорить прямо. Я знаю, что некто проплатил постоянную слежку за Ланге-младшим и собрал на него отдельное досье, и я даже могу назвать, кто именно этим занимался! Детективное агентство Вюртцеля, не так ли? Кстати, Вы знаете, что они хорошо запомнили щедрую клиентку, высокую блондинку, которая обеспечила их несложной и хорошо оплачиваемой работой, а, барышня Лина?

Барышня Лина продолжала улыбаться и молчать.

– И однажды этот момент настал, присланные из Бренна сыскари обнаружили недостачу в сейфе господина Шефера. Я так понимаю, это произошло не без намеков госпожи Хинли, умудрившейся закрутить роман со столичным полицейским. И, хотя Крис попытался выставить виноватой в краже именно ее, молодая дама оказалась крепким орешком и сумела перенаправить интерес полиции на истинного виновника. И даже назвать брокерскую контору Корнелиуса Брехта, с сыном которого Бенедиктом Крис неоднократно контактировал. И через которого осуществлял продажу не принадлежащих ему акций.

После показаний господина Брехта-старшего Криса благополучно «закрывают», и даже защита нашей адвокатской конторы не помогла ему избежать наказания. Так бы эта история и закончилась, но тут Ланге-младшему приходит в колонию письмо в фирменном конверте нашей конторы. Считается, что переписка с адвокатом конфиденциальна и потому конверт вскрывает он сам. А там, так интересно, обнаруживается записка со словами «Твой отец сумел быстро сдохнуть. Ты так просто не отделаешься.» И вместо подписи карта Таро – Шут.

Не надо так улыбаться, я знаю, что подтвердить это кроме Криса некому, потому что послание было заранее обработано раствором бензоилпероксида и превратилось в нечитаемое, но сам факт одинаковых посланий позволил связать две трагедии отца и сына воедино. И Крис даже нашел знакомого с деньгами, готового оплатить розыск автора подстав. Именно так в поле моего зрения попала Ярлина Хинли.

Кстати, насчет происхождения фирменного конверта нашей конторы… наша бессменная секретарша Аглая припомнила, что когда-то к нам заходила такая милая светловолосая дама, которой требовалась нотариально заверенная копия некой имущественной справки. И она ей ее перепечатала, и заверила у мэтра Клогге, и, забрав небольшую положенную плату, отдала просительнице в...? Правильно, в конверте нашей конторы, взяв его из верхнего левого ящика своего стола в приемной. Но это так, к слову…

Мне удалось установить дальнейшие действия госпожи Хинли, после увольнения из банка Майера она переезжает в столицу и, вот ведь как интересно, начинает принимать активное участие в судьбе Даниэля Маренцдорфа, страдающего от рака трахеи. Причем настолько активное, что сначала перевозит его в «Гаринэ», лучшую лечебницу Бренна, в люксовую палату, а затем молниеносно выходит за него замуж. Мне пришлось перелопатить все столичные записи о смене гражданского состояния, но эту информацию я нашел. Зачем Ярлине могло понадобиться сочетаться браком с умирающим человеком, который по уши в долгах? Ответ может быть только один – официальная смена фамилии и получение нового паспорта в обмен на погашение задолженностей. Я проверил, его долги были выплачены в течение трех дней после скоропалительной свадьбы.

Господин Маренцдорф в течение месяца получает в «Гаринэ» самое лучшее лечение и обслуживание, его молодая жена ежедневно и преданно за ним ухаживает, но возможности лекарей не беспредельны, а случай уж очень запущенный. И через некоторое время «Курьер» печатает некролог Даниэля Маренцдорфа, а его безутешная вдова, что характерно, высокая блондинка, покупает для него место на кладбище, хоронит его и покидает Бренн.

А потом в курортном Карлсхаузене появляется высокая светловолосая Лина Маренцдорф и позволяет себе поселиться в неприлично дорогом пансионате «Волна», не иначе как планируя отдохнуть после всей прошлой нервотрепки. По отзывам окружающих девушка не нуждается в деньгах, одевается у лучших портных, ведет себя достойно, не заводит предосудительных знакомств, носит траур, намекая на некую жизненную трагедию, в общественных местах появляется под вуалеткой, или, в случае яркого солнца, в темных очках. Улавливаете, к чему я клоню, барышня Лина?

Барышня Лина всем своим видом дала понять, что абсолютно не понимает намеков Вацлава.

– Давайте говорить открытым текстом, примо: Вы – Ярлина Вергле, впоследствии Хинли. Вы с бабкой, не имея возможности поквитаться официально, как-то уговорили Теодора Хинли поиграть на рынке с целью разорить семью Ланге. Под Вашим нажимом он расправился с Ланге-старшим. И как-то очень вовремя умер. А Вы, пользуясь случаем, добиваете старика Леопольда, прислав ему карту Шут.

Секундо: что касается Криса… Ваших способностей не хватало, чтоб устроить ему такой же масштабный апокалипсис, как отцу, поэтому пришлось получать профильное образование, пристраиваться на работу в тот же банк и ждать удобного случая. Вы устроили за Крисом слежку и сумели с помощью любовника подловить его на краже бумаг. Именно Вы впоследствии прислали ему в колонию послание за подписью Шута, чтоб он понимал, за что и по чьей милости он отбывает срок.

Терцио: опасаясь возможного расследования Вы стремительно выскакиваете замуж за умирающего Даниэля Маренцдорфа. И он, что характерно, тоже на этом свете долго не задерживается. Ныне Вы живете под именем Лины Маренцдорф. Уменьшительным от Ярлины. Видимо, полагая, что никому и в голову не придет связывать Вас с трагедиями, произошедшими в разных городах. А даже если и придет, что Вам, в сущности, можно предъявить?

Разумеется, обвинить Вас особо не в чем, даже заикнись я о мести за сестру, симпатии людей будут на Вашей стороне. Кризисную ситуацию, в которую угодил Ланге-старший, создали не Вы, Ланге-младшего воровать у клиентов Вы тоже не склоняли… но есть нюанс. За Вами с серьезными намерениями ухаживает Готлиб Шварцлозе из семьи весьма обеспеченных оружейников, даже поговаривают о скорой свадьбе. Как Вы думаете, ему будет интересно узнать, что его избранница – не милая и наивная девушка, как он думает, а «Черная вдова»? С подозрительной смертью отца и двумя поразительно вовремя погибшими мужьями за спиной? И захочет ли он, да и вообще кто-нибудь после обнародования такой информации предложить Вам руку и сердце? Я уж не говорю о том, насколько велик шанс попасть под негласный полицейский надзор, как неблагонадежной особе…

Собеседница вскинула в удивлении левую бровь.

– Доказать? А очень просто, Ваши отпечатки пальцев сохранились в комиссариате Эребурга. Мне даже не придется трудиться, любой заинтересованный полицейский сможет это легко проверить и установить Вашу подлинную личность и прошлое. И колечко. Фамильный перстень семьи Беринг с пчелой. Вещица-то приметная! Много лет он украшал руку Сильвии Беринг, потом по свидетельству всех знакомых его не снимала Ярлина Хинли, теперь его постоянно на среднем пальце левой руки носите Вы. Ну, что ж Вы так неосторожно, право! – Вацлав не удержался, чтоб слегка не пожурить молчаливую собеседницу. – Одного этого хватило бы, чтоб догадаться о правде, а уж если рыть профессионально, то обнаружатся и подробности Ваших действий.

Теперь самое время спросить меня о моих дальнейших действиях. – Вацлав позволил себе сделать паузу, но девушка напротив не попыталась его поторопить или еще как-то продемонстрировать волнение. Сильна… ничего, он и не таких в крендель скручивал.

– Барышня Лина, скажите, Вам известно понятие «игра с нулевой суммой»?

Вот тут она неподдельно изумилась, уже обе брови взлетели вверх.

– Я тут почитал кое-что… простая в общем штука… встречается во многих областях, и в экономике, и при описании действий на рынке ценных бумаг, и даже при оценке жизненных ситуаций. Представьте себе штрудель, который предполагается разделить между участниками, которые сбросились на его изготовление поровну. И вот здесь возникает вопрос, кто сколько получит. Может ведь оказаться, что одним достанется больше, другим меньше, иначе говоря, доля участника – величина вариабельная. При игре с нулевой суммой само количество пирога остается неизменным, поэтому выигрыш одного участника равен проигрышу другого. Или других. По определению все сразу выиграть не могут.

Сделки на рынке ценных бумаг зачастую принято рассматривать с позиции именно игры с нулевой суммой: если кто-то купил акции, цена которых потом выросла, он получает премию, которой одновременно лишается продавец. То есть у любых действий есть неизбежное последствие: если кто-то в прибыли, кто-то на ту же сумму в убытке. Но общий баланс прибылей и убытков – ноль. Пока все логично?

Тут мы подходим к одному интересному моменту, многие люди, например, тот же Крис, толкуют концепцию игры с нулевой суммой крайне однобоко, воспринимая любые жизненные ситуации как повод пободаться с окружающими конкурентами. Основной их задачей в таких играх становится стремление максимизировать собственный выигрыш, как правило, в ущерб другим. Возможно, в этой негибкости их основная ошибка.

Итак, семья Ланге по итогу в этой игре проиграла, а Вы выиграли. Но Ваш выигрыш может оказаться под вопросом, если в игру вступит еще один игрок в моем лице, а некая информация может стать или не стать достоянием окружающих. Потому что теперь все упирается в то, промолчу я о ней или нет. Разумеется, я могу ее обнародовать, как результат проплаченного Крисом Ланге расследования, и тогда не видать Вам перспективного мужа из семейства Шварцлозе. Более того, шумиха вокруг Вас поднимется такая, что возможно, Вам придется покинуть не только Карлсхаузен, но и Парсию.

Но я могу этого и не делать, если Вы догадаетесь поделиться частью своего выигрыша: у Вас ведь нет проблем со средствами? Вам же достался неплохой куш после смерти Теодора Хинли? Вот и давайте уравняем Ваши средства и мои знания. Просто Ваш бонус станет меньше, а мой больше при сохранении нулевой суммы. Меня устроит половина стоимости от проданного Вами особняка господина Хинли. И я честно передам Вам все результаты своего расследования и спокойно уйду на покой.

Девушка, сидящая напротив, гибко потянулась и наконец заговорила:

– Я подумаю над Вашим предложением. Возможно, мы действительно сумеем прийти к соглашению.

А потом она сняла темные очки и посмотрела на Вацлава ярко-голубыми глазами.

Игра без правил

Если ведется игра без правил –

устанавливай свои правила!

Эдуард Геворкян

Фреде Гроссбау было весело. Она с интересом прочла репортаж об окончании судебного заседания по делу Вацлава Лукаша против Магдалины Маренцдорф. Особенно ее порадовал приговор: за попытку оклеветать и пытаться шантажировать честную барышню данный член коллегии адвокатов приговаривается к полугодовому лишению свободы и выплате ей соответствующей суммы компенсации. Также он навсегда лишается права на осуществление юридической практики, и судебные издержки будут взысканы с него, как с проигравшего.

Нет, в Лине она и не сомневалась, та за обретенную возможность сытой и беспроблемной жизни могла и не такого зубра в дорожное покрытие закатать. Как же вовремя она на нее вышла! Как же правильно та сумела воспользоваться предложенным шансом! И даже лучше, чем ей самой представлялось… талант, однозначно.

Ну, и подтверждение факта наличия мозгов в собственной черепушке не может не радовать, то, чего она опасалась, произошло, и ее линия обороны блестяще сработала.

Лучше бы, конечно, не приходилось постоянно изворачиваться и изыскивать новые способы обороны, но жизнь сложилась так, как сложилась. Если бы изначально все пошло по стандартному сценарию…, если бы у родителей получилось стать счастливыми…, если бы никто не пытался вмешаться в чужие дела…, если бы…, если бы…, то не было бы у нее за спиной этой гонки с препятствиями. Но история не знает сослагательного наклонения, а потому все в итоге вышло как вышло.

Кто ж мог знать, что из простой истории любви заварится настолько крутой триллер? А они не просто учились вместе в Хальбарнии в Штайрсдорфском университете, они ведь, несмотря на разное происхождение, любили друг друга: Сабина и Джерхардт. Хальбарнийка и парсиец. Наследница древнего рода и сын лавочника. И помолвку они заключили без согласия родителей, понимая, что никогда его не получат, по любви. И замуж за него она согласилась выйти по любви. И закрепить согласие вместе проведенной ночью – тоже по любви. Но вот дальше история пошла вперекос.

Когда Джер Вергле вернулся в родной Ахенбург, он даже не предполагал, с чем столкнется. А столкнулся он с тем, что его отец умер. Так-то, если подумать, ну, умер, ну, горе, так не катастрофа же? А получилась именно катастрофа. Потому что завещание отец не догадался написать, и его сестричка немедленно попыталась наложить лапу на наследство в виде дома, пользуясь тем, что матушка Джера оказалась совершенно дезориентирована таким развитием событием и могла только плакать. Поэтому сначала Джер с угрозами выкидывал из их дома тетушку с мужем и детьми, потом менял замки, потом выдержал долгую тяжбу, и все это, не прекращая вести занятия по химии в первой городской гимназии, и только получив на руки судебное решение, которое предписывало алчным родственничкам обходить их дом и участок за милю, смог, наконец, приступить к решению собственных личных дел. Интересно, чем он объяснял себе отсутствие с некоторых пор ответных писем от Сабины, но это так и останется тайной…

И вернувшись за невестой в Штайрсдорф, вместо нежной встречи получил известие, что любимую увезли домой. Джер, понятно, сразу кинулся в Грюйс, в усадьбу «Лавры», а там его невеста с во-от таким животом. И ее матушка, благородная Сильвия Беринг, с во-от такой тростью. Готовую его этой тростью отгонять от дочурки с криком «Мерзавец!», «Опозорил!» и «Убью!» Бабка в ярости тогда отца чуть и впрямь не прибила…

Джер попробовал успокоить грозную даму и сунулся с предложением немедленного венчания, и будущая теща от этого вроде как немного пришла в себя и даже было озаботилась транспортом… и тут у Сабины не иначе как от нервов отошли воды. Вот так, уехал улаживать дела – а вернулся к родам. А ближайший роддом был в Лоскенвальде.

В грозовую ночь на 21 мая Сабина родила двойню и скончалась от кровопотери, успев попросить назвать девочек Рег и Рик. И ее мать вместе с несостоявшимся мужем начали думать, а что им дальше делать? Джер уже потом рассказал дочери о том, как Сильвия Беринг рыдала и билась в истерике, как бесилась, как обвинила его в смерти Сабины, и он не возражал ей, потому что это реально было горем; как сначала орала ему «Забери свои отродья!», как потом, передумав, требовала отдать обеих наследниц ей… но в итоге согласилась на их раздел. И выбрала себе ту, которая, по ее мнению, была обладательницей более темных, «фамильных» беринговских глаз, и безапелляционно заявила, что ее внучку будут звать Регина. Джер, не споря, забрал вторую девочку, даром, что по его глубокому убеждению, никакой разницы в цвете глаз у новорожденных не было и быть не могло…

Но сразу разъехаться из Лоскенвальда они не смогли. Грудничок – это вам не взрослый, ему требуется врачебный пригляд, материнское молоко и смена пеленок. Поэтому, пока искали кормилиц, готовых к путешествию. пока запасались матерчатым скарбом, пока врачи согласились выдать маленькие свертки с детьми в руки родственников, прошло хороших дней десять. И уезжая, Сильвия Беринг напоследок прошипела Джеру, чтоб ноги его не было в усадьбе «Лавры», и чтоб он даже не смел думать об общении с Региной! Иначе она приложит все силы, чтоб упрятать его в тюрьму Грюйса. А силы для этого у нее были.

А «свою» дочь отец отвез в Парсию, где в родном Ахенбурге, с помощью уговоров и денег умудрился получить метрику, что 3 июня у него родилась дочь Ярлина. Чья мать умерла родами. И никому не сказал, что по дороге остановился в Дрейдене, где, выполняя волю несостоявшейся жены, все-таки оформил девочке метрику по реальным данным свидетельства о рождении. Так появился документ о появлении на свет Фредерики Беринг. Причем, с датой рождения был интересный нюанс. Рождение Рик произошло 20 мая, в 23.30., то есть до полуночи, а Рег – в 0.30., после полуночи, то есть 21 мая. И Рик, опередившая при появлении на свет сестру всего на час, получила несовпадающую с ней дату рождения.

Но новоявленная Ярлина Вергле до поры до времени об этом не подозревала. У маленькой Ярлы была понятная и уютная жизнь: теплый дом, купание в речке летом, катание на санях зимой, вкусные бабушкины пироги, интересные рассказы отца, напоминавшие волшебные сказки о превращении одних веществ в другие, книги с картинками, красивые куклы и никаких лишних тревог. И так было, пока ей не исполнилось шесть лет.

А потом как-то утром не проснулась ее бабуля Альма, как сказали лекари – «что Вы хотите, старость!», и привычная жизнь рассыпалась, как выпущенные из рук бусины. Ярла могла бы перечислить все места, куда они укатились: одна к печке – и некому стало готовить обед, другая в прихожую – и никто не брался за метелку, чтоб убрать в доме, третья в огород – и на грядках появились сорняки вместо овощей, четвертая в мыльню – и в доме не осталось чистых вещей…

И собрать их обратно тоже было некому, Джерхардт Вергле после похорон матери неделю беспробудно пил, не обращая внимание на происходящее в доме. А когда протрезвел… и увидел грязные полы, немытую с поминок посуду, нетопленную печь и трясущуюся от холода, голода и страха дочь… все-таки понял, что надо что-то менять. Причем, кардинально, поскольку сам он заниматься «женской» работой не умеет. И учиться не собирается.

И если найти за отдельную плату тех, кто будет приходить убираться, стирать и готовить было вполне реально, то вопрос, кто будет сидеть с маленькой Ярлой, пока он находится на работе, повис в воздухе. А бросать шестилетнюю девочку в доме одну было заведомо плохой идеей. И Джерхардт использовал все свое красноречие, чтоб убедить руководство гимназии сделать исключение – и Ярлу зачислили в первый класс первой городской гимназии на год раньше, чем остальных учеников.

Нет, она умела читать, писать и считать, поэтому разницы в знаниях и навыках при обучении не возникало, но вот необходимость оставаться в школе, когда ее соученики разбегались по домам, и коротать время за выполнением домашних заданий, сидя на занятиях отца со старшими классами… чтоб потом возвращаться с ним вместе домой ближе к вечеру, было откровенно скучно. Да и присутствовать на чужих непонятных уроках поначалу было не слишком интересно. А потом… потом она увидела, как ученики устраивают настоящее, хоть и в миниатюре, извержение вулкана из перекиси водорода и средства для мытья посуды, или делают фигуру Лихтенберга, иначе называемую «электрическим деревом», или угадывают химический элемент по цвету реакции какого-нибудь из щелочных металлов с водой: калий будет гореть фиолетовым, натрий – ярко-желтым, а литий – красным. И поняла: занятия химией – это, на самом деле очень интересно! И даже отчасти напоминает колдовство. Поэтому место будущей учебы – химфак, для Ярлы определилось достаточно рано.

А время потихоньку катилось, Ярла подрастала, отец перестал бояться отпускать ее одну из гимназии после занятий домой, и ее домашние обязанности увеличивались. Она уже уверенно убиралась в доме, варила суп, заводила тесто на пироги, и только стирку упросила оставить приходящей прачке. Мир снова стал уютным и понятным, пока однажды летом отец не повез ее в курортный Карлсхаузен. И стало ясно, что для людей с разным уровнем дохода на свете есть очень разные места для отдыха. Ярла могла сформулировать свои ощущения лишь примерно, но понимала, что крохотная гостиница, от которой до моря нужно идти добрую милю – это для них с отцом. А лучший пансионат курорта «Волна» – это место для богатых. Но именно в это место ее привел однажды отец, чтоб познакомить с сестрой и бабушкой. Вот так просто.

Да она, дожив до тринадцатилетнего возраста, вообще не знала, что у нее есть сестра! И та ей не понравились. Сестра, в отличие от нее, оказалась красивой и какой-то ладненькой. Волосы как темный шелк, глаза как мед, а одежда, а сумочка, а манеры! Сама Ярла по сравнению с ней казалась слишком высокой и неуклюжей. И плохо одетой.

А бабка ей понравилась еще меньше! Выдра зубастая, но важная, как жена их градоначальника. И этот взгляд, которым она смерила ее внешность и немодную одежку, и оценила максимум на троечку по десятибалльной шкале. И то, как дала понять, что она явно не выдерживает сравнения с сестрой. И то, как сухо и пренебрежительно она разговаривала с отцом, как с провинившимся лакеем! И как тыкала им в нос тем, что их жизненный уровень по сравнению с ней удручающе низок. По итогу встреча явно не задалась.

Всю дорогу домой Ярла молчала, и только дома прямо спросила у отца как так получилось, что у нее есть родственники, о которых она была не в курсе. И почему они с сестрой не похожи. И почему они не живут вместе. И почему столько лет не виделись. И почему это бабка такая противная и их не любит.

Вот тогда отец принес на кухню бутылку кальвадоса, крепко приложился к содержимому, и все ей выложил. И про студенческую любовь, и про разницу в его и материнском социальном положении, и про преждевременные роды, и про деление детей. И что родились разнояйцовые близнецы, и что внешностью Регина пошла в мать, а Ярлина в отца. И что бабка сознательно предпочла ограничиться одной внучкой. И о разнице в уровнях дохода семей. И о том, что существует метрика на ее родовое имя – Фредерика Беринг. И что она в этой паре близнецов старшая и имеет куда больше прав на наследование состояния старой грымзы! И захрапев от количества выпитого, уснул прямо за кухонным столом.

А Ярла поняла, что ей надо крепко подумать. Получается своим выбором бабка лишила ее того, что ей полагается по праву рождения. Метрику она нашла без особого труда, потому что прекрасно знала, где именно отец хранит коробку с документами. И перепрятала. Такой козырь мог однажды пригодиться, хотя по молодости лет она еще не понимала, как его использовать.

Утром, протрезвев, отец наотрез отказался беседовать о прошлом. И добавил, что больше сестры не увидятся, уж очень бабка против их общения. И настоятельно просит их не пытаться сблизиться или афишировать родственную связь. Но с этого дня его как подменили, он все чаще закрывался в домашней лаборатории, где бился над усовершенствованием существующих образцов взрывчатки. Бризантность все норовил повысить, которая возрастает с увеличением плотности и скорости детонации взрывчатого вещества.

Тогда еще маленькая Ярла не понимала, зачем ему это, а когда подросла… начала замечать каких-то непонятных личностей, проскальзывавших в отцовский флигель почему-то обязательно в сумерках. Видеть передачу каких-то свертков. Ловить обрывки непонятных разговоров, касавшихся упоминаний населенных пунктов. А потом, прочтя в «Курьере» заметку о дерзком ограблении пенсионного фонда в Майнце, когда сейф был вскрыт с применением взрывчатки нового типа, сложила, наконец, два и два, получив нерадостный ответ на то, откуда у них в последнее время появились деньги.

Силен, папаня, мрачно думала Ярла, чтоб заработать побольше денег, не нашел ничего умнее, как с медвежатниками связаться. Спасибо, не с террористами, там и статья пострашнее, и наказание подольше. Но одно было ясно, надо сбегáть из Ахенбурга и быстро-быстро отмежевываться от папашиной славы участника ОПГ. Поэтому на его предложение продолжить обучение в Хальбарнии на химфаке в университете Штайрсдорфа она немедленно согласилась. Чем больше будет между ними расстояние, тем меньше у полиции будет оснований подозревать ее в чем бы то ни было. Вот тогда и настало время извлекать из тайника метрику на свое второе имя.

Она и здесь оказалась младше остальных студентов на год, а некоторых и на два, но с ее уровнем подготовки эта разница оказалась практически незаметной. Труднее оказалось научиться откликаться на Фредерику, но со временем пришло и это. И Ярла с упоением погрузилась в учебу, наконец-то она нашла место, где ее воспринимают как обычную учащуюся, не слишком интересуясь ее происхождением или толщиной кошелька. И даже осмелилась начать носить ультрамодную новинку – брюки.

И когда в конце первого курса ей пришло сообщение о семейной трагедии, оно не слишком ее удивило или взволновало. Отец, похоже, в очередной раз перестарался в процессе изобретательства и что-то пошло не так: половина флигеля разлетелась на куски, а ему самому в голову угодил осколок тяжеленной ступки. Скорее всего, он уже никогда не придет в сознание. Врачи объясняли ей это, смущаясь и запинаясь, и не понимали, почему она не рыдает и не бьется в истерике. Как им объяснить, что отец давно перешел для нее в категорию потенциально опасных родичей? Не поймут. Впрочем, зачем ей их понимание? Она дождалась его смерти, оплатила похороны, заперла дом и вернулась в Штайрсдорф. Где в конце второго курса официально поменяла метрику Фредерики Беринг на паспорт, что возможно было только по достижении 18 лет. Не забыв проделать то же в Парсии как Ярлина Вергле.

Но прошлое в очередной раз дотянулось до нее с неумолимостью зомби, вылезающего из старой могилы. Совершенно неожиданно бабка забросала ее письмами. Которые ей пересылались через две границы до востребования, и Ярла, устав кидать их в мусорку, рискнула с ней встретиться на нейтральной территории. Чтобы понять, что этой старой перечнице могло вдруг понадобиться.

Так вот, пока она училась в Штайрсдорфе, сестричка, оказывается, поступила в университет Эребурга. Известие об этом не вызвало у Ярлы ничего кроме кривой усмешки, она вполне бы прожила и без этой информации. Подумалось только, как странно складывается судьба: они обе, пусть и по разным причинам выбрали обучение не в той стране, где росли, благо язык не слишком отличался. Регина – потому что углубленное изучение ее любимого ченьского языка проистекало именно на филологическом факультете Эребургского университета. А ее отец в свое время чуть не пинками загнал в Штайрсдорф, ну как же – альма матер ее родителей, где они оба учились на химфаке! Лучшие преподаватели, базовое системное образование, будущие возможности! И, главное, подальше от него с его мутными знакомыми.

Так вот в процессе обучения Регина умудрилась не поделить парня с какой-то истеричкой. И ее родственники, чтоб их развести, сподобились довести сестричку до психушки. И бабке пришлось забрать ее в Хальбарнию. А когда бабка привезла домой полубезумную Регину, тут-то у старушки и проснулась… нет, не любовь ко второй внучке. Ненависть к обидчикам. И мысль об использовании Ярлы для свершения мести и продолжения рода.

И эта старая оглобля не нашла ничего умнее, кроме как в приказном порядке выкатить ей аж целый список требований. Во-первых, помочь поквитаться с теми, кто обидел бедную Региночку, во-вторых, обеспечить рождение наследника рода Берингов. Не за просто так, а в обмен на наследство. Как Ярла ей только в рожу не плюнула? Ой, с трудом! И послала бабусю далеко-далеко, объяснив, что, отказавшись однажды от внучки, она утратила все права на ее будущее. Не рассказывать же было этой гангрене, что после ее смерти она, при наличии документов на имя Фредерики Беринг, и так получит право претендовать на родовое имущество.

Но бабка оказалась подлее и хитрее, нежели ей представлялось. Вернее, предусмотрительнее. Для начала ей пришло сообщение, что банк, где лежали доставшиеся от отца деньги, разорился. Это было неприятно, но не смертельно, в конце концов она получала стипендию, да и дом в Ахенбурге всегда можно было продать, как-то не ощущала она большой к нему привязанности. Но когда сгорел и дом, а страховку ей отказались выплатить, мотивируя отказ потерей квитанций об уплате отцом страховых взносов, Ярла призадумалась. Это не может быть совпадением, это чье-то целенаправленное давление. И она даже догадывается, чье. Но кидаться скандалить не стала, зачем? И вернулась в Штайрсдорфский университет. Пускай те, кому она нужна, побегают и поищут ее, единственный канал связи с ней – Главпочтамт, Я. Вергле, до востребования. А лично ей туда чаще, чем раз в месяц наведываться как-то не к спеху. Она и подождать может.

Расчет оправдался, через месяц ее абонентский ящик оказался забит корреспонденцией. С единственным адресантом – С. Берлинг. Прижало, значит, кошелку старую, ишь как рвется сочувствовать. Типа. Или вымогать, с этой никогда не поймешь, чего она может захотеть. Но приглашений накидала аж шестнадцать штук, что, никак, сильно припекло?

Поэтому в Грюйс Ярла ехала настороженная и натянутая, как струна. Никакой усадьбы «Лавры», встреча должна пройти на нейтральной территории. Бабка, на удивление, не стала давить, а попыталась на сей раз свои требования подсунуть под соусом помощи ей. Ярла коротко ответила, что не нуждается. Бабка попыталась давить на жалость к сестре и ей самой. Ярла пояснила, что эту страницу они перелистнули восемнадцать лет назад. И закрепили пять лет назад. Бабка предложила оплату, и вот тут можно было переходить к обсуждению условий. Ярла поощрительно кивнула: излагайте.

Условия договора были ожидаемыми: Ярла выходит замуж за выбранного бабкой человека. Обязуется родить ему ребенка, который получит двойную фамилию с половинкой Беринг. А после смерти бабки получит для этого ребенка наследство Берингов.

И это все? Вот это бесправное сидение под боком неизвестно у кого, да еще с перспективой обязательного деторождения, – должно казаться ей лучшим выходом из сегодняшней ситуации?

Понятно, что расчет был на ее молодость и глупость, но, когда человек занимается точными науками, причем не первый год, невольно вырабатывается четкость и системность мышления. И уж объяснять откуда у нее такой подход к оценке происходящего Ярла всяко не собиралась. Чем меньше эта интриганка о ней знает, тем меньше у нее возможностей для подставы.

И начала уточнять. Почему замуж именно за этого индивидуума?

Потому что он теневой король инвестиционного рынка и сможет разорить семейку, доведшую Регину до сумасшествия.

Ага. А лет-то ему сколько?

Всего пятьдесят восемь.

Хорошенькое дело – всего! Это на фоне ее восемнадцати! Старикан – бабкин ровесник и, видимо, ее старинный знакомый. А почему такие сложности с местью? Нанять пару хулиганов, они пробьют этим… как их там, голову кирпичом в подворотне и готово?

Нет, они должны получить удар по самому больному – по самолюбию! И жить с этим!

Ух ты ж, какие страсти. Ярла подумала. И сделала вывод, что ее пытаются тупо надуть: подложить под старикашку, где целью бабки станет месть и наследник, а сама она рассматривается как способ оплаты его услуг и средство достижения цели. И ласково спросила, в чем именно будет заключаться ее выгода.

Бабка начала верещать и брызгать слюной на тему бессердечности некоторых нищих сирот, которым предлагают крышу над головой и возможность резко поднять свой уровень жизни, и получить в перспективе наследство, а они, неблагодарные, еще и кобенятся! Чем выбесила Ярлу отдельно: сиротка, значит, при живых бабке с сестрой. Крышу, значит, над головой после поджога ее дома. Ах, ты ж, сводня старая, небось Регинке такого древнего ископаемого не подсовывала бы! Ну, еще бы, то ж любимая внучка, а то она.

И четко изложила свои условия. Ей вернут сумму вкладов, которая бабкиными или еще чьими-то стараниями «сгорела» в обанкротившемся банке. А также стоимость сожженного дома. К этому придется добавить оплату супружеских услуг за общение с замшелым пеньком. Наследство Берингов будет переписано на будущего наследника в момент его рождения, а не неизвестно когда. Никто из них не посмеет сделать попытку отнять у нее ребенка после рождения под благовидным предлогом, иначе она обнародует их мутные идейки насчет мести кому-то там. Оставит на хранение нотариусу запись их намерений и брачный договор, пусть и у нее будет страховка на случай очередных бабулькиных… закидонов. И, кстати, она оставляет за собой после рождения наследника право прекратить близкое общение с мужем и подать на развод.

Эх, как старушенция глаза-то выпучила! Как глубоководная рыба. И губами шлепала так же безмолвно и беспомощно. Думала поставить ее в тяжелые условия, потом тупо купить ее услуги за проживание и жратву, да еще прикидываться благодетельницей? Не выйдет. А не надо было гадить исподтишка, тогда у Ярлы не было бы повода требовать возмещения.

Поняв, что нелюбимая внучка догадалась о причине постигших ее неприятностей, и перестав истерить, бабка задумалась. Наверняка прикидывает, поняла Ярла, как бы ее получше облапошить. Ясно же, что сама она нужна им только на время вынашивания наследника и свершения мести, а потом ее и выкинуть будет можно, как выжатый фрукт. И бабка принялась торговаться.

Ярла сразу отвергла ее предложения по поводу способа получения денег. Нет, ее не устраивает перевод на счет, потому что на него в любой момент сможет наложить лапу будущий супруг. И нет, она желает получить деньги не в каком-то отдаленном будущем, а сейчас и наличными. В качестве компенсации. А что она собирается делать со своими деньги, никого не касается.

И кстати… в качестве жеста доброй воли и признания ее родней, в день свадьбы бабулька может передать ей фамильный перстень семьи Беринг. Тот самый, с пчелой. Чтоб никто не сомневался в праве будущего наследника носить двойную фамилию и претендовать на деньги и имущество Берингов.

Но и бабка оказалась не проста. Скандалила и спорила по каждому пункту до хрипоты. Ей бы в министры финансов податься, объегорила бы всех. Выйодывалась, как сказали бы однокурсники, со страшной силой. Но и Ярла подстраховалась, не зря же столько знакомых в университете завела, она текст будущего договора (без упоминания конкретных фамилий!) трижды перепроверила, сначала у тех, кто на юридическом учился, а финальный вариант – у тех, кто там преподавал. Она понимала, на что идет, что бабка с будущим мужем наверняка постараются ее обмануть, возможно, даже попробуют запихнуть составить компанию Регине в дурке, когда в ней отпадет надобность, но у нее оставался неучтенный козырь – двухлетнее обучение на химфаке под вторым именем, о котором бабка не в курсе, просто так в унитаз не спустишь, при малейшей угрозе она много чего интересного окружающим продемонстрировать может. Причем совершенно неожиданного. Из самых невинных составляющих.

И заключить это соглашение ее подвигли отнюдь не статус и не деньги. И уж, тем более, не месть семейству Ланге. Ярла хотела другого. Того, что у нее было когда-то, но со смертью бабули Альмы закончилось. Она хотела семью, в которой тепло. Она хотела, чтоб ее любили. Она хотела именно тех отношений, которыми ее долго обделяли. Ее не замечал отец, ее презирала бабка Сильвия, ею брезговала сестра. Может быть это с ней самой что-то не так, раз ее лишают общения самые близкие люди? Возможно, следует изменить формат этого общения, постаравшись построить семью на других принципах – к примеру, супружеских? А, если и так ничего не получиться, то хоть убедиться в этом наверняка…

Ну, и неплохо бы восстановить справедливость в финансовом плане, ощутимо куснув старую мерзавку за самое ее чувствительное место – кошелек. Поэтому выторгованную компенсацию она заранее забрала у нее налом, даже ухом не поведя на ее фальшивые слезы и не ответив на настырные вопросы, куда она такую сумму в одиночку тащит. Есть счета под пароль, вот ими она и намерена воспользоваться. Подальше от любопытных.

И договор был подписан. Со всеми уточнениями и дополнениями. С правом получения наследником двойной фамилии Хинли-Беринг. С условием передачи ему прабабкиного наследства. И даже с правом расторжения договора через четыре года в случае невозможности соблюдения сторонами некоторых условий. «Сразу ставь конечные сроки, – еще тогда посоветовала ей мэтр Нойглиц, – мало ли какие функциональные сбои могут быть в таком… почтенном возрасте, а оказаться пожизненно связанной условиями договора по чужой вине – радости мало!» Как в воду глядела, крючкотворка прожженная.

И уже при подписании ее, наконец, сочли возможным познакомить с будущим спутником жизни. Теодор Хинли, хоть и был немолод, не производил неприятного впечатления, и обращался с ней скорее по-отечески, а не с нездоровым энтузиазмом прыщавого юнца, внезапно допущенного к женскому телу. И настоял для начала на приведении ее внешности к некому стандарту, принятому в его кругах, с чем бабка немедленно согласилась. И началось ее «обтесывание» в четыре руки.

Волосы Ярле высветлили до оттенка «пепельный блонд» и велели их отращивать. Макияж подбирали под несколько образов, «привязав» их к наборам одежды и обуви. Ознакомили с марками фирм, которые пристало выбирать и носить. А уж сколько тонкостей, оказывается, нужно знать при покупке шляпки! Как будто экзамен сдаешь по неорганической химии! Или нет, на экзамене было куда проще… там она не ошиблась бы.

А потом платье, прическа, свадьба, передача фамильного перстня Берингов, бабкин сухой чмок в щеку, холодок золотого обручального кольца, торжественный марш, торопливый обед, и Ярлина стала законной женой Теодора Хинли.

Впоследствии, анализируя собственные ощущения, Ярла понимала, что в чем-то ее эта высокосветская жизнь ослепила, ну, как же, к ее услугам лучшие ателье и магазины, шикарные приемы, галантные собеседники, уважительное обращение… Муж оказался вполне терпимым, не склонным к каким-нибудь неприемлемым излишним наклонностям… И беременность наступила довольно быстро. И бабка была далеко. Наверное, эта стабильность и была тем, чего ей не хватало? Наверное, можно было сказать, что жизнь удалась.

Иногда она задумывалась над тем, кто у нее родиться. Почему-то ей казалось, что это будет девочка, лучшая в мире, похожая на ее мать и свою бабку Сабину, такая же темноволосая и медовоглазая. Она видела только ее портрет, но почему-то была заранее уверена в этом сходстве.

За вечерним чаем у камина муж даже периодически пытался донести до нее механику того, чем он занимается. Но тогда все эти игры, манипулятивные сделки, рынок «буйволов» и «драконов» казались ей чем-то далеким и сложным для восприятия. И то, что Теодор, потирая руки обещал со дня на день обрушение строительного «пузыря», ее, конечно, радовало, но как-то… опосредованно. Там, где-то, происходит что-то, в чем она не разбирается и не участвует, так откуда взяться искренней радости?

А когда он, нетерпеливо открыв в очередной раз утренний «Курьер», с восторгом закричал «Есть!», она внезапно почувствовала резкую боль внизу живота. Путь до «Гаринэ», лучшей лечебницы Бренна в ее памяти отпечатался вспышками боли и перепуганным лицом мужа, который то орал на извозчика «Аккуратнее вези!», то умолял ее потерпеть, и только в палате, куда ее привезли на каталке и чей-то властный голос скомандовал «Наркоз!», боль растворилась, оставив ее плыть в океане покоя, ни о чем не думая.

Выкидыш. Это было едва ли не первое, что она выделила из успокаивающих причитаний медсестры, когда очнулась и потребовала ответа, что с ней было. Ярла плакала молча, чувствуя, как постепенно промокает под щекой наволочка. Невезучая она, не будет у нее семьи и самой лучшей в мире девочки, темноволосой и медовоглазой, похожей на ее мать Сабину. В голове как набатом бился только один вопрос «За что?»

И лекарь ее ничем не обрадовал, резким тоном объявив вердикт – «вторичное бесплодие» после «чистки». Значит, все, их род прерывается, несмотря на надежды бабки Сильвии и ее собственные. Но было и еще кое-что, потому что назначенный ей лекарь, господин Струссе внезапно обвинил ее в алчности и пренебрежении к собственному здоровью. Это-то с чего? А с того, милочка, что Вы не первая, кто поступает к нам с таким диагнозом после беременности от господина Хинли! Знаете же, что у него морфологические нарушения спермы, а все кидаетесь на деньги, рискуете здоровьем, пытаясь доносить дефектную беременность!

Какие нарушения?! Какие дефекты?! Видимо поняв, что она ни сном, ни духом, господин Струссе смягчился и объяснил, что исследования сперматозоидов Теодора Хинли давно выявили дефекты уплотнения хроматина и наличие ядер неправильной формы, содержащих вакуоли… и еще долго бубнил нечто, напоминающее ченьскую грамоту…

Так это что ж получается, она не смогла доносить эту беременность, а теперь и вообще не сможет иметь детей, так как ее шансы забеременеть один шанс на миллион, потому что у мужа какие-то там дефекты? О которых он прекрасно знал после нескольких попыток с другими кандидатками, про которых толковал лекарь Струссе, но все равно заставил ее пытаться завести наследника? Да йодид твою калия! Да она ж ему голову оторвет! Да она с ним разведется! Да она его…

Стоп. Сначала нужно постараться встать. А уже потом, насколько хватит сил, она его что-нибудь. Ярла с удивлением обнаружила, что кроме небольшой слабости и тупого нытья внизу живота, ее состояние вполне удовлетворительное. А после чашки горячего сладкого чая, она вполне смогла сама встать на ноги. И пройтись. И поняла, что не останется в лечебнице ни минуты. Какая слабость, изнутри рвалось что-то злое и темное, которое подталкивало организм к немедленным действиям не хуже инъекции адреналина! Ее не хотели отпускать, апеллируя к необходимости вылежаться, но ее было уже не остановить. И, подписав отказ от дальнейшей госпитализации, получив стопку рецептов и гору советов, Ярла потребовала вызвать ей извозчика.

Зайдя в прихожую, она для начала запустила в мужа рожком для обуви, ну, что первым попалось под руку. Потом вазой. Потом его же туфлями. А потом перешла на слова.

Она ему все припомнила, и про замужество, чтоб ее к себе привязать, и про дефектную сперму, и про то, что подобное умолчание по условиям договора приравнивается к тому самому функциональному сбою, а потому – никаких четырех лет! Развод и немедленно! И пусть он катится к дьяволу вместе со своей Сильвией! Ноги ее здесь больше не будет!

Высказавшись, Ярлина выскочила из особняка как фурия, не обращая внимания на то, что ее муж орал ей вслед что-то на тему «еще приползешь и будешь ноги целовать!», его мнение ее уже не трогало. Поймав первого же извозчика, она заехала в банк снять деньги, чтоб хватило на первое время и стремительно понеслась на вокзал. Чтоб сесть в первый же экспресс Бренн-Эйвен. А из Эйвена сразу рвануть в Грюйс, в усадьбу «Лавры», чтоб увидеться с Сильвией Беринг. Чтоб швырнуть ей в морщинистую морду справку о дефектах сперматозоидов Теодора Хинли. И свою выписку о вторичном бесплодии. И пожелать подавиться своими деньгами.

Потом адреналин пошел на спад, и ей стало нехорошо. Она, конечно, обратилась в местную лечебницу, где ей помогли закупиться лекарствами и прочими необходимыми средствами, и даже оставили на ночь под капельницей, но утром она уже выехала обратно в Эйвен, здесь ее больше ничего не держало. И снова экспресс, связывающий две столицы, только теперь в обратную сторону, Эйвен-Бренн. И снова извозчик, теперь уже до гостиницы «Мариотт». И снова ей не дали передохнуть, потому что буквально через полчаса после заселения заявился начальник из комиссариата полиции и начал с ходу предъявлять ей обвинение в смерти мужа.

Какая смерть и при чем тут она? Ярлина чуть не охрипла, доказывая, что ее и в столице-то в это время не было, что вернулась она только сегодня, сойдя с поезда час назад. А если у комиссара есть сомнения, то у нее в паспорте имеются отметки таможни с указанием даты и времени о пересечении границы с Хальбарнией туда и обратно. И если он не верит работникам таможням двух стран, то о чем им вообще говорить? И раз такое дело, она требует адвоката, и нет, паспорт она ему не отдаст, это ее алиби, а некоторые, как ей кажется, могут захотеть его потерять, так что нет, все беседы только через адвоката и больше она ничего не скажет!

Адвокатов в столичной телетрофонной книге множество, но Ярла выбрала и связалась именно с тем, кто составлял ее с Теодором Хинли контракт. И мэтр Груднер ее не подвел. Но основании отметок в паспорте он мгновенно построил линию ее защиты, обвинив комиссара в предвзятости и склонности к принятию простых, но неверных решений. А ей посоветовал покинуть гостиницу и переселиться в особняк Хинли. Как-никак, это теперь Ваше наследство, госпожа Хинли?

Какое… но она же хотела туда больше никогда не… зачем…?

А мэтр Груднер ласково, но твердо подталкивал ее к двери, одновременно объясняя комиссару, что госпожу Хинли он всегда сможет найти по месту ее постоянного проживания, Каттнер-штрассе, 19, а теперь пусть им с клиенткой дадут возможность проследовать к этому месту. И отвез ее домой. Если, конечно, воспринимать это место как дом.

Вот ему она все рассказала, благо он и так был в курсе подробностей их с мужем договора, и он, подумав, обнадежил ее:

– Я понимаю, госпожа Хинли, почему на Вас точит зубы комиссар Шор, мотив у Вас после таких событий на убийство мужа мог быть высотой с гору Юран, но если Вы действительно провели почти все это время в дороге, как Вы утверждаете… и что вытекает из отметок таможенных постов, то Вам ничего не грозит. У таможенников профессиональная память и они Вас легко вспомнят, а любая попытка обвинить их в забывчивости… причем сразу всех проверяющих в обеих странах… грозит уже самому господину Шору крупными неприятностями. Видите ли, тут дело не в Вас, а в старом конфликте пограничных и полевых служб, если есть возможность сделать друг другу пакость, они никогда этот шанс не упустят. А нам это на руку, теперь таможенники при одном намеке на то, что они ошиблись, полезут на стенку и сделают Ваше алиби непрошибаемым. А уж если учесть, что даже врачи диагностировали вашему покойному супругу естественную смерть, то дело по Вашему обвинению само рассыплется как карточный домик…

Она не стала говорить мэтр Груднеру о своих подозрениях насчет неестественной смерти Теодора, потому что было у нее ощущение, что ничего естественного в ней нет. Еще в бытность ее мужем он как-то вскользь ей намекал, что подобные сотрясения рынка – его профессия, что его фирменный знак – карта Шут, и что он делает это обычно под заказ. Под заказ не самых последних людей, находящихся у власти. А на сей раз он устроил обрушение строительного «пузыря» с бабкиной подачи. Не могло ли так получится, что в этом случае при падении курса акций пострадали те самые люди, которые привыкли давать ему задания и оставаться в выигрыше? И могли счесть поступок Теодора, приведший к их финансовым потерям, предательством своих интересов… со всеми вытекающими отсюда обстоятельствами. Удавили его по-тихому, проще говоря. Но зачем мэтра Груднера лишний раз волновать? Он и так много для нее делает…

Именно он стал на ближайшее время для нее тем буфером, который ограждал ее от периодических набегов полицейских и репортеров. И тем, кто помог молодой вдове сначала доказать свою непричастность к смерти мужа, а, позже, отстоять и имущество и деньги покойного супруга. И даже как-то сообщил, так, к слову, что госпожа Беринг от принесенного Ярлой известия слегла, инсульт в таком возрасте – практически приговор. И что живет она сейчас в состояние бревна, ну, если такое состояние можно назвать жизнью…

А к Рождеству вообще сделал ей подарок, сообщив о кончине старой карги. Она отныне не нуждалась в деньгах, но вопрос с наследством Берингов прояснить все-таки хотелось. А поверенный бабки дал ей неожиданный ответ, что согласно последнему распоряжению Сильвии Беринг наследство сможет получить тот, кто предъявит в банке Кайзерлинга фамильный перстень с пчелой и… назовет код. Перстень у нее есть. А код он уполномочен сообщить, только если будет выполнено ее предсмертное распоряжение. И передал ей запечатанный конверт.

Прочитав распоряжение, Ярла чуть не выругалась, в последний момент заменив матерную тираду любимым химическим «Ангидрид твою двуокись марганца!» И тут старая поганка подгадила! От нее требовалось обеспечить Крису Ланге пребывание либо в тюрьме, либо в психушке. И желательно поставить в известность обоих Ланге за что им прилетело по жизни. После этого код к наследству будет передан ей бабкиным поверенным незамедлительно.

И вот как это сделать? И делать ли это вообще? Может, плюнуть на все бабкины идеи и просто наслаждаться жизнью? Но в мозгу уже прокручивались мысли о том, что она почувствует себя окончательно отомщенной, только если дотянется до наследства Берингов, положенного ей по праву рождения. И что лучше предпринять?

Проще всего постращать Ланге-старшего, но так, чтоб ему было не с чем бежать в полицию. А это несложно, раствор бензоилпероксида ей в помощь! Осталось понять, что именно ему написать, чтоб проняло! Ну, например, что-то вроде «Те, кто обижают слабых…», или нет, «Зачем бесчестным деньги?», нет, лучше «Те, кто торгуют честью, не заслуживают ничего, кроме презрения»! А его адрес есть в телетрофонной книге Эребурга, тоже мне сложность. Да, и не забыть купить колоду Таро – как же обойтись без карты Шут?

И письмо с картой уехало к Леопольду Ланге. А что после прочтения этой записки Ланге-старшего хватил удар, так судьба так распорядилась. Но что теперь делать с Крисом?

Пришлось наведаться в Эребург и осторожно навести справки. Вот выяснила она его новое место жительства и новое место работы, и что? Как она ему будет обеспечивать сумасшествие или тюремный срок? Если только не подобраться к нему поближе, и не посмотреть, на чем его можно подловить. Парнишка-то, похоже, специалист по грязным розыгрышам, ну так сам Бог велел ему устроить ответный удар!

А подбираться как? Кем ее могут взять на работу в банк? Уборщицей? Ну, уж, нет! Машинисткой? Да она с остатков мозга сдвинет от неумолчного стука по клавишам! А какую специальность можно получить, не тратя долгих пять лет на обучения? И Ярла поместила объявление о продаже особняка. И сняла скромную двухкомнатную квартирку. И подала документы на платные двухгодичные курсы бухгалтеров и делопроизводителей при Бреннском университете. И как вишенку на торт заказала себе очки с простыми стеклами, чтоб выглядеть солиднее. С дипломом с отличием ее легко взяли на работу в эребургское отделение банка Майера младшим менеджером отдела ценных бумаг.

Но тут-то и начались трудности. Потому что подловить Криса оказалось не на чем. Ничего не нарушал, гаденыш, чтоб ему! Ярла даже наняла сотрудников детективного агентства Вюртцеля для слежки за ним, но и они ничего интересного и тем более предосудительного не обнаружили. А время шло. И терпение иссякало.

Пока однажды Ярла не услышала обрывок очень интересного разговора. Крис трепался с Бенедиктом Брехтом, судя по всему, своим старым знакомым, и договаривался о сроках выкупа акций какой-то компании. А откуда у него деньги на выкуп акций? Если они с сестрой живут только на его жалованье? Возможно, именно здесь и кроются корни какой-то аферы. Кажется, слежку за Крисом придется возобновлять…

Полтора года работы делопроизводителем и регистратором не прошли даром, в конце концов Ярла поняла, что именно делает Ланге-младший. И даже восхитилась, экий жучара, да он же играет на понижение, используя чужие ценные бумаги. Вот он шанс обеспечить ему уютную жилплощадь с окном в клеточку! Но как его поймать за руку? Ярла проверила реестр депозитария и тех клиентов, которыми Крис занимался, теперь следовало следить за биржевыми сводками, он должен на время извлекать те бумаги клиентов, которые начинают демонстрировать тенденцию к падению.

А, заодно устраивать ему приступы зависти. Она давно заметила, что раздражает его тем, что носит дорогие вещи, и постаралась, чтоб он как бы случайно унюхал ее очень недешевые духи. И специально при нем рассказала о том, как провела отпуск на море. Понятно, что это были мелкие уколы, но… капля камень точит. И если удастся хоть так подтолкнуть Криса к более активному изъятию чужих бумаг, то будет просто замечательно.

И небрежно брошенные при директоре банка слова о непонятном оживлении на эребургской бирже и активной торговле акциями компании «АО Бауэр», попали в цель. Господин Грубер решил провести не выборочную проверку сейфов наугад выбранных клиентов, отнюдь! Он сначала сверился с ее записями в реестре, и целенаправленно проверил пять из них. И обнаружил недостачу пакета акций компании «АО Бауэр» именно в сейфе господина Мозера. Ярла уже хотела начинать радоваться, но утром прошла тотальная проверка сейфов и недостачи не обнаружилось. Подсуетился, значит, мерзавец, успел откупить и вернуть недостающее, теперь все концы в воду. Ну как выложить свои наблюдения и догадки? И кому? Хоть анонимку пиши в центральный департамент полиции… и что? Доказательств-то нет!

Зато через неделю в банке появился новый молоденький охранник Вартнер вместо ушедшего на пенсию старого Вагнера, а ее лично господин Грубер втайне попросил проинструктировать фининспектора Хольмберга из столицы насчет возможных злоупотреблений в банке. Вот оно! Тут даже тупой догадался бы, по чью душу они прибыли! Ярла ему честно выложила весь расклад по возможным мошенничествам с ценными бумагами… ну, что знала… и особенно подробно просветила его о том, как проходит игра на понижение. Ничего впрямую подсказывать она не стала, поскольку засланный полицейский не производил впечатление дурака и наверняка сам был способен сделать правильные выводы.

А ведь директор предложил в качестве прикрытия использовать легенду об ухлестывании. И Нортон со временем явно решил не останавливаться на прогулочных вариантах ухаживания и начал намекать на более близкое знакомство. Ярла сначала фыркала, понятно же все, мужик в самом соку который день торчит в чужом городе, небось оголодал, вот и подкатывает к ней, но потом задумалась. В конце концов она и сама себе позволяет периодические… эскапады, так почему бы не заполучить в свою коллекцию такой экземпляр как столичный сыщик? Это может оказаться… пикантно. Нечто вроде игры.

Угу. С огнем.

А Нортон продолжал делать уже явные намеки, и однажды даже подсунул ей через директора Грубера путевку на бальнеологический курорт в Иртенсе. Ярла аж мысленно хмыкнула, молодец какой, извернулся, сумел вытащить ее подальше от любопытных глаз обывателей.

Ярла с удовольствием посетила все положенные ей по путевке процедуры и пришла в благодушное настроение. И даже согласилась вечером вместе поужинать и посетить его номер. Что сказать… восемь баллов из десяти он точно заслужил. Не то, чтобы она так уж хорошо разбиралась в мужчинах, но Хольмберг ее не разочаровал. Возможно, потому, что ее дополнительно подстегивала и возбуждала мысль о том, что полицейский сам напросился в постель… нет, не к преступнице, а к девушке с… скажем так, не самими благовидными намерениями.

А утром они купались в горячем радоновом бассейне, потом гуляли к водопаду, где висела настоящая радуга, короче, поездка прошла не зря. Но когда они возвращались на поезде домой, и он осторожно заговорил о том, что было на источниках, Ярла немедленно его перебила. Нет, она согласилась с тем, что у них все было замечательно, но предложила считать произошедшее между ними случайностью. Разовой акцией. «Разовой акцией, которую лучше забыть и не повторять». И потом с удовольствием любовалась его ошарашенным выражением лица.

Именно так. Потому что вариант, при котором Нортон заставит ее выслушивать малоприятные откровения о том, что он, вообще-то любит свою невесту, а она – так, ошибка молодости, ее не устраивал. Любишь невесту – не лезь на других баб! А уж если полез, имей мужество признать, что тебе этого хотелось. И не потому, что тебе начальством велено фигурантку раскручивать, а потому что натура свое взяла. Так что попал бедный мужик в простейшую ловушку: либо, послушавшись ее, отныне сводить их общение только к вербальному варианту, либо, пойдя на поводу у матушки-природы, постараться продолжить их встречи, для чего убедить ее в своей пылкости и страсти. Ну, и, понятно, второй вариант показался ему предпочтительнее.

А она ему еще и условие поставила: чтоб никто не пронюхал про их связь. Вот тут она столкнулась с полным взаимопониманием, он и сам не хотел, чтоб кто-то еще был в курсе. И даже, лапочка такая, добровольно сошел с поезда за одну остановку до Эребурга. Чтоб, значит, конспирацию не нарушать, она аж умилилась, ну, прям героический разведчик в тылу врага.

И, между прочим, пересыпы с Нортоном оказывались иногда достаточно экстремальными. Хотя бы потому, что этот вроде как взрослый и нормальный человек просто тащился от возможности заняться сексом в публичном месте. Нет, он не пытался предложить проделать этого прилюдно, например, устроиться на площади перед Королевским замком, но… примерочная кабинка в магазине, кладовка в помещении банка, купе поезда, одним словом, все те места, где их теоретически могли застать в процессе интимного общения, превращали скромного полицейского просто-таки в сексуального монстра. И возбуждали куда сильнее, чем пошлый стриптиз или жалкий минет.

Ну надо же. Кто бы мог подумать, что некоторые склонны к доггингу. Ярлу это, пожалуй, больше забавляло, чем отвращало. В конце концов, почему бы и нет, такого опыта в ее жизни до сих пор не было. Ей только хотелось спросить, что будет, если их все-таки застукают? Он начнет отмахиваться удостоверением? Или заявит, что это арест преступного элемента в ее лице?

А потом наступило лето и курсы акций на эребургской бирже начали падать. И Ярла всей шкуркой почуяла – время. Не может Крис упустить такой момент. Он и не упустил. Потому, что ребятишки из агентства Вюртцеля четко зафиксировали его встречу с брокером Бенедиктом Брехтом вечером второго июня и доложили ей. И Ярла немедленно сделала звонок по телетрофону своему брокеру в Бренне.

И Нортон не может не понять, что пришла пора устраивать ловушку. И он тоже это сообразил. Потому что теперь у дверей депозитария стояли не привычные Хубер и Дайнц, а молоденький охранник Вартнер из засланных и какой-то незнакомый полицейский.

А потом оставалось только ждать. Это раньше Крису его милые шалости сходили с рук, а теперь она его приперла к стенке. Согласно данным ее реестра Крису могли подойти для игры на понижение только два вида акций, к которым он мог протянуть загребущие ручонки: акции компаний «Феникс» и «Луазон». Вот Ярла и отдала приказ на постепенную их скупку, устроив ему то самое классическое «короткое сжатие». И курс проданных им чужих акций пополз вверх. Теперь, не имея денег, он просто не смог бы их в нужном объеме выкупить и вернуть в банк. И если раньше он мог бы отделаться обвинением в мошенничестве, то теперь ему светила статья за кражу. Оставалось наблюдать за тем, как он собирается выкручиваться.

А он ее же и собрался подставить, гаденыш мелкотравчатый! Ой, зря… мало того, что у нее все равно доступа в депозитарий не было, так еще и ее подброшенный портсигарчик сыграл против него. Но, видимо, Крис совсем отчаялся, и цеплялся за соломинку.

Что сказать… соломинка не выдержала. А что он ей настучал про невесту Нортона, так, можно подумать, она об этом не знала! Но тем самым он ей предоставил шикарный повод демонстративно обидеться и слинять из Эребурга. Сначала к поверенному бабки Беринг, перед которым она молча выложила газету со статьей об аресте Криса Ланге с перечнем предъявленных ему обвинений, а когда он попытался возражать насчет необходимости ему об этом сообщить, так же молча отдала ему заранее полученный в конторе мэтра Клогге конверт с запиской и картой. И спросила только сам он его отправит, или ей доверит? Поверенный вздохнул, но от чести рассылки писем отказался и кодом поделился.

И переведя, наконец, бабкино наследство на счета под пароль, можно было бы успокоиться и спокойно выдохнуть, но тут новое обстоятельство заставило ее срочно пересмотреть собственные планы. Ее могут начать искать и задавать ненужные вопросы…, а как этого избежать? Придется искать нужного человека. И лучше всего в Бренне.

В столице за неделю она объехала множество театральных агентств, но никто из предложенных кандидатур ее не устроил. Дьявол, то, что ей подойдет, оказывается не так-то просто и подобрать! И уже под вечер она приземлилась в ближайшем к последнему агентству открытом кафе, где, уничтожая штоллен с клубникой как злейшего врага, принялась думать, как выйти из положения. И тут ее внимание неожиданно привлекли звуки скандала. Тетка из агентства, которая буквально четверть часа назад чопорно поджимая губешки, объясняла ей тоном с претензией на великосветкость, что они не занимаются подбором дублерш для киноактрис… а какую еще версию она могла ей озвучить? короче, эта самая тетка сейчас вопила на худенькую высокую девушку как та самая хамоватая торговка рыбой.

– Я тебе за что деньги обещала? Ты думаешь, за простой поход в театр с кавалером столько можно получить? Такие люди не за сопровождение платят! Ты как посмела на него руку поднимать?! Ты знаешь, как он был недоволен? Уйди, чтоб я тебя не видела, и не появляйся больше!

А дальше полился поток оскорблений, Ярла прямо заслушалась. А потом повнимательнее посмотрела на оскорбляемую девушку… и дождавшись ухода горластой тетки в дом, пригласила ее к себе за столик. Та пыталась отнекиваться, поэтому пришлось на нее слегка прикрикнуть и заказать ей такой же штоллен. Новая знакомая ела аккуратно, но быстро, явно голодная, прикидывала Ярла. Одежда… приличная, чистая, но бедненькая. Нуждается в деньгах, иначе не поперлась бы наниматься к этой хабалке из агентства. Но тупо продаваться не готова, значит, с чувством собственного достоинства все нормально… А, главное – рост почти как у нее и масть блондинистая. Да еще и из актерской братии. Возможно, ей повезет…

И расспросив девушку, она уверилась, что, кажется, вот он, подходящий вариант, нашелся, где не ждали. История Магды оказалась простой и унылой. Да, девочка мечтала о сцене, но недоучилась, потому что уроки актерского мастерства стоят дорого, а ее старший брат заболел, и все деньги начали уходить на лечение. А потом пришлось продать родительский дом… и все равно на лечение не хватило. Потом залезть в кредиты. Сейчас их семья в долгах по самые уши, а брату уже совсем плохо, счет пошел на дни. Она сама первую половину дня работает уборщицей в пансионе, чтоб не платить за каморку, где ей разрешили жить, и ищет подработку на вторую половину дня, вот и попробовала попросить работу у госпожи Ерниц, а та ей сосватала поход в театр с каким-то уродом, после которого она от него еле отбилась… А после смерти брата на нее лягут все семейные долги, и как она будет их выплачивать, непонятно… хоть и впрямь соглашайся на сводничество этой упырихи…

Магда вздохнула и проводила тоскливым взглядом уносимую официантом тарелку, с которой подобрала, кажется, даже микроскопические крошки.

– Так, – задумчиво пробормотала Ярла, – давай уже на ты! Кажется, есть у меня мысль, как все можно исправить.

– В смысле? – и Магда опасливо отпрянула.

– В прямом! А ты чего так дергаешься?

Странно, вроде ничего такого она ей…

– А… нет! Я не по этой части! И заставлять никого не собираюсь. Так ты слушать будешь?

– Буду… говорите… говори.

– Если ты согласишься выполнить мое поручение… сыграть одну роль… я погашу твои долги. В смысле вашей семьи.

– И… что это за роль?

– Поехали отсюда куда-нибудь, где можно нормально поесть, и никто не помешает поговорить. Как ты посмотришь на «Марокко»?

– Там же… дорого…

– Ну что ты тормозишь, я хочу поговорить, мне и платить!

И Ярла помахала перед ее носом пачкой банкнот. И отвезла новую знакомую в центр. И не начала ничего объяснять, пока в «Марокко» они не съели заказанную курицу с лимонами и зернами граната. И только, когда им принесли кофе, решила слегка приоткрыть карты:

– Получилось так, что не без моей помощи сел в тюрьму один крайне неприятный человек. Не исключено, что его друзья захотят попробовать меня устыдить… или стребовать денег за моральный ущерб. Плюс возможет еще один визит из прошлого… не факт, но не исключено. Поэтому я собираюсь изменить внешность и исчезнуть. Но пока не доведу всех дел до конца… в общем, это будет не быстро, а я не хочу, чтоб мне помешали.

Поэтому я ищу человека, похожего на меня. Замену. Доппеля. Двойника. Чтоб отвлечь возможных преследователей и пустить всех по ложному следу. Именно эту роль я и предлагаю сыграть тебе.

– А они меня… – испугалась раскрасневшаяся после сытной еды Магда, – случаем, не прибьют, когда найдут?

– Зачем? Ты же не я, что с тебя взять? Тебе нужно их именно временно отвлечь нашей похожестью, а в нужный момент ткнуть носом, например, в свои документы. И послать подальше.

– А если они не поверят? Я смогу предъявить еще какие-то доказательства, что мы не один и тот же человек?

– Сможешь! В одном из комиссариатов остались мои отпечатки пальцев. Случись что… достаточно сравнить и станет понятно, что ты – не я.

– Кстати, мы не очень похожи…

– У нас почти одинаковый рост и масть. Существуют шляпки, вуали и темные очки. Да и потом, ты же актриса, или где? Не думаю, что сыграть меня будет так уж сложно. А я, как обещала, заплачу ваши долги. И подкину тебе дополнительно денег на жизнь как премию за риск.

Магда отхлебнула поданного к кофе ликера и задумалась.

– Притворяясь тобой… заманчиво…, но мне бы не хотелось пользоваться чужими документами.

– Ты и не будешь, потому что я тебе их не дам. А кому какое дело какое имя ты называешь, заселяясь в гостиницу? Хоть сама богиня Аматэрасу, лишь бы платила вовремя.

– Богиня… н-да, чего уж мелочиться… слушай, у тебя точно не все дома, – весело заметила она.

– У меня точно все на кладбище, – спокойно согласилась Ярла.

Магда чуть не подавилась, а потом восхищенно спросила:

– Ты вообще знаешь, что ты редкая сука?

Ярла прямо чуть не начала показательно расстраиваться с расчетом на публику, мол, экие вы все злые и нехорошие, я, можно сказать, тут к Вам всем передом, а Вы ко мне всем задом, но потом вспомнила, что они наедине и публика отсутствует, и предпочла обойтись кротким:

– Догадываюсь… но до сих пор не получалось это настолько четко сформулировать.

Магда допила рюмку и крепко задумалась. Ярла ей не мешала, пусть думает, в конце концов, если не получится с ней договориться, так она ничего, кроме оплаты ужина не теряет. А агентств в Бренне еще много, она обошла далеко не все. И Магда ничего, кроме имени, о ней не знает…

И тут эта молоденькая актриска внезапно спросила ее, как она посмотрит на то, чтобы выйти замуж? Чего? Ярла чуть кофе не подавилась. Зачем замуж? За кого?

– Ну как за кого, за моего брата Даниэля! Ты меняешь фамилию на нашу, и никого не удивит желание родственницы помочь семье с оплатой долгов. А те, кто будут искать тебя под нашей фамилией, найдут похожую меня. Главное, чтоб не сразу нашли, я правильно поняла?

Правильно, но что скажет сам будущий новобрачный? Кто возьмет на себя смелость объяснять ему пользу и неотвратимость брачных уз?

– Подожди, а брат? Он не будет против?

– Он все равно при смерти, поэтому, я думаю, он не откажется продать фамилию за долги. Чтоб не оставлять сестру их выплачивать.

Да хлор тебе в этиловый спирт! Вот же… тихушница. И главное, как все быстро сообразила! Похоже, они сумеют с этой Магдой договориться…, осталось только прояснить один вопрос:

– Ну, и кто после этого здесь редкая сука?

А она мило похлопала ресничками и потупилась.

– Тогда вперед, договариваться с братом, где я смогу вас завтра найти?

– Он лежит в лечебнице святого Луки… так, я заканчиваю работу в два, значит, часам к трем можно появляться, я как раз успею с ним переговорить. Палата номер четыре, пациент Даниэль Маренцдорф.

Эта переговорит. Эта сумеет. Чем-то она Ярле напомнила саму себя, привыкшую полагаться только на собственные силы, но при случае умеющую ловить удачу за хвост, или что там этой удаче не повезло отрастить, чтоб ее за эту выступающую из организма деталь словить сумели.

И в общественную лечебницу святого Луки Ярла пришла уже в шляпке с вуалью. Получится, образ будет «лепиться» сразу, не получится, лишний раз людям глаза мозолить собственной мордашкой незачем. В результате, она чуть не плюнула и чуть оттуда не ушла. Этот самый Даниэль, тихо помирающий от рака трахеи, лежавший на грязном белье в неубранной палате, рассчитанной на десяток доходяг, еще пытался с ней устроить торговлю! Говорить практически не может, но ценник ломит как истинный барышник, пытаясь свою почти дохлую тушку продать по цене здорового бегового жеребца! Пришлось попросить Магду выйти и кое-что сказать ему открытым текстом.

И про то, что лично ей на него наплевать, и про то, что ей вполне достаточно договоренности с его сестрой, и про то, что замужество с его мощами – всего на всего наиболее удобный вариант для оплаты наделанных им долгов по-родственному, так сказать, по-семейному. И если ему себя не жалко, то пусть подыхает, только интересно, как его сестра станет отдавать занятые им суммы? Потому что единственное, что ей уже предложили – вариант эскорт-обслуживания для богатых мужичков…

И ушла на улицу покурить, оставив Маренцдорфов договариваться между собой, заключив сама с собой пари сколько времени понадобится Магде на уговоры этого козлотипа. Она ставила на пятнадцать минут, той понадобилось всего десять. Как она и подозревала, девчонка не хотела умирающего расстраивать, а потому и не стала рассказывать ему о попытках этой крокодилицы засунуть ее в не самую правильную койку, ничего, теперь до него дошло, до какой судьбы он сестру довел. Чуть не довел. Поэтому, пора, ох, пора этому самцу козы переставать выкобениваться и начинать слушать умную ее.

А когда выяснились их полные имена… Ярла окончательно уверилась, что их встреча не иначе как перст судьбы, или воля провидения, или как оно там у всяких не в меру экзальтированных сектантов красиво называется. Можно сказать, познакомились по второму разу: здравствуй, Ярлина, здравствуй, Магдалина. Будут теперь официально две Лины Маренцдорф, и врать никому не придется…

А дальше было дело техники, главное, были бы деньги, а они очень даже были. Страдальца быстро перевезли в «Гаринэ», лучшую лечебницу Бренна, в оплаченную ею люксовую палату на одного, где Ярла с Магдой в присутствии нотариуса смогли окончательно доработать все условия соглашения.

Ярла обязуется выйти за Даниэля замуж и оплатить его долги, сделанные до их встречи. Только до! Это на тот случай, если он вдруг решит, что настало самое время бесконтрольно транжирить чужие деньги. Так же она оплачивает его пребывание и лечение в «Гаринэ». Он, со своей стороны, заключая брак, обязуется больше от нее ничего не хотеть и на возможное наследство не претендовать, даже если она помрет вот прямо завтра. Подпись ставим вот тут. Все. Дальнейшие переговоры у нее пройдут с Магдой, ему незачем об этом знать. А еще ему незачем знать, что нанятые ею медбратья не просто будут дежурить в палате и оказывать ему помощь, но и ограничат его контакты с любыми посторонними.

И вызванному регистратору из отдела записей гражданского состояния Ярла вывалила такую слезливую историю, что сама чуть не восхитилась: о том, как несчастные возлюбленные по независящим от них обстоятельствам вынуждены были несколько лет назад расстаться, но вот все-таки встретились, и мечтают о воссоединении! И побыстрей. Бедная тетка только успевала глазами хлопать, не иначе пытаясь понять, кто в этом дурдоме главный псих, но мудро решив, что все, перестала волноваться и провела церемонию.

А потом еще и перед лекарем Трайне, который ну никак не хотел понимать, на кой ей сдалось замужество за почти трупом, тоже пришлось устраивать цирк с танцующими крокодилами, мол, да, я все знаю, но я не могу не попытаться облегчить последние дни, если не часы своего давнего возлюбленного, Вы же не лишены сочувствия в силу профессии, Вы обязательно поймете меня! Пусть у меня хоть что-то останется после него, хотя бы фамилия! Вот же идиотизм, и как актеры умудряются такую пургу со сцены нести, да еще с настолько серьезными рожами?

И выпроводив из палаты окончательно обалдевшего лекаря Ярла деловито потребовала у Магды список долгов мужа и двинулась с ними разбираться. Ну, не так это оказалось сложно и дорого, за три дня со всеми кредиторами управилась. И, согласно договоренности, перевела на счет Магды первый транш: за грядущее притворство и на будущие похороны мужа.

И продолжала ежедневно приходить в «Гаринэ», изображая преданное ухаживание за помирающим. Так-то она бы сразу свалила, но пришлось дожидаться, когда будет готов паспорт на новую, замужнюю фамилию. И когда Магдалина окончательно изучит особенности ее пластики и будет готова ее заменить. Под вуалью, потому что с заплаканным лицом, и хриплым голосом, потому что севшим от рыданий. А то вдруг кто что лишнее подметит…

А через неделю та Лина Маренцдорф, которая сестра, осталась ухаживать за типа умирающим мужем. Не забыв нацепить уже себе на левую руку фамильный перстенек семьи Берингов с пчелой. И пообещав сообщать новости через публикации в газете. Если, конечно, хочет получать очередное денежное вливание.

И поскольку они понимали, что возможности лекарей не беспредельны, ибо случай уж очень запущенный, двум заговорщицам оставалось только дождаться ухода свежеиспеченного мужа в мир иной. И уже через месяц Ярла смогла прочесть в «Курьере» некролог Даниэля Маренцдорфа. Иногда она даже, грешным делом, задумывалась, не приложила ли любящая сестричка нежную ручку к скоропостижной кончине братика? Впрочем, это ее абсолютно не касалось до тех пор, пока Лина честно выполняла свои обязательства.

Что ж, она свои тоже выполнит. И раз уж они условились об односторонней переписке через объявления в газете, то прочитав некролог Даниэля Маренцдорфа, Ярла уже через десять дней смогла переслать по адресу Лины газетную статью о найденном на побережье обезображенном трупе с документами на имя Я. Маренцдорф. И с кодом-паролем к очередному счету.

Кто бы знал, что найти бесхозный труп настолько сложно! Причем сложность была именно в том, что труп должен быть определенного пола, возраста, роста и внешности! Чтобы потом подкинуть собственные документы к обезображенному телу. Нет, не пойдет она в преступники, мороки-то сколько! И одной никак с тасканием дохлых тяжестей не справиться…

Но к этому моменту у нее уже был сообщник. Хорошо, что он обошелся объяснением, что она таким образом выплачивает давний долг. И хорошо, что ему настолько были нужны деньги, что он согласился поучаствовать в налете на морг. Да если б не необходимость, ноги бы ее в этом «милом» заведении не было! А пришлось.

Нужное тело нашлось только на второе посещение. В первый раз утащив у перманентно пьяного сторожа журнал учета привезенных тушек, никого подходящего она в нем не обнаружила, и визит пришлось отложить. И только во второй раз удалось углядеть в списке трупов свою потенциальную замену. Вскрыв оцинкованную дверь отмычкой, они пошли внутрь. Дело-то было не только в том, чтобы просто упереть одно тело, а в том, чтобы придать ограблению такой характер, чтоб это приняли за дурацкую шутку, за акт вандализма, да хоть за попытку вызвать дьявола, но только не за то, чем оно действительно являлось.

Поэтому пришлось стащить сразу три женских трупа и ногу. Для антуража и правдоподобия. Как же она намучилась! Везти в срочно прикупленном подержанном авто среди ночи на берег три тушки с дополнительной конечностью на место, хе-хе, «ритуала», малевать какую-то пятиугольную хрень, поливать ее купленной на скотобойне свиной кровью, вот как настоящим сектантам это может быть в удовольствие? А потом еще разводить костер посреди намалеванного и окровавленного, и пихать в него не размороженные тела. А потом пытаться их расчленить, когда они слегка оттают. И не забыть выбросить пару отчлененных рук и ног в море. Страх и ужас.

Зато по итогу те, кто будут расследовать, смогут полюбоваться на то, как неведомые преступники злобно глумились над трупами, с которых они предусмотрительно не стали снимать бирки. Только бирку с нужного ей трупа перевесили на бесхозную ногу, которую тоже подкоптили в костре. Пускай теперь ищут неизвестных психов.

Которые зачем-то воруют женские трупы, кромсают их процессе непонятного ритуала, а потом раскидываются частями изуродованных тел. После чего этих самых частей обнаруживается глобальная недостача. Должна же она была дать им возможность думать, что все недостающее вроде как отнесло отливом.

Н-да, на статейки «ограбление», «надругательство над телами умерших», «особо циничное хулиганство», «вандализм» и она не хочет знать, что еще, они себе точно солидный срок намотать могут. Если уже не намотали. Ох, аукнется ей это их приключение! Вон как Виль сопит, недовольно, но предвкушающе…

А еще пришлось подождать, когда нужный труп оттает. Чтоб потом его приодеть и изуродовав лицо, отвезти в такое место, где его наверняка обнаружат, но не ограбят. Чтоб смело подкладывать в карман документы на имя Ярлины Маренцдорф. Прибрежная деревушка на границе Парсии и Хальбарнии оказалась для этого удачным местом. Они засели на холме и дождались, когда тело найдет рыбак, как приведет полицейского, как тело осмотрят и увезут. Вот теперь можно было надеяться, что и этот след оборван. А изгвазданный лучше не вспоминать чем автомобиль тоже пришлось сжечь подальше отсюда в пустом месте.

И появившаяся через пару дней в местной газете коротенькая заметка о найденном трупе госпожи Маренцдорф должна была внушить заинтересованным лицам уверенность в ее кончине. Но не сразу. А именно в нужный момент.

Но это была только первая линия обороны. Вторая зависела от Магдалины. От ее умения прикидываться.

А чтоб ей не прикинуться, все, что от нее требовалось – представляться укороченным именем, регулярно получать пересылаемые ею пароли к очередным счетам, и вести на эти деньги праздный образ жизни по недешевым курортам. И ждать, вдруг кто-нибудь обнаружит в себе непреодолимое желание докопаться до Ярлы. А дальше… могло сложиться по-разному, они обсудили варианты, во-первых, могли появиться дружки-мстители за Криса, но пока они не в курсе, что именно она устроила Ланге-младшему то самое классическое «короткое сжатие», искусственно вздернув цену на акции компании «Феникс», их обвинения могли свестись только к тому, что она «сдала» полиции посредников в продаже – контору Брехтов. После чего увидеть реальные документы на другое имя. А если бы поняли, что это не она, так вообще бы не подошли.

Во-вторых, не исключена была попытка старых знакомых Теодора шантажом оттяпать часть наследства Хинли. Но Магда – не Ярла, она денег не наследовала и спокойно послала бы их в заснеженную даль. В смысле морозить репродуктивные органы где-нибудь на полюсе. Или обошлась бы демонстрацией газетной вырезки о ее «смерти».

Но по итогу сработал самый маловероятный. То, что попытку вымогательства предпримет человек, сам принадлежащий к юридической системе… вот этого уж точно ни одна из них не ожидала. Но, возможно, затеянный судебный процесс и официальное обращение в комиссариат Эребурга для сравнения их отпечатков пальцев пошло только во благо, полиция очень быстро выяснила, что Магдалина Маренцдорф действительно сестра покойного Даниэля, и ее отпечатки с «пальчиками» Ярлины не совпадают. Да и с чего им совпасть у абсолютно разных людей?

И вторая линия обороны сработала как предполагалось. Но была и третья.

Получив новые документы на фамилию мужа, Ярла в тот же вечер села на первый поезд в Хальбарнию. Но если пограничный пункт пересекла замужняя госпожа Ярлина Маренцдорф из Парсии, то дальше путь продолжила подданная Хальбарнии барышня Фредерика Беринг. Благо эти документы нигде не были особо не засвечены. Разумеется, если не считать периода ее обучения с шестнадцати до восемнадцати лет на химфаке в Штайрсдорфе.

В первой же попавшейся гостинице пришлось снять номер с ванной и проследовать в него, не снимая туго натянутую чуть не на нос шляпку. А уж заперев дверь, можно было приступать к преображению. Как же ей надоели за столько лет эти космы! Как же ей осточертела перекись! А теперь все, лохмы были укорочены до плеч, выстрижена кокетливая челка, а маска с хной дала возможность вернуть обратно свой природный рыжий цвет. Обрезки волос, равно как и пакет с остатками хны теперь уже Фредерика завернула в три слоя, чтоб выбросить подальше, а ванную тщательно отмыла. У гостиничных горничных глаз наметан, незачем им давать лишних поводов для подозрений.

А вот потом уже, вернув свой прежний облик, можно и нужно было наведаться в Штайрсдорф, пусть она и долго отсутствовала в своей альма-матер, но знакомства-то остались.

И никуда не делся ее бывший однокурсник – Вильфред Гроссбау. Такой весь из себя изобретатель и непризнанный гений. Правда, он за это время уже успел получить диплом, но толку с этого было как от шпаргалки после экзамена, потому что распределения хоть в какое-то мало-мальски приличное место ему, ожидаемо, не перепало и он продолжал, как и раньше, уныло трудиться лаборантом на областном заводе удобрений. Виля ей в определенном смысле было, наверное, жалко, а кому бы не было, если видеть, как в общем-то перспективный человек остается нереализованным, а все потому, что вместо нормальной учебы мечтает совершить переворот в деле изготовления родентицидов.

А вот спросить, чем конкретно ему не угодили те самые грызуны, против которых он годами вел непримиримую борьбу? Нет, они, разумеется, вредители, но почему именно они? Почему не насекомые, не паукообразные, не грибки, не еще кто-нибудь, а именно крысы? Болезненная фиксация, как сказали бы с умным видом какие-нибудь околонаучные мозгоклюи. Обсессия. Бзик, короче, если по-простому.

Но именно этот бзик намертво привязал Вильфреда к домашней лаборатории, устроенной в чулане. Где он пытался создать максимально быстродействующие образцы фосфидов. Алюминий, кальций, цинк, бор, он последовательно перебирал возможные варианты. Идея-то была, может и правильная, но такое бинарное соединение фосфора с другими электроотрицательными химическими элементами постоянно оказывалось уж очень неустойчивым. И было чревато выделением ядовитого фосфина. Фредерика втайне надеялась, что за эти годы он не успел надышаться отравой и помереть, но нет, ей повезло. И именно в этом приснопамятном чулане она его без большого труда и нашла спустя пять лет.

И обнаружила, что его хроническое безденежье никуда не делось. Что в свете задуманного ею было просто замечательно. В смысле – удобно. Поэтому она сразу предложила обмен: с нее деньги, с него помощь. Из Виля в этой ситуации должен был получиться идеальный сообщник, нелюдимый, молчаливый, способный за возможность продолжения опытов с обожаемыми фосфидами много на что.

И буквально через месяц, сразу после прочтения некролога Даниэля Маренцдорфа, она обратилась к нему с просьбой помочь ей найти бесхозный труп. Надо же было как-то легализировать собственную «смерть». Виль согласился не сразу. Сначала он решил, что она шутит. Потом испугался, что она созрела для дурдома. Потом предположил, что это какой-то розыгрыш с непонятной целью. А уж потом начал думать. Считать. И согласился, определив за оказываемую помощь цену в пять тысяч талеров.

И даже сам предложил наведаться в морг соседнего городка, где сторожа по ночам после употребленного внутрь многоградусного напитка спят так же мирно и беспробудно, как и их охлажденные подопечные. И даже озаботился розысками отмычки, потому что она уж точно такой инструмент добыть бы не смогла.

Но все то время, пока они грабили морг, а потом возились с дохлыми девахами, он что-то варил у себя в голове. И она даже догадывалась что. Виль, он же никогда в «длинных» комбинациях замечен не был. Он простой и жадный. Он сейчас выстраивает в черепушке простую схему: вместе замазались, вместе и оборону держать будем. А не давать против нее показаний он может в каком случае? Правильно, в случае заключения законного брака.

Кроме того, брак – это самый удобный способ ее привязать, чтоб получить достаточно денег для своих дурацких экспериментов. Если она так легко согласилась отдать пять тысяч, то сколько же у нее могло остаться? А все эти рассказки про то, что она таким образом выплачивает давний долг…, да вранье это! Не иначе как вляпалась всеми лапками в какой-то криминал и сейчас подчищает следы. И он ей в этом поможет, но обойдется ей это недешево. По ее ожиданиям он просто обязан был до этого додуматься и действительно додумался. И так и заявил, мы теперь повязаны преступлением, но чтоб не сдавать тебя полиции, я, так и быть, готов жениться! Благородный рыцарь, на ее голову, не меньше. Расчетливый, правда, но это уже веяние времени.

Что ж ей за непонятно что вечно в мужья-то попадается, а? Один – дефектный старик, другой – полутруп с завышенным самомнением, третий – алчный фанатик. И постоянно приходится выкручиваться самой. А ей, может, хочется вспомнить, что она маленькая и слабая, и вообще девочка-девочка. Она, может, хочет доброго и любящего мужа. И чтоб за ним, как за каменной стеной. И чтобы платьице и на ручки. И печенек. О-хо-хонюшки…

Но рассчитала она правильно, Виль проглотил наживку вместе с удочкой. Теперь не она ему будет предлагать третью линию обороны, а он ей. Не она будет в роли просительницы, это будет целиком и полностью его идея. А вот теперь… сверим наши планы, будущий муж! И поговорим предметно.

Если ты полагаешь, что сумеешь просто так ухватить в руки ее деньги, придется тебя разочаровать, после расплаты с тобой официально на счету у Фредерики Беринг осталось всего полторы тысячи. Это, во-первых. Если будешь вести себя правильно, она согласна ежемесячно добывать для ведения хозяйства и закупки очередных ингредиентов еще тысячу и ни талером больше. Это, во-вторых. Спать она с ним как пять лет назад не хотела, так и сейчас не собирается. Это, в-третьих.

Все это Вильфреду ожидаемо не понравилось.

– А если я пойду в полицию?

– Сядем вместе. Я тут покопалась в законодательстве… все, что мы с тобой вместе наворотили…, получается еще в составе группы по предварительному сговору… по совокупности я насчитала от семи до двенадцати. И никаких тебе, понимаешь, любимых фосфидов в камере…

А ты как думал? Что после всего совместно сотворенного право предъявлять требования и ставить условия есть только у тебя? Запоминай, дорогой, на будущее: шантаж – орудие обоюдоострое.

И перед тем, как заключить брак, Фредерика Беринг с Вильфредом Гроссбау подписали брачный контракт, благо опыт у нее с прошлого раза сохранился. И она сумела настоять на своих условиях, тысяча талеров в месяц – это и без того по-королевски. И даже демонстративно подписала завещание, что в случае своей кончины оставляет все ближайшему приюту для сирот.

Тем не менее, они поженились. Без помпы, без оркестра, без лишних глаз. Но она хорошо понимала, что это ненадолго. Вильфред не из тех, кто готов довольствоваться тем, что есть. Он наверняка не оставил мысль, что с нее можно поиметь намного больше и теперь будет упорно ее думать. И, похоже, ей лучше не знать, до чего именно он способен додуматься…

Э, нет, наоборот! Ей как раз лучше понимать, куда конкретно могут свернуть его мысли, а то так вот дай ему волю и может ведь очень нездорово выйти… как, собственно, и вышло.

Не прошло и месяца с момента их свадьбы как однажды утром, придя в кухню, она налила себе в чашку заваренный перед уходом мужем матча… и успела выплюнуть, не отпив. Хорошо, что успела… горечь и металлический привкус во рту – это же стрихнин. А у него смертельная доза относительно невысокая – от 5 ло 10 миллиграммов. А сам благоверный сейчас на работе и обнаружили бы ее только к вечеру, уже остывшую.

Ну, Вильфред, ну, молодец! Вернее, идиот! Кто же, занимаясь производством отравы для крыс, травит жену тоже родентицидом! Ты ж по определению первый подозреваемый! Тебя ж возьмут за седалище через пять секунд и прощай, свобода, привет, камера! С другой стороны, хорошо, что он не додумался подсыпать ей, например, мышьяк, тот-то как раз вкуса не имеет, лежала бы она сейчас вся такая красивая поперек кухни…

При этом абсолютно непонятно как именно он планировал прибрать к рукам то, что принадлежит ей, это при наличии раздельной собственности! Что ж, она хотела разойтись бортами по-доброму. Видит бог, хотела. А теперь… ну, что теперь… теперь самое время на симметричные поступки. И для начала она грохнула заварочный чайник об пол. Зачем объяснять Вильфреду, что она догадалась о его намерениях? Пусть лучше думает, что она косорукая и неуклюжая. И осколки чайника в мусорном ведре должны его в этом отдельно убедить.

А она, пожалуй, посетит пару магазинов и займется поиском нового предмета посуды взамен разбитого, точно! И не только. И вообще, ей давно хотелось съездить в Эйвенн денька на три-четыре. Развеяться, а то скука в Штайрсдорфе смертная… именно такая, это ты правильно определила, хех.

И на следующее утро уехала. Чтоб вернувшись через пять дней домой аж с целым новым сервизом, выслушать новость о смерти Вильфреда. И в нервах уронить посудную коробку с громким «дзынь!». И всплакнуть. И потребовать подробностей. И выслушать, что смерть наступила от отека легких в процессе проведения очередного эксперимента в лаборатории.

Почему – понятно, при попадании бинарных соединений фосфора в организм, кислота в пищеварительной системе вступает с ним в реакцию с образованием дико токсичного газообразного фосфина.

А не надо было увлекаться опытами с фосфидом цинка. И при этом пользоваться неисправным респиратором. И в результате не почувствовать характерный запах чеснока именно после пожирания заказанных перед этим в соседнем ресторане своих любимых говяжьих ванильностратен с чесночным соусом. И, хотя хауптман Улинг долго расспрашивал ее об увлечениях мужа и подозрительно разглядывал ее маленькими, близко посаженными глазенками, предъявить ему ей, как оказалось, нечего. Отпечатки на респираторе принадлежали исключительно самому Вильфреду. О многолетних и небезопасных занятиях мужа знали все. Об ее отсутствии – тоже. А, главное, у нее отсутствовал мотив.

Фредерика открыто отвечала на его вопросы, даже не пытаясь прикинуться чересчур горюющей, вот это как раз и было бы подозрительно. Скорее, сломленной обстоятельствами. Да, она знала об опасности работы с фосфидами. Да, и неоднократно Вильфреда предостерегала. Нет, она не желала ему смерти. Нет, у них раздельное владение имуществом и от смерти мужа она ничего не выигрывает. А почему вообще столько лет не общались, а потом вдруг решили пожениться… ну, решили двое неудачников попробовать выживать вдвоем. Ну, не смогли по итогу переломить судьбу. Видимо, так на роду написано…

Умный такой, зло думала она. Фигу в кармане ищет. А не найдет, она у нее как шарик у наперсточника – перемещающаяся. И куда бы он не заглянул – именно там ее и не будет.

Ее в результате соседи даже жалели, уж очень неположительную славу Вильфред успел снискать в родном городе: фанатика, нелюдима, и вообще мрачного типа и грубияна. И стали жалеть еще больше, когда наверняка по вызову хауптмана Улинга в Штайрсдорф примчалась не появлявшаяся там лет десять двоюродная сестра покойного мужа и потребовала, чтоб она выметалась с теперь уже ее законной жилплощади. Правильно, от наследования за мужем она сама отказалась… и теперь кузина кинулась отстаивать свое имущество.

Фредерика даже не пискнула, попросила выдать ей свидетельство о смерти мужа, собрала свои немногочисленные пожитки и покинула ставший настолько негостеприимным город своей молодости. Знали бы они, насколько она сама горит желанием удрать отсюда во все лопатки…

И побыстрее. И подальше.

Очередным местом остановки она выбрала Мюсхольм. Скромная молодая вдова под вуалью, да ладно, ей не привыкать к подобному образу, поселилась в меблированных комнатах у моря и принялась ждать. Она бы давно подалась подальше, но ей оставалось выполнить еще одно обещание. Потому что процесс по делу Кристиана Ланге еще не закончился.

А пока она гуляла по набережной, дышала йодистым воздухом и регулярно просматривала в библиотеке наиболее читаемый в соседней Парсии «Курьер». Ей оставалось дождаться приговора, вынесенного Крису, и тоже, как и Ланге-старшего, порадовать его письмишком, обработанным раствором бензоилпероксида. И когда появилась заметка об определении для него срока, можно было кинуть, наконец, изрядно поднадоевший ей конверт в почтовый ящик, все равно она трогала его только в перчатках, и после этого начать планировать очередное исчезновение.

Потому что Ярлина Маренцдорф из Парсии давно и благополучно почила в бозе, причем официально. Даже если Лине-Магдалине придет в голову проболтаться об их договоренностях, что вообще-то ни разу не в ее интересах, на ее след ничего не выведет. И связать с ее персоной скромную парсийку Фреду Гроссбау никак не получится. Но перед тем, как исчезнуть, она прочла в «Курьере» о новом громком деле: Вацлав Лукаш против Магдалины Маренцдорф. Ага, кто-то все-таки нарвался на вторую линию обороны! Придется задержаться, и посмотреть, как она выкрутится.

Нет, в Лине она и не сомневалась, та отбрыкается. Так и вышло. То, что этот деятель из конторы мэтра Клогге считал свои неубиенным козырем – отпечатки пальцев, неожиданно сыграло против него. Вот пусть теперь заплатит судебные издержки и компенсацию Лине, и отсидит, сколько положено, глядишь, заречется приставать к приличным барышням. А в качестве премии за истраченные нервы ей утром отправлено сообщение с кодом доступа к последнему счету. Больше она Лине ничего не должна.

Фреда сложила газету с репортажем об окончании судебного заседания по делу Вацлава Лукаша против Магдалины Маренцдорф, и задумчиво посмотрела в иллюминатор. Полоса воды, пролегшая между сушей и их судном все расширялась, лайнер «Корделия» неторопливо уходил в очередной рейс Блоанг-Нью-Амстердам. Здесь все ее долги закрыты, теперь она попробует начать новую жизнь за океаном.

Должна ли она о чем-то сожалеть или хотеть поменять в прошлом? А смысл? Нет, ее не мучает совесть. Еще не хватало начать сокрушаться о судьбе тех, кто пытался помешать ей спокойно жить. Нет уж, все, что может быть истолковано как угроза, истолковывается как угроза. С соответствующей на нее реакцией. И никак иначе.

Сзади раздалось кряхтение, Фреда стремительно обернулась. Врачи, обещая один шанс на миллион, полагают, что этот шанс не "сработает", и зря. Именно поэтому ей и пришлось так торопиться, чтоб никто ничего не успел раньше времени заметить. Потому и Нортону ничего не сказала, не сочтя нужным делиться с ним новостью, ибо не заслужил, такое счастье должно было принадлежать только ей: она уплывает не одна, а с трехмесячной дочерью Сабиной. Темноволосой и медовоглазой. Лучшей в мире.

Игра наверняка

Играя в незнакомую игру,

никогда не делай первого хода.

Джек Лондон

Джорджу Миллеру-третьему было плохо. Он в нервах протаптывал тропинку в своем кабинете на шестьдесят пятом этаже небоскреба, принадлежащего Миллер-групп. Ему не нравилось эта ситуация. Их фонд и впрямь крепко встрял с акциями одного из крупнейших парсийских госбанков, которые теперь и продать-то некому. Они получили такой актив, который вроде бы есть, но которого, по сути, считай, что и нет. А, главное, его не устраивало, что вину за происходящее совет директоров собирается свалить именно на него. Ну, правильно, как услышать, что он был против того, чтобы связываться с парсийцами, так все оказались глухими, а как искать козла отпущения – так вот же он, самый молодой директор, бей его, потому что все остальные, древние и осторожные, просто не могли оказаться недальновидными. По определению. И если в ближайшее время он ничего не придумает, есть шанс с позором вылететь из Миллер-групп, основанной когда-то, между прочим, еще его прадедом.

Джордж злобно пнул ножку кофейного столика из орехового дерева, а чего ее жалеть, если завтра его попробуют отлучить от привычной роскоши? Кредитов ему не дадут, это он уже выяснил, выкупать эти акции никто не рвется, неужели Миллеры так и потеряют основанное предком дело?

На столе звякнул телетрофон. Ну кто там еще?

– Господин Миллер, – перепугано прошелестела обруганная им полчаса назад секретарша, – к Вам посетительница. Говорит, по поводу акций Бургсбанка…

За что ему это? Неужели старые динозавры прислали кого-то, чтоб сообщить о том, что его выпихивают, даже не выслушав? Даже не приняв по правилам решения на собрании?

– Впускай, – буркнул Джордж. Послушаем, что они там собрались ему передавать. Глядишь, хоть будет на еще кого наорать…

А еще через полчаса, выпроводив посетительницу, он занялся невероятно мучительным делом, потому что ему предстояло принять, возможно, самое трудное в своей жизни решение. Можно ли ей верить? А если это происки конкурентов, а он сам, добровольно засунет голову в петлю? А если он ничего не предпримет, его завтра схарчат без соуса те, в ком он привык видеть союзников. Если… если…

Да что он ведет себя как жеребенок-сеголеток! Все Миллеры отродясь отличались решительностью, и не пасовали перед трудностями! И если завтра ему все-таки суждено получить собственную голову на блюде, он хоть постарается обставить это максимально эффектно!

Тем более, что эта, как там ее… может оказаться права…

А сделает-ка он еще пару звоночков, не перевелись еще в этой, и не только в этой стране люди, готовые обглодать заживо ближнего своего…

И на следующее утро на заседание совета директоров Джордж Миллер-третий явился с победным выражением лица и при полном параде. Костюм цвета ванильного мороженого, отглаженный так, что о стрелки брюк можно было порезаться, черная рубашка, белоснежный галстук. Бриллиантовые запонки рассыпали солнечных зайчиков. Но самое главное – у него был план.

И после приветствия председателя, не позволив старичью даже слова вставить, сразу объявил, что знает, как решить проблему с акциями Бургсбанка. Чем и обеспечил себе мертвую тишину и предельное внимание.

– Давайте посмотрим на наше сегодняшнее положение. Нами и еще двумя фондами выкуплено акций Бургсбанка на общую сумму двенадцать миллионов шиллингов. Мы не можем их продать, но кто нам мешает на них заработать?

У нас есть давний и проверенный партнер в Парсии, вот уже восемь лет владеющий там легальной и крупной компанией. Представьте себе, что этот бизнесмен открывает несколько счетов у парсийских брокеров в достаточно солидных финансовых домах типа Лайтчер или Союз-М. И заключает с ними сделку на продажу акций Бургсбанка, одновременно открывая маржинальный счет на десять процентов от стоимости сделки. Финансовые дома, естественно, торопятся договориться между собой с целью красиво обмануть недалекого инвестора. Размер сделки пока составляет около пятнадцати миллионов шиллингов, и представители финансовой элиты Парсии начинают радоваться, потому что у них достаточно рычагов давления, чтоб устроить наивному дурачку «короткое сжатие» и легко вздернуть курс акций Бургсбанка как раз на эти десять процентов. Что приведет к тому, что у них появится железное право загрести эту сумму с маржин-счета для выкупа подорожавшего актива. Самые нетерпеливые уже начинают считать, насколько вкусным будет отхваченный куш.

Причем упертый господин все лезет и лезет в короткие продажи этих акций, и его портфель составляет все бόльшую сумму. Сначала сотня миллионов, потом триста, а потом полмиллиарда шиллингов, при этом он не забывает своевременно пополнять маржинальное обеспечение. Гипотетический бонус парсийских финансовых домов вырастает до неприличных размеров. В какой-то момент времени менеджмент этих домов начинает терять терпение, позиция слишком велика, она составляет уже миллиард шиллингов, это какие же деньги все никак не доберутся до их карманов! и предлагает начинать уже игру на повышение против зарвавшегося клиента.

– И в этот момент, – тут Джордж Миллер-третий позволил себе сделать драматическую паузу, – наши три фонда через торговую систему Вайса выбрасывают на продажу все имеющиеся акции Бургсбанка на общую сумму двенадцать миллионов шиллингов. Что произойдет?

Котировки полезут вниз и теперь уже не наш партнер в Парсии, а именно их инвестдома начнут терпеть убытки. Наш партнер как раз окажется в плюсе, потому что получит возможность не просто выкупить акции Бургсбанка существенно дешевле, получив разницу, но и не расстаться со своим маржинальным счетом.

– Первым лицам финансовых домов это не понравится. Но они всегда могут обратиться к главе государства и попросить через каналы Центрального банка выкупить акции государственного банка, – неуверенно возразил господин Эрроудин. – Это вполне стандартная практика…

– И тут Вайса начнет целенаправленно швырять на рынок многомиллионные лоты акций Бургсбанка на продажу. Вспомните, какова скорость реакции большинства правительств? Обычно от трех месяцев до полугода. Нам-то в отличие от парсийцев столько времени не нужно!

Мы дадим шанс заработать нашему партнеру, спихнем с баланса акции Бургсбанка с возможностью последующего их выкупа в несколько раз дешевле, и слизнем неплохую прибыль, обанкротив все парсийские финансовые дома. А торговая система Вайса по итогу проглотит весь парсийский финансовый пирог и получит по дешевке все доступные акции Бургсбанка.

Что скажете?

Присутствующие молчали, потому что идея была, с одной стороны, крайне заманчивая, а с другой – слишком дерзкая.

– И кто станет этим партнером? – отмер наконец кто-то на дальнем углу стола.

– Арне Страаль. Он уже дал принципиальное согласие.

Большинство одобрительно кивнули, сотрудничество со Страалем было давним и всегда прибыльным.

– А представители Вайсы точно захотят в этом поучаствовать?

– Точно. Они еще вчера начали пересчитывать сколько акций смогут кинуть в эту топку.

По итогам собрания Джордж получил одобрение совета и в свой кабинет возвращался походкой победителя, понимая, что сильно упрочил свои позиции в Миллер-групп. И приказал секретарше дозвониться до вчерашней посетительницы и пригласить ее в свой кабинет, ее дерзкая идея вытащила его из полной задницы, так что нужно прикинуть, чем с ней расплатиться. Негоже оставлять таких людей без поощрения и внимания, потому что так вот обидишь невзначай или, того хуже, нарочно, умного человека, а он обозлится и додумается до способа тебе так изощренно насолить, что всю жизнь придется расхлебывать. Нет, только холить и лелеять, а там, глядишь, она и еще какой идеей поделится… и не одной… и можно будет в очередной раз приземлить старых монстров… заставив их заткнуться. А в перспективе и выжить из Миллер-групп. Чтоб убрать их со своей дороги наверняка.

А что говорит с акцентом, так это дело наживное и нехитрое, его бабка до сих пор в моменты волнения переходит на свой чудовищный неморский, от которого даже мустанги в обморок падают.

И когда вошедшая девушка с интересом спросила, как все прошло, он только ухмыльнулся, и поднял вверх два растопыренных пальца: виктория, то есть победа! И, вытащив из сейфа бутылку коллекционной малáги, предложил:

– Давайте уже выпьем и познакомимся поближе, а то все господин, госпожа… я Джордж, а Вы?

Девушка солнечно улыбнулась в ответ:

– Фреда. Меня зовут Фреда.

26.08.2024