Воронка. Спаси меня

Глава 1

Майя Тень

Воронка. Спаси меня

Гордеев

Хмурый октябрь принес в наш городок не только сизые тучи, плаксивые до неприятия, готовые пролиться слезами в любую минуту, даже если в эту минуту выглянуло каким-то чудом солнышко. Октябрь принес еще и холод, раннюю ночь и — куда уж без этого — резкий всплеск преступности. Уверен, будь Александр Сергеевич не поэтом, а капитаном полиции, ему бы и в голову не пришло восхищаться «унылой порой, очей очарованьем» и влюбленно протягивать «приятна мне твоя прощальная краса».

Впрочем, весну бы Пушкин тоже не любил. То еще время года, когда психов тянет на всякие эксперименты, выливающиеся в драки-поножовщины-отравления.

Ничего интересного, сверхъестественного не было. Без малого семь лет работаю в полиции и каждый октябрь одно и то же. В конце рабочего дня устаешь так, что только бы добраться домой, закинуть в кипящую воду пельмени, их закинуть в желудок, а в голову закинуть информационную пищу в виде полицейских сводок и опрокинуться на кровать, или на диван, если до спальни идти лень.

Устаешь даже не от работы.

Устаешь от рутины. Бессмысленных вызовов. Работы, которая приносит не результат, а бумажную волокиту.

Устаешь разбираться с заявлениями от жен пьющих мужей, которые почему-то именно в октябре после бутылки беленькой начинают чудить не по-детски. И на эти заявления ты обязан реагировать, и хорошо, если реагируешь, потому что только в том месяце я сделал все, чтобы ноги Диярова в нашем отделении не было. Три заявления от женщины об избиении гражданским мужем, три вызова полиции, и ноль —! — действий со стороны Диярова. Выживет ли она — под вопросом, пока в коме.

Щелкаю зажигалкой в пустом кабинете. Курить бросил, а вот бросить привычку играть с зажигалкой не могу. Как начинаю нервничать — сама будто появляется в руках. Поры бы домой собираться, да что-то внутри гложет, будто забыл что-то. Неужто из-за Диярова такое ощущение?

— Лёвушка, ты ушел уже? — негромко кличу в открытую дверь в коридоре.

Лейтенант Крюков подтягивается ко мне двумя минутами позже. После средней общеобразовательной, где его называли Крюгером у него выработался иммунитет на клички и на наше ласковое Лёвушка он не обижается.

— Что-нибудь слышно о Диярове?

— В полицию, после того как вы ославили, его не берут. Начальство наше негодует, что своего типа так подставили. Говорят, жена Диярова поставила ультиматум: либо идет хоть охранником в супермаркет, либо развод.

Лёвушка достаточно полно отчитался и теребит затекшую шею.

Ну конечно! С чего я взял, что меня трогает слизняк Дияров, когда как целый день покоя не дает дело о симпатичной девушке, что на прошлой неделе в отчаянии стучалась в наши двери за пять минут до конца рабочего дня и ревела в три ручья. Симпатичная, но родинка на шее, конечно, была интересная. Это я так завуалировал слово «страшная» сейчас. Зато благодаря родинке и запомнил ее — Аней, кажется, зовут.

Анкета. Капитан полиции Гордеев

Гордеев Илья Марсельевич — в настоящее время капитан полиции, в прошлом — военный. Имеет высокий послужной список и памятный шрам на лбу.

Любит:

— справедливость

— прямолинейность

— обожает Мурата — старую собаку-ищейку

Терпеть не может:

— когда играют на нервах

— когда обижают слабых

— когда нравственные ценности продают за материальные.

Девиз по жизни. Победит тот, кто не дрогнет

Глава 3

Аня

Я люблю конец лета. Почему-то мне никогда не было жалко с ним прощаться. Даже когда была ребенком, не ныла, что «ну вот опять эта школа-а-а», а с радостью встречала новый учебный год. Учиться мне тоже нравилось.

К тому же лето никогда не уходит просто так. Оно уходит красиво. Не все времена года так умеют. Зима, например, уходит плача, плюясь грязью; осень, когда наступает ее черед уходить, становится суровой, молчаливо-холодной.

Лето же словно мама родная. Сначала позаботится о детях своих: достаточно ли пшеница созрела; поспели ли яблоки; что там с овощами на полях-огородах, и только убедившись, что все в порядке, собирается в обратный путь.

Неблагодарные люди нахваливают осень: щедрая, золотая. Ну да! Это ж осень три месяца трудилась, поливая солнечными лучами и целебным дождиком землю! Осень приходит роскошная, золотая, ей и дела нет до людей, но удовольствием принимает похвалу в честь своего изобилия. А лето и не спорит: пусть люди думают, что это осень щедра, лишь бы всем было хорошо…

Только вот лето нынешнего года было в отношении меня другой. Не жалело. Не утешало. Словно наказывало за то, что и я этим летом стала другой. Ни разу не взглянула на колосящуюся ниву. Не ездила на дачу к Лильке, чтобы с наслаждением срывать смородину прямо с куста. Только плакала да жалела себя, жалела себя да плакала. Да, как говорила моя бабушка, слезами горю не поможешь.

Не помогло.

Не помогли слезы.

Попытки разговаривать.

Истерики.

Неумелый скандал.

Ничего не помогло.

Развязка случилась в самом конце лета — 28 августа. Отныне этот день в календаре я буду отмечать черным кружочком. Самый жестокий день. Самые жесткокие обрывки фраз, которые успевали долетать до меня, пока я силилась не упасть, не сломаться, не разреветься перед всеми.

…рассмотрев в открытом судебном заседании гражданское дело № 21906…

…суд постановил: расторгнуть брак, зарегистрированный 20 июня 2018 года…

…брак считать прекращенным с момента вступления решения суда в законную силу…

Я вошла сюда как Корнеева Анна Степановна, а на выходе фактически уже не была ею. Теперь буду заново привыкать к фамилии Лебедева…

Мне много к чему придется привыкать…

Словно пьяная, я брела по парку, не хотела возвращаться домой, где я одна, одна, одна.

Подруга Лилия звонила раз десятый, только я эгоистично сбрасывала ее звонки. Все, что хотела сказать, она мне уже не раз говорила.

Что это не конец света.

Что бывает похуже.

Что мой Славик козел.

Что я должна быть счастлива, что вовремя показал свое истинное лицо.

Что в моей жизни еще будет настоящий мужчина.

Во-первых, это — конец света. Поглоти планету Черная дыра — мне было бы легче чем сейчас.

Во-вторых, не бывает похуже. Что мне дело, что в Африке дети голодают? Это делает мое горе менее горестным?

В-третьих, Слава не козел. Просто эта Инга, молодая хищная акула вцепилась в него зубами, окутала лживыми словами. А

В-четвертых, истинное лицо Славы знаю только я. На самом деле он добрый, он — самый любимый, он — только мой.

В-пятых, в моей жизни не будет больше мужчин. Мне никто не нужен, кроме Славы. И я никому не нужна с этой дурацкой родинкой на шее.

Миллионный звонок от Лили я все же приняла, но сразу сказала:

— Если хоть слово скажешь, что Слава козел и мне повезло, я выключу телефон.

— Хорошо, — вздохнула подруга. — Я стою у твоих дверей. Давай домой, ладно. Тем более дождь передавали.

Словно подтвердив Лилины слова, небо грохнуло раскатом грома, а затем хлынул ливень.

Осень в этом году началась 28 августа.

Глава 4.

Это был действительно по-осеннему долгий, мрачный ливень. Тучи сгущались и сгущались: не оставалось ни одного проблеска надежды, ни единого шанса для доброго теплого солнышка. Почему-то подумалось о том, что скоро 1 сентября, и если погода не наладится, то первый день знаний для первоклашек будет частично испорчен.

А может и нет. Дети же иначе воспринимают реальность.

Если б у нас со Славиком был ребенок! Возможно, тогда бы он и не взглянул на эту Ингу! А даже если взглянул, сейчас не было бы так невыносимо пусто, невыносимо грустно.

Эту пустоту хоть немного заполнила, скрасила Лилия. Но всего час, как она ушла, и снова невыносимо болит в груди, а в горле образуется ком, который невозможно проглотить, который никак не может рассосаться.

Окончательно раскиснуть не дает только мысль о работе: я не могу подвести Артема Эдуардовича и весь коллектив. К понедельнику я должна быть как цветок летним днем — уверенной, красивой, с привлекательным ароматом, то есть с готовым привлекательным проектом для наших клиентов. А уже в среду — презентация.

Работа всегда служила мне опорой. Лилька так и сказала:

— Да-а, мать, с тобой даже после бокала игристого невозможно нормально разговаривать. Тебя разве что «второй муж» — твоя работа спасет. Обещай, что будешь беречь себя. У меня стажировка. Ровно месяц. Когда приеду, чтобы ты была прежней веселой Анюткой, хорошо подруга? А когда приеду, мы с тобой пойдем в караоке и будем так петь и веселиться, что ты будешь рада избавлению от этого козла!

— Лиль, ну я ж просила… Слава вовсе не козел. Это Инга там рулит.

— Все молчу-молчу, — подруга поднимает белый флаг, но все ж бурчит: «Конечно, не козел. Всего лишь изменил, да со счета деньги хотел себе присвоить при разводе. Ох, Анька…»

Еле-еле доживаю до понедельника. На улице до сих пор пасмурно. Почему так? Первое сентября точно будет испорчено… Да и сегодня день особенный, хотелось бы солнышка. Надеваю водолазку, собираю волосы в высокий хвост, прохаживаюсь по лицу тональным кремом, чтобы скрыть следы печали последних дней, наношу немного помады на губы и иду на работу.

Работа действительно согревает сердце. Всегда волновалась перед совещаниями, а сегодня… волнуюсь по-особенному, по-радостному что ли.

— Особую благодарность я хотел бы выразить Анне Степановне. Довести до ума столь серьезный проект за восемь месяцев — практически чудо. Я почти уверен, что после его презентации нам гарантирован выход на новые рынки, правда, Артем Эдуардович?

«Спасибо, спасибо, Виктор Валентинович», — твержу про себя и еле заметно киваю ему. С волнением жду слова босса. Я знаю, что в среду мне придется контактировать с новыми инвесторами, партнерами, рассказывать о проекте, отвечать на все вопросы. Это сладко и волнительно. С какой-то нетерпеливостью смотрю на босса.

— Совершенно согласен со своим заместителем. Анна Степановна поистине сотворила чудо. Я думаю, все сочтут справедливым, если мы выпишем нашей прекрасной Анне премию и дадим внеочередной отпуск с завтрашнего дня. Как вы думаете, коллеги?

Конечно, всё решено, мнение «коллег» Артема Эдуардовича на самом деле интересовало мало. Кто-то захлопал в ладоши, кто-то повторил. Кто-то изумленно шептал: "Но ведь послезавтра презентация проекта… Какой отпуск…"

— Коллеги, давайте немного успокоимся, — продолжил Артем Эдуардович, — у Анны непростые времена в личной жизни. Думаю, деньги и отдых ей не помешают. Все материалы по проекту уже переданы Веронике Альбертовне.

Вот так? Вот так поступают с теми, кто молча и больше всех работает? В выходные. По ночам. Без права на ошибку. Значит, права была Лилия в пятницу, когда говорила, что я дальше носа своего не вижу и позволяю собой пользоваться? Она говорила про Славу. Неважно. Вот сейчас очень даже такая ситуация.

— Веронике Альбертовне? — непривычно громко спрашиваю я, вставая со стула так, что тот отлетает назад. — Это которая работает у нас три месяца? Которая в ваш кабинет заходит почти в каждый обеденный перерыв, а выходит с растрепанной прической, поправляя блузку?

Тишину в кабинете можно измерять в тоннах, настолько она огромная, давящая, а еще зловещая. Я б прикусила язык, да только поздно.

— Я никому не позволю в нашем офисе распространять грязные сплетни. Анна Степановна, только в знак благодарности за проект я позволю вам уволиться по собственному желанию. И, так и быть, я ценю ваш труд, премия тоже за вами.

Глава 5

Гордеев

— Лёвушка, — продолжаю третировать лейтенанта Крюкова, хотя тот, очевидно, домой торопится, а может, к невесте своей, — помнишь, девушка приходила, плакала?

Лев делает лицо, будто задумался, хотя, конечно, ни хрена не понимает, о ком идет речь, плачущие девушки и женщины, а иногда и мужчины в отделении полиции скорее обыденная картина чем из ряда вон.

— Родинка, — напоминаю ему.

— А да, это Анна Степановна, помню, — отзывается Крюков: привычка цепляться взглядом за особые приметы дает о себе знать.

— В отместку за Диярова, видимо, мне не дали это дело. Сказали, разберутся. И кто теперь разбирается, что вообще с ней?

— Илья Марсельевич, да не из-за Диярова не дали вам это дело. Там из прокуратуры сразу же поступил звонок. Дело передали самому сговорчивому. А тот закрыл его из-за отсутствия состава преступления.

— Напомни, пожалуйста, кто у нас такой сговорчивый?

В голове проносятся, конечно, парочка фамилий, но не должно быть у нас таких мразей. Невооруженным глазом было видно, что эта Анна тряслась за свою жизнь, что визит в наше отделение — её последняя надежда, соломинка. Уверен, ей огромного труда стоило добраться до нас. И если Анну нашли те, кого она так боялась, я думаю, уже можно обзванивать морги.

Всезнающий Лёвушка отвечает быстро:

— Сайгаков. Только я вам, Илья Марсельевич, ничего не говорил, хорошо?

Надо звонить Сайгакову. Дело он мне,

Очень редко мне приходилось рыть информацию на своих коллег или сослуживцев: неприятное, противное дело. В этот раз помогли связи, энтузиазм и уверенность, что даже на солнце бывают пятна. Через три дня я уже кое-что знал о некоторых деталях в биографии Сайгакова. Звонил уверенно. Сайгаков будет со мной считаться. Пусть мне пеняют вынужденное увольнение Диярова, зато напомнил тогда: в полиции нет места слизнякам. А если кто-то считает иначе, у меня есть свои рычаги воздействия, свои люди, с принципами, с которыми мы не раз пересекались во время моего военного прошлого.

— Здравствуй, Андрей. Тебя беспокоит капитан полиции Гордеев. Так что там с делом той, у которой родинка на шее еще страшненькая? — Так нет дела, Илья Марсельевич. Говорят женщина-то того, не совсем в себе, в больничку ее надо, а может и уже увезли. Меня трясет. Меня до сих пор трясет от таких тупых «нет_дела_жертва_сама_виновата». Эта девушка пришла к нам со слезами отчаяния, уверенная, что ее жизнь висит на волоске. Очевидно ж, что «нет дела» — только потому, что кому-то чертовски выгодно. Выгодно так, что кто-то сейчас или уже мертв, или балансирует на грани между мирами, или ее умело и методично превращают в овощ. Уверен, что Сайгаков все понимает, и от этого ещё тошнее. Забыл сказать: когда меня трясет от таких «нет дела», слезами и кровью умываются все, даже те, кто считал толстый кошелек и свое кресло панацеей.

А запах крови я чую издалека и много заранее. Клянусь, если с этой Анной что-то случилось, Сайгаков и еще парочка человек будут лететь вниз по карьерной лестнице быстрее Диярова.

Глава 6

Гордеев

— А теперь, Андрей Андреевич, будь добр, подробнее.

Сайгаков мнется всего секунду, а потом начинает быстро, будто хочет быстрее от меня отвязаться, объяснять:

— Анна Степановна пришла к нам в состоянии, близком к истерике. Есть все основания утверждать, что это состояние объясняется не угрозами для её жизни от некой организации, а осенним обострением. Илья Марсельевич, думаю, нет надобности объяснять, что психические заболевания имеют склонность обостряться именно осенью. Октябрь нынче темный, холодный, депрессивный, еще и полнолуние.

— Лирики не надо, не на уроке литературы. Только по существу. Она где-то наблюдается? Как попала в «Воронку»? Есть ли близкие или родные? И, конечно, ты понимаешь, что без желания пациента в лечебное учреждение никого не могут поместить. Это если все делать по закону. Так как насчет этих мелочей?

Уверен, на половину поставленных вопросов Сайгаков не имеет ответов вообще, а на другую половину может ответить только весьма приблизительно. Скорее всего, полковник получил звонок из прокуратуры, пожелания вышестоящих лиц были учтены. Сговорчивый Сайгаков послушно покивал — и всё, дело закрылось, так и не открывшись, то есть даже малейшего шанса на спасение Анны Степановне дано не было.

— Моё рабочее время закончилось, капитан Гордеев. Я не обязан перед вами отчитываться ни в рабочее, ни тем более во внерабочее время. Все вопросы вы можете адресовать инстанциям выше.

М-да, Сайгаков не Дияров, но и я не зря тратил время, рыская по страницам его прошлого.

— Будьте уверены, следователь Сайгаков, если я захочу пройтись по инстанциям выше, я адресую им немало вопросов. Не только про Анну Степановну, но и про то, как в нашей доблестной полиции могут служить личности с неоднозначным прошлым — армейским прошлым…

— Пытаетесь шантажировать, капитан Гордеев? Зря. Мое прошлое чистое. Поэтому не надо на меня давить.

— Оно чистое после того как его подчистили. А я выведу на белый свет черновик твоего прошлого, Сайгаков. То, от чего ты бежал, чего боялся и до сих пор боишься.

Сайгаков тоже переходит на «ты», но его бравада уже шатается, ой как шатается. И я от этого получаю небывалый кайф. Даже когда он пытается припугнуть меня:

— Капитан Гордеев, ваше положение тоже весьма шаткое, начальство не очень-то довольно вами. Я бы не стал усугублять ситуацию.

Если бы начальство могло, оно бы давно уволило меня, потому что некоторым я как кость в горле. Вот и сейчас, в деле Анны Степановны я побуду этой костью. К счастью, у меня есть не только принципы и честное имя, но и кое-какие дружки со связями. Думаю, Сайгакову и это прекрасно известно.

— Я жду, Сайгаков. У меня свободны весь день и ночь. Свою электронную почту вышлю эсэмэской. И ещё: думаю, будет лучше, если в прокуратуре о нашем разговоре не узнают. Впрочем, смотри на себя. Твоей выгоды здесь больше.

Что и требовалось доказать. Пометавшись, видимо, часа два, Сайгаков отправил мне на почту копию заявления, написанную от руки Анны Степановны.

Что я вижу? Девушка нервничает, действительно близка к истерике. Почерк неровный, то бежит вверх, то падает вниз. Буквы угловатые. Но нажим, судя по всему, твердый, девушка писала, ничуть не сомневаясь в своей правоте. Ну это ладно, графолог из меня может и не бог весть какой. Изучаю содержание.

«Я,

Корнеева

(зачеркнуто) Лебедева Анна Степановна, 20.09. 1998 года рождения, прошу привлечь к уголовной ответственности организацию «Воронка», которая предложила мне помощь, как моральную, так и материальную, но это было сделано в мошеннических целях. Теперь я боюсь, что они могут лишить меня и имущества, и жизни. У меня были сложные времена после развода и увольнения с работы, нужна была поддержка, и я начала активно взаимодействовать с этой организацией. С 10 сентября текущего года я проживаю в помещении, принадлежащей данной организации. Ко мне приставили психолога, который должен был помочь прийти в себя. Но подозреваю, что он преследовал другие цели. Очень скоро я стала замечать ухудшение самочувствия, мысли депрессивного характера вернулись и усилились. Под психологическим давлением я переписала большую часть своих активов в фонд «Воронки», в настоящее время организация занимается продажей моей квартиры

Далее были перечислены причины, по которым Анна Степановна думает, что ей будет причинен физический вред вплоть до ликвидации.

Я б руки оторвал тому, кто проигнорировал этот крик души.

Здесь не дело закрывать надо, а бежать спасать эту Анну.

Предстояла тяжелая ночь, потому что «Воронка», про которую было написано в заявлении, нигде в нашем городе зарегистрирована не была. В заявлении, вопреки всем правилам, не было и адреса самой Анны. Хотя ее, скорее всего уже выписали из квартиры. Но ведь она могла написать примерное местоположение той же «Воронки», не с закрытыми глазами же ее везли туда?

Не люблю доставать людей ночными звонками, но заглушаю угрызения совести и набираю Павлика — нашего айтишника.

Глава 7

Аня

Последние годы своей жизни бабушка провела в нашей квартире и, нехило сдав после смерти деда, стала ворчливой, привередливой. Однако нет-нет, да долетали от нее интересные фразочки, поговорки, которые засели и в моей голове. Ворча на маму, которая и так, и эдак старалась ей угодить, бабушка говорила: «На что мягко стлать, коли не с кем спать?»

Только сейчас, когда в квартире нет Славы, начинаю понимать бабу Надю. Иногда засыпала прямо в одежде в кресле, чаще — захватив первое попавшееся покрывало — на диване. Счастливые люди залипают в соцсети — я, пролистнув чужих два поста или рилса, выключала комп или телефон. Умные люди находят успокоение в книгах — у меня закладка пятый день стоит на пятой странице. Я б даже согласилась сейчас переесть и набрать лишний десяток килограмм, лишь бы найти хоть какое-то успокоение.

Вместо этого вновь и вновь казню себя словами близких или не очень людей, некоторые слова додумываю, некоторые сами всплывают на поверхность памяти откуда-то издалека, из прошлого. Словно ждали вот этот самый день — день, когда я буду наиболее уязвимой.

В пятнадцать лет к нам начал захаживать мальчик из параллельного класса. То уроки хотел поделать вместе, то в интернете что-то смешное хотел показать, в кино звал. Стёпка мне нравился исключительно как друг, вообще все мальчишки нашего возраста были еще будто бы детьми и их попытки ухаживать мы, девчонки всерьез не воспринимали. Зато грезили о старшеклассниках, споря на кого посмотрел Миха или Артур. Стёпка же со свой навязчивостью начинал уже надоедать и я как-то я попросила сестру сказать, что меня нет дома, на что она возразила:

— Встречалась бы со Степкой, нормальный парень. Думаешь, к тебе с твоей родинкой штабелями поклонники будут укладываться?

Да и дома, когда родителия пеняли Тане, что она совсем не готовится к экзаменам и приводили в пример меня, она не раз заявляла:

— Так нашей Анюте единственный шанс выбиться в люди всю себя карьере посвятить, а я всё же хотела бы жить красиво и беззаботно, а карьеру и деньги у меня муж будет делать.

И когда Слава — красивый, спортивный, из хорошей семьи сделал мне предложение, я была на седьмом небе от счастья. Мы ездили в отпуск, куда Слава хочет; я готовила блюда, которые Слава любит; по вечерам я делала ему массаж воротниковой зоны, чтобы нужная офисная работа пагубно не влияла на его здоровье. А потом мы задумались, точнее, даже не задумались, а только начали мечтать о детях. И Слава сказал:

— Я и мальчику буду рад, и девочке, лишь бы твоя родинка не перешла к ним.

И я снова будто бы пережила маленькую смерть. Я опять замерла, забыла как дышать, застыла в той позе, где меня настигли эти слова. «Это не смертельно», твердила я себе, но по ощущениям это была именно она — маленькая смерть. Мне надо было время, чтобы прийти в себя: сначала погрузиться в жар, а потом начать дрожать от озноба, и наконец, только потом приходило смирение с тем, что и сестра, и Слава были правы: я не такая как все. Даже в зале суда, кажется, я более всего боялась, что Слава прилюдно упомянет о моей уродливой родинке, как одной из причин развода.

Кто бы мог подумать, что на этот раз спасёт меня тот же Стёпка, который уже стал Степаном Валерьевичем, хотя где и кем он работает, я так и не смогла узнать. Зато впервые за много лет узнала, каково это — когда тебя принимают и любят такой, какая ты есть. Я поняла, что я — не функция, которая готовит ужин, делает массаж, готовит проект, и взамен заслуживает каплю любви и принятия. Нет! Это было потрясающее чувство, что мне не надо прятать родинку, не надо чего-то заслуживать, хватает того, что я — есть, я — творение высших сил и единственное, что я должна — быть благодарной им за жизнь на Земле, которую они сотворили равной.

Глава 8

Постепенно приходило спокойствие, а может это была пустота. Когда Стёпка объяснял, рассказывал, смутное волнение еще владело мной. Я даже попыталась облачить эти тревоги в полушутку:

— А почему организаторы решили присвоить такое странное название — «Воронка»? Вроде бы ничего хорошего в воронке нет, тебя несет на верную погибель вопреки твоим желаниям и воле?

Степан же не видел в названии ничего странного:

— Нюся, а может нам порой и надо вот так? Чтобы нас несло нам же вопреки? Мы, люди, хоть и гордо называем себя человеком разумным, часто просто слепы. Не видим, ради какой радости, ради какого счастья сотворил нас Бог. «Воронка» помогает развить в себе духовные энергии до такой степени, что человек безоговорочно, бесстрашно сам бросается в пучину высших энергий на пути к вечному счастью.

Честно говоря, я даже толком не слушала, что он говорил дальше, потому что вот это забытое со школьной скамьи «Нюся» что-то задело в груди. Ни для кого и никогда я не была Нюсей, только Степка так меня называл. А я бесилась. А сейчас — нравится. Словно в беззаботное школьное время окунулась.

— Слушай, а твоя Лилька где, как, вы до сих пор с ней неразлучны?

Может, мне только кажется, но в голосе Стёпки как будто звучит неприятие, отторжение моей лучшей подруги. Хотя особой любви между ними и раньше не было. Если сестра прямо сватала

— А Лилька у нас деловее чем мы будет, она уехала стажироваться, приедет только через месяц.

Чувствую какой-то подвох в том, что Стёпе нравится эта новость. Но почему? Он же знает, что в сложной ситуации я всегда рядом с подругой. И сейчас, честно говоря, мне уже стыдно за то, что не брала телефон, не позволяла Славика называть козлом и ругалась. Сейчас бы я с удовольствием выпила бы черный кофе вместе с подругой. Но вскоре причина радости Степана становится ясным:

— Ну, тогда я за Лильку пока побуду в твоей жизни. И первым делом мы отправимся в «Воронку». Тебе понравится, я уверен. Дышать легче станет, Нюська. А потом сама туда побежишь, обещаю! В такие места кого попало не приглашают, туда идут — избранные.

— Я — избранная? Стёп, ну не смеши, ей-богу. Избранная у нас Вероника Альбертовна.

— Это ещё кто? — хмурится Степан.

— Да никто, не обращай внимание. Ей всего лишь отдали мой проект.

«А ещё избранная — это Инга», — думаю про себя. Раз Слава решил, что с ней семья краше, лучше, красивее, и ради неё можно нашу с ним жизнь рушить до основания — ну точно избранная. Ради простых женщин таких подвигов не совершают. А уж ради тех, кто с такой родинкой как у меня — подавно. Нас разве что пожалеть можно. Один раз. А потом и на мусорку не обидно.

— Нюся! — грозит пальчиком Стёпа, — у тебя все мысли на лице написаны. И ладно была бы хоть одна нормальная — нет! Ты — самая красивая женщина на свете. У тебя прекрасная родинка, которая вовсе тебя не портит. Но ничего, завтра я тебя в «Воронку» отведу, глупости сразу из головы выветрятся.

Степка смешной. И вовсе он не скользкая улитка, как говорит Лиля. Настоящий друг. И рассмешит, и утешит, и какой-то выход предложит. Решено: посмотрю что за зверь такой эта «Воронка», в конце концов, меня великодушно отпуском одарили.

Глава 9

И вовсе «Воронка» не страшным местом оказалось. Снаружи — неприметное, двухэтажное здание цвета красного кирпича. Внутри — ощущение величественности. Здесь нет роскоши, отнюдь. Но тебя окутывает какая-то одухотворенность, что ли. На душе спокойно становится. Всё как в общинах, религиозных сообществах, даже обращались ко мне не иначе как «сестра».

— Как ты? — спрашивает Степан.

— С момента развода мне еще не было так хорошо, я здесь грудью полной вздыхаю.

Степка легонько щелкает меня по носу, вновь возвращая в беззаботные школьные дни.

— Пошли, заполнишь анкету. Паспорт же с собой?

— Он всегда со мной, — гордо заявляю, еще не чувствуя ни малейшего подвоха, ни о чем не задумываясь.

— Вот и хорошо. Знаешь, в какое время живем: формальности пытаются душить нас даже вот в таких сакральных местах, хотя наш Учитель предпочитает строить отношения на искренности и доверии.

— Хорошо у вас, — искренне радуюсь тому, что попала сюда. — Доверие сейчас стало дефицитом. И особенно больно тогда, понимаешь, что твое доверие к близкому человеку — и есть твоя уязвимая точка.

— Здесь ты научишься доверять, даже если жестокий мир непросвещенных людей разучил тебя этому, — уверяет Степан.

Было удивительно, что Учитель, о котором Степан так много и так рьяно говорит, оказался не мудрым седовласым старцем, а обыкновенным мужчиной средних лет. И если смотреть на него так близко, как мы сейчас со Степкой, ничего особенного в нем не было. Наоборот, мне не очень понравилось, как он посмотрел на меня и показал поднятый большой палец Степану. Разве так должны общаться Учитель и Ученик?

— Я буду называть тебя Сестрой, потому что каждый, кто приходит в нашу обитель добра и доверия для меня как брат или сестра. Ты обращайся ко мне «Учитель», хорошо, сестра Анна? Скажи, испытывала ли ты когда-нибудь, особенно в последнее время стремление изменить себя, изменить мир. Разочаровывалась ли в несовершенстве того мира, где вынуждена жить? Ведь не секрет: избранным очень сложно жить в окружении людей с низкими вибрациями.

Я задумалась. А ведь действительно, мужчина прав. Мне было сложно. Сложно со Славой, сложно с Артемом Эдуардовичем. Это были настоящие предатели, паразиты, которые пользуются людьми, а потом выкидывают их на обочину словно мусор. Во мне даже взыграла гордыня: как было бы хорошо, если б я жила в окружении людей, про которых Учитель говорит «избранные с высокой вибрацией». Учитель видимо, видел во мне эту перемену, готовность все бросить и присоединиться к ним, но отметил:

— В этом здании очень высокий энергетический потенциал. С непривычки может заболеть голова. Пожалуй, на сегодня хватит. Я иногда читаю лекции, иногда мы медитируем, если хочешь, приходи. Думаю, Степан тебе поможет, он — один из моих лучших учеников. Но подумай: действительно ли ты хочешь принять нашу картину мира или тебе лучше оставаться в низкочастотном мире с людьми, которым нет спасения в высшем мире. «Воронка» никого не забирает к себе помимо его воли.

Я обещала подумать, но точно знала, что приду сюда ещё. Кажется, моя жизнь начинала обретать смысл.

Глава 10

Если сентябрь в этом году был теплым, почти по-летнему ласковым, то октябрь уже везде размазал грязь, а в ноябре существенно похолодало и вовсю пахло зимой. Я всё это видела, но не чувствовала. Для меня все дни вдруг стали обыкновенно прекрасными. Именно так: не хорошими, а прекрасными.

Я летала, а не ходила; моим самым лучшим другом и опорой стал Степан; на почти все свои вопросы я находила ответы у Учителя; а их у меня стало появляться больше. Не те, которые задавала Лиле или себе «За что Слава так поступил со мной?», «Как я буду жить без Славы?», «Почему босс лучшие проекты отдает красивым девушкам, а я со своей родинкой остаюсь в роли пашущей лошади?».

Как раз эти вопросы меня вообще перестали волновать, ответ очевиден, и он связан с несовершенством мира. Этим людям никогда не увидеть лучший из миров, никогда не переродиться в лучшем воплощении; их мышление и восприятие мира на уровне кузнечика, такова их судьба: даже если при следующем рождении будут людьми, их жизнь будет напоминать судьбу кузнечика, прыгающего туда-сюда и весь талант которого заключается в умении слиться с окружающей средой, прожить максимально незаметную и бездарную жизнь.

Другое дело — «Воронка». У меня захватывало дух, когда я сюда заходила. Я искренне завидовала тем, кому было позволительно жить здесь.

— Завидуешь им белой завистью? Даже я не могу решиться на то, на что решаются такие люди. Тоже с почтением смотрю на них, вижу, как они меняются, радуюсь за них. Ты не представляешь, через что пришлось пройти некоторым из них! И только «Воронка» смогла их вернуть к жизни.

Интересно, Учитель им сам предложил остаться жить прямо в «Воронке»? Или они подходили, спрашивали, что-то изучали, проходили какой-то этап типа стажировки? Я надеялась, что потихоньку смогу узнать это, проявляла крайнюю внимательность к происходящему, старалась задавать вопросы Степке. На прямые вопросы мой школьный друг не отвечал.

— Всему своё время, Нюся. Всего себя отдать «Воронке» — это серьезный шаг, к которому ты пока не готова, — говорил Степан.

На прямые вопросы Степка не отвечал, но продолжал завлекать рассказами о людях, которые смогли совершить этот главный шаг в своей жизни.

— Видела сестру Маргариту? Раньше ее судьбе бы никто не позавидовал.

Сестру Маргариту я видела на лекциях Учителя, это была полненькая симпатичная женщина лет пятидесяти. Она с восхищением смотрела на Учителя, а иногда забывалась, словно вылетала из реальности, погружалась в свои мысли, улыбалась чему-то, что знает только она.

— Вот такое вот умиротворение она нашла только здесь, — продолжил Степан. А когда пришла сюда, ее без слез невозможно было встретить. Казалось, вся ее жизнь состоит из потока слез. Муж бросил ее десять лет назад. Дети выросли и покинули родное гнездо. Из троих детей только одна время от времени ее навещала, а остальные даже внуков не показывали.

— Почему ее дети так жестоки?

— А почему твой Славик изменял тебе? Почему босс отдает твои проекты тем, с кем он спит? Низкая вибрация. Больше тому нет объяснений. Такие люди притягивают весь земной негатив и распространяют его, заполняя землю своей ядовитой сущностью. Ты, я, сотни других, кто познал «Воронку» могут изменить эту реальность, но в наших руках слишком мало сил. А вот сестра Маргарита и другие, кто живет здесь под крылом Учителя и его помощников обладают куда более мощным потенциалом. Такие как она — наша опора.

Каждый раз, когда я приходила в «Воронку» всё больше обращала внимание на этих людей. Я хотела к ним! Я восхищалась ими! Доброта, улыбка, мягкость, принятие мира и себя, абсолютное спокойствие — я тоже хотела стать такой. И однажды уже в открытую поделилась своим желанием со Степаном.

Степка, казалось, был доволен. По крайней мере на его лице отразилось абсолютное удовлетворение. Однако слова звучали несколько иначе:

— Понимаешь, Нюся, сейчас ты можешь уйти, Ты можешь завтра приходить на лекцию, медитацию, конференцию, а можешь не приходить. Каждый тебя поймет. Низкие вибрации очень сложно отпускают от себя даже просвещенных людей. Но слияние с «Воронкой» на другом, более высоком, втором этапе, подразумевает отказ от всего, что притягивает низкие вибрации. Ты уверена, что сможешь отказаться?

— Я не знаю, что притягивает низкие вибрации, Степка. С людьми, которые живут только ради материального, я уже не общаюсь. Даже наши контакты с Лилей прекратились, хотя она еще неделю назад снова пыталась дозвониться до меня, даже домой приходила, но я не открыла дверь. С работы я ушла окончательно, со Славиком не общаюсь. Что мне еще сделать?

— Не только люди притягивают в твою жизнь негативные вибрации. Все материальное тоже заставляет тонуть в пучине невежества. Я не обвиняю тебя ни в чем. Я сам еще не достиг такой точки роста, что готов отказаться от всего материального.

— Но ведь может оказаться, что ты не готов, а я готова? Извини, но может же быть такое? Что надо сделать? Держать что-то наподобие сложного поста?

— Нет, — голос Степана прозвучал очень серьезно. — Это значит отказаться от всего материального, включая движимое и недвижимое имущество.

Глава 11

Слова Степана долго не выходили у меня из головы. Смогу ли, готова ли я к тому, чтобы отказаться от своей квартиры и начать жить в «Воронке»? С одной стороны, мама меня учила:

— У девушки должна быть своя опора. Квартира, отложенные деньги на черный день. Ничто не постоянно в этом мире. Даже любовь, от которой кружится голова, может пройти, и тогда, ты либо свалишься от головокружения в сточную канаву и будешь бороться, чтобы не подохнуть от голода, либо упадешь на мягкий диван в своей квартире и укроешься пледом, отдохнешь, поплачешь, поспишь и с новыми силами начнешь новую — лучшую жизнь.

Мамин совет помог: даже после развода со Славой я не осталась ни с чем. Как бы Слава не захотел, моя квартира осталась моей.

Но может, именно она меня и тянула вниз? Я внимательнее присмотрелась к сестре Маргарите, прислушивалась к ее голосу, оттенкам интонации. Я хотела найти или, наоборот, боялась найти там нотки горечи, признаки раскаяния от совершенного поступка, хотя бы какую-то растерянность, но нет, ничего такого не было и в помине!

Наконец, я осмелела и, улучив минуту, спросила у сестры Маргариты:

— Вы знаете, я здесь недавно. Меня брат Степан пригласил. Мне очень нравится и я даже подумываю, чтобы отказаться от материального и вступить в ваш клуб избранных. Но мне немного страшно. Скажите, это нормально — так бояться? Или я действительно еще не готова? А как вы решились?

Ни одна эмоция не изменилась в лице сестры Маргариты, только глубокое спокойствие и, как мантру, она повторила то, что говорит Учитель на лекциях:

— Сомнения, тревога, опасения — признак того, что низкая частотность вас пытается удержать. Ты можешь остаться там, на прежнем уровне, а можешь шагнуть навстречу своему страху, преодолеть сложную, страшную степень и изменить свою жизнь. Я смогла. Сможешь ли ты — зависит от тебя, твоего выбора.

Эти слова развеяли мои последние сомнения. Действительно, за страхом часто скрывается наш потенциал, наша сила. Еще немного подумав пару дней, я решилась.

— Добро пожаловать в новую жизнь, сестра Анна. Уверяю тебя, вскоре ты забудешь о своей прошлой жизни, о всей боли, что она тебе принесла, — сказал мне Учитель 28 октября, ровно через 3 месяца после того, как мы со Славой развелись.

Тогда я еще помнила о своем прошлом, и оно тупой болью, но все же отзывалось в теле и в сердце. Но я твердо знала: совсем скоро я достигну того уровня совершенства, что буду вспоминать о нем без

Глава 12

— Сестра Анна, чего ты боишься?

Голос Учителя мягок, а глаза холодны. Поэтому вроде бы и проявляет участие, а мне легче не становится. Но моя опора — Степан крепко держит мою ладонь в своей руке. Он уже раз десять повторил, что гордится мной, что я совершила поступок, на который сестры и братья, пришедшие в «Воронку» много раньше меня, не могут решиться. Да что далеко идти, он и сам такой! Вполне возможно, что мой поступок и его подтолкнет к решительным действиям.

Я нервничаю. От того, что Степан повторяет одно и то же несколько раз легче не становится, наоборот, срабатывает какое-то внутреннее сопротивление.

Моя нервозность понятна. Решающий шаг, способный изменить твою жизнь, разделяющий ее на «до» и «после» всегда вызывает сумбур. Пытаюсь успокоиться. Через 10 минут начнется медитация в общем зале, и я точно обрету спокойствие. Так и отвечаю Учителю. Он ободряюще дотрагивается до моей руки. Еще вчера я смотрела белой завистью на тех, кто удостаивался такого особенного расположения от Него, но тут автоматически отдергиваю ладонь. Взгляд Учителя остужает, но вслух никто ничего не говорит.

Я была права. Медитация снимает нервное напряжение. Непривычность не нервирует, а восхищает. Я не возвращаюсь сейчас домой, а иду в соседний блок здания, где для меня приготовлена отдельная комната. Я должна гордиться собой.

Горжусь. «Воронка» дарит спокойствие, она для избранных, но пути земного мира столь запутаны, скользки, что нуждающиеся, избранные не могут найти свой путь в «Воронку». Только что моя квартира стала частью имущества «Воронки». Пусть она послужит для благих целей. Часть прибыли от продажи, как объяснил Учитель, пойдет для изготовления печатной и даже цифровой продукции о нашем учении, часть, конечно, послужит непосредственно для нас — меня, сестры Маргариты и других братьев и сестер, живущих в здании «Воронки», чтобы мы были сыты, одеты, жили в тепле.

Спокойствие, которое подарила медитация, оказывается временным явлением. Ближе к ночи моя тревожность возвращается. Согласно правилам, я больше должна уделять время внутреннему миру, расширению сознания, а не общению с братьями и сестрами: оно является достаточным и на лекциях, медитациях, собраниях.

Как нехорошо, знаю, борюсь, но впервые почти бунтую с местными правилами и решаю найти комнату сестры Маргариты. В первый день же простительно чуть-чуть нарушить устав, я же нее давала обет одиночества?

Вежливый стук, и в ответ раздается тихий голос Маргариты, разрешающий войти. Мельком бросаю глаза: точь-в-точь как в моей комнате, включая постеры с обещанием вечного счастья. Только счастье здесь казалось каким-то убогим, что ли?

Что-то гнетущее было не только в моей, но и ее комнате. Дело не только в небольших размерах, все ж мы жили каждая отдельно, а для одного человека много ли надо пространства? Наверное, много. Потому что в своем доме я выращивала огромное количество цветов. До «Воронки» я с любовью ухаживала за ними, мои любимые бальзамин, фикусы, фуксия, орхидея получали внимание сполна и отвечали взаимностью: сочная зелень радовала глаз, а яркие цветы привносили праздник в мою жизнь. Что с ними сейчас? Почему я о них совсем забыла? Надо пойти к Учителю и спросить, возможно ли пойти в дом и забрать сюда хотя бы парочку.

Смотрю на сестру Маргариту, всегда одинаково веселую, радостную, только ее радость сейчас казалась какой-то убогой. Хочется подарить ей капельку праздника, и вместо ритуального приветствия спрашиваю:

— У меня в квартире осталось много цветов. Хочешь, подарю тебе свой любимый бальзамин?

Пустая радость в глазах сестры Маргариты сменяется какой-то печалью, но эта грусть была уже не пустой, какая-то осмысленность на миг мелькает в ее взгляде. Она даже мечтательно произносит:

— Бальзами-и-н… Любимый цветок. У меня тоже был. БЫЛ.

Но затем в ее глазах начинает мелькать испуг, и она спешно заявляет:

— Так нельзя, сестра Анна. И не вздумай идти в свою квартиру. Она уже не твоя. Это страшно…. Очень страшно. Лучше попроси Учителя открыть общий зал, возьми диск и лишний раз медитируй, очищай свой дух. Нельзя… Нельзя, сестра Анна.

Почему-то я впервые думаю, что речь сестры Маргариты, выражение лица, реакция на мои слова какие-то странные, не как у нормального человека. Почему-то думаю, что это не может быть признаком просветления. Успокаивающе хватаю ее ладони и молча держу их в своих.

…И все же, что плохого, если принести сюда, скажем, бальзамин и герань? Это же не люди и даже не животные. Их нельзя обвинить в низких вибрациях. Что неправильного, если я взгляну одним глазком на свои цветы, а будет возможность — захвачу с собой, ну не выгонят же меня отсюда из-за этого?

Глава 13

Ноябрьский воздух проникает через маленькую форточку, заставляет натягивать одеяло до подбородка. Точнее, это я открыла форточку, чтобы пустить в свою каморку глоток чего-то свежего. Да, комнатой мне свое помещение называть не хочется, каморка она и есть каморка. Хорошо отапливаемая, она не давала замерзнуть зимой, но воздух был каким-то спертым.

Ноябрь начинался с надежд, связанных с вступлением в новую жизнь. С надеждой на обретение новых друзей, на познание чего-то светлого, истинного. Этой надежды хватило недели на две.

Но теперь эта надежда таяла на глазах. Сестра Маргарита из вечно веселого человека на глазах превращалась в какой-то чурбан, не имеющий никаких эмоций. Разве только на общих медитациях ее лицо озаряла какая-то ненормальная улыбка. А в последний раз из зала ее вывели за руку два охранника. Практически случайно я услышала их фразы, после которой волосы на моих руках встали дыбом:

— Ну что, скоро и эту в утиль?

— Похоже, да. Говорят, скоро еще одну новенькую заманят.

Ни сожаления, ни радости в этих фразах не было. Охранники будто бы обсуждали обыденный рабочий момент. Правда, один обернулся, посмотрел на меня, на что я поспешно опустила глаза, ткнул второго в бок и они поспешно удалились вместе с болтающейся между ними сестрой Маргаритой.

...Мне снились мои герани, замерзающие под крупными хлопьями первого снега. Я любила цветы, как большинство женщин: любила за красоту и уют, который они создают, но без фанатизма. А тут как будто заклинило. Закрывала глаза, вырубалась и переносилась в свою квартиру, где было темно, где все было чужое. В квартире — в моей квартире толпились чужие люди, безобразные, с обросшей щетиной. Сон за сном они выкидывали мои цветы на ноябрьский мороз, и сегодня

Мне очень редко снились такие красочные, запоминающиеся сны, может, поэтому, вот этот, последний так и не выходил из головы. Я просила Учителя, просила Степана, которого, как ни странно я начала видеть очень редко, отпустить меня на выходные из “Воронки”.

— В тебе говорит сопротивление. И эти сны — происки низкого в тебе начала, очень хитрого, коварного. Ты, наоборот, должна держаться поближе к Учителю, — твердил Степан. И как всегда, последовал привычный совет — почаще медитировать.

Я послушная девушка, правильная, ведомая, я честно пыталась следовать их советам, первоначальные порывы увидеть свою квартиру давно были задушены мною на корню.

— Степан, я хочу одним глазком взглянуть на те места, где провела достаточно большую часть своей жизни, где вила гнездо, где надеялась прожить в счастье и любви. Неужели я не заслужила немножко свободы? От этого моя преданность «Воронке» никуда не уйдет! Наоборот, я буду с большим рвением служить во имя вашего учения.

—Нашего. Нашего учения, Нютка, — недовольно поправил меня Степан. — Но хорошо, я постараюсь что-нибудь придумать.

И Степка придумал. Через пару дней я стала одной из тех, кто ходит по улицам города, остановкам метро и раздает листовки. Степан предупредил: по правилам, приближаться к местам, где был мой дом, мне строго запрещено. Но издали я могу посмотреть на свой дом. «И только. Это важно. Это очень серьезное правило», — предупредил Степан.

И продержалась я, к своему позору и несчастью, всего один день. Я не готова была расставаться со своим прошлым. То, что я чувствовала смутно, стало явным: Я НЕ ГОТОВА РАССТАТЬСЯ С ПРОШЛЫМ.

Я раздавала буклеты, книжки прохожим. Конечно, Степан присматривал за мной. И на третий день сказал:

— У меня есть кое-какие дела. Нютка, ты всегда была отличницей и умницей, не подведи, хорошо? А я вернусь через час.

Если б я знала, к чему это приведет…

Если б я знала, что Степкой, таким родным и близким, движет не дружба и симпатия, а страсть к большим деньгам…

Я б осталась стоять в стороне от дома. Смотрела бы на знакомую крышу, на смутные силуэты возможно знакомых людей. Но не бежала бы как оголтелая навстречу своему несчастью. Не вбежала бы почти в объятия бабы Симы, которая ахнула, увидев мои книжки на руках:

— Ах, Анюта, так ты этим негодяям свою квартиру отдала??? Да что ж такое творится-то…

Не зашла бы в ее квартиру на чашку чая.

Да что там, я б бежала не только при виде знакомого дома, но и знакомой остановки так далеко, как только могла. И тогда все были бы живы-здоровы. И баба Сима, и я.

Глава 14

Три месяца спустя

Капитан Гордеев

— Что это он в прокуратуру как на свидание собирается? — слышу голос одного из коллег, обращенного к Лёвушке.

— Так он и ходит на свидания, аж через день, — почти ржет последний.

Тот, новенькний, напрямую у меня спрашивать не решается, впрочем как и многие. На работе только смотрят, как я через день из угрюмого капитана превращаюсь во вполне человечного гражданского, и за глаза, а самые близкие и в глаза подшучивают над моими походами в больницу.

Так а кто виноват, что Анна наотрез отказывается говорить с людьми в форме? Уж не мы ли сами, а точнее дебил Сайгаков, который не принял ее заявление и в итоге девушку чуть ли не замуровали в клинике неврозов? И не в какой-нибудь, а в самой жуткой, частной, в той, в которой не гнушаются идти против закона, против всех писаных и неписаных правил. Понятно, что за клиникой стоят серьезные люди, для которых Анна — очередной мусор, балласт, за который заплатили и который надо довести до невменяемого состояния. И если Сайгакова раньше по моему заявлению никуда не перевели, считая мои слова о его халатности и служебных ляпах преувеличенными, то после, примерно месяц назад, перевели как миленького. Потому что сразу после того как увидел Анну в больнице, первым делом пришел и набил морду этому недополицейскому, от души набил, аж легче стало — правда, совсем немного.

У меня получилось, после очень больших стараний и некоторых дерганий за веревочки получилось дать огласку делу и об Анне, и об “Воронке”, только толку пока от этого особо и не замечаю: “Воронка” исчезла из нашего города, будто никогда ее и не было. В здании пусто, лишь на первом этаже расположился новый небольшой фитнесс-центр. По документам — абсолютно тухло, там и не “Воронка” вовсе, а “Центр альтернативной медицины и исцеляющей медитации”, и она не ликвидирована, организаторы использовали возможность добровольной приостановки деятельности. Отчеты, приказы, реквизиты организации, бланки, печати — ничего за эти два месяца не обнаружено, и такое чувство, что так и положено, на все вопросы от начальства я получаю ответ: “Зачем тебе это надо? Не суйся, целее будешь”. Я б, может, и не совался, если б не видел, во что превратили Анну...

И если Сайгаков ответил за свою халатность только битой мордой, я сделаю все, чтобы Анна вновь смогла жить и доверять этому миру. Только сначала надо очистить этот мир от хотя бы одной мерзости — “Воронки”.

Надеваю чистую белую футболку поверх джинсов, куртку, шутливо отвешиваю подзатыльник Левушке, который за последний месяц показал себя с лучшей стороны и с которым мы, надо сказать, даже почти сдружились:

— Лейтенант Крюков, прошу не забывать, что в обязанности капитана полиции входит и обеспечение соблюдения прав и свобод граждан, и выявление и пресечение противоправных действий, и если для этого мне надо ходить через день в больницу, то я это буду делать.

Только наш балабол решает, что ему можно все и со своей фирменной шикарной улыбкой выдает:

— Там это, сегодня 8 марта, ты обеспечь своей подопечной соблюдение права как женщины, цветы, что ли, купи.

Заслуженно отвешиваю Левушке еще один шутливый подзатыльник и покидаю наш участок.

Двадцать минут, и моя тачка тормозит возле больницы. В руках у меня дежурный пакет с кефиром, апельсинами и маленькой плиткой горького шоколада — исключительно для поднятия настроения и с

Обычная городская больница встречает привычным для данного вида локации запахом лекарств и антисептика. Сначала навещаю Ингу Сергеевну, радуюсь хорошим новостям об Анне:

— Сейчас проверяем состояние внутренних органов, кровеносной системы, все же лекарства нашей девочке кололи сильные. А потом еще и антибиотики, но без них уже было никак...

Даже если б Инга Сергеевна не напоминала, знаю: в той клинике над Анной поиздевались знатно, если б не взял тогда за грудки Сайгакова, если б не искал Анну как одержимый, неизвестно, была б она сейчас жива или нет. Каждый раз как вспоминаю об этом, в груди закипает ярость, которую надо утихомирить — на пока.

— Но есть и хорошая новость. Сейчас Анечке назначаем всего одно лекарство, оно не сильное, не вызывает привыкания, помогет справиться с тревожно-депрессивным расстройством.

— А оно есть? У нее это, как вы сказали, расстройство?

Инга Сергеевна терпеливая женщина, но сейчас смотрит на меня как на идиота. Понимаю, что сморозил глупость, конечно, Анне тяжело, конечно, после всего, что было, ей надо помочь, в том числе медикаментозно. И только я хожу к ней стабильно через день, пусть и осторожно, пусть и с разрешения врача, стараясь тщательно выбирать слова, но ковыряюсь в ее ранах, которые, конечно же, еще не зажили.

Глава 15

Анна

Я не боюсь и не зажмуриваю глаза, когда дверь палаты с тихим характерным звуком открывает свои створки, чтобы кто-то вошел в мою жизнь. Потому что перед этим следует стук: тук-тук. А потом слова:

— Анна, разрешите...

Шаги персонала я выучила, их тоже уже не боюсь. Все, что есть в этой палате, кто вхож сюда — это и есть моё настоящее. Все, что у меня есть — мое настоящее. Потому что прошлое как будто отгородилось от меня. Оно за туманом, а туман зябкий, плотный, обманчивый.

Я стараюсь всмотреться сквозь него — очень трудно.

Я иду к этому туману сквозь страницы своего детства, юности. Они не в тумане, их я помню чётко.

Вот забавная девочка с кудрями играет с другой девочкой, с прямыми волосами. С кудрями — это я. А прямые волосы у Зарины. Мама нас зовет пить чай с конфетами. А потом мы с подружкой идем кататься на самокате. Мой — новый, розовый, блестящий. Её — уже чуть потрепанный.

Мы мчимся.

Мы летим.

Отдыхаем возла магазина, старательно облизывая чупа-чупсы, которые купили на мелочь, что валялась в карманах. Не совсем мелочь, конечно — для нас это было сокровище.

— Ань, — говорит девочка Зарина, — дай покататься на твоем самокате, а я тебе свой дам?

Смотрю на её липкие руки, и понимаю, что не хочу меняться. Не знаю, что за приступ жадности на меня нападает, но я хочу сама мчаться на розовом самокате и чувствовать себя принцессой всей Вселенной.

— Не хочу, Зарин, давай каждый на своем, хорошо? Поменяемся завтра!

Но Зарина не хочет завтра. Ее милое лицо становится кааким-то злым и она бросает:

— Ну и катайся сама, уродина несчастная! — тычет на мою шею с родинкой и мчится вперед. Без меня.

А я не догоняю ее.

Я остаюсь возле магазина.

Наказана за жадность?

Не знаю. Но точно знаю, что маленькая я об этом не думала. Из памяти напрочь исчезает информация, как я доехала до дома, помню, что потом долго плакала.

Сквозь лабиринты памяти бреду дальше. Уже почти взрослая Аня. Последний звонок. Вечеринка у подруги. Первые поцелуи под луной. И везде — шея закрыта либо воротником, либо платком. У меня, оказывается, неплохая фантазия во всем, что касается дизайна одежды. И теперь колкие замечания о родинке прилетают только от сестры, но это я как-то переживу, не страшно.

Слава. Воспоминания о Славе заставляют судорожно вздохнуть.

Я не знала, что так можно любить: сгорая, отдавая всю себя, не представляя жизни без него. Такой любимый, такой родной. От того его слова ранят так больно. Даже когда уже вместе год, два, три — больно. Потому что у меня — страшная родинка. А у него — красивая новая женщина без изъяна. И Слава уходит. И я любуюсь на свои фиалки и бальзамины, которые тоже прекрасны, которые тоже без изъяна. А к зеркалу… подойти страшно.

Есть в воспоминаниях и хорошее, теплое, нежное, но оно как будто далеко, фоном, а вот эти вот болезненные моменты не отпускают от себя, держат покрепче магнита.

А потом в моих воспоминаниях всплывает Степка, и мне хорошо-хорошо. Он будто меня ведет туда, где вечный рай. И Степке все равно на мою родинку. И мне хорошо…

А потом обрыв.

Туман. Зябкий. Ни пройти, ни перешагнуть. Сколько километров протяженности этого тумана — не знаю, кажется, много. А на сколько минут, дней, месяцев, лет он простирается? Тоже не знаю. Но вот этот полицейский, что входит со своим негромким «тук-туком» говорит, что не менее двух месяцев.

Зря он приходит. Мне неудобно, неуютно, я понимаю, что ничем не могу помочь. А он хочет знать. Он не требует, но ждет, что я шагну в этот туман длиною в два месяца и расскажу ему все-все, что там увижу.

А я не могу.

Не хочу.

Моя память словно дверь в мою палату — белая-белая, без ничего, пустая в своей ослепляющей белизне. А он хочет, чтобы я туда плеснула серым, черным, рисовала каракули от руки — зачем так уродовать мою память-дверь? Если б там все было красиво, разве я б забыла это красивое?

Глава 16

Когда я успела стать такой обманщицей? А может, всегда ею была, просто не помню, я же много чего не помню?

Нет, врать я точно не люблю. И врачам не вру, медсестер не обманываю, все противные лекарства принимаю, не мухлюю. Это только этого, капитана Гордеева чут-чуть обманываю.

Ну не то, чтобы обманываю. Скрываю некоторые вещи. Например, что проснулась. А он что-то говорит, что-то спрашивает. И вопросы... очень уж тревожно отзываются они в сердце. Поэтому я “сплю”. Как только дверь в палату за ним закрывается, Аня “просыпается”.

Спалилась один раз. Как стыдно, стыдно, стыдно было перед ним!..

Не ругался, нет. Даже не упрекал. За руку взял,

Поэтому спала. Много. Беспокойно.

Даже когда просыпалась, делала вид, что сплю.

После малейших попыток врачей вывести на разговор говорила, что голова болит. И психолога также не подпустила. Не надо, не надо копаться в моей душе.

Сама.

Как-нибудь.

Потом.

Я не врала насчёт головы! Она действительно начинала болеть, и я хотела этого, хотела эту боль. Пусть лучше так, пусть лучше голова. Но не в туман, нет...

Всё же мой стыд сыграл в пользу этого капитана. Когда в следующий раз медсестра спросила, хочу ли я разговаривать с капитаном Гордеевым, я утвердительно кивнула головой. Пришлось кивнуть.

А может, его ладонь была очень уж большой и надежной — поэтому кивнула? Не знаю.

И мы начали говорить. Недолго. Пять минут. Десять минут. Больше он не настаивал, и я не хотела.

А ещё он извинился за своего коллегу. Сказал, что этот Сайгаков крепко получил от него за халатность.

— Какую халатность?

— Ты же помнишь, что приходила писать заявление, а он не принял?

Не-ет. Или да, но очень смутно.

Я помнила дикий страх и боль. А еще безвыходность. Я бежала. Пряталась. Я не хотела... Чего не хотела? Чего-то страшного. Очень страшного. Даже сейчас сердце начинает колотиться, умоляя, чтобы его выпустили из клетки, что образовали мои ребра. Гордеев убирает ладонь с моей ладони, отчего становится еще страшнее. Только на секунду. Он садится на мою постель и прижимает к себе. Так долго, пока сердце вновь не становится послушным мотором кровеносной системы.

— Ты что-то вспомнила, да, Анна?

Я бы вырвалась и сказала бы, чтобы он уходил, чтобы не мучил меня, но мы оба понимаем, что он здесь и ради меня тоже. Поэтому играю по его правилам:

— Пока ничего конкретного. Но я вам расскажу, если будет что-то понятное. Пока только страх, бег, боль, все на уровне ощущений.

— Все будет. Постепенно все будет. Нельзя все сразу. А постепенно — можно.

Ну да, капитан Гордеев не мастер красноречия. Но мне так больше нравится. Он в душу не лезет.

Мне нравится вот так сидеть, когда он плотно прижимает меня к себе. Честно, даже если бы захотела, не могла бы сдвинуться с места. Даже не так, если ПЛОХИЕ ОНИ захотят меня вырвать отсюда, пока вот так держит Гордеев — ничего у них не получится.

А еще у меня на подоконнике остался букет нежно-розовых тюльпанов. Ах да, Восьмое марта же. Международный женский день. А я женщина. Даже после предательства Славы осталась женщиной. И еще после какого-то кошмара — тоже осталась женщиной.

У нас с Гордеевым выработалась своя привычка, какой-то невероятно естественный, ладный, успокаивающий алгоритм встреч.

Сначала “Тук-тук”. Негромкий, но и не тихий.

Потом тюльпаны, или ромашки, или герберы. Но тюльпаны — самые любимые. Гордеев сам наливает воду в вазу, ставит ее на мой столик.

Далее вопрос:

— Поговорим?

Мы не говорим о моем лечении, самочувствии. Мы говорим о ПЛОХИХ, о том, что прячется в моей памяти. Не потому, что он чурбан бесчувственный, нет. Просто до того как зайти ко мне, он всегда наведывается к Инге Сергеевне и она рассказывает капитану Гордееву больше чем, наверное, мне самой.

— Иди сюда. — Далее Гордеев садится на мою кровать и приглашает сесть рядом, сесть ближе.

Иногда просто держит ладони, иногда это даже почти объятия.

Он никогда не ругается, никогда не торопит. Я вообще начала думать, как же он такой мягкий и добродушный может работать в полиции? Ровно до момента, когда стала свидетелем его телефонного разговора.

Он не кричал, не ругался, он даже не матерился, хотя я видела, что какая-то новость выбила его из колеи. Но в его интонациях было столько угроз — не пустых, что даже я поверила им. Тогда и стало совершенно понятно: мягкость — это не про капитана Гордеева, если на его пути встанут отморозки, он одной рукой поставит их на колени и заставить молиться тому богу, которому эти отморозки верят.

После того звонка страшно мне не стало, стало надежнее.

Если я ничего не вспомнила за те дни, что его не было, он начинал сам говорить. Удивительно, но очень часто именно в такие моменты забытые фрагменты всплывали и дружно выстраивались в логичную мозаику.

И когда меня уже готовились выписать через какие-то пять-шесть дней, Гордеев предложил:

— Анна, поздравляю тебя с выздоровлением, эти пять дней — просто контроль, без таблеток, без капельниц, без уколов. Ты все преодолела, и даже очень-очень помогла мне.

— Вы нашли этих воров и убийц? — спрашиваю я, боясь услышать “нет”.

Но чудо не случается. Гордеев говорит другие слова:

— Аня, ты смелая девушка, умная, прозорливая. Предлагаю после твоей выписки не терять друг друга, а вместе идти по следам твоих мучителей. С моей стороны, да и со стороны государства — будет всевозможная защита и поддержка.

— Я? Вы предлагаете мне вместе расследовать это дело? — Я не знаю, радоваться или сердиться, я в каком-то шоковом состоянии.

— Не двадцать четыре на семь разумеется, не будем забывать о состоянии твоего организма. И не тебе, а Вике.

— Какой Вике?

Глава 17

— Можно к тебе, моя хорошая?

Мне нравится голос Инги Сергеевны. Понимаю, работы у нее много, проблем пруд пруди, но иногда она заглядывала в мою палату. Наверное, жалела. Ко мне же кроме Гордеева никто не приходил, а за дверьми сидел охранник. Если б были родные и близкие, пустили бы, я думаю, но их не было. Слава из этого списка вычеркнулся сам, с Лилей я разорвала связи, опоенная философией “Воронки”.

Когда думаю об этом, чувствую себя тусклой звездочкой, что затерялась в бескрайних космических просторах. И бесконечно приятно, что ко мне, такой маленькой, мерцающей в пол силы тянет лучи яркая теплая звезда — Инга Сергеевна. А ещё нравится, как она ко мне обращается, словно мама: “моя хорошая”. И голос — бесконечно мягкий, и руки у неё мягкие, взгляд тёплый.

— Как настроение? Как завтрак? Поела?

Настроение у меня хорошее, несмотря на то, что память потихоньку возвращает все забытые фрагменты последних трех месцев на место. Возвращает так, что выть иногда хочется. И я вою, ночью, под одеялом.

...Сначала вспомнила, как я в первый раз попала в

Потом — вспомнила, почему я решила туда пойти.

Лишь затем память подбросила фрагменты, которые огнем выжгли из меня веру в человечество, в общество, кажется, навсегда.

Вспоминалось неравномерно, урывками: один ярко-болезненный эпизод, вторая такая же болезненная вспышка. Потом дыхательная гимнастика, которую посоветовала больничный психолог, и боль замирает, а потом утихает.

Первые воспоминания — цветы, яркие пышно цветущие герани, бальзамины, фиалки. Они будто хотят вытащить из какого-то тепло-тухлого, серого болота, которое засасывает, засасывает... Я иду на их зов, но оказываюсь не в своей квартире, не с ними, а в квартире у соседки, бабы Симы. И вот там, в ее квартире, после ее слов я понимаю, что осталась БЕЗ НИЧЕГО. У меня была своя гавань, где я могла переждать и печали-беды, и радости. А вместо этого — я посмотрела тогда на свои руки — вместо этого у меня остались несчастные клочки бумаги, яркие книжки с рекламой о вечном счастье в мире высоких вибраций.

Баба Сима рассказала, что моя квартира уже выставлена на продажу, и многие вещи выброшены за ненадобностью, как хлам, мусор, бессмыслица. Фиалки завяли. Как же это было символично, как это было метафорично с тем, что я сделала своей жизнью за последние несколько месяцев. И особенно запомнилось ощущение: за окном дул порывистый ветер, и точно так же, тяжелыми рывками пульсировала кровь под моей кожей — пульсировала от отчаяния, от ярости, от бызысходности.

— Анют, милая, ты позавтракала? — повторяет свой вопрос Инга Сергеевна. Только смысл доходит не сразу. Потом взгляд находит больничную посуду на столе, наполовину выпитый чай в стакане, яичную скорлупа на тарелке, недоеденные ломтики колбасы и оливки, которые я так и не научилась любить. Киваю главврачу:

— Аха, поела, спасибо, было вкусно.

— Я тебе нужна? Хочешь, рядом посижу?

Если Инга Сергеевна спрашивает, значит, у нее есть время. А мне иногда так надо, чтобы рядом был кто-то, хоть кто-то, пока я брожу по закоулкам своей памяти.

... — Стёпка, какие же мы с тобой дураки, Стёпка, нам надо уходить отсюда. Я виделась с бабой Симой, мою квартиру присвоили мошеники, они все — мошенники, опасные, злобные, умеющие проникать в доверие, понимаешь, Стёп? Ещё есть шанс вернуть квартиру, надо обратиться в полицию, Стёп...

Какая наивная простота! Надо было держать свои выводы при себе! Почему я думала, что Степан — такая же жертва их манипуляций, как я? Сама себя выдала с потрохами, пытаясь спасти и себя, и одноклассника.

— Давай без глупостей, Нюся. Ты же не думаешь, что здесь таких шустрых и умных до тебя не было? Знаешь, где они сейчас? Никто не знает, а кто знает — не скажет. Возможно, кто-то в канаве валяется, червей кормит; те, кто покрасивее, такие, как ты уже поизносились в борделях, куда менты никогда в жизни не сунутся — думаю, логика понятна, да?

— А ты... откуда ты знаешь? А как же слова Учителя о высоких вибрациях? Ведь это грех, Стёп, человеческая жизнь — высшая ценность...

Степан хватает в охапку и приближает меня к себе. Наши лица совсем рядом, наши глаза почти стреляют в друг друга. Почему я тогда не увидела в них пустоту? И слова, что он произнес потом, заставили вздрогнуть:

— Нюсь, ну какая ценность? Твоя жизнь ценна для тебя — и только. Моя жизнь ценна для меня — и только. Это даже не теорема, это аксиома, это не требует доказательств, Нюсь. Когда ценили жизни людей? При рабовладельческом строе? В Средневековой Европе, когда неугодных женщин называли ведьмами и сжигали на костре? Да, сейчас все прикрыто ширмой гуманизма. Но если ты заглянешь туда, увидишь — ничего не изменилось, ни-че-го.

Я тогда дрожала и понимала, что Степан говорит страшные вещи. Почему мне и в голову не приходило спросить у него: если здесь, в “Воронке” так все страшно, почему он затащил меня сюда? Я все еще продолжала думать, что мой друг детства — не такой, это ОНИ ПЛОХИЕ, а Степан, да и я заблудились, нам просто надо найти выход. А Степан принял мое молчание за согласие, за принятие, даже похвалил:

— Вот видишь, какая ты понятливая! Ты и в школе была такой же понятливой, послушной, хорошой. Нам теперь никуда не деться. А послушание и смирение — главные добродетели в глазах Учителя. Не подводи меня, Нюся, хорошо?

Отшатываюсь, когда Степан поощрительно треплет меня по щеке. Совсем на него не похоже. От прикосновений — мороз по коже.

— Я думаю, тебе пока не стоит выходить на улицу. Листовки и книжки раздадут без тебя. Я поговорю с Учителем.

Степан уходит, оставляя после себя мрачный холод. Тонкое одеяльце не согревает. Мысли так и не удаётся привести в порядок. Началась первая из кошмарных ночей в “Воронке”...

— Анечка, ты вся дрожишь...

Это не Степан. Как же хорошо, что это не Степан. Это Инга Сергеевна обнимает, отдавая свое тепло.

— Я принесу горячий чай, смородиновое варенье и баранки. Я мигом, моя хорошая...

Дрожь постепенно уходит, разбавляясь теплом чая и поддержки. Сегодня — в который раз! — воспоминаниям не удалось выбить меня из колеи, а значит, я становлюсь сильнее.

Глава 18

— На улице дождь со снегом в перемешку, тучи заслонили все небо. Только вы можете так улыбаться в такой день, капитан Гордеев, — замечает Левушка, отряхивая свою куртку. — Ужас, а не погода. Есть горячий чай?

— Наглеешь, Левушка? Минутку, сделаю.

— А хотите угадаю, почему вы лыбитесь?

Леву я как хорошего человека для себя открыл недавно. Но не знал, конечно, что у него настолько размыты представления о личных границах. Дать бы ему щелбана хорошего за вот это «лыбитесь». Ладно, накажу рублем. Хитро предлагаю:

— Добро, угадай, чего я лыблюсь, — произношу с нажимом на последнее слово, надеясь, что сам догадается, что переборщил с панибратством. — С одного раза. Не угадаешь — в обед, чтобы передо мной лежала «Охотничья» из пиццерии напротив. Угадаешь — пиццу беру я. Ты же по «Пепперони» у нас?

— Легко! Сегодня опять идете в больницу к своей Анечке, да? И цветы, небось на прошлой неделе купили на восьмое марта, правда? И да, мне, пожалуйста, «Пепперони», — самодовольно заявляет лейтенант Крюков.

Ох, разозлиться бы на Левушку, да не получается.

— Цветы купил, конечно, а вот ты за пиццой побежишь. Смотри, вот она — настоящая причина. Показываю то, что больше никому не покажу. Протягиваю Леве паспорт — новый. Анечкин. Точнее, уже Викин. Здесь другое все — не

Лицо лейтенанта Крюкова вмиг становится серьезным. Отдает честь:

— Благодарю за оказанное доверие, капитан Гордеев. Информация останется между нами. А за пиццой, разумеется, сгоняю.

— Я верю тебе и в тебя, лейтенант Крюков. Скажи Левушка, а ты ж из города С.? Как смотришь на то, чтобы поработать там, скажем, ближайшие несколько месяцев?

Лейтенант недоумевающе смотрит на меня. А я думаю о том, не слишком ли нагло прозвучала моя просьба. Наконец, Крюков выдает:

— Скажите честно, вы в сговоре с моими родителями?

— Не, я из своих корыстных побуждений. А что с родителями? Подыскали, наконец, достойную невесту и просят тебя прибыть на смотрины?

— Тьфу-тьфу, пока мамина энергия направлена в другое русло. У них же частный дом в пригороде. Зовут крышу перекрыть. А куда мне с таким графиком? Сто раз предлагал оплатить услугу проверенной компании. Но, вы не знаете мою маму, Илья Марсельевич… Там такая хватка…

Ну Слава Богу, Леве я доверяю почти как себе просто потому, что как себе — нельзя доверять никому, мало того — даже себе не всегда стоит доверять. Все, что касается Анечки, точнее, пора привыкать называть ее Викой, — требует особой осторожности, и я собираюсь взять это дело под свой контроль.

— Илья Марсельевич, а что, эта Аня классная оказалась, да? Вы прямо переменились?

Этот малой точно заслуживает люлей, абсолютная беспардонность, что я говорил о личныз границах? Нет в картина мира Левушки такого понятия. А Анечка …тьфу, Вика, да, нежная, податливая, но в то же время сильная. Одно то, что она хочет не только сбежать от всего, что было, а хочет добиться наказания преступников многого стоит. Я сам отвезу ее в С. и побуду неделю, пока она не адаптируется, а потом, как говорится, «будем посмотреть». Да и развалится дело без контроля. Начальство дало делу о «Воронке» ход только из-за моей настойчивости, но даже не намеком, а прямо было сказано: «не надо усердствовать».

В последние дни мы сравнительно много говорили с Ан… с Викой о том, что с ней случилось. И это большое, нет, просто огромное везение, что сейчас с ней все в порядке — как в физическом, так и ментальном порядке. У меня есть небольшой опыт ведения подобных дел, правда, то было в молодости и я всего лишь помогал настоящему следаку. На что способны эти твари, чтобы жить, паразитируя, обогащаясь за чужой счет — я примерно представляю. Это очень, очень грязные методы без малейшего намека на честь и совесть.

«Воронка» будто бы исчезла из нашего города, но ее последователи-прихвостни, уверена, в засаде и следят за начатым делом. Страх за Анюту-Вику смешивается с пониманием необходимости вывести на чистую воду всю банду. Завтра мою смелую девочку выписывают, а послезавтра я предложил ей вместе, и не только вместе, но и с Муратом полазить по зданию, где совсем недавно жила, точнее пропадала Анюта.

— Не боишься? — уточнил я у нее.

— Очень, — Вика отвечает честно. — Но я буду очень надеяться на Мурата, — с нервным смешком добавляет она.

— Мурат — старая ищейка и верный друг, навыков эта собака не растеряла. Я уверен, — успокаиваю ее.

— Я верю, — тихо добавляет Вика. — Если вы не засадите их за решетку, мне будет страшно всю оставшуюся жизнь, а не только завтра.

Я тогда тихо сжал ладонь Вики. Такая маленькая, такая доверчивая и смелая. Почему-то на мгновение показалось, что защитить ее — это и есть смысл моей жизни.

Глава 19

Вика (ранее Аня)

Иногда все, что нужно — это крепкие ладони, в которых ты уверена. Когда твердо знаешь — что бы ни случилось в следующую секунду, эти ладони не выпустят твою руку. Я не слишком смелый человек, хотя Гордеев и считает по-другому, поэтому держусь за его руку. Иногда приходит понимание, что сжимаю до боли, надо чуточку расслабиться. Но... это ненадолго.

— И я, и Мурат всегда на страже — расслабься, — улыбается капитан Гордеев. Меня же пробивает нервная дрожь. Даже искусственную улыбку не могу изобразить.

— Да, это здесь. Здесь была “Воронка”, — шепчу я, когда кованые ворота открываются, и мы заходим в спрятанное во дворах здание — не совсем приметное, не совсем чистое и точно совсем не уютное.

Первый этаж особых эмоций не вызывает. Здесь я только знакомилась с администрацией, здесь был зал для медитаций, какие-то кабинеты, куда я даже не входила. Здесь все было степенно, с умеренной роскошью и даже какой-то философией. “Вот здесь стоял стеклянный стенд с брошюрами и книжками”, — указываю на пространство между двумя большими окнами. Окна, как и во всем здании — с коваными решетками. Илья Гордеев, Мурат и я неторопливо передвигаемся по коридору. Они дают мне время собраться силами и подняться на второй этаж. Они знают — там другие воспоминания, там — тяжелее, больнее. Я тоже это знаю.

Терпение капитана полиции безгранично. Невероятный контраст с прошлым опытом, когда этот... Сайгаков практически сдал меня моим мучителям. Нервный, болезненный опыт, когда мне даже собраться с мыслями не давали, когда я даже не поняла, как быстро очутилась в одном авто с теми, на кого хотела написать заявление...

Что пора на второй этаж первым сообщает Мурат. Его громкий лай эхом раздается по зданию. Лает и вопросительно смотрит на нас, а затем ведет к лестнице. Мурат даже забавен. Это немного расслабляет. Правда, совсем немного. На ватных ногах поднимаюсь по лестнице. Самые страшные события происходили здесь.

Еще страшнее оттого, что второй этаж остался почти прежним. На первом — небольшой фитнесс-зал только для женщин, на первом вместе хотя бы с такими изменениями чувствуется дыхание жизни.

Второй этаж — практически не изменился. Исчезли документы, некоторая техника, пара диванчиков, что стояли в коридоре. Но все остальное отчетливо напоминало мне мое недавнее прошлое, мои безрассудные поступки. Из-за них я чуть не умерла. Они же и спасли мне жизнь.

... Я ведь до последнего верила Степану. Делилась с мыслями о том, как можно навсегда отречься от “Воронки”. Он делал вид, что слушает меня. Размышляла, что нужно этим мошенникам от нас. Наши ресурсы, возможно, мы как рабочая сила. Степан не соглашался, но и не отрицал. Тогда мне казалось, что мои слова заставляют его задумываться, а оказалось — хотел проверить, как далеко я могу зайти.

С каждым разом мысли становились более дерзкими, более смелыми и, выйдя за

В квартире Лили горел свет. Нас разделяло три этажа. Невозможно передать словами, с каким восторгом билось моё сердце. Будущее было еще очень туманно, слишком многого из прошлого я была лишена — документов, квартиры. Но мир был открыт! Он не запирал меня в тесной комнатушке, выпуская только для промывания мозгов и медитации. В конце концов, восстановление документов должно занять не так уж много времени. Я была уже одной ногой в будущем, когда меня почти нежно схватили двое мужчин в капюшоне. Один, более тощий, почти нежно прошептал:

— Какая шустрая девочка. Но глупая. Тесно стало в своей комнате? Улизнуть решила? А может, и сдать всех нас захотела?

Отчетливо помню ощущение, как во рту появился железный привкус страха. Надо было не к Лиле бежать, а в полицию — я ругала себя на чем свет стоит. Надежда остаться живой таяла — ничего хорошего голос этого головореза не предвещал.

Была уверена, что меня убьют, что мы едем в ближайший лесопарк. Тщательно прислушивалась к разговору этих двоих.

— А что не в утиль-то? Нет человека — нет проблем?

— Нельзя. Работа с документами по ее квартире только-только заканчивается. Мусора найдут труп — сразу свяжут дело с квартирой. Сейчас на черных риэлторов охота будь здоров ведётся.

— Так у Учителя ж везде свои люди?

— Везде. Но перестраховка — залог нашего общего процветания. Да и дай ты девчонке пожить, может, ей ещё и развлечься хочется. А может, и нас развлечет. Да, красивая?

Тошнит от этих воспоминаний. Зато я точно поняла, что хочу жить, очень хочу. Не развлекать кого-то, не плакать о муже, который ушел к другой женщине, не страдать о потерянном проекте, не прятаться за фальшивыми учениями о высоких и низких вибрациях, а жить так, чтобы это доставляло мне радость, чтобы рядом бегали дети, а потом и внуки. Как жаль, что жажда жизни охватило тогда, когда меня везут туда, откуда и так было сложно выбраться, а теперь я буду под особым наблюдением.

Глава 20

Я никогда не говорила об этих воспоминаниях вслух, да и вот так ярко, целостно они и не вставали перед глазами. Даже во время многочисленных беседах с психологом старалась ограничиваться общими фразами: “они надавили”, “они угрожали расправой”, “я очень испугалась”. За каждой такой фразой скрывалась большее, намного большее.

...Она надавили...

Эту фразу сказать легко. Что такое “надавили”? Повысили голос? Что-то потребовали?

Нет, охранники и Учитель давили иначе. Прямо передо мной листали телефон с фотографиями бабы Симы, Лилии, сестры, даже Славы. На каждого — собрана информация, ФИО, место проживания, работы. Хочу ли я, чтобы с ними случилось какое-либо несчастье? Вот о чём спрашивали меня в “Воронке”. Стоят ли их жизни и благополучие того, чтобы убегать из “Воронки”, погружаться в эти проклятые низкие вибрации? Вот на эти вопросы они требовали ответы, предоставляя выбор без выбора.

...Они угрожали расправой...

Сложно, но я смогла произнести эту фразу, хотя жуткий кошмар, котоый она скрывала остался со мной. Я не смогла рассказать, как это было жутко. Они показывали фотографию и даже отрывок видео. Там была девушка. Такая же как я. Сначала попала в лапы к этим мошенникам и душегубам, а потом попыталась сбежать. А дальше... А когда вспоминаешь это дальше появляется ком в горле. Он не дает произнести ни слова, не дает пролиться слезам, он давит, душит. А перед глазами стоит фото девушки с разитыми губами, синяками в пол-лица. Ужас распирает, когда показывают видео с ней же, где лицо уже чисто, где она в крошечной комнате, где все пространство занимает двуспальная кровать. На ней дешёвый пеньюар, который едва ли что-то прикрывает, и огромный толстый мужик, старше ее в два раза самодовольно тянет лапы.

...Я очень испугалась...

Мягко, очень мягко сказано. Я ощущала себя уже уничтоженной, уже убитой. Мое будущее — это настоящее той девушки? Нет, не хочу, это не будущее, это кошмар, из которого хочется вынырнуть. Это страх, когда на голове шевелятся волосы, когда боишься тишины, но и каждый звук отзывается дрожью в теле. Когда замираешь, потому что бежать — некуда, а нападать — бессмысленно.

Вот что я вспоминала, бродя по второму этажу. Не только вспоминала. Сегодня я, наконец, нашла силы проговорить это вслух. Без протокола. Без слез. Только Гордееву. Впервые он обнял меня, дав прижаться к своей груди. Я не плакала, но мне стало спокойнее. Спокойнее, чем за все эти месяцы. Его рубашка, его тело пахло мужественностью, легкий шлейф древесных ароматов в сочетании с бергамотом будто бы согревали, обещали опору и устойчивость. И дело было не только в парфюме. То ли в том, как он особенно обнимал, прикрывая большими ладонями мою спину, то ли в спокойном дыхании, ритм которого и меня постепенно успокаивал. То ли в молчании, что было знаком: Илья Марселевич не собирался давить, расспрашивать, он просто был готов взять от меня то, что я готова дать и использовать это для моей защиты. Как-то так я всё это воспринимала.

И только потом, когда мы ели сосиски в тесте и пили чай в забегаловке напротив, капитан Гордеев заметил:

— А ведь за сегодня ты сделала не так уж мало, Вика. Представь, мы сейчас по твоим словам можем составить фоторобот той девушки. Также мы знаем, что эти уроды хранили инфомацию на цифровых носителях. Я отвезу тебя к себе, а сам ещё приеду снова и обыщу каждый шкафчик, каждый уголок.

Мне не хотелось расставаться с Гордеевым. Кажется, если он уйдет, и иллюзия защищённости в который раз рассыпется на куски, развеется на ветру.

— Можно я с тобой? Ведь так будет быстрее?

Капитан Гордеев редко улыбался. Но такой тёплой улыбки я не видела ни у кого в жизни. Я не могла объяснить свои чувства, но мне хотелось быть рядом с ним, он как будто давал мне какое-то тепло, о существовании которого я раньше даже не подозревала, а оказывается оно нужно

Глава 21

Гордеев

Иногда события нашей жизни причиняют такую боль, что чтобы от нее спастись, мы начинаем прятать эту боль и делать вид, что её нет. Сложность в том, что пока делаем вид, что её нет, именно она и управляет нами. А чтобы её увидеть, искренне признать, что она есть требуются огромные душевные силы, и не у каждого они могут найтись. По себе знаю, как это сложно, сам прячусь от некоторых эпизодов своей жизни... Боюсь не выдержать, сломаться, а уж мне-то опереться точно не на кого, кроме разве что Мурата.

А Вика смогла. То, что она приоткрыла завесу того, что творилсь за закрытыми дверями “Воронки” — дорогого стоит.

Такая хрупкая. Такая сильная. Закаленное стекло.

А когда рассказала, не спряталась, не убежала, а зарылась в мои объятия. Не знаю, когда успел их распахнуть перед ней, но было волнительно. Не проронила ни одной слезинки, просто прижалась, спрятала лицо и не уходила, пока дыхание полностью не восстановилось. Жаль, что мартовские праздники уже прошли, я бы купил тюльпаны — огромный букет как знак надежды, как обещание, что все будет хорошо. Прав Лёвушка, Вике очень хочется дарить цветы. А без повода — неудобно. Поэтому мы тупо идем в соседнюю забегаловку и покупаю себе и ей сосиски в тесте.

Вика улыбается, мы даже о чём-то говорим. Не только о милых глупостях, но и о том, как много важного Вика вспомнила и смогла озвучить, что это все можно в итоге приобщить к делу. Вика половину сосисики отдает Мурату и я укоризненно говорю, что впервые эта мудрая полицейская собака продалась за пол сосиски: теперь она сидела не возле моих ног, а около Вики. Вика снова улыбается, гладит Мурата. У этих двоих любовь.

— Мурат, ты слишком стар для Вики, — улыбаюсь я.

А она отвечает словами классика:

— Любви все возрасты покорны.

Нам троим хорошо. Так хорошо, что Вика отказывается ехать обратно ко мне домой и ждать там моего возвращения. Она находит в себе силы ещё раз зайти в это проклятое здание и помочь мне с обыском. Сначала Вика не верила, что что-то сможем найти, ведь дело о “Воронке” уже открыто, значит, обыск уже был осуществлён.

— Мне очень жаль такое говорить, Вика, но если бы за дело хотели взяться всерьёз, уже бы взялись по твоему первому заявлению. Они обязаны были это сделать. Раз не сделали — был звонок сверху. Как ты понимаешь, с обыском случай практически идентичен. Он был сделан на от... прости, я хотел сказать, так себе прошёл этот обыск. Мне пришлось сделать кое-какие звонки, чтобы разрешили повторный. Не сомневаюсь, что связанные с “Воронкой” люди либо уже в курсе, либо скоро узнают о повторном обыске. Именно поэтому я настаиваю на твоем скорейшем отъезде в город С. Там и будем видеться.

— Да, я знаю, Илья Марсельевич. Я тебе доверяю, буду делать так, как ты скажешь.

Ох, знала бы Вика, как мне важно, что ты не то что мне доверяешь, что ты в принципе не разучилась доверять. И в то же время это огромная ответственность. Малейшая оплошность с моей стороны, и викино доверие к миру разрушится окончательно. Поэтому знаю: кто бы ни стоял у меня на пути, дело будет доведено до конца. Либо “Воронка” погибнет окончательно, либо я.

— Ты же знаешь, что обыск быстро и весело продвигается только в фильмах? — на всякий случай интересуюсь у нее.

— Нет, ни разу не участвовала, — легко признается Вика. — Но у меня больше все равно нет никаких занятий. А с тобой... — Вика слегка запинается, подбирает слова... — с тобой мне легко и хорошо, если, конечно, не мешаю.

И мне от её слов хорошо. Хорошо так, как если б мне было лет двадцать и моя девушка призналась, как ей нравятся свидания со мной. Вида, естественно, не показываю:

— Тогда нам предстоит часа четыре или пять адского труда — нудного, монотонного, но зато в перерыве с меня пицца и лимонад.

Я немного лукавлю. Я стараюсь, чтобы мой голос звучал небрежно и весело, но ещё я надеюсь, что викины воспоминания снова облачатся в слова. Что с ней произошло после того, как поймали при попытке бегства? Как она снова выбралась, дошла до полицейского участка? Кто потом пришёл за ней туда?

Эти воспоминания будут более болезненными, может, она вообще не захочет с ними делиться — её право. Я попытаюсь узнать мягко и без давления. Не думаю, но и не отрицаю того, что эта информация очень поможет раскрыть дело. Зато уверен: Вика сама не знает, насколько ей станет легче, если она выскажет и выстрадает все произошедшее. Я не один год провёл в горячих точках. Я знаю, что такое посттравматический синдром. Я знаю, что такое, когда ты жив внешне, но погибаешь изнутри.

Глава 22

Вика

Ещё вчера я старалась храбриться и доказать себе, Гордееву, что ужас от «Воронки» уже позади, что мне не страшно. Ну если только чуть-чуть. Здоровый страх.

На самом деле, как только представляла, что мы туда поедем, дрожать начинали не только руки-ноги, но и живот, и, кажется, внутренние органы. А сегодня неожиданно оказалось, что мне не так уж страшно. Рядом — Гордеев, рядом — Мурат. Не страшно было до такой степени, что я отказалась одна сидеть дома и, несмотря на шанс поехать домой и включить какой-нибудь сериал, осталась делать тщательный досмотр места вместе с Ильей Марсельевичем, точнее, Ильей.

— Мы теперь коллеги, называй меня просто по имени, — подмигнул он, когда мы доели сосиски и снова вошли в здание.

В том, что обыск в фильме и обыск в реальности имеют поразительные отличия, я сегодня убедилась воочию. В кино это — открыл шкафчики, вывалил всё на пол, пошёл разобрал матрац, вытащил флешку из компьютера. В реальности же работа очень кропотливая, временами неблагодарная. И почти все время — требующая то ли определенного чутья, то ли у Ильи это навык работы, а не чуйка.

— Илья, а как ты догадался, что скрытая камера спрятана в горшках с бальзамином? — спрашиваю, например.

— Ты сама практически прямым текстом сказала, — слова капитана Гордеева удивляют. Но после них ответ на мой вопрос становится настолько очевидным, что остается только удивляться собственной глупости.

Это же получается, что за мной и Маргаритой они следили по камерам довольно давно. Ещё

— Вот ты ноешь, что в «Воронке» тебе доступ к свободе ограничивают. Ищешь пути выхода отсюда. Убежать хочешь. Я тебе по-хорошему говорю: забудь об этом. Это невозможно. И смотри, что по велению Учителя тебе принеси: два твоих шикарных цветка. Один, как ты и хотела, сестре Маргарите можешь отдать.

Какое там заподозрить неладное, я прыгала и скакала от радости. Правда, идея отсюда уйти тоже уже довольно прочно засела в голове.

…Бейджики, офисный мусор, огромное количество дисков и рекламных книжечек — такое добро мы с Гордеевым находили навалом. Но они в нашем деле были не особо интересны. А вот мелкий мусор в корзине шредера Илью заинтересовал.

— Это ведь теперь только мусор, притом мелкий мусор, — возражаю я.

— Степень секретности второй. Организаторы явно не думали, что в ближайшее время понадобится уничтожать документы с концами и особо не озаботились приобретением шредера хотя бы с 4, а лучше 5 уровнем секретности, что нам на руки. А с этим при определенной сноровке, думаю, можно будет разобраться. Будем надеяться, что какую-то зацепку даст.

Работа была нудная, долгая, монотонная, но ощущение безопасности рядом с Ильей манило, не отпускало. Он был внимателен к моим словам, не давил, но помогал облачать воспоминания в слова. Не все. Не всё. Самое страшное было заморожено, и я не хотела их вытаскивать наружу, да что там наружу, я и сама от них мастерски пряталась, делала вид, что их, этих кошмарных воспоминаний-фрагментов нет. Когда так делаешь — не больно. Иначе — кажется, что не выжить.

— Ты совсем иначе ко мне относишься. Не так, как тот сержант или капитан, не знаю, кто он…

— Сайгаков?

— Да. Перед ним я чувствовала себя так, будто это я преступница, а не те, кто меня удерживал, давил и… ну и всякое там было.

Прикосновение к рукам, всего на мгновение капитан Гордеев сжал мои ладони, и неловкость и болезненность исчезли. Наоборот, захотелось выплеснуть хотя бы часть накопившейся боли наружу.

— Я так обрадовалась тогда. Дошла, добежала до полицейского участка. Значит, весь кошмар позади. Так мне казалось. Я крикнула «Помогите», хватаясь за стол, за которым он сидел. Пыталась объяснить ситуацию, выходило отрывочно, нервно, напряженно: «Меня держали насильно. Отобрали имущество, документы. Его кличка Учитель. Имя не знаю, но я знаю место и могу поехать с вами, все показать»…

Я не знала, что надо делать в таких случаях. Я думала, важно, как можно быстрее вызвать наряд, бежать, ехать, лететь туда, поймать с поличным. Но Сайгаков, неспеша оторвавшись от монитора, поднял на меня такие холодные, такие равнодушные глаза:

— То есть вы сейчас без документов, без каких-либо доказательств, явно со следами нервного расстройства, хотите, чтобы я вызвал наряд. Вы действительно считаете, что это так делается?

Надежда, такая яркая минуту назад, начала блекнуть с катастрофической скоростью. Почему он просто не вызывает группу? Почему он вышел из приемной в коридор и звонит по телефону? Беспокойство все сильнее стягивало живот в тугой узел.

Но он вернулся. Его лицо стало будто спокойнее, даже какое-то радостное. Предложил чай с конфетами и печеньем. Я была без сил, голодная. Подкрепилась этим чаем. Но беспокойство не проходило. Потом он предложил написать заявление. Я подробно все описала, все, что знала про “Воронку”, все их угрозы. А потом двери распахнулись и на пороге появился один из до боли, до омерзения знакомых охранников:

— А вот и наша беглянка! Мы позаботимся о ней, благодарим за оперативность, капитан. Наша девочка не совсем здорова, видимо, обострения у таких как она случаются не только осенью.

Я помню, что изо всех сил крикнула, что не пойду с ним. Но за дверью ждал ещё один такой же противный охранник, который просунул руку под моё пальто и якобы заботливо приобнял меня за талию, а на деле я почувствовала на своем теле холод металла, острие ножа в любую минуту угрожало вонзиться в тело. А потом...

Я рассказывала Гордееву, дажне не обращая внимание, слушает он меня или нет. Боль выплескивалась через рваные вздохи, через град слез, но из тысяч льдинок, что сковали сердце, спасая и одновременно раня, одна уже начала таять, принося долгожданное облегчение.

Капитан Гордеев прижал к себе и держал так долго, сколько надо было, чтобы это кусок льдины растаял до конца, не повреждая острием ничего во мне.

Глава 23

Капитан Гордеев

Вот уже сколько дней моя квартира из логова закоренелого холостяка преврашается в какую-то уютную гавань. Не потому что Вика принялась активно все менять или агрессивно внедрять женское видение дизайна и уюта. Нет! Вика напугана, осторожна, действовать с напором или манипуляциями она либо пугается, либо это вообще не в ее натуре. Даже элементарные вещи она делает, только спросив разрешение. Вместе с этой почти слабостью есть в ней какой-то свет, какое-то хрупкое сияние, что хочется защищать и оберегать. По натуре она не слабая, нет, просто кто-то или что-то забрали ее силы и ресурсы, и теперь она осторожно, как может, восполняет их. Она часто будто бы теряется, смущается. Честное слово, иногда хочется загрести Вику своими огромными лапами в объятия и держать там, пока не убедится: все хорошо, все позади, по крайней мере в моем доме ей все можно. Но нельзя. Даже поддержку ей оказывать можно осторожно. Знаю, что временно, это пройдет, время залечивает раны. А их в ее маленьком сердечке, наверняка, очень много.

Правда, есть некоторые, которые не так осторожничают как я. И им это позволяется. Это с Муратом у них случилась любовь с первого взгляда. Притом они друг на друга очень даже влияют, и если изменения в Вике мне очень даже нравятся, то в Мурате они явно не положительные. Это — немолодая собака-ищейка, опытная, осторожная, умелая, дисциплинированная. С Викой вот эти вот качества в Мурате слетают из настроек. Вот почему вместо своего законного рабочего вольера Мурат ночует в моей квартире и спит сейчас возле кровати с Викой? Не иначе как они договорились между собой и между делом уломали меня разрешить это безобразие. А может, это какой-то секретный вид терапии

К сожалению, Мурат — служебный пес, и оставлять у меня надолго я просто не имею права, я настаиваю, что Мурата заждалась служба. Этим утром мы с Викой клятвенно обещаем ему, что обязательно наведаемся, как будет возможность. Заодно осторожно сообщаю девушке:

— Вика, для большей твоей безопасности я бы очень хотел скорее увезти тебя из данного города. Уверен, что наша проверка здания "Воронки" уже известна тому, кто называл себя Учителем в данной секте. Выйти на меня не составит труда, в отделении моя инициатива отлично известна, и крысы вроде Сайгакова охотно ею поделятся. Подготовь, пожалуйста, все, что тебе надо, думаю, завтра утром можем выезжать в город С. Поживешь пару дей в доме у родителей Левушки, точнее лейтенанта Крюкова, а я пока поищу квартиру поближе к ним.

Я не хотел бы торопиться с отъездом. Да я б всю жизнь провел вот так, греясь об хрупкое тепло Вики. Уверен, смог бы научить доверять миру и людям, даже тому, что смог бы приучить к своим объятиям самонадеянно верю. Она итак делает определенные успехи в области доверия людям. Но чем больше я погружался в дело о «Воронке», тем меньше оно мне нравилось, а рассказывать подробности обо всем, что уже удалось выяснить я бы стал с очень большой осторожностью даже полностью психически стабильному человеку, не то что Вике. А потому — поторопиться в нашем случае не прихоть, а жизненная необходимость.

Глава 24

— Жаль только, что Мурата больше не увижу, — печально тянет Вика, но по взгляду понимаю, что в ее словах звучит печаль не только по четвероногому другу-коллеге, но и по нашим вечерам, по этой квартире, где Вика смотрелась и чувствовалась как родная.

Я, наоборот, стараюсь держаться бодро:

— Не поддаемся унынию, коллега. Все временно. Если очень повезет, через пару-тройку месяцев сможешь вернуться в родной город и встречаться с Муратом сколько душе угодно. А еще я заказал роллы и их скоро привезут. Ты любишь?

— Обожаю. И очень давно не ела.

Вика волшебная. Она вся соткана из противоречий, но оттого еще более привлекательная. Я не знаю, на кого можно было ее променять. Либо ее бывший муж слепой, либо бесчувственный чурбан.

В каком-то порыве хватаю ее ладони:

— Знаешь, я хотел сказать… признаться…

Душу свой порыв на корню. Хотел сказать, что она — самый необыкновенный человек, что за короткое время стала очень близкой, такой, за которую мужчина жизнь готов отдать. Но нет, не сейчас. Сдаю назад, и быть может, разочаровываю её:

— …хотел признаться, что я не умею есть роллы палочками. Поэтому прошу не смеяться, если я буду помогать себе руками или вилкой.

Наверняка, Вика почувствовала некую фальшь, наверняка, поняла, что изначально посыл был совсем другим, но виду не подала. Обрадовалась ли, а может, наоборот, испытала облегчение — не берусь судить. Сам виноват, не смог удержать порыв. Не время для признаний. Поэтому далее я делал вид, что учусь у Вики кушать палочками, Вика делала вид, что учит. Впрочем, итог получился вкусным и веселым. Так, что мы даже еще и фильм скачали.

О «Воронке» в этот вечер — впервые за последнее время — вообще не говорили. Зато говорили о многом другом. Вроде ни о чем, но мне нравилось ее слушать. Как она училась, как познакомилась со Славой — бывшим мужем. С грустной улыбкой она рассказывала, как всегда всеми силами старалась скрыть свою ужасную родинку, как убегала от близости с ним, чтобы не показывать эту самую родинку. Была уверена: увидит — убежит от нее. Как удивилась, когда Слава не нашел в ней ничего ужасного. Это потом, спустя время он научился давить на больное место жены, указывая на ее уродство.

— Вика, ты же понимаешь, что это — не уродство? Эта родинка даже не портит тебя, это — часть тебя, твой узор, часть твоей красоты. Я смотрю на нее — и она меня не отталкивает, абсолютно. Ни как человека, ни как мужчину. Будь я твоим мужчиной, я бы, наоборот, целовал бы тебя туда, — непонятно зачем делюсь своими почти фантазиями с Викой. — Ты мне веришь?

— Верю, — умиротворенно кивает головой Вика. — Ты — первый человек, перед кем я ношу футболки и халат, не пытаясь прикрыть эту родинку.

От ее слов тепло, от ее улыбки вечер начинает сиять. Уверен, что содержание фильма никто из нас двоих не запомнил.

Вечер уже грозился перерасти в ночь, пора бы спать, но не хотелось прерывать магию сегодняшнего дня. За последние десять минут, когда мы все-таки делали вид, что смотрим фильм, Вика все-таки задремала, ее голова упала на мое плечо. Аккуратно отнес ее на кровать и прилег рядом, только на пять минут, только потому, что не хотел отпускать от себя, такую маленькую, такую раненую.

Думал о том, что мой шрам виден невооруженным глазом, рана давно зажила и не тревожила. Рана Вики маскировалась под родинку и никто, включая саму Вику не видел, как она болит, кровоточит и требует лечения теплом и любовью. Никто, включая Вику, не понимал, сколько напряжения было в ее жизни, когда она каждую минуту помнила о своем «уродстве», каждую минуту была занята тем, чтобы это «уродство» прятать; при каждом общении с миром и с людьми требовала от себя не только построения отношений, но и одновременно пыталась скрыть эту свою «уродливую рану». Боюсь представить ее переживания в подростковом возрасте, когда все воспринимается особо чувствительно. Неудивительно, что «Воронка» так легко ее заманила. Там она забыла про родинку. Ее давнюю рану обезболили. Напряжение, преследовавшее всю жизнь, отпустило. Вика была готова многое за это отдать. И отдала. Свою квартиру. Свою волю. Почти отдала жизнь.

Но «Воронка» — плохое лекарство, больше калечит, чем лечит. Побочка этого лекарства еще аукнется нам. Даже когда Вика будет в городе С., я не буду полностью спокоен за

Глава 25

Капитан Гордеев

— Капитан Гордеев, раз Вика теперь «моя девушка», может, она пересядет ко мне на заднее сидение? — спрашивает Левушка, от души растягивая губы в улыбке.

— Я бы на твоем месте так не улыбался, капитан Крюков, — сурово отрезаю попытки шутить Левушки. — Девушка она тебе только понарошку, а отвечать за нее ты будешь по-настоящему. За ее жизнь, за ее здоровье, за каждую ее волосинку и слезинку — за все буду спрашивать тебя.

— Охо, — Левушка делает вид, будто пугается такой нагрузки. — А какие-то поощрения будут?

— У тебя девушек, Левушка, пруд пруди, и ни одной настоящей, той, с которой семью можно построить. Если будещь еще у Вики искать поощрения, я лично найду способ как тебя поощрить, чтобы тебе это не понравилось, это тоже запомни.

Вика улыбается. Мягко, но с легкой тревогой.

— Главное, если вокруг начнут вертеться странные личности, сразу мне сообщайте.

— Не будут, — заявляет Крюков. — Наш город вообще словно создан для таких тайн. Его кстати, долгое время даже на географических картах не было, и он носил кодовые имена. В С. посторонним людям сложно попасть.

— Но мы же как-то попадем туда. Значит, и другие смогут, — беспокоится Вика.

— У меня там ближайшие родственники — родители, ты — моя невеста, наш общий друг капитан Гордеев достал бумажку о том, что мы уже подали заявление в ЗАГС, а у него самого есть связи, он в любой город попадет, — объясняет Левушка в своей манере — просто и бесцеремонно.

Я вновь встреваю в разговор со своей осторожностью:

— Город С. действительно кажется мне безопасным, но осторожность в любом случае не помешает. Поэтому если что-то кажется странным, опасным, загадочным — звоните мне в любое время. И не важно, если в последствии окажется, что ничего страшного не было. Вика, я настаиваю на этом.

— Мне кажется, ты еще пожалеешь о своих словах, Илья. Фантазия у меня что надо, боюсь, твоей спокойной жизни придет конец, — горько шутит Вика.

Знаю, знаю, милая, сколько всего недосказанного за этой фразой. Большую часть того, что вытворяли с тобой в «Воронке» ты так и не рассказала, а мой опыт позволяет примерно выстроить картину того, что было. Пройдет еще немало времени, прежде чем ты сможешь позволить себе вспомнить это болючее прошлое не фрагментами, а целиком. Потом с трудом, но сможешь начать озвучивать то, что они делали — не всем, но самым близким, в число которых я тоже надеюсь попасть. Потом наступит настоящее горе, и ты выплачешь всю боль, чтобы она покинула тебя навсегда и не возвращалась. А потом будешь тянуться к теплу, чтобы место бывшей боли заполнилось любовью. А потом будешь счастлива. Я постараюсь, чтобы к конечному пункту мы пришли как можно быстрее и вдвоем.

Но «быстрее» пока видится как нечто нереальное. Потому что что-то тревожное гложет душу. Как будто я что-то не учел, что-то не увидел, что-то не понял. Надо отмотать пленку событий последних дней назад и рассмотреть все через мысленный микроскоп. Вот этим я и займусь, когда вернусь обратно.

Глава 26

Вика

Ситуация, в которую мы загнали сами себя в доме у родителей Льва Крюкова даже немного комична. Точнее, в ней есть все: страх, печаль, радость, любовь. Перемешавшись, все это образует такой вихрь, что удержаться стоит огромных усилий. Абсолютно для всех я буду, точнее, уже есть невеста Крюкова. Я, да не только я, сам Лев тоже, мне кажется, были абсолютно не готовы играть такую роль. Он открывает передо мной дверь и придерживает ее, помогает повесить одежду, неловко обнимает за талию, а я ищу глазами Гордеева. Если бы на месте Льва был Илья! К нему я привыкла. Изучила некоторые его привычки. Доверяла. Только ему и доверяла. А Лев… Он шумнее, моложе, взбалмошнее. С ним я теряю состояние покоя, которое нашла рядом с Ильей. Мне казалось, что мы такие разные, что никто не поверит нашему представлению, тем более родители Льва.

Сразу после ужина Лев вызвался показать мне участок возле дома и пока я причесывалась и переодевалась, Гордеев решился:

— Пойду-ка я с вами тоже посмотрю.

Но тут раздался строгий голос Елены Анатольевны:

— Илья, пусть молодые побудут вдвоем, привыкают друг к другу в новых, так сказать, обстоятельствах. Вам незачем постоянно быть с ними. Вы, давайте-ка, с нами еще по чашке чая выпейте.

А моя будущая «свекровь» оказалась женщиной с характером. Насколько я знаю, в таком тоне Гордееву в городе указывать могло только начальство на работе. Очень высокопоставленное начальство.

Лев не требовал от меня постоянных доказательств любви при посторонних. Наоборот, ни к чему не принуждал, даже будто оберегал от настойчивых распроссов, даже капитана Гордеева оберегал:

— Мам, не переживай и не будь излишне строга с Ильей Марсельевичем. Мне с ним еще работать. И кстати, с Викой мы познакомились именно благодаря ему.

— Хорошо, сынок, только пусть и он не особо засматривается на твою Викусю. Уж очень завидная у тебя девушка, спокойная, красивая, умная, добрая.

Когда мы выходили из дома, я бросила взгляд на Илью. Мне показалось, что он только губами сказал:

— Я начинаю завидовать лейтенанту Крюкову.

Но, конечно, это были только мои фантазии.

Мы с Крюковым неловко держимся за руки.

— Красиво у вас. Пригород — одновременно как в деревне и как в городе.

Мое восхищение искренне. Здесь действительно красиво.

— Да, это мама уговорила отца купить здесь дом. Сейчас вот крышу менять планируют. И про деревню ты в точку попала. Соседи здесь достаточно добрые, но любопытные. Именно поэтому надо выйти за ворота и продемонстрировать мою невесту. Хочешь, в магазин сбегаем — всего десять минут ходьбы.

— Нет, давай лучше просто прогуляемся здесь. Неправдоподобно. Сын приехал с невестой, и сразу в магазин заявились. К таким приездам обычно родители готовятся загодя, как Елена Анатольевна сегодня, да и хорошая невеста не приедет с пустыми руками.

Лев согласился, и мы просто осматривали окрестности.

— Как-нибудь покажу парк — гордость нашего города. Это не тот парк, что пестрит аттракционами, продавцами мороженого, венских вафель и ста разных безделушек, а природный. Там есть потрясающее озеро, на самом деле это затопленный карьер. Там такая красота, в этот вид, мне кажется, можно влюбиться.

— Безбашенные — да, но купаться, тем более нырять не рекомендуется, были смертельные случаи. Да и вода холодная, озеро подпитывается родниками. Купаться не будем, лучше я тебе устрою фотосессию. Мама будет довольна, всем соседям растрезвонит А может, и тебе понравится. Девочкам же нравится такое?

— Не думаю, что всем и не думаю, что это хорошая идея.

Лев — замечательный друг, но именно Гордеев как будто чувствует меня. Илья знает, когда на меня надо слегка надавить, чтобы я не спряталась в свой домик от всего мира, а когда дать мне время побыть одной, понимает, когда рассмешить, а когда обнять. Сейчас мне очень хочется побыть одной, снова, как в прошлой жизни погоревать о том, что удовольствия, доступные для других, для меня закрыты. И да, Лев был прав вообще-то! Мне тоже очень хотелось фотосессию! Но не летом, когда надо открывать свою шею и демонстрировать свое уродство.

— Представь, что ты в легком парео, — продолжает завлекать Лев, — твои руки раскинуты в стороны, будто ты хочешь обнять весь мир, да что мир, ты обнимаешь солнце, ветер, вселенную. При этом взгляд направлен на озеро, изумрудного цвета воды которой будто застыли как волшебное зеркало. И рядом никого нет. Только сосны, скалистый берег и зеленое покрывало из трав под твоими ногами! Это было бы божественно, Вик. Кстати, я из той породы мужчин, которые не ворчат, а обожают фотографировать женщин.

— Не совсем уверена, что это то, то мне надо, Лев. Мне кажется, перед соседями мы уже засветились, пошли домой?

— Я тебя обидел?

Конечно, нет, конечно, Лев мечта девушек. Но … это глупо… я должна думать о безопасности, о своей жизни, о том, чтобы люди Учителя не смогли добраться до меня как до главного свидетеля и потерпевшего, из-за которого организация пришла к краху. А я сейчас стою и до слез жалею о том, что не могу, мне стыдно позировать, когда с какой стороны не подбирай ракурс, моя проклятая родинка будет видна. И я не хочу говорить об этом Левушке, чтобы не слышать глупые утешения про возможности фотошопа. С другой стороны, может, это и хорошо, что в глазах собираются из-за вполне житейских, даже глупых проблем. Может, это знак того, что воспоминания о «Воронке» начинают пусть медленно, но отпускать меня?

Глава 27

Капитан Гордеев

Вместо обещанного в городе С. я остаюсь вдвое меньше времени. Впрочем, Вика все прекрасно понимает, да и родители Левушки приняли ее как свою. Она и была своей — невестой их сына. Елена Анатольевна точно взяла девочку под свою защиту. Правда, оберегала она ее в основном от любого чужогомужскоговнимания, проверено на себе.

… Вика с Левой с озера вернулись растерянные. Я там не бывал, но примерно представляю, и обычно такого вида красота завораживает, впечатляет, тем более таких нежных девочек как Вика. А тут — вроде и вида не показывает, а в глазах чуть ли не слезы застыли. Понятия не имею, что ей наговорил лейтенант Крюков, вопросительно смотрю на него, только он и сам в недоумении, пожимает плечами. Вика поспешно уходит в комнату, а я чуть ли не бегом порываюсь за ней, однако…

Оказывается, изменения в настроении Вики замечает и ее потенциальная «свекровь».

— Капитан Гордеев, а куда это вы так спешите? К Вике?

Не должен, конечно, перед ней держать ответ, но это все-таки не мой дом, приходится быть более милым, чем я есть:

— У Вики, похоже, что-то случилось, что-то обидное до слез. И так как она гуляла со Львом, вернулась со Львом, он, как я понимаю, помочь ей не смог. Нехорошо оставлять девушку в таком положении. Я пойду?

Женщина вдвое меньше меня грудью встает на моем пути, отрезая всякий путь вперед:

— Нет, капитан Гордеев. Пусть Вика придет в себя, дайте ей побыть наедине с собой пару минут. А о том, что с ней случилось — я узнаю. И если ее обидел Лев, я с ним сама поговорю так, что он долго и старательно извиняться перед ней будет.

Черт, и ведь ситуация совсем не та, чтобы спорить или даже просто подвинуть и идти к своей цели, то есть к Вике, приходится уступать. Я еще умудряюсь оправдываться перед нею:

— Елена Анатольевна, вы не подумайте ничего такого. Я не хочу вмешиваться в дела Вики и вашего сына. Просто она мне в какой-то степени тоже дорога, да и пережито ею было много. Не хочу, чтобы ей было больно…

— Я — женщина, капитан Гордеев, я лучше вас смогу о ней позаботиться, — несколько прохладно замечает мама лейтенанта Крюкова. Еще разубеждаюсь, что за Викой тут есть кому присмотреть и отгонять от нее, если таковые будут, всякого рода подозрительных личностей и окончательно капитулирую со своим желанием обнять и все расспросить у Вики.

* * *

И все же из города С. я уезжаю с потиворечивыми эмоциями. Меня тянет еще раз пересмотреть материалы, собранные мной и Викой. Их не так уж много, но они вселяют надежду, что все получится.

На работе интерес вызывает перевод Левы, и кто-то даже спрашивает, не приложил я этому руку я из-за каких-то своих целей. Вот только связывать меня, а значит и Вику с городом С. не надо!

— Сам постарался! Допрыгался по ночным клубам, теперь какая-то из его женщин беременна. Полагаю, остепениться решил в родных краях.

— А что у нас-то не жилось, не жилось и не рожалось? Прекрасный город, хорошие перспективы?

— Используя метод дедукции, полагаю, что невеста там такая же стрекоза как наш Левушка, и больше мастерица по ночным клубам, чем по уходу за маленькими, то есть два сапога пара. Вот и решили поближе к матери подселиться, та-то небось уже давно жужжит о внуках.

Вопросы не возникают. О том, то Елена Анатольевна давно мечтает о внуке, а лучше о двух известно всему отделу. Разговор переходит в философско-моралистическое русло о современной молодежи, но и эта тема быстро надоедает: в полиции прекрасно известно, что и за благородной сединой подчас скрываются бесы.

Вот и хорошо. На телефоне высвечивается нужный мне номер. Выхожу на крыльцо и перезваниваю:

— Добрый день, Илья Марсельевич, наверное, нам с вами нужно будет поговорить более обстоятельно. Имя Краснова Маргарита Юрьевна вам о чем-нибудь говорит?

Глава 28

Со скоростью компьютера пытаюсь проанализировать информацию и ответить на вопрос Багрянцева,

— Сережа, ты в отделении или дома? — спрашиваю Багрянцева.

Получив ответ, что дома, обещаю подъехать через час.

— Смотрите, Илья Марсельевич, — показывает он документ, очень похожий на оригинальный. Читаю данные “Свидетельство о смерти. Краснова Маргарита Юрьевна. Гражданство Российская Федерация”. Все как обычно. ичего подозрительного. Читаю дальше. Место рождения — и здесь всё в порядке. Наш же город, землячка. И место смерти значится. Тоже наши места. А вот далее уже не так скучно.

— Дошли до самого интересного? — спрашивает Багрянцев.

— Да-а-а, — удивленно тяну я. Дата смерти. Охренеть. Судя по документам, дата смерти наступит только через недели две. А исчезла из “Воронки” она до того, как началась заваруха с Викой.

— А давай-ка, Багрянцев, мы с тобой повнимательнее рассмотрим информацию об этой Красновой, — предлагаю я. Внутри рождается азарт, предвкушение, словно нашел нить Ариадны и есть шанс выбраться из лабиринта Минотавра.

.....

Освобождаю себе всю вторую половину четверга на общение с дочерью Маргариты Юрьевны. Завожу свою старую, видавшую виды ласточку — Хёндай, еду на другой конец города — там, где исторический центр. Не ставлю музыку, зато внимательно слежу за дорогой, улицами, всем, что встречается на пути, подмечая вроде бы ненужные, лишние детали вокруг. Для меня это сродни медитации: с одной стороны, расслабляет, позволяет мыслям бежать по своим каналам, с другой — потом легче сосредоточиться на главном. Ладони мягко ложатся на руль, автомобиль плавно пробирается к цели-маршруту, вбитому в навигатор, неторопливое движение в потоке транспорта успокаивает.

Как-то незаметно подкрался апрель и обнажил все самое тайное, постыдное. Если б месяцы года можно было ассоциировать с профессиями, я б назвал апрель следователем. Наших кровей он. Выполняет самую грязную работу, сам может быть по локоть в дерьме, но мир старается очистить.

Как известно, первая ступень очищения — обнаружение этой самой грязи. Она растекается грязной жижей на обочине, лежит собачьим дерьмом на детских площадках и газонах; ну и естественно, тревожит мир психами всех мастей, тонкая или наобоот, извращенная натура которых требует или выхода кипучей ненормальной энергии, или компенсирует отсутствие таковой самыми мерзкими выходками. Знаем, плавали, апрель — после октября один из самых жутких месяцев в нашей работе.

Да, знаю, это временно, мир не может развиваться в жутком кошмаре, потом всё как-то утрясется, во что-нибудь да сложится. Проклюнутся зеленые листья, газоны покроются светло-зелеой травой, клумбы запестрят нежными и одновременно яркими тюльпанами, весенние дожди окончательно смоют всю грязь. Апрель еще полюбуется на красоту вокруг и скромно уступит место маю. А тот уж постарается...

Пока же в старом дворике, куда мне указал навигатор и где я припарковался, снег еще сошёл не полностью, да и ветер бил в лицо не по-весеннему сурово. Все можно выдержать. Хлесткие удары ветра по лицу, даже с той стороны, где меня украшает памятный шрам — на самом деле пустяк, если всё внутри горит жаждой выяснить правду, добыть информацию, обдумать ее, найти зацепки, добраться до нелюдей, что омрачают жизнь, словно собачье дерьмо на детских площадках.

— Добрый день, капитан Гордеев. Проходите, куртку можно повесить в прихожей, — встречает меня женщина лет тридцати. Думаю, это добрый знак. По крайней мере диалог состоится, Краснова Марина к нему готова, и мне не придется выуживать каждое слово.

Глава 29

— Спасибо, — мягко отвечает жещина, принимая из моих рук купленный в пекарне черничный пирог. На правах гостеприимной хозяйки она ставит чай, попутно извиняясь за некоторый беспорядок:

— Работала в ночь, потом детей в садик собрала, мужа на вахту проводила, легла спать только в девять утра, — поясняет она. — Меня зовут Смолина Марина Мироновна, я старшая дочь Маргариты Юрьевны. Но, вы, наверное, итак это знаете.

— Знаю, — соглашаюсь с ней. — Я — капитан Илья Марсельевич, можно просто Илья. Спасибо, что согласились встретиться. Двое детей значит у вас? — логично предполагаю, что всякой матери будет удобнее разговориться, если сначала расспросить о ее детях.

— Какое там! Пошла по стопам своей матери, — улыбается Марина, — трое. У Арины в этом году выпускной, в сентябре уже в школу, Ирине пять с половиной, а Кириллу скоро четыре, он этим летом начал ходить в садик.

— Понимаю, — киваю головой. — Дети — это цветы жизни, но чтобы они цвели и пахли, надо вовремя и правильно поливать, поэтому приходится выходить в ночные смены, да? Тем более выпускной и подготовка к школе говорите.

— Да, они, конечно, счастье, люблю их безумно, хоть и ругаю иногда. Просто, честное слово, руки иногда опускаются. Сейчас детям столько всего надо, да и хочется дать! Поэтому Володька, муж мой и бесится, не любит, когда я вспоминаю маму, да и остальные... забыли, забили, не знаю, вспоминают ли о ней...

— Ваша мама дружила с моей знакомой, но сейчас их связь оборвалась...

— Не думала, что у вас есть такие знакомые. Моя мама попала в лапы аферистам-сектантам и никакими силами ее оттуда было не вытащить. Неужели и у вас есть такие знакомые? — немного зло, немного с горечью спрашивает Марина.

— У меня много разных знакомых, профессия обязывает, — мягко отвечаю ей. Я понимаю ее боль. И она, видимо, понимает, что я понимаю. Открывается, боль свою выплескивает, насколько можно её выплеснуть при практически постороннем человеке:

— Я, Володька — мы работаем практически без выходных, единственный выходной день проходит в хлопотах по дому. Знаете, нам чуточку за тридцать, не старые, но уже почти забыли, что такое побыть вдвоем, куда-то сходить вдвоем. А мама выбрала этих шарлатанов, никакого интереса не то что к нам, но и ко внукам. Вы же видите, живем небогато, а она все сбережения этим мошенникам понесла, квартиру, которая вдвое больше чем эта, на них переписала... Жалко ли мне ее? Да! Очень! Но иногда такая злость охватывает,

— Невозможно всё время всю боль в себе держать, Марина Мироновна.... Марина, — перехожу на более фамильярное общение, когда женщина в знак протеста против “Марины Мироновны” машет руками. — Думаю, вы были правы, по-человечески правы, ожидая от матери хоть какого-то участия в вашей семейной жизни, тем более когда внуки появились. Но ведь она давно от вас отдалилась, так?

— Очень, очень давно всё это началось. Я подростком была, а Марк и Мила вообще детьми, когда от нас ушел папа. Маму это подкосило просто невероятно. Она его любила, даже не знаю, любовь ли это была или одержимость какая-то, скорее всего эта ее одержимость и душила отца. После его ухода мама погрузилась в себя, в свои страдания, лелеяла свое одиночество, могла сутками лежать на кровати и даже поесть и умыться не вставать. Мы все переживали их развод. Но ведь время как-то лечит, как-то заставляет двигаться вперед. А она будто застряла в моменте ухода отца. Не подпускала родных, подруг, соседей, нас к себе не подпускала. Мне почти пятнадцать, у меня вечеринки, подруги, школа, какая-то активность — я затянувшуюся эту апатию не сразу ощутила, а вот младшеньким приходилось туго. Они к ней за лаской — а в ответ ледяное равнодушие, Мила начала придумывать себе несуществующую маму, рассказывать всем, что ее настояшая мама далеко, но очень ее любит и заберет к себе. Марк стал холодным и агрессивным. И вот тогда я по-настоящему испугалась. А если нас заберут в детдом? Страх детдома и расставания с родными прочно засел в голове. Я не знаю, откуда взялся этот страх... Может, кто-то что-то сказал, я услышала, испугалась, а потом стерла это из памяти... В общем, я взяла на себя обязанности матери.

Марина переводит дух. Ее душат слезы.

— Давайте я помогу разлить чай по чашкам, — предлагаю ей. За это время она успевает перевести дух и продолжает рассказ.

— Наверное, нам всем, а особенно маме нужен был психотерапевт, но откуда я могла это знать, да и не было это популярным тогда, как сейчас. После школы я устроилась работать, то официаткой там, то посудомойкой, лишь бы деньги были. Соседям говорила, что новые куртки детям не я, а мама купила, что шарлотку не я, а мама испекла. Может, догадывались, что в мамином мире для нас уже почти не было места, а может не хотели видеть чужие проблемы — своих было полно.

— А отец? Не пытался помогать вам?

— Пытался. Приходил сначала. И материально хотел помочь. Только мама наотрез отказалась, “лучше мы все с голоду подохнем, чем твои подачки примем” — так она выразилась. А потом появился мой Володька. Правда, ни о какой любви речи не шло. Я воспринимала его только как друга. Но такого верного и надежного, что правду о маме и нашей семьи, пожалуй, только он и знал. И он же, когда мы уже поженились, первым высказал мысль, что пока ничего не случилось, надо показать маму врачам, возможно, признать недееспособной. Как я тогда кричала! Какими словами я тогда обозвала Володьку! А ведь по сути он был прав. Вместо этого я собрала последние сбережения и отправила ее в санаторий подлечить нервы. Это была уже не первая моя попытка вернуть ее к жизни, казалось, как временная мера она даже давала результат. Вот и во второй раз мама вернулась более вменяемой что ли. Даже как-то мясо жарила специально для нас и в гости позвала. Правда, ни Мила, ни Марк не пришли...

Я не давлю и не тороплю Марину. Если она считает нужным так раскрыться передо мной, значит, так надо, значит, наболело. К тому же я сам сказал, что меня интересует абсолютно всё, любая мелочь, если касается Красновой Маргариты. Любая деталь в рассказе могла служить зацепкой или наоборот, я мог уйти безо всякой зацепки, но с чувством, что благодаря мне хоть кому-то стало легче. Вот и сейчас цепляюсь за сказанное Мариной:

— Получается, отношения Маргариты с ее младшими детьми так и не наладились, и можно сказать, что они жили в конфликте?

— Марк и Мила не могли желать маме плохого, если вы об этом, Илья. Но в них глубоко засела обида. Я была более взрослой и понимала, старалась понять, почему мама вдруг резко отдалилась от нас. А они-то были просто детьми, которым хотелось любви и тепла. Конечно, я не могла им ее полностью компенсировать!

— Вы и не должны были...

— Должна, не должна… Это был мой выбор, о котором я не жалею. Они кстати мне сейчас помогают как могут. Если мне в ночную, а Володька на вахте, я всегда уверена, что либо Марк, либо Мила присмотрят за моими тремя сорванцами.

— А как вы узнали, что ваша мама связалась с сектантами?

— Года три назад мама стала редко появляться в доме, что было странно. Я привыкла видеть ее просто лежащей с бессмысленным взглядом. Но радоваться этой новости не получалось, так как она стала еще более рассеянной, забывала есть, причесаться и другие такие мелочи. Зато на губах стала чаще появляться странноватая улыбка, да и в речи проскальзывали признаки, что ей промывают мозги. Я опять совершила ту же ошибку. На этот раз не только Володька, но и врач в районной поликлинике предложил инициировать признание ее недееспособной. Я отложила на потом. Не хотела верить. Искала признаки улучшения состояния матери. А потом она исчезла. Не знаю, насколько качественно и оперативно велись ее поиски со стороны полиции, но найти ее не смогли. О том, что такое “Воронка” я узнала сравнительно недавно, по телевизору и связала эту организацию и мою маму только потому, что уж очень похожих взглядов она начала придерживаться.

— И никаких вестей не поступало?

— Поступало. Один раз. Мама любила цветы. И курьер как-то привез мне горшочек с бальзамином. — Марина кивает на горшочек с темно-красными цветками на подоконнике. — Я так думаю, последняя память о матери...

— Марина, не хороните мать так рано. Давайте дадим правосудию шанс. Только действовать надо и обдуманно, и оперативно. Мне очень нужна ваша помощь. Как и ваша мама, моя знакомая пострадала от рук этих мошенников. Мне очень нужны данные покупателя вашей квартиры. Я все-таки не исключаю возможности выйти на организаторов “Воронки” через этот акт купли-продажи. Наверняка, там фигурируют и подставной нотариус, и недобросовестные брокеры. Чаще всего они не особо прикрывают тех, кто с ними

— Есть шанс найти маму?

— Ничего не обещаю, но шанс есть остаться и с мамой, и с квартирой. Это не быстрый и не простой путь. Начиная с того, что покупатель вряд ли встретит нас с распростертыми объятиями, да он может уже и продал или сдал квартиру в аренду. Думаю, стоит поспешить. Позвоните мне, когда у вас будут моральные и физические силы подъехать к дому матери, но, прошу, не затягивайте. Я пока постараюсь узнать, кто там проживает.

Глава 30

Разговор с новым владельцем квартиры Маргариты протекал нелегко. Несмотря на мое мягкое, предельно вежливое общение, он — некто Игнат Воронов — наотрез отказался встречаться и общаться, аппелируя к тому, что с его стороны никаких нарушений нет, сделка зарегистрирована не вчера-сегодня и никто на квартиру претендовать не имеет право.

— Имейте ввиду, на данный момент за мошенников я принимаю именно вас. Но даже если не так, если вы начнете что-либо предпринимать пусть и с благими целями, я сразу подам встречный иск о том, что мы с супругой — добросовестные покупатели, нас проблемы квартиры касаться не должны, — с ходу заявил он.

Понимаю его недовольство, и защитные агрессивные ноты в речи тоже понимаю. Но пока мы будем относиться к чужой проблеме вот так, отмахиваясь всеми силами, о справедливости не стоит и мечтать. Поэтому далее пришлось общаться чуть жестче, ссылаясь на законы и называя его действия отказом сотрудничать с правоохранительными органами. На этот раз Игнат оказался сговорчивее. Конечно, я уверял, что будут предприниматься все меры, чтобы с материальной стороны он не претерпел убытки. Но пожертвовать временем — да, придется.

— Игнат Дмитриевич, я понимаю ваше беспокойство о квартире, но, к сожалению, речь идет не только о ней, но и жизни людей. Это заставляет меня быть с вами немного настойчивей и возможно, жестче, чем хотелось бы, — пытаюсь я ему объяснить.

После минуту раздумий Воронов приглашает к себе. Спустя час меня громким лаем встречает бультерьер, но по приказу хозяина замолкает и уходит в сторону своей лежанки.

Осматриваюсь. Квартира, действительно, большая, в центре города, с большим балконом, просторной кухней, зал, две спальные комнаты тоже имеют внушительные размеры. Игнат Дмитриевич не производит впечатление олигарха, для которого купить такое жилье — раз плюнуть, скорее, как выясняется, средней руки бизнесмен.

— Неужели вы не почувствовали неладное? Нет хозяйки квартиры, принятие оплаты наличными... Всё же вы тоже деловой человек...

— Сказали, что она купила недвижимость в Италии, приехать не может, доверенность показали. А что только наличка, кто ж мог подумать, что они опасаются оставлять цифровой след...

— Тем более, когда предлагают квартиру по цене процентов на 20 ниже рыночной стоимости, так ведь? — не могу удержаться от колючей реплики.

— Ну и это может быть тоже, — немного агрессивно отвечает Воронов, — особенно, если учитывать, сколько я пашу, чтобы заработать на нормальное жилье, и сколько страдаю от инфляции, сколько съедают налоги.

Не вступаю в дискуссию — бессмысленно, сам прекрасно осведомлен насчет цен на недвижимость. Да и по работе не раз сталкивался, когда лучшие друзья глотки грызли друг другу ради не таких уж и больших сумм. Так что да, закрывать на некоторые вещи глаза, не задавать неудобные вопросы порой бывает выгодно.

— Давайте не будем давить на жалость, Игнат Дмитриевич, думаю, на эти разговоры нет времени ни у вас, ни у меня. Вспомните, пожалуйста, детали сделки. Кто был брокер, нотариус, насторожило ли в них что-нибудь? Возможно, у вас есть их координаты?

— Сделки совершилась через Петра, мы с ним познакомились примерно за полгода до покупки квартиры. Так получилось, что мы примерно в одно время выводили гулять собак. Правда, у него была обычная дворняга. Благодаря собакам мы, наверное, и подружились. Петр покорил своей добротой, отзывчивостью. Рассказал, как спас своего дворнягу — приютил несчастного брошенного пса с поломанной лапой, выходил, вылечил и не смог расстаться. Моя Альма так и не смогла его принять. Невзлюбила Петра, лаяла на него и скоре после оформления сделки наши совместные прогулки сошли на нет. Петр сказал что-то типа:

— Я очень дорожу здоровьем своего Джека, ты, наверное, тоже. Твоя Альма так и не привыкла к нам. Наверное, нам не стоит заставлять животное нервничать.

— Возможно ли быть такое, что общение с вами после оформления сделки попросту перестало представлять для него интерес? — спрашиваю Игната Дмитриевича.

— Ну не-ет. Или я так плохо разбираюсь в людях. Петр просто поразил своей человечностью, я же уже рассказал, что спас пса, забрал его к себе, А когда узнал, что у моей мамы проблемы с седалищным нервом, а я был в отъезде, вместе с ней съездил в клинику, чем окончательно покорил и ее сердце.

— Но это тоже было до сделки, так?

— Ну д-а, всё было до сделки...

Через пару дней по описанию Воронова был составлен фоторобот Петра, который, конечно же, оказался не тем, за кого себя выдавал и даже привлекался по делу о мошенничестве. Хороший адвокат на совесть выполнил свою работу и дело очень быстро было закрыто. В любом случае, Петр в цепочке преступлений, совершенных “Воронкой” был только пешкой. Выйти на него оказалось немного сложнее, чем связаться с Вороновым, но опыт работы оказал положительное влияние.

На кого он работал, кто ему платил хорошие проценты от сделки — вот что предстояло узнать. Притом внутреннее чутье говорило, нет, просто кричало о том, что времени мало.

Я стабильно раз в несколько дней созванивался с Левушкой. Старался быть терпеливым, но не мог удержаться и надоедал ему чуть ли не допросами с пристрастием. Судя по словам Льва, Вике ничто не могло угрожать. Возможно, ей было скучно, но точно было безопасно. В сам город, центр она выезжала либо со Львом, либо с его родителями. Соседи были надежными людьми, к тому же по-сельски любопытными, что тоже на руку “Илья Марсельевич, да ваша Вика само благоразумие. Мама счастлива видеть такую невестку и любит ее, кажется, больше чем родного сына. Да и Вика с ней с удовольствием проводит время. Кстати, вот этим фактом мама как раз и недовольна и всю плешь мне проела, что я своей невесте уделяю очень мало времени и внимания, — отчитывался лейтенант Крюков.

Сама Вика тоже была немногословна. Больше писала сообщения, чем звонила — очевидно, боялась, что мама Льва что-то заподозрит.

—У меня все хорошо. Я очень благодарна тебе, Елене Анатольевне и Льву. Желаю тебе удачи на работе, Илья.

—Сегодня Елена

—Есть ли какие-либо новости о “Воронке”? Я здесь уже почти забываю о них. Но очень хочется, чтобы они были наказаны...

Примерно такие сообщения я иногда получал от Вики. Перечитывал их до того, что мог пересказать почти дословно.

Скучаю. Пора признаться: я очень скучаю по Вике. Несмотря на ее заверения, тревога за нее никак не покидает или это признак того, что человек стал для тебя особенно близким?

Тревого стимулировала работать много и напряженно. Дата смерти Маргариты, заявленная в востановленном документе, приближается, и я был готов поспорить, что в этот день “Воронка” вновь проявит себя. Правда, пока еще масштабы этой проявленности я даже представить не мог. К сожалению, иногда аферисты имеют огромные ресурсы и потрясающие возможности и действуют жестко, резко, с размахом.

Глава 31

Вика

Сегодня выходной, и такие дни получаются особенно напряженными. Под бдительным взором Елены Анатольевны играть влюбленную пару “на отлично” выходит не очень. Даже хорошо, что Елена Анатольевна с завидным упорством, можно сказать, с нажимом просто заставила сына надеть красивую рубашку и позвать меня в центр города в кафе и прогуляться. Пришлось сделать вид, что очень смущаюсь, но и очень радуюсь этому событию: наконец, я со своим “любимым” смогу побыть вдвоем.

— Лев, честно, мне даже неудобно перед тобой, ты отдохнуть хотел, да? — спрашиваю по дороге лейтената Крюкова.

— Да брось, Вик, думаешь, я маму не знаю. Не заказала для нас раньше времени номер для молодоженов в отеле — уже хорошо. В кафе зато мы вкусно поедим и послушаем живую музыку. Я знаю, где обалденно вкусные котлеты из щуки — хочешь?

Я не знаю, чего хочу. Но свои корыстные мотивы есть и у меня. Я заметила, что мама Льва не в особом восторге была от моего общения с Ильей, а в кафе я могу хотя бы спокойно позвонить или написать ему сообщение, и мне не надо быть начеку каждую минуту.

Так что Лев прав. Надо не заморачиваться и наслаждаться вечером.

Я действительно получаю наслаждение от этого вечера. Красивая девушка в блестящих обтягивающих брюках и фуболке с интересным принтом украшает вечер не только собой и плавными движениями в такт музыке, но и чистым сильным голосом, благодаря которому мне очень легко забыть некоторые сложности, проблемы, даже часть прошлого и фантазировать, что впереди ждет то, чего все ждут уже несколько поколений — светлое будущее. В “Воронке” за такой вечер осудили бы и сказали, что поддалась низким вибрациям, заставили бы перейти на усиленные медитации, оставив для сна в сутки не более трех часов. После недели такой жизни кажется, что сходишь с ума, время замедляется, ты замедляешься, временами появляются глюки. Впрочем, такая неделя следовала за любую малую погрешность, любое, самое невинное нарушение устава “Воронки”.

Сейчас я могу без опаски позволять себе такие маленькие радости жизни, правда, непонятная тревога возникает и омрачает вечер, но понимаю, что со временем и это пройдет, психика полностью адаптируется под новые, очень неплохие реалии.

— Я заказал по бокалу вина, — говорит Лев.

— Да я не особо хочу, и без вина же хорошо сидим, к тому же, не стоит переигрывать во влюбленную пару, — протестую, но выходит слабо. Действительно, хочется расслабиться вдвоем с Левушкой, где каждый из нас знает, кто мы друг другу на самом деле.

— Судя по реакции мамы, мы не переигрываем, а не доигрываем, ухмыляется Лев. Фотографирует наш столик с бокалами вина, рыбой и отправляет Елене Анатольевне. — Ну, теперь она может быть довольна.

Я тоже фотографирую нас с Левой в кафе, “В старости буду вспоминать, какие приключения были у меня в молодости”, — я смеюсь. Да, навыки искренне улыбаться и смеяться я вспомнила благодаря Илье. Мы еще немного говорим о погоде, о городе, конечно, об Илье. Лев даже с гордостью и смехом вспоминает, что цветы на восьмое марта тогда были его идеей, а так неизвестно, догадался бы Гордеев их купить или нет. Мне кажется, догадался бы. Лев спорит, что нет, так как женщин, даже друзей у капитана Гордеева не было сто лет. А мне почему-то приятно это слышать.

Когда Лев уходит курить, отправляюю сообщение Илье: «Сегодня Елена Анатольевна просто заставила Льва провести со мой целый выходной. Мы сходили в кафе. С тобой и с Муратом интереснее. Думаю, Лев тоже больше скучает чем веселится».

На душе становится хорошо, как будто бы я действительно пообщалась с Ильей. Вспоминаю его ладони. Почему-то именно они оказываются очень важными для меня. В тот день, когда мы вошли в здание “Воронки” имено его ладони держали мои, именно они заставляли чувствовать себя в безопасности. Пожалуй, этим ладоням я доверяю больше, чем Мурату.

Бокал вина мягко обволакивает сознание, позволяя неамного уплыть в грезы. Представляю, будто пришла сюда не с Левушкой, а с капитаном Гордеевым. Интересно, что бы он заказал. Почему-то кажется, что это было бы что-то мясное, что сытное и существенное, но без крови. Насчет вина не знаю, но для меня он заказал бы какое-нибудь красивое пирожное. Хочется мурчать, как кошка, когда понимаю, что он всегда как-то незаметно умудрялся баловать меня. И это было так ненавязчиво, что понимаю, насколько важна была эта забота только сейчас.

Когда я выходила из душа, меня ждал не плотоядный мужской взгляд, чего я боялась, а чай с мятой и вареньем.

Когда я вечерами зачитывалась какой-либо книгой, коих было достаточно много в шкафу, внезапно включеный светильник напоминал, что оказывается, уже темнеет.

Когда Гордеев возвращался с работы и мы вместе ужинали, у нас к чаю вседа оказывались внезапно купленный им молочный шоколад с изюмом, хотя Илья был к нему равнодушным.

Да и Мурат в его доме ночевал тоже только ради меня.

Так грустно-сладко становится в груди.

Вижу Льва, который о чем-то говорит с официантом. Пусть мы ненастоящая пара, но становится неудобно за свои фантазии и воспоминания. Как будто бы вездесущая Елена Анатольевна это обязательно заметит. Не желая этого, отправляю наше со Львом фото в “статус”. Пусть мама Левушки подумает, что я без ума от ее сына и делюсь своим счастьем со всем миром.

Еще через минуту Лев смотрит на свой телефон и

— Вик, удали пожалуйста, фото из статуса, — просит он меня как только подходит к столику.

Почему-то я подумала, что Лев не будет против этого фото. Мы же знаем, что это — всего лишь игра. Я же не навязываюсь со своей уродливой родинкой к нему в девушки, да я вообще в нём мужчины своей мечты не вижу. Обидно, но не показываю свои эмоции, просто соглашаюсь:

— Да, конечно, прости. Почему-то подумала, что ты не будешь против.

Лейтенант Крюков присаживается на свое место, дотрагивается до моей ладони, но задерживается там только на секунду:

— Вик, не обижайся, я был бы не против. Это всего лишь мера предосторожности. Мы не знаем, чей телефон отслеживается — Ильи Марсельевича, твой, может, даже мой... Я не пугаю тебя. Но пока эти твари не окажутся за решеткой лично я за максимальную осторожность, понимаешь? Только не пугайся, хорошо? Я тебя одну никуда не пущу, пока я рядом, пока капитан Гордеев рядом, все будет хорошо. А мы — рядом, понимаешь?

Стыдно за свою обиду, но куда сильнее я ощущаю страх. Неужели “Воронка” еще не осталась позади? Пытаюсь совладать собой и не поддаться панике. Тем более Лев еще раз подчеркивает:

— Вика, не поддаваться панике! Можешь считать это моей профдеформацией или придурью. Никто не заявится к нам домой со словами: “А вот Аню / Вику мы сейчас жа забираем с собой”, бояться нечего, слышишь?

Конечно, слышу, но вечер за одно мгновение утратил свою прелесть. Удаляю фото и прошу лейтенанта Крюкова:

— Поедем домой, пожалуйста?

Глава 32

Капитан Гордеев

Иногда мне кажется, что мы игнорируем некоторые сильные стороны преступных группировок. Как минимум — недооцениваем. Да, грязные дела там вершатся ручками шестерок, которые либо глупы и трусливы, либо умны и трусливы, либо с хорошо обработанными мозгами.

Главарь, организатор такой банды никогда не может быть глупым. Но почти всегда он — храбрый гений и умелый манипулятор. Противостоять такому практически в одиночку — дело неблагодарное.

Тем не менее я за него взялся. Поверил, что смогу.

Ни фига.

Полковник Ветров брызгал слюнями, говоря, что дело о “Воронке” на особом контроле. Особом — но не срочном, как я очень четко понял.

Слова об особом контроле запросто могут быть ширмой, а дальше все пойдет по самому неприятному сценарию — дело закроется тихо-мирно за недостаточностью улик. Даже если не закроют, пока полковник что-то выжидает, Вика, быть может, еле выживает.

Каково знать, что твои насильники, твои тихие убийцы на воле и, самое страшное, у них веская причина убрать тебя, отомстить?

Поэтому весьма неохотно взялся оформлять и вести дело, подсунутое весьма некстати — об избитой женщине за пятьдесят. Да, жалко. Да, сочувствую, но кроме пустой траты времени это дело, я был уверен, ничего не принесет. Кроме того, нашли через кого передавать — через Сайгакова. Не понимаю, какого хрена он вообще работает с нами.

— Полковник велел передать дело именно вам, капитан Гордеев, — ухмыляется зараза в лицо. — Ветров сказал, срок — трое суток, отчет по делу по телефону лично ему в восемнадцать ноль-ноль каждый вечер.

— Слушай, Сайгаков, — пытаюсь договориться по-человечески, — ну очевидно ж, это простое бытовое. Можно дежурному передать.

— К сожалению, эти разговоры не ко мне, а к полковнику, Илья Марсельевич, — слегка ухмыляется Сайгаков. Кажется, ему нравится происходящее. Ясно, что наслаждается, не друзья же мы все-таки, далеко не друзья.

При нем же звоню полковнику:

— Полковник Ветров, разрешите передать дело дежурному. Вы же знаете, у меня...

Не успеваю сказать про Воронку, слышу глухое раздражение полковника:

— Что там у вас вне приказа начальства — только ваше дело. А это — приказ. У других тоже дел по горло. Или вы думаете, что только вы такой особенный и занятой? Забудьте уже “Воронку”. Без вас его будут изучать, когда время настанет. Займитесь текущими делами, что, простые смертные недостойны вашего внимания? От ваших коллег уже поступают жалобы на халатность.

Поднимаю глаза на Сайгакова. Тот взгляд убирает, но через мгновение смотрит почти с вызовом. Понятно, кто жаловался на мою халатность — тот, из-за которого Анна / Вика чуть с жизнью не рассталась.

Сжимаю карандаш так, что тот ломается. Хотел вечер посвятить встрече с Сережей Багрянцевым — не только измельченными документами из шредера же он у нас умеет мастерски пользоваться, у него куча талантов, благодаря которым я надеялся поименно составить организационную структуру “Воронки”, и если там встретятся знакомые личности, что вполне возможно, дело могло выйти на новый уровень, который Ветров уже не посмеет проигнорировать и тянуть.

Хочу позвонить Левушке. Очень хочется туда, в город С., пока настойчивая Елена Анатольевна на самом деле не поженила их с Викой. Сделаю это позднее. А пока на служебной машине смотаюсь в больницу к потерпевшей и опрошу ее. Сомнительно, конечно, но надеюсь успеть ещё встретиться с Багрянцевым. Так, поэтому эмоции и лирику оставляю на потом, а сейчас временим нет. Бегом к старенькой, но безотказной служебной машине. Вот только слух режут слова:

— Да, он взял дело. Работайте с потерпевшей. Все должно быть чисто, без сучка, без задоринки.

Ничего необычного. Нормальные слова для уютных полицейских реалий. Только то, что их говорит Сайгаков, курящий под козырьком и стоящий спиной ко мне не по-доброму настораживает.

Глава 33

Морщусь, проходя в палату, где лежит потерпевшая. Запах спирта и горьких лекарств раздражающе воздействуют на уставшую от без конца чинимых на работе препятствий нервную систему. Складывается ощущение, что “Воронка” и творимый там беспредел был интересен исключительно мне. И ладно бы так. Долго, нудно, но я бы и рычаги давления нашел, и прижал бы этих недолюдей к стенке, но ведь будто нарочно меня нагружали многой другой работой, с той, с которой успешно справился бы даже стажер Владик.

Ладно, все равно в данном случае изменить что-то мне не под силам. Толкаю дверь в палату № 2 отделения травмотологии и оказываюсь в царстве костылей, бинтов, колясок.

— Мне нужна поступившая позавчера около восьми вечера пациентка, Маргарита. Кто из вас — она?

— Это, наверное, я вам нужна, — говорит одна из пациенток.

Слегка задерживаю на ней взгляд. Цепкие до мелочей глаза незаметно сканируют женщину.

В голове привычно складывается примерная судьба Маргариты и примерный сценарий событий. И это — мой навык, сформировавшийся благодаря многолетней работе в правоохранительных органах. Очень полезный навык, помогающий сохранить кучу времени. Однако иногда он вредит, даже очень.

Сейчас я вижу женщину. Немолодая, наверняка, уже и маленькие внуки есть. Вот это вот избиение, синяки под глазами, разбитая губа, пристыженный и затравленный взгляд — все, за что я сразу цепляюсь, скорее всего твердят, для пациентки это наверняка привычный сценарий. Раз в травмотологии лежит, значит дело закончилось не только этими синяками. Мне дали ознакомиться с ее карточкой, там и проблемы с ребрами, сломать не сломанные, но трещины есть. Да конечно, все это не впервой, даже лицо кажется смутно знакомым. Может, выезжал на вызов к ней.

— Мы с вами раньше встречались? — интересуюсь у неё, однако она не только просто отрицает — она яростно отрицает этот факт.

— Возможно, муж уже избивал вас, и я выезжал к вам домой, — подсказываю ей.

— М-м, — мнется она немного и несмело добавляет. — В этом году мы с вами точно не виделись, возможно, несколько лет назад. Тоже был похожий случай.

Что-то с ней было с ней не то. Она не просто боится меня. Она боится и стыдится, что ли. Пытаюсь настроить на диалог. Спрашиваю о самочувствии, питании, посещает ли кто-нибудь ее в больнице.

Мне, скорее, показалось, все с потерпевшей так. Типичный затравленный взгляд, нервные дерганые движения, нервный, из-за чего выходящий неестественно звонким звук. Есть те, кому жить в таком положении окей, они не любят привлекать к себе внимание и пытаются прятать истинное положение дел за ложными “упала, споткнулась” и т. д. В них нет страха, если только немного, и они охотнее возвращаются в прошлую жизнь. Маргарита не такая, быть битой ей будто не по вкусу, но и в своих силах изменить ситуацию она сомневается.

— Скажите, Маргарита, а такие случаи — частое явление в вашей семье?

— Не то, чтобы частый, но если Петр выпивает, превращается в какого-то зверя, который ненавидит все вокруг...

— Маргарита, я должен задать вам очень важный вопрос, с надеждой получить положительный ответ: вы будете писать заявление?

Потерпевшая как будто ждала этот вопрос, с готовностью соглашается. Тоже не совсем типично: даже те, кто не готов мириться с побоями чаще всего испытывают некое волнение, смутную внутреннюю борьбу, и прежде чем согласиться, часто озвучивают вопросы о собственной безопасности, гарантии того, что будут находиться вне зоны досягаемости ответчика.

— Вы очень легко согласились, будто и не боитесь возмездия от мужа, — замечаю я, хотя и не должен был так говорить. Если б рядом со мной стоял врач, наверное, попросил бы немедленно покинуть палату, но у докторов было много других дел.

— Я буду жить у сестры, так что муж не сможет добраться до меня, — спешно и неуверенно отвечает Маргарита.

Ну если сестра живет на другом краю света или чемпионка мира по боксу, тогда было бы понятно, почему жертва абьюза не боится. А так...

Все-таки ухожу из больницы с легким чувством тревоги: что-то было не так.

Глава 34

Встреча с этой Маргаритой не давала покоя, как какой-то зуд, что невозможно унять окончательно. Он только затихал из-за загруженности на работе, успокаивался во время переписки с Викой, но потом, особенно ночами вновь начинал набирать обороты, заставляя вновь и вновь восстанавливать картину перед глазами.

— Закрыл дело со своей Маргаритой? — спрашивает полковник Ветров.

— Так точно, — хмуро отвечаю. — Я ж, как было сказано, лично пришел к вам вчера с отчетом.

— Ну вот видишь, не убыло от тебя, что на простых смертых внимание обратил?

— Не убыло, — все так же хмуро отвечаю. Так как случилось то, что я больше всего ненавидел: так рьяно рвущаяся написать заявление на мужа женщина уже на следующий день забрала заявление, заявив, что в семье вновь воцарился мир, что муж извинился.

Хотел сходить к ней еще раз, но передумал: практика показывала, что это во многих случаях бесполезно. Даже Багрянцеву пожаловался, хотя это скорее от усталости.

А еще страшно завидовал Левушке. В их закрытом городке нет таких организаций как Воронка, нет сумасшедшего напяжения на работе. Зато есть Вика. И Елена Анатольевна, страстно мечтающая женить сына на Вике. А если у нее получится?

Как говорит наш молодняк, “В чат вошла ревность”...

Может, из-зе нее родимой я такой нервный и нетерпеливый в отношении всех и вся и Маргариты в частности? Ветрову вон плевать, что она забрала заявление.

Привычно проводим поздний вечер с разбором дела “Воронки” у Багрянцева, так Сережа тоже ее начал защищать.

— Этих женщин тоже можно понять. Вот этим вот побоям ей, может, уже не привыкать, что, конечно, не есть хорошо, но они хотя бы предсказуемы. А там кто знает, что у мужика в голове, который задумал отомстить? А если ночью проберется в дом и топором зарубит? А кислотой плеснет в лицо из-за угла? Там, в деградирующем от алкоголя мозгу какие только идеи не могут возродиться, понимаешь? Так что разбитая губа и даже трещины в ребре покажутся вполне себе терпимыми явлениями.

— Я примерно понимаю, что творится в душе у таких Маргарит! в начале работы часто посылали разбираться с такими случаями, но вот конкретно эта потерпевшая была так настроена написать заявление, да чтобы не в свободной форме, а по всем правилам чтобы приняли обязательно, как будто может быть иначе. Я еле откопал из своего айфона пример такого заявления.

— И что, только после этого начала писать?

— Не-а, не сразу, то ли сломанные ребра дали о себе знать, то ли плохо стало от прочитанного примера, затронуло её слишком, Маргарите стало плохо, я пошел за врачом. Естественно, мне очень быстро пришлось уйти. А на следующий день она уже отказалась от заявления на мужа.

— М-да. Надеюсь, ты когда пошел за врачом, догадался свой телефон забрать?

Мы еще посмеялись с Багрянцевым, что среди пациентов травмпункта вряд ли есть прошаренные телефонные аферисты.

— Я знаешь ли, Илья, не первый год работаю со всякого рода мошенниками, и сейчас остро переживаю период профдеформации, реально везде вижу злоумышленников. Это офигеть как напрягает. Кажется, весь мир наполнен этими мошенниками. И если кто-то у кого-то без очень уважительной на то причины просит телефон, я мысленно начинаю думать, что он как минимум устанавливает программу-сталкер.

М-да, понимаю, профдеформация она такая. Сам весь мир видел черным, который срочно надо отбелить, пока Вика не пришла и не раскрасила мой мир разными цветами.

Хотя... Может Багрянцев не такой уж и параноик?

— А знаешь, Серега, я сильно

— Я что, заразный? — смеется Багрянцев. — И ты туда же?

— Аха, — киваю в ответ. — Ещё как туда же.

Потому что вспоминаю, что именно после посещения Маргариты телефон начал давать сбои, пару раз во время созвонов я слышал странные щелчки, звуки шипения, мой не такой уж старый айфон стал быстрее перегреваться.

Да и ещё одна нелепая деталь из разговора с этой потерпевшей тоже не выходила из головы. Когда я уже уходил, она схватила мою ладонь и спросила: “Скажите, как дела у вашей девушки? Вы ее хорошо оберегаете?”

Я тогда мягко выдернул ладонь, подумав о том, что женщина просто-напросто бредит, ей действительнто стало плохо.

А если нет? Если это были осмысленные слова, тогда что она имела ввиду?

Если профдеформация Багрянцева связана с телефонными мошенниками, то моя профдеформация и незакрытый гештальт — это “Воронка”. Если их связать, то выходит, что потерпевшая имеет отношение к “Воронке”, что она слила мою информацию из телефона или установила программу слежки. И вряд ли сделала это добровольно, потому что страх у нее был неподдельный и синяки тоже настоящие. А вот ее последний вопрос: возможно ли, что это была подсказка для меня, возможно ли, что она спрашивала про Вику?

Не знаю, что сказать, но в моменте мне кажется, что версия сносная, хотя построена на параноидальных идеях двоих, страдающих профдеформацией. Может ли болезненная идея, помноженная на другую такую же, быть состоятельной?

Интересный вопрос, но прежде чем отвечать, что это нездоровый бред, надо вспомнить, что и секта «Воронка» является нездоровой частью в жизни общества, ее раковой клеткой.

— Ты можешь проанализировать трафик, проверить настройки переадресации… — предлагает Багрянцев. Но тут же сдается. — Все, понял, хорошо, просканирую твой телефон. Уверен, нашла коса на камень — встретились два параноика. На самом деле ничего нет. Но всё сделаю ради твоего спокойствия.

Если бы.

Я б молился на Багрянцева, если бы всё так и было.

Но до моего спокойствия было очень далеко. А причин для серьезной тревоги становилось больше с каждым днём.

Глава 35

Вика

Когда неделю, месяц, два, три живешь в таком месте, как “Воронка”, у тебя появляется особая способность — чувствовать страх до того, как опасность прикоснется к тебе хотя бы одним своим противным шупальцем.

Не сразу, конечно, эта способность во мне проснулась. За нее пришлось заплатить достаточно дорого, и в первую очередь здоровьем. Сейчас моя наивная уверенность, что “Воронка” несет в мир только благодать могла бы казаться смешной.

Увы, смешно не было.

После того, как капитан Гордеев спас меня, навык жить жизнью простой нетравмированной личностью частично возвратился. Я могу наслаждаться вкусной едой, меня почти не передергивает от даже абсолютно безопасных медидитационных записей, ночные кошмары стали мучать гораздо реже, я снова обращаю внимание на свою внешность, частично возвращается интерес к людям, но смеяться у меня получалось очень редко. Гораздо реже, чем плакать.

К тому же все, что касается “Воронки” смешным быть не могло. Страшным — да. Особенно последние пару дней страх буквально парализовал, и я не могла найти тому объяснения.

Жить в комнате Льва на правах его девушки перестало казаться плохой идеей и я даже испытывала скрытый восторг от этого. Вчера, когда Лев хотел переночевать у друга детства, я восприняла это в штыки. Мне было безумно стыдно перед ним, но и поделать с собой я ничего не могла.

— Так, девочки, пельмени просто восхиительные. Еще вот что, мой одноклассник Денис вернулся в родные края всего на месяц. Завтра переночую у него, — уверенно, как ни в чем не бывало заявил Лев за ужином.

— Нет, — уверенно ответила я, ловя одновременно удивленный взгляд и Елены Анатольевны, и Левушки.

— Это почему? — чуть строго, чуть недоуменно поинтересовался Лев.

Ответа на этот вопрос у меня не было. “Я боюсь” звучало бы нелепо. А играть роль ревнивой невесты отчаянно не хотелось. Как всегда, ситуацию спасла Елена Анатольевна — не устаю повторять, что какой-то девушке очень повезет со свекровью.

— А и правда, Львеночек, ты без пяти минут женатый человек. К чему такие шатания по ночам? Я абсолютно согласна с Викой, — подмигнула она мне.

Ситуация вроде бы разрешилась, мой "жених" высказался против "Львеночка", но не против меня. Всё же небольшие разборки с Левушкой мы устроили.

— Вика, в чем дело? Только не говори, что влюбилась в меня по-настоящему, — начал Лев, когда рядом никого не было.

— Вот еще! Капитан Гордеев мне нравится гораздо больше, — сама не заметив, я раскрыла карты, хотя наша взаимная симпатия с капитаном Гордеевым для Льва секретом и не была.

— Я все еще жду ответа, Вика.

Я понимаю... Наверное, нет, совершенно точно моя сегодняшняя почти скрытно-агрессивная инициатива запрещать что-то “жениху” не понравилась Льву. Но страх сильнее стыда, сильнее неловкости.

...Это очень трудно объяснить. Только тот, кто жил в “Воронке”, зная, какое это зло, мечтая оттуда убежать, и будучи после побега насильно возвращен, только тот, кто досыта испробовал на себе прелести всех видов наказания Учителя и его подельников, пожалуй, смогут меня понять.

— Мне страшно. Я не могу это объяснить, Лев.

Лев вздохнул, как вздыхают перед объяснением чего-то само собой разумеющегося глупцу. Понимаю его. Не обижаюсь.

— Это отголоски прошлого, Вика. Как афтершоки после землятрясений. А землятрясения не будет, Вик. Все худшее ты уже пережила, понимаешь?

— Нет, — качаю головой. — Лев, пожалуйста. Не заставляй меня пытаться объяснить, пожалуйста. У меня такое чувство, будто кто-то навел на меня прицел, и когда прозвучит выстрел — дело нескольких могновений...

Страх, отголоски прошлого настолько начинают колыхать в груди, что тело трясет, слезы сами, без моего ведома капают на лицо. Черт я не хотела до такого опускаться перед Львом...

— Вик, ты что? Ты же уже почти справилась с прошлым? Эй! Ты наша смелая девочка, ты пережила то, что любую другую убило бы! А в обиду тебя никто не даст. Вот расскажу Илье Марсельевичу всё про такое поведение, будешь знать! — шутливо ругается Лев.

— Не расскажешь! В первую очередь от него тебе попадет, — улыбаюсь сквозь слезы.

Слава Богу, необходимость детально объяснять отпадает, да и вряд ли это помогло бы. Никто, кто сам не пережил, не поймет этот кошмарный животный страх.

...Когда меня вернули после побега, забрали прямо из полицейского участка... это был кошмар. Пощечины, которы щедро, не жалея сил подарил Учитель жгли лицо, оставляли звенящий шум в ушах. Точечные, болезненные

Воспоминания порождают неконтролируемый болезненный вздох и снова заполняют собой сознание.

Я тупела там. Учитель определил лечение медитациями и трудотерапией, оставив мне на сон минимальное время. Из-за всего этого я иногда теряла связь с реальностью, а временами накатывало невыносимое чувство усталости. Но и оно было каким-то тупым. Только страх не был тупым.

Временами приходило острое чувство ужаса. Это был ничем не объяснимый животный страх. И каждый раз за ним следовал кошмар, который невозможно стереть из памяти. Он приходил в виде друзей Учителя, а может, это были партнеры по черному бизнесу, и я должна была целую ночь провести с каким-то “особенным гостем”. Сопротивляться я пробовала всего два раза. В первый раз получила еще более щедрую порцию пощечин, пинков, во второй раз очнулась в больнице, где меня в конце концов и нашел Илья.

Эти воспоминания, эти самые стыдные фрагменты пошлого я хоронила, хоронила так глубоко в себе, чтобы даже Гордеев нечаянно не смог их увидеть, почувствовать, понять. Только сейчас этот раздирающий страх заставил вспомнить, заставил дрожать и судорожно глотать воздух.

— Ты же не уйдешь? Не уйдешь? — просила я Льва.

Спасибо Льву, он не пошел к другу, а пригласил к себе. Понимаю, что не о такой встрече с другом он мечтал, я бесконечно благодарна ему.

А ночью проснулась от вибрации телефона. Экран светился в темноте, высвечивая незнакомый номер: “Знаешь, что бывает с теми, кто пытается идти против своего Учителя? Знаешь, помнишь, такое не забывается, правда, сестра Анна? Ждем тебя завтра у старых складов на улице Мирной. Скажешь, кому-то — пострадаешь не только ты”. Далее шли фотографии Маргариты — избитой, плачущей и Гордеева — тот был жив и здоров.

Глава 36

Я помню, что сначала ущипнула себя. Чувствительно, но не так уж больно. Потом — еще раз, больнее. И каждый раз приходило горькое осознавание — не сон, не кошмар. Реальность.

Реальность, от которой я так хотела убежать.

Даже защитников-покровителей вроде бы нашла: капитан Гордеев, сержант Крюков.

Поддержку получила: новый паспорт, новое место жительства.

А оно... настало. Настало и догоняет меня, сметая преграды на своем пути, задевая моих близких — Маргариту, Илью...

Я словно в запертой клетке, в котоую меня толкнули и оставили там ради моего же блага. И теперь, от того, смогу ли я оттуда выбраться, зависит жизнь моих близких.

Впрочем, в критических ситуациях мозг быстрее находит решение, и, промаявшись остаток ночи, то погружаясь в сон, то с некой болезненностью выныривая оттуда, в семь я уже стала. Умылась холодной водой, старалась расслабиться, делая жалкое подобие зарядки, но внятного ответа от себя же является ли мое решение верным не получила.

Наконец, решилась.

“Если я вам нужна, подъезжайте ко двору и заберите меня. С вас — безопасность Маргариты и Ильи, а также тех, кто как-то причастен к моей жизни. Со своей стороны я обещаю: никто не узнает куда и зачем я еду”.

Сообщение было доставлено быстро, прочитано почти сразу, но ответ пришел только через час. Беспощадный, сухой, бескомпромисный.

“У тебя есть двадцать минут”

Мысленно прошу прощения у Елены Анатольевны и Левушки, мыслями направляюсь к Илье и умоляю простить. Перед ним мне особенно стыдно. Его самая твердая просьба, почти приказ — всё сообщать ему. Его я и нарушу сегодня.

Мысли путаются, руки дрожат. Среди тысячи вопросов, роем кружившихся в голове, самый важный жужжит не переставая: не совершаю ли я ошибку? Гордеев бы ответил, что да, совершаю. И в какой-то момент мне даже хочется написать ему, сообщить, что человек из “Воронки” будет здесь сегодня очень скоро. Илья бы смог принять правильное решение, он бы позвонил куда надо, машину бы задержали, но...

“Они нашли меня даже в закрытом городе, Илья. Если идти им наперекор — пострадают люди. Однажды я сглупила по-страшному, поверила “Воронке”, и видимо, пока сполна за это не отвечу, судьба будет преследовать меня. Не хочу, чтобы из-за меня пострадал ты, Лев, другие” —продолжаю мысленный диалог.

Глупо было бы полагать, что за мной приедет Учитель, скорее всего — какой-то из охранников. Никакого разоблачения все равно не случилось бы.

А в реальности уже разыгрываю спектакль — разыгрываю мерзко и бездарно. То, что Лев хорошо отметил встречу со своим другом мне очень даже на руку.

Только вот перед его мамой стыдно. Боже, как же стыдно... Стыд и страх на грани ужаса — вот что сейчас переполняет мое нутро. Раз решила — иду до конца. Не совсем приветливо, даже почти хмуро здороваюсь с ней.

— Дочка, что с тобой?

Ну зачем, почему именно сегодня она назвала меня “дочкой”? Ведь всегда было “невестушка”, “Викуся”, “милая”! Тоже очень по-родному, тоже с любовью. Но вот это дочка... как врать человеку в глаза, когда он называет тебя дочерью? Как разыгрывать спектакль, зная, что моя роль ей там не понравится?

Надо.

Отвлекаюсь на телефон, который неприятно вибрирует: “Выходи. За тобой подъехали”.

Бездарно. Играю бездарно, веду себя мерзко, от всего этого буквально тошнит:

— Со мной что? Со мной, Елена Анатольевна ничто не случилось. А вот ваш сын... а вот Лев... пришел в спальную почти под утро, пьяный. Я... я бы не хотела связывать свою жизнь с алкоголиком.

Посредственно сыграно. Станиславский бы не поверил. Но... Елена Анатольевна верит. Она привыкла мне верить. Мои слова для нее — ушат холодной воды — резко, почти больно, отрезвляюще, неожиданно. Назвать ее сына “алкоголиком” смогла бы только отбитая на голову невесте. Лев был вполне вменяем, и спиртное в родительском доме за все время, что я здесь жила, употребил первый раз.

— Вика, да что ты такое говоришь? Ты знаешь, я всегда на твоей стороне, но сегодня ты...

— Я? То есть я виновата в том, что Лев со своимдругом напился как сапожник? Так, я, может быть и вспылила, но терпеть такое не хочу. Мне надо успокоиться и прийти в себя. Такси ужа заказала, поеду в центр, прошвырнусь по магазинам.

Выбегаю из дома и сажусь в как раз подъехавшее за мной “Рено”.

— Трогай. Давайте уже едьте скорее отсюда, — почти кричу водителю, который в два раза выше и толще меня. В этот момент мне даже почти не страшно. Мне больно. Больно за Елену Анатольевну и Левушку. Но я все сделала правильно, надеюсь, что правильно. Теперь, даже если я не отвечу на ее звонки,

Глава 37

— Чего ревешь-то? — ухмыляется этот верзила. Да не боись, личико, скорее всего разукрасят, но убивать, по крайней мере сразу, тебя не будут. — А там, кто его знает, как оно сложится, — философски подытоживает он. — Жизнь она ведь не та, что кажется.

Его слова не приносят облегчение, наоборот, даже маленькая надежда остаться живой и невридимой начинает отчаяннот таять, из веры превращаясь в иллюзию.

— Не переживайте за меня, — отвечаю водителю. Ехать к Учителю — мой сознательный выбор. Последствия я понимаю. Не знаю, в курсе ли вы, но я уже пыталась бежать от них, но меня довольно быстро вернули.

— Интересно, — равнодушно отвечает водитель, — значит, потом была вторая и уже удачная попытка?

Грустно констатирую:

— Ну раз я с вами тут сижу, значит, не такая уж и удачная. — А что насчет вас, — рискую спросить, — Учитель так хорошо платит, что вы всегда соглашаетесь на заведомо нечистую работу? Даже если в операции по уничтожению меня не будете участвовать, вы ведь к ней будете иметь отношение.

— Не-а, — водитель откровенно зевает. — Мне заплатили, я привез, куда сказали. А насчет работы... Сложно с ней нынче. Чтобы и зэков брали, и платили сносно. Да и мой тебе совет — мента бы своего поменьше слушала и не лезла с обыском куда не надо. Глядишь, Учитель был бы благосклоннее к тебе.

Водитель замолкает, видимо, считая, что операцию по предотвращению истерики у жертвы «Воронки» можно считать успешно выполненной. На удивление, вот этот блиц-пинг-понг репликами, пусть и был таким коротким и совершенно бесполезным в информационном аспекте, но что-то внутри меня чуть-чуть успокоилось. Даже понимание, что еду в пустырь с бывшим зэком ужасает не так сильно. Может, потому что не было — пока не было — никаких прямых угроз, применения грубой силы? К такому варианту я, исходя из своего предыдущего опыта, была готова. Скорее всего, мужчина был действительно только водителем для Учителя, не лез в их дела, и ему было лень тратить энергию на запугивание меня. А может, прекрасно осознавал, что это сделают и без него. А может, боялся, всё же уже побывал за колючей проволокой.

Минут через двадцать звучат слова, которых я так боюсь, услышав которые так хочется выйти и бежать, бежать, бежать…

— Приехали, красавица. Улица Мирная. На меня не злись, просто работу свою выполнил. А уж что там дальше будет, от меня не зависит.

Шины колес жалобно скрипнули, будто бы вместо меня. Дверь автомобиля с моей стороны распахнулась — меня «торжественно» встречали, аж двое. Одного из них узнала, он и в прежней «Воронке» работал охранником, видимо, до сих пор ходит в шестерках у Учителя.

— Ребята, ну давайте поосторожнее с барышней, — услышала я, как крикнул водитель, приоткрыв дверцу. На самом деле пока особой грубости я не заметила, разве что крепко, до отметин схватили за локоть и с легонца встряхнули.

Старая «Хонда», на которой меня привезли, уехала, и я осталась одна с двумя верзилами. Несмотря на день, картина выглядела тревожной. Улица была пустынной, жилых домов было немного, а склады недалеко от них и в общем выглядели ужасающе. А меня под белы рученьки вели именно туда.

Мы остановились у заброшенного кинотеатра под открытым небом. Посреди поля возвышался огромный экран, похожий на выцветший глаз. Ветер шевелил обрывки плёнки, цеплявшейся за остатки сцены.

— Вот мы и на месте, — бросил один из верзил, толкая меня к проекторской будке. Дверь скрипнула, открылась. В нос ударил запах плесени и старого дерева. Единственное окно было заколочено досками, но сквозь щели пробивались лучи, рисуя на полу полосы, похожие на решётку. Здесь было теплее, чем на улице — в комнате стоял обогреватель. При других обстоятельствах именно это заставило бы меня тревожиться: совершенно точно проводка здесь не новая, и мало ли... Но сейчас это казалось самым малым злом из существующих в моей реальности. Верзилы захлопнули дверь, и только тогда я заметила, что нахожусь не одна.

— Привет… — раздался давно знакомый голос, и сердце будто бы даже на секунду остановилось, а потом радостно затрепыхало. Кого угодно я была готова здесь встретить, хотя почти была уверена, что своим присутствием почтит сам Учитель. Была готова к избиениям, лишению сна, к чему угодно. Но сейчас… как будто даже стало светлее, теплее. Страх почти рассеялся, оставляя в виде своего следа лишь легкую тревогу.

— Привет, — повторил голос. — Как довезли сюда? Не обижали?

Глава 38

— Степка! — едва дышу от радости. — Учитель послал тебя? Я не ожидала… я так рада тебя видеть. Мне было так страшно сюда ехать, если б ты знал!

Я радуюсь, будто меня помиловали прямо на месте казни. Наверное, примерно то же самое чувствовал Федор Михайлович, которому в последние секунды у эшафота объявили о замене казни каторгой. Правда, Достоевского приговорили за участие в кружке Петрашевского, а меня — за то, что ушла из круга приспешников «Воронки».

— Нет, не обижали, Степка, никто не обижал, — отвечаю я на второй вопрос.

И только спустя мгновение понимаю: что-то не так. Степан не радуется за меня, не успокаивает, наоборот, падающий сквозь заколоченные доски луч света делает его зловещим и …могучим.

Словно подтверждая мрачные мысли, он со зловещей ухмылкой — или это я себя уже так накручиваю — заявляет:

— Но будут.

— Что будут?

До меня доходит смысл слов Степана. Я понимаю, вполне понимаю, что он хочет сказать. Но это так ужасно, что хочется либо завыть, либо застыть в оцепенении в надежде, что скоро все пройдет, и я вновь оживу. Среди этого хаоса в голове только одна слабенькая надежда — я не так поняла, Степа не то имел ввиду, его голос зловещим только кажется, ну это же Степка, ты чего, Аня! Ты же его Нюся со школьной скамьи! Ты же за него сочинения писала!

Но нет.

Надежда — самое коварное чувство из всех. Она, наверное, иногда и дает силы выжить, но чаще всего просто тешит, вынуждая верить и терпеть то, во что верить и терпеть нельзя.

Почему я обрадовалась Степану? Он — один из них. Он — человек

В этой заброшенной будке так мало света. Так много старого, затхлого, всего, что приговорено быть погребенным и забытым.

И я также?

Степан поднимается с дивана. Даже если комнату прибирали, сделали это из рук вон, вместе со Степкой поднимается пыль.

Степан подходит близко-близко, говорит тихо, внятно:

— Ты же помнишь, что от Воронки не убежать? А ты это делаешь с завидным постоянством. Нравится быть наказанной, Анна? Или к тебе как сейчас обращаться — к имени Вика уже более привычная?

Да. Вот теперь точно конец.

Только как же не хочется осознавать это, когда тебе даже тридцати лет нет! Хотя, наверное, точно также было бы и в сорок, пятьдесят. За любую, самую слабую, прогнившую соломинку соглашаешься цепляться, лишь бы отсрочить неизбежное-ужасное.

— Степ… Но я же тебе никогда ничего плохого не делала! Помнишь, в школе сколько сочинений за тебя писала? В диктантах ошибки проверяла, пока Марина Евгеньевна не видит, помнишь? Когда ты ключи от дома потерял и не мог позвонить родителям, я тебя к нам затащила, мы вдвоем приготовили макароны по-флотски и пили чай с мармеладками, помнишь?

— Тобой было очень легко манипулировать, Нюсь. Нет, я не был чудовищем с детства, но в средней и старшей школе уже отлично это понимал. Тебе надо было уделить немного внимания, и ты была готова горы свернуть ради меня, да дело даже не во мне, ради любого.

— Степ, ты чего…

— Говорю правду, пока ты жива. Я сначала думал: как, почему такая красивая девушка ради меня готова на все? Возомнил себя мачо. А дело оказалось не во мне.

— И в тебе, Степ. Мы же с тобой были друзья!

— Леха с десятого «Б», Руслан с параллельного «В», Мамаев, имя уже не помню — такие парни пускали слюни на тебя, а ты возилась со мной — не спортивным, не особо умным, таким неприметным. В чем секрет, думал я. А потом сеструха твоя сказала про твой комплекс из-за родинки. Да всем было по барабану на нее, Нюсь! Зато тем, кто знал о ней, было легко играть с тобой. Как твой бывший муж, Славик. Легко держать жену под контролем, когда знаешь про ее больную мозоль. Легко поднимать свою самооценку, говоря о твоей уродливой родинке, как твоя сестра. Неужели ты не замечала, что все дело было в ее зависти? Остальным было похрену на твою родинку. Ты сама сделала какой-то чудовищный культ из нее. Презентацию представляла не ты, а любовница твоего босса не из-за твоей родинки, а потому что она обещала ему классно отсосать или даже зад подставить за продвижение в компании — уверен в этом, Ань.

Степана несет, даже разволновался, сигарету достал — вроде не курил раньше.

— А почему ты мне только сейчас говоришь об этом, Степ? Почему не промолчал как раньше? Беспокоишься о том, что так и уйду из этой жизни, дурой верящей в тебя, в лучшее в людях?

Страх начинает уступать место злости. Степан действительно затронул очень больную тему, а понимание, что источником своего стыда и страданий была я сама, терзало душу.

— Да, живой или по крайней мере в здравой памяти тебе от Учителя не уйти. Времени пока навалом. Вот и даю пищу для ума.

Степа сказал, что времени много, ждать около суток, но прошел день, второй, третий…

Учитель все не являлся.

Когда уходил Степан, появлялись те двое охранников, иногда вместе, иногда — по очереди. Даже если Степан дал «пищу для ума» не из благих побуждений, в какой-то мере она меня спасала от безысходности, истерики, возможно, безумия. Я думала о том, что отчасти он прав. Я сама себя загнала в ловушку. Сама себя убедила в уродстве. Сама же, пусть и неосознанно, но лелеяла свои страдания по родинке, очень многое в моей жизни — с кем встречаться, что надевать, куда ехать отдыхать, отвечать на грубость или терпеть — решала не столько я, сколько родинка. И эти полномочия ей дала я, собственноручно.

Если бы отсюда выбраться!

Жила бы без оглядки на нее!

Ходила бы по пляжу в купальнике. Закупилась бы платьями с открытой шеей. Пусть бы ее все видели!

Будто бы заново родилась жила бы!

Но надежды почти не было. Учитель звонил, срывался на Степане и охранниках, они, естественно, отыгрывались на мне.

Я пыталась узнать, зачем нужна Учителю. Просто месть? Он бы убил, закопал и забыл.

— Идиотка! — кричал он на меня в один из видеозвонков. — Я смотрю, парни ласково с тобой обращаются? А стоило бы наказать — за дурость, что в голове гуляет. Куда ты со своим капитаном обыскивать здание полезла?! Куда передали информацию? Ладно, «Воронка» распалась, хрен бы с ней, по накатанной организую новую воронку для таких дур, как ты. Флешку куда дели с Гордеевым? Мне за нее голову оторвут! Но до этого я тебе ее оторву собственноручно, если твой идиот Гордеев сделает вид, что не нашел никакую флешку.

— Охо, как он разорался, — заметил один из охранников.

— И все из-за нее, — согласился Степан. — Я, конечно, не дурак, квартиру на «Воронку» не переписал, а вот сейчас пришлось дарственную делать на Учителя, иначе не жилец бы был. Так что теперь весь этот пир и спектакль и за мой счет тоже. А все из-за нее.

— Так тем более тогда, научить правильно вести себя — святое дело, я считаю, — протянул тот же охранник, поигрывая дубинкой.

Всё произошло быстро. Удар пришёлся по плечу, сильный, унизительный. Потом ещё один — по спине. Он заставил вскрикнуть, но я тут же закусила губу. Слезы и кровь сейчас только как красная тряпка для быка. Еще немного помахав дубинкой, охранник успокоился.

Такое представление они устроили и на следующий день.

А потом пришла весть.

Моя реальность сейчас это Учитель, который в ярости. Документы на его имя на разрешение въехать в город, как ни странно, получить не удалось. Вывозить меня из города — дело рисковое, но иного выхода нет. Моя реальность — раздраженный Степан, которому ютиться через день в этой кинобудке тоже надоело. Увозить меня ему Учитель запретил — меня уже разыскивают, для сопровождения нужен левый человек с идеальными, желательно настоящими документами.

Я сижу на

А за окном тихой поступью все увереннее шагает весна, посылая и мне щедрые дары в виде теплых лучиков. А где-то еще дальше окна — Лева и Елена Анатольевна, которую я обманула. Если заглянуть еще дальше — Илья, правила которого я нарушила. За окном — моя новая жизнь, которая закончилась так быстро, так грустно и, скорее всего бездарно.

Но солнце упрямо светит сквозь преграды в виде косо заколоченного окна.

— Была бы не нужна — убили бы. А эти удары — пустяки, всё заживет, в пошлый раз было куда хуже. Значит, немного, но побаиваются. Значит, не все потеряно. Просто нужно подождать, совсем капельку, хотя бы еще чуть-чуть, потом еще чуть-чуть… У меня есть Илья. Есть же? Должен быть! Он не может меня не искать. Он не может не найти выход… Все будет хорошо, Аня. Просто потерпи, Вика.

Глава 39

Капитан Гордеев

Багрянцев работал с отточенной до автоматизма сосредоточенностью — пальцы летали по клавиатуре, глаза скользили по строкам кода, словно сканируя их на молекулярном уровне. Сначала всё выглядело безобидно: обычные фоновые процессы, рутинные системные запросы. Но чем глубже он погружался в анализ, тем явственнее проступала тревожная аномалия.

— Смотри, — наконец произнёс он, резко развернув ко мне монитор. Они уходят в облако без явной причины.

Я лишь кивнул. Всё ожидаемо. Ничего удивительного.

— То есть мы с тобой не параноики? Маргарита действительно неспроста взяла мой телефон?

— Гордеев, горячку гнать пока не будем. Может, это просто глюк прошивки. Но на всякий случай я его обезврежу.

Комната наполнилась стуком клавиш, прерывистым ритмом какого-то модного дискотечного хита, которую Багрянцев машинально напевал себе под нос. Затем музыка оборвалась на полутакте — и раздался смачный выброс ругательств.

— Ещё что-то?

— Смотри, — процедил Сергей, тыча пальцем в экран. — Это троян. И он активен.

На мониторе была выделена строка кода, действительно выглядевшая здесь чужеродно.

Ожидаемая новость, но от этого не менее хреновая.

— Он передаёт данные?

— Да. И, кажется, не только с твоего телефона. — Багрянцев быстро переключился на другой экран. — Чёрт, Илья, он пытается подключиться к моей сети!

Экран моргнул, и спустя мгновение, завибрировал мой телефон.

Незнакомый номер.

Но вопрос выходить на связь или нет не стоял. Даже если звонит враг, он несёт информацию. А враг, как выяснилось, принял обличие Маргариты. Не совсем враг, скорее жертва. Но жертва, вынужденная играть на стороне «Воронки».

— Капитан Гордеев, вы простите… Это Маргарита… Вы приходили ко мне в больницу, по поводу избиения…

— Хотите написать заявление? — бросил я излишне резко. Ясно ведь: даже если и было применение силы, то не со стороны мужа.

— Нет. Мы можем встретиться? Нам надо поговорить на серьёзную тему. Вы меня простите, но говорить я буду как представитель «Воронки».

…

Мы ехали по вечерней улице, и город жил своей обычной жизнью, будто на его теле никогда не паразитировало чудовище под именем «Воронка». Фонари светили доброжелательно, почти ласково, словно не заставляли Анну менять имя, покидать родные места. Воздух после дождя пах свежестью, почти обманчивой в этой ситуации.

Встреча состоялась в маленьком кафе на окраине — тихом, полупустом, с тусклым светом и запахом свежего кофе. Маргарита пришла первой. Сидела у окна, и в её взгляде смешались страх и решимость.

— Здравствуйте, Маргарита, — поздоровался я с ней. — Будем говорить о «Воронке»?

— Вам ведь тоже интересна информация о ней?

— У меня есть много грязной инфы о ней, как раз сейчас я занимаюсь подготовкой данных в прокуратуру. А еще мне интересно, почему тогда, в больнице вы спросили про Аню, это было как-то… странно.

— Про Вику? — то ли спрашивает, то ли горько констатирует Маргарита.

— Я вижу, Учитель держит вас в курсе последних новостей?

— Смена имени, документов — не такая уж редкая практика для обеспечения своей безопасности, — пожимает плечами Маргарита. — Но да, вы правы. Информацию мне дал Учитель. Я теперь ваше связующее звено.

— Что ж Учитель так небрежно обращается со своим связующим звеном, Маргарита? Синяки ваши до сих пор заметны. Ребро как, болит?

Маргарита вздрогнула от упоминания ребер и синяков, но постаралась взять себя в руки:

— Думаю, наша встреча была предопределена Учителем заранее. И это его способ показать, что ждет Аню, если наш разговор пойдет не так, как того хочет Учитель.

Теперь вздрогнул я: за подобные следы на теле Вики я придушу Учителя собственноручно, а его низкие и высокие вибрации засуну ему же, куда следует.

Маргарита старается обходить острые углы, не давать оценочных характеристик ни «Воронке», ни Учителю. По взгляду можно понять, что и ее смартфон, что лежит на столе, и мой на прослушке.

В целом Учитель не скупился на информацию. Маргарита действительно знала многое, и это тем более было страшно: живым «Воронка» столько информации вряд ли бы предоставила, а значит, приговор ей вынесен, но еще не исполнен.

Маргарита высказала главную претензию и страх Учителя:

— Уже более пяти лет крупный чиновник нашего города, — она запнулась, явно подбирая слова, — у меня нет разрешения даже произносить его имя. Но вы его хорошо знаете. Особенно если, как говорит Учитель, флешка у вас. И «Воронка» имела с ним хорошо налаженный бизнес.

Её голос дрогнул, но она продолжила:

— Главная проблема крутится вокруг этой флешки. У этого человека огромные связи и ресурсы. Его даже Учитель боится. И он не остановится ни перед чем, чтобы не идти наперекор ему.

Да, я понимал, о какой информации идёт речь. Я подозревал, что на флешке данные и счета Германа Кантинина, и он имел солидный куш с «Воронки», сам же выступал гарантом безопасности для Учителя и его людей.

Флешка ждала своего часа в надёжном месте — там же, где и поддельные документы, акты о смерти еще живой Маргариты и ряда других людей.

Конечно, я предполагал, что исчезновение всех этих улик сподвигнет Учителя и его приспешников к определённым действиям. И потому осознание того, что Вика в надёжном месте, давало хоть какое-то успокоение. За себя было не так страшно — я и не из таких передряг выходил живым.

— Дорогая Маргарита, мне в какой-то мере понятен страх Учителя, но строить бизнес — темный, без правил — с Кантининым был его выбор. Вопрос передачи данных в ФСБ — всего

Тут я немного лукавил, благодаря тому же Кантинину дело о “Воронке” так и не было передано для серьезной разработки. Маргариту ожидаемо не тронула моя уверенность в торжестве справедливости.

— Мне жаль, капитан Гордеев, но тогда вопрос будет стоять не в том, в каком надежном месте держать флешку, а в том — кого вы готовы потерять ради этой информации.

Ее печальная уверенность мне абсолютно не понравилась:

— Можно подробнее, что вы имеет в виду?

— В том, что мои дни сочтены, капитан Гордеев, я уверена. За сотрудничество «Воронка» может отблагодарить быстрым и безболезненным переходом в мир высоких вибраций. Я… — Маргарита на секунду замолкает, пытаясь совладать дрогнувшим голосом, — почти смирилась. Но вот насчет Ани, вашей Вики я не уверена. Учитель из-под земли может достать своих врагов. Если сегодня наша девочка там, где вы ее оставили, не факт, что завтра будет точно так же.

Глава 40

Вика

Те тёплые и светлые лучи, что заглядывали в окно, обещая надежду и свет, оказались обманчивыми. Обогреватель стал работать с перебоями уже через полдня? день? два? — счёт как-то сразу потерялся. Степан психанул, обматерил здешнюю проводку и сказал, что отныне мы будем довольствоваться пледом.

«Мы» подразумевало, что он будет кутаться в плед, а я молча завидовать. Впрочем, была и положительная сторона.

Бедный организм устал терпеливо сносить все лишения и потрясения и при первом удобном случае дал сбой — наградил потрясающим кашлем до боли в животе. К добру ли, к худу ли, появилась слабость, а вместе с тем и некоторая апатия к происходящему. Зато угрозы и игры с дубинками сразу закончились, и даже горячий сладкий чай с лимоном стал доступен круглосуточно. Болеть не люблю, но в данном случае это еще одно доказательство моей ценности для «Воронки», даже если она временная.

— Надеюсь, когда Гордеев передаст всю информацию из флешки и Учитель уладит все дела там, — Степан указывает пальцем вверх, будто речь идёт о Боге, а не о богатых отморозках, — ты, Нюсь, будешь умнее, покорнее, терпеливее. И тогда Льва и его мать, Ленка, кажется, — не тронут.

— Не Ленка, а Елена Анатольевна, — цежу сквозь зубы: вот эта постоянная ложь, подводные камни во взаимодействии с «Воронкой» начинают напрягать.

Почему он назвал только два имени? Почему Гордеева не упомянул? Избитая Маргарита … она ещё жива?

А может Степан так дразнит, вымещает свое плохое настроение на мне?

Надо бы промолчать, но не могу удержаться, спрашиваю:

— А что насчет Маргариты, Ильи? Что Учитель обещает про их безопасность?

Степан беззлобно смеётся:

— Маргарита давно отработанный материал, который уже не несет смысла, но знает слишком много информации. В принципе, она потому и знает так много, что Учитель уже вынес ей приговор. А насчет Ильи. Вот, смотри, Нюсь. В «Воронку» тебя привел я, ты разворошила это осиное гнездо, заставив Учителя и еще не менее важных людей лишиться охренительного дохода. За это мне пришлось отписать свою квартиру Учителю. Только за это. Вина Ильи перед «Воронкой» несоизмерима больше. Вряд ли он отделается квартирой.

— Понятно, — тихо рычу сквозь зубы. Ругаться и качать права бесполезно. Все бесполезно. Усталость накатывает головной болью и ознобом, так что даже Степан кидает свой плед на меня.

— Только пока Илья не торопится расставаться с ценной информацией, — продолжает терзать меня некогда лучший друг.

«Вот и хорошо, вот и славно, — думаю про себя. — Пусть лучше передаст ее в ФСБ, а там разберутся с «Воронкой».

Только Степан и не думает останавливаться, щедро сыплет на мои раны соль:

— Но ничего, у Учителя фантазия богатая. Возможно, наш капитан начнёт шевелиться, когда получит твою фотографию «а-ля сестра Маргарита», с твоим красивым лицом и парой сломанных ребер. А может, после видео, где ты отрабатываешь причинённый ущерб где-нибудь в дешевом борделе. Хотя вряд ли. Зачем ты Гордееву после того, как тебя поимеют куча мужиков, правда? Зажмёт же инфу.

Моё терпение, как и лёгкие, уже надрывно хрипит. Хочу также ядовито и зло ответить своему бывшему однокласснику, бывшему другу, но нашу приятную беседу прерывает звонок.

— Аллилуя! — с облегчением восклицает Степан после короткого разговора. — Хочешь знать, что сказал Учитель?

— Не надо, всё было слышно, — отвечаю спокойно-устало, хотя внутри все ходит ходуном от страха.

Учитель нашёл надёжного водителя. За мной приедут завтра.

Глава 41.

Авто — старенькая, почти дребезжащая десятка увозит меня из закрытого города. Учитель хорошо постарался, у водителя действительно нет никаких проблем с пропуском. Мы молча едем по полупустому шоссе.

Внутри нет злости, нет гнева, только огромная тоска. Как много со мной случилось за последний год! И вроде знаешь, что на Земле есть хорошие люди — верные, преданные, люди чести, но даже они бессильны против зла. И почему сказки учили, что добро всегда побеждает? Или раньше его было больше?

Увы, сегодня зло гораздо умнее, коварнее и даже, как бы ужасно это ни звучало, привлекательнее добра. Иначе мой друг Стёпка не превратился бы в чудовище, который показал мне усыпанную лепестками надежды дорогу в ад.

Да и этот водитель… он же видел, что одинокую девушку под рученьки привели к машине и заставили туда сесть. Он даже не спросил, нужна мне помощь, почему я в заброшенном пустыре с еще незажившей разбитой губой — чужие проблемы мало кому интересны. Пожалуй, в моем окружении из таких были только Лиля и Илья.

А этому … неинтересно. Ему заплатили, чтобы молча выполнил свою работу. Кидаю презрительный взгляд на эту гору мышц с каменной маской вместо лица. Он понимает мой взгляд по-своему:

— Значит, так, Вика. Я — Кирилл. Едем молча и без капризов.

Ничего не отвечаю, отворачиваюсь к окну. Какие уж тут капризы.

Через час он останавливает машину у придорожного кафе.

— Выйдем, сейчас поедим горячий суп и чай с имбирем закажешь — кашляешь едешь битый час.

— Спасибо, подожду вас в машине. У меня нет денег.

На самом деле у меня нет ничего. Спасибо, документы дали, и то не ради моего блага, конечно.

Водитель отщелкивает карабин ремня и выходит из машины.

— Выходи давай. От тарелки супа не обеднею.

Спорить с ним не решаюсь. Он не из тех, кто решает споры словами. Если ему надо — вытолкает из машины и силой вольет в рот этот самый суп.

Все же пообедать оказалось неплохой идеей,

Запах жареного лука и свежего хлеба щекочет ноздри. Сама не замечаю, как жадно ем. Здесь немноголюдно. Несколько дальнобойщиков у стойки перебрасываются короткими фразами; за дальним столиком дремлет старик. Отмечаю, что побег или попытка позвать на помощь обречены на провал. Кирилл церемониться не станет — за одну такую мысль придется ответить.

Да и бесполезно.

Всё бесполезно.

Часы тянутся монотонно. Мы оба — водитель и я — плохие собеседники. Но чай с имбирем творит маленькое чудо, кашель на время утихает и мне удаётся если не поспать, то хотя бы погрузиться в полудрему. Наконец, унылый пейзаж — серая полоска асфальта, редкие деревья — меняется. Мы заезжаем в город.

— В квартире есть черный хлеб, вареная колбаса, сыр, чай. В магазин надо заезжать?

Я как-то не думала, что моё мнение его интересует, поэтому неопределённо жму плечами.

— Тогда едем прямо ко мне.

— К вам?

Я удивлена, я думала, сейчас меня сдадут Учителю, и начнется ад.

Хотя чему удивляться, у него наверняка прописан дьявольский сценарий, как меня сломать теперь уже окончательно.

— У тебя проблемы со слухом? Велено пока в моей квартире попридержать. Ты, девка, уж очень бледная, может, все-таки в магазин зайти, купить тебе чего покрепче нервы подлечить? Ты смотри, дома я спиртное не держу, не пью совсем.

— Не пьёте? — глупо переспрашиваю я.

— Аха, дурной становлюсь даже если рюмку хрякну. Всё вокруг разгромить могу.

Перспектива ночевать в одной квартире с этим психом начинает пугать ещё больше. Попытка убежать уже не кажется безумной затеей. Однако, когда мы выходим из машины и направляемся к старой пятиэтажке, во дворе кроме пары бродячих собак никого нет.

— Ну чего ты трястись начала, я же говорю, когда выпью. Давно уже ни капли в рот не брал.

Молча поднимаемся на третий этаж. Света здесь нет, видимо, лампочка перегорела и дверь получается открыть не сразу. Из соседней квартиры доносится запах жареного мяса и приправ, это дает хотя бы минимальное ощущение безопасности, хотя и оно обманчиво. Когда беда стучится в ворота, всем выгоднее сделать вид, что их нет дома, что они ничего не видели и не слышали.

Почему-то вспоминаю Маргариту. Жива она или нет? А может, она тоже вот так сейчас живет (доживает?) свои дни в страхе и страданиях? Ее тоже увозил вот этот громила-водитель?

Не выдерживаю, сразу после скромного ужина решаю спросить:

— А вы не знаете что с Маргаритой? Она жива или нет?

Только Кирилл явно не любитель не то что задушевных бесед, но вообще разговоров. Коротко отрезает:

— Не знаю. Мне поручили с тобой разобраться, вот и вожусь с тобой.

Не знаю, как расценивать его слова. Что значит «поручили со мной разобраться»?

Целый день на нервяке делают своё злое дело, на грани истерики почти кричу:

— Поручили разобраться? Что это значит? Изобьёте? Убьете? Вам дали деньги и теперь без разницы кого убивать, да?

— Пошла вон из кухни.

Водитель говорит тихо, но становится реально страшно. За секунду он будто превращается в какого-то невменяемого зверя. Хочу тут же выскочить из кухни, но ноги не слушаются. Но это только в первую минуту, потому что потом я слышу уже вопль:

— Я сказал: пошла вон, живо из кухни.

Вот теперь наоборот несусь в зал этой однокомнатной хрущёвки. Краем глаза вижу, как летят на пол тарелки, чашки и видимо, опрокидывается стол, но это я уже догадываюсь только по звукам. Сама же прячусь за диван. Грохот стихает, но, кажется, что Кирилл в любую минуту ворвется сюда. Но нет, сколько ни прислушиваюсь, в ответ — только тишина.

— Илья, — шепчу я сквозь слезы, — почему я тебя не послушалась? Почему решила, что лучше тебя знаю, как сделать так, чтобы никто из близких не пострадал от «Воронки»? Когда же все это закончится? Я не могу, не могу, не могу…

Глава 42

Капитан Гордеев

Всякому терпению приходит конец. Был уверен, что Вика в безопасности. Маргарита оказалась прозорливее меня. «Воронка» любого достанет хоть из самого ада. Мать твою, её увезли из закрытого города! Откуда нашли людей!

Сразу после звонка Льва по всем постам ГАИ было разослано строгое указание: тотальная проверка документов всех без исключения граждан, особенно тех, кто выезжает из города.

Пара-тройка человек было поймано, но все их проблемы сводились исключительно к документации типа просроченных прав, отсутствия страховки — никакой связи с «Воронкой», поддельных разрешений на выезд. Очевидно, Вику до поры держали где-то в городе, перестраховываясь на случай как раз вот такой проверки.

Мозг взрывался, когда представлял, как её привели туда, как встретили, весь кипел от бессилия, думая о том, нанесли ли телесные повреждения. А учитывая предыдущий её побег, нанесли, не жалели. Зачем, ну почему ты не послушала меня, Вика? Поверила в могущество «Воронки» более, чем в торжество справедливости? Чем они тебя шантажировали, родная???

Очень больших усилий стоило не сорваться на Левушке. Твою же мать, как не вовремя подвернулся этот его друг Денис, с которым он бухал на кухне! Не сорвался, выдержал. Во-первых, Викин взбрык против пьяного Левушки — спектакль для отвода глаз; во-вторых, очевидно, она нашла бы другой повод выйти из дома, в третьих, лейтенант наверняка и сам не особо счастлив, что влез в нашу игру. Тем более ему еще и мать пришлось успокаивать, которая за Вику беспокоилась как за дочь родную и когда Вика не вернулась к вечеру, отходила Льва полотенцем:

— Из-за твоего пьянства Викуся попала в беду!

Так что в нашу проблему оказались втянутыми гораздо больше людей, чем планировалось.

К счастью, оперативная работа с камерами помогла установить, что Вика села в старенькую Хонду. Владельца установить удалось не сразу. Лично разговаривал с ним по видеосвязи — некто Демин не отрицал, что привез девушку к старым складам, что стояли на пустыре в шаговой доступности, где заканчивается улица Мирная. Клялся, что пальцем не тронул девчонку:

— Мне конфликты с вами ни к чему, я во второй раз сидеть не намерен. А девчонку я отвез и обратно уехал. Да, почти плакала, растерянная была. Ну а я почем знаю, может с парнем своим поругалась, да и вообще не моё это дело. Заплатили — довёз. Вы спросили — предоставил координаты. На меня гнать не

В тот же день почти вломился в кабинет полковника.

— Товарищ полковник, Вика, ранее проходившая по делу о «Воронке» под своим настоящим именем Анна находится в опасности, координаты известны. Прошу санкционировать немедленное проведение оперативно-розыскных мероприятий с привлечением сил спецподразделения.

У полковника свои проблемы, свои цели:

— Капитан Гордеев, — начал он, — я, разумеется, вам весьма признателен, что благодаря вашим усилиям и настойчивости дело о «Воронке» вновь инициировалось и рассматривается в числе приоритетных. Но спешу уведомить, что наше внимание к делу обусловлено не только тем, что там находится ваша подопечная Вика. Нам нужен главарь, верхушка этой организации. А свидетель, что подвозил девушку, ясно сказал: кроме исполнителей там никого нет.

— Думаю, наши ребята достаточно компетентны, чтобы заставить их открыть рот и внятно рассказать, где находится так называемый Учитель.

Увы, полковник считал, что если мозги подозреваемых промыты учением Учителя, то заставить их разговориться будет сложнее. А на следующий день он сам позвал в свой кабинет:

— Наш Багрянцев молодец, выявил, почему та флешка оказалась так важна для Учителя. Знаешь, чьи счета там значатся?

— У кого-то из верхов?

— Самого Кантинина, да еще несколько пташек помельче. Кантинин нервничает, сейчас отслеживаем его звонки и в скором времени сможем установить и местонахождение Учителя, уверен в этом.

Все это, конечно, очень интересно и даже радостно. Только то, что Кантинин и Учитель нервничают, на Вике точно по-хорошему не отразится. В любую минуту он может дать отмашку на её ликвидацию. Да, была мысль привезти флешку и дело с концом. Только опыт подсказывает: бесполезно, такие свидетелей в живых не оставляют. В благородном порыве даже на это плюнуть хотелось: похер на все, поеду к складам, не получится вытащить Вику, тогда пусть и убьют нас двоих, но оставлять там ее одну…

К счастью, сентиментальный порыв быстро угас и вместо него родился другой план. Я набрал номер:

— Кирюха, привет. Дело срочное, надо встретиться.

Кир приехал через два часа. В потрёпанной ветровке, спортивных штанах, он был похож на огромного неповоротливого медведя, а с учетом апатии и скрытой ярости в глазах — страшного неповоротливого медведя. Однако это было не совсем так.

С Кирюхой мы служили в горячих точках и не раз прикрывали спины друг друга. С виду неповоротливый, по части ловкости, скорости и меткости он давал фору многим. Кирюха вернулся оттуда абсолютно здоровым физически, но психика пострадала, впрочем, как и у многих. Нелюдимый, угрюмый в обычной жизни, превращался в абсолютного психа, если выпьет каплю водки. Может, не самая лучшая компания для Вики, зато в его силах вывезти её из закрытого города и обеспечить безопасность девушки, пока дело о «Воронке» активно разрабатывается.

Я выложил на стол распечатки: карту с отметкой складов, фото Вики, номер машины, которая была послана на следующее утро за ней.

— Красивая. И глупая видать, раз сама в пасть к врагу залезла, — хмыкнул Кир и опустился на стул, заставляя пружины жалобно скрипнуть.

— Не глупая, самоотверженная видать, неважно. Ты должен опередить того, кто завтра приедет за ней.

— А его куда? Если убрать, то я пас — больше не убиваю, ты знаешь.

— Не убирай, придумай что-нибудь, подрежь, зацепи, а там наши ребята подсуетятся, чтобы он молча ехал обратно.

— Ладно, друг. За бабенкой твоей поеду, но ты знаешь, я с девками не сюсюкаюсь, надеюсь не шибко капризная.

Я молча покачал головой, уж кого-кого, Вику капризной не назовешь.

— Эти подонки много зла ей причинили. Постарайся все ж помягче, Кир. Пусть поживет в твоем доме несколько дней. Скоро все закончится.

Посылать туда Кирюху — тоже определенного рода русская рулетка. Но я уповал на то, что пьет он только раз в году, в день, когда из всего отряда мы вдвоём вернулись живыми. В этот день Кир заранее запирается дома и убирает все острые предметы из зоны досягаемости. А до этого дня далеко.

А вот дни, когда «Воронка» засосёт в своё болото своих же организиторов уже ближе. Трезвый ум. Холодный расчет. Слежка за малейшими движениями со стороны Кантинина или «Воронки» — вот что сейчас важно.

Они уже паникуют.

Они уже близки к провалу.

Глава 43

Вика

Сколько я просидела за диваном? Наверное, где-то час. Горячий чай давно перестал действовать и в горле першило. Сначала старалась сдерживаться, но очень скоро это стало невозможным. Накашлялась так, что все мускулы в животе стали ныть. Успокаивало то, этот псих ко мне в комнату не врывался и вещи больше не крушил. Правда, еще через час постучался.

Сначала замерла. Сделать вид, что ничего не случилось и открыть дверь? А если он с ножом стоит за дверью? А с веревками и кляпом? Убивать ему меня вряд ли велели, а вот поизмываться физически — вполне в стиле «Воронки», уж мне ли об этом не знать?

Кирилл не вламывается, но снова достаточно сдержанно стучит:

— Лады, девочка, прости, не сдержался. Просто тебе тоже нужно соображать немного, прежде чем рот открывать.

Тяну время еще несколько минут и осторожно открываю — ибо бесполезно, снести эту дверь для этого медведя дело двух минут, а разозлить его за ожидание мне совсем не хочется.

Примирительно говорю:

— Хорошо, я буду молчать. Если можно, не пугайте меня так больше.

Мы вместе приводим в порядок кухню. Я стараюсь молчать, и на указания, которые он дает, лишь согласно киваю головой.

Он снова ставит чай и рыщет в аптечке. Чертыхается:

— Последняя табетка жаропонижающего, а градусника у меня нет. Ты как себя чувствуешь, есть озноб, жар?

Не могу сказать. Я чувствую себя как выжатый лимон, как затравленный зверь, и я не знаю симптомы это простуды или нет…

Неопределенно пожимаю плечами. Поеживаюсь от его слов:

— Ох и бедовая ты, на свою голову ввязался. То болтаешь лишнее, то двух слов связать не можешь. Ладно, даже хорошо, у меня тоже нет никакого желания трепать языком.

Мысленно отвечаю на это: «Зато денежки, наверное, неплохие получили за эту «бедовую», но, помня, как в прошлый раз он отреагировал на подобную реплику, следую закону самосохранения — молчу. Медведь Кирилл сам продолжает диалог:

— Так, в аптеку завтра схожу. Если голова болит или что-то там — не стесняйся, говори. Я все же в какой-то степени за тебя отвечаю. Давай опять чай с лимоном тогда что ли…

Понимаю, что Учитель велел попридержать меня, пока не выздоровлю. Ах да, больной человек — это же низкие вибрации, как

Ночь наступает, не мучительно медленно, не слишком быстро, но наступает. Кирилл откуда-то вытаскивает старенькую раскладушку и сооружает себе постельное место на ней. Я перестилаю единственную кроватку в этой квартире, притом даже теплое одеяло достается мне. Кирилл довольствуется тонким пледом.

Раскладушка под тяжестью этого медведя жалобно скрипит, не давая даже в мыслях унестись куда-нибудь далеко отсюда. Да и кашель не дает уснуть. Думаю, что и Кирилл долго ворочается именно из-за меня.

Пусть!

Пока я болею, меня не повезут к Учителю. Интересно, если заболею сильнее, Кирилл отправит к нему или Учитель велит ему просто прикончить на месте? Пожалуй, второе кажется более привлекательным, чем терпеть, как меня там будут ломать… Умело, изощренно, так, чтобы навеки в память врезалось…

В голову лезут идиотские мысли.

Впрочем, в моменте они вовсе не кажутся идиотскими. Поэтому прислушиваюсь к дыханию Кирилла. Где-то через час, кажется, что он уже уснул. Нарочно, не надевая тапки и носки, иду к холодильнику. Молоко. Холодное молоко — именно то, что сейчас нужно. Как минимум, ближайшие дни удастся отсидеться в этой квартире, ну а максимум, о котором я даже боялась мечтать — Кирилл вызовет врача и я, если постараюсь, смогу сообщить, что нахожусь здесь против своей воли.

Глава 44

Успеваю хорошенько прихлебнуть холодного молока, прежде чем за спиной раздается:

— Ну ты явно проблемная девчонка. Очень проблемная. Тебе ли молоко прямо из холодильника херачить?

Подпрыгиваю от этого недоброго голоса. Автоматически убираю стакан на стол и прикрываю голову руками.

Память — она такая, она пытается помочь тебе, сберечь, сохранить твою жизнь. Потому что помню, что было в «Воронке» после побега. За каждую провинность, малейшее нарушение прилетать стало, пока я не превратилась в дерганную истеричку. Хотя там были вещи и похуже чем кулак в голову.

Однако никакого удара не следует.

— Давай-ка в комнату, даже носки не надела. Чтобы я еще раз…

Кирилл поворачивается и уходит. Я семеню за ним. Да и выхода другого у меня нет.

Я сажусь на диван. Кирилл тяжело смотрит на меня. Ужас, что сейчас прилетит кулак, отступает, но сам страх, естественно никуда не девается.

Не знаю, что ответить, что сказать, как оправдаться.

Господи, да кому нужны мои слова???

Ему нужно, чтобы мой кашель прекратился, и он повез меня к Учителю.

Так и не дождавшись от меня ни слова, Кирилл проговаривает, четко чеканя каждое слово:

— Значит так, Вика. Мне сказали, что ты умненькая девочка, которая не капризничает и не чудит. Только поэтому я согласился помочь своему другу.

Помочь? Другу? Надо же, как красиво и завуалированно мы называем свои противоправные действия. Будто сам верит в сказанное.

— Мы не раз и не два спины друг друга прикрывали и живы остались, можно сказать, тоже благодаря друг другу. Мне теперь рушить дружбу не хочется. Я бы хотел вернуть тебя целой и невредимой.

Как же хочется быть сильной! Физически, психически — по-всякому. Тогда бы этот высокопарный спич без ответа не оставила. Высказала бы все, что думаю по этому поводу. А Учитель тот еще хитрец! Сейчас, когда «Воронки» нет, дела пошли настолько плохо, что приходится давить на чувство долга, дружбы и подключать прошлые связи? И где только они с Кириллом вместе держались? В криминальных разборках по молодости? Больше ничего на ум не приходит.

— Блин, Вика, я пытаюсь быть сдержанным и не пугать тебя! Ты специально испытываешь мое терпение? Можешь ответить? Элементарная вежливость, вроде бы, это предусматривает?

Что мне ответить? Вот какого ответа он от меня ждет? В горле опять першит. Соленая слезинка одна, вторая скатываются по щеке. Кирилл все это видит и недовольно качает головой. Вытираю тыльной стороной ладони щеки и решаю дать вежливый ответ:

— Простите. Я … я не буду больше себе вредить.

Крепче укутываюсь в плед и в последний момент, я не знаю, в какую долю миллисекунды, мозг решает, что хватит уже ему все это терпеть, также вежливо, но добавляю:

— Вы, наверное, неплохой человек, Кирилл, раз ради друга взялись за такое дело. Но, уверяю вас, ваш друг ради вас бы пальцем не пошевелил. И если вдруг такое случится, что за насильственное удержание предстанете перед судом — этого не будет, не злитесь, я говорю чисто гипотетически — то Учитель даже не подумает вам помогать.

— Учитель?

— Ну да, ваш друг. Он же называет себя Учителем.

Кирилл сочувственно смотрит на меня, приближается, заставляя вжимать голову в плечи. Но я опять боюсь зря, он просто трогает мой лоб.

— Горячий, — констатирует он. — Вот почему ты ведешь себя неадекватно и несешь всякую чушь. Илья никакой не учитель и никогда им не был. Да у него даже педагогического образования нет. Это ж надо такое придумать даже в порядке бреда, — хмыкает Кирилл. — Его из полиции не вытуришь. Он там один из немногих идейных профессионалов.

— Илья? — переспрашиваю я, с трудом разлепляя вмиг пересохшие губы.

— Илья, Илья. Никакой он не учитель. Да что с тобой разговаривать, давай выздоравливай, ложись на кровать. Молоко я тебе все-таки принесу, только теплое и с медом, если он еще остался. Спадет температура — перескажу твой бред, вместе посмеемся.

Кирилл уходит на кухню. А я только начинаю осмысливать то, что он сказал.

А вдруг именно это бред?

Вдруг моя психика не выдержала и выдает спасательный бред про Илью? Если я сейчас пойду на кухню и спрошу Кирилла: «А вы правда друг Ильи Гордеева, капитана полиции, который меня уже один раз спас из когтей «Воронки»? Вы правда меня похитили от людей Учителя и теперь я могу быть спокойна?», то услышу противный раскатистый смех и обещание уже с утра отвезти к Учителю?

— Ты почему опять на ногах? — Кирилл недовольно цокает.

— Вы правда друг Кирилла Гордеева?

За две секунды, пока он молча протягивает молоко, я успеваю умереть и воскреснуть.

— Правда, Вика. А кто еще?

— И вы правда меня спасаете?

— Видимо, да. Только ты мне в этом конкретно мешаешь, девочка.

Выпиваю молоко. Теплое. Почти горячее.

— Мед все-таки закончился, но я добавил масло.

Кирилл доволен тем, что я выпиваю все, что он принес. Но тут же строго добавляет:

— Ложись, тебя всю трясет. А слушать еще какой-нибудь горячечный бред нет никакого желания.

Ложусь, хотя трясет меня

Одеяло слишком резко распахивается, заставляя выныривать из теплого кокона.

— Бедовая, держи. — Кирилл протягивает бумажные платочки. — Открыто плакать стыдно было, что ли? Брось, ты была в опасности, еще и болеешь, так что пойму и перетерплю как-нибудь женские слезы.

— Простите… Просто вся моя жизнь в последние месяцы — череда лжи, масок, чужих имен. Я… мне пока трудно доверять людям. Тем более я вас вижу в первый раз. Илье нельзя звонить, да?

— Хочешь убедиться, что я не обманываю тебя? — Кирилл вздыхает. — Пока придется поверить на слово. А когда можно будет, Илья сам позвонит. Никакие нити, связывающие тебя, меня и Илью не должны быть обнаружены. Не сомневаюсь, что тебя ищут те, кто желает зла. Не знаю твою ситуацию полностью, но понимаю, что дерьмовая. Илья дал минимальную информацию — ровно столько, сколько надо, чтобы уловить суть ситуации и беречь тебя как зеницу ока...

— Спасибо…

— Спи давай, бедовая. Илье своему скажешь спасибо.

Послушно и с удовольствием вновь укутываюсь в одеяло. Тепло и хорошо. «Илье своему» … слова Кирилла остаются висеть в воздухе на границе сознания и бессознания, в момент перехода от реальности ко сну…

Глава 45

Лечат все-таки эмоции. Или хорошие новости, которых вовсе не ждешь. Или почти горячее молоко с кусочком сливочного масла, но последнее — вряд ли. Я сплю спокойно и просыпаюсь в каком-то удовлетворении, какого давно уже не испытывала. Даже кашлять не хочется. Так, легкая слабость.

— Проснулась? — В комнату вваливается медведь Кирилл. Он в верхней одежде, видимо, куда-то выходил. Именно поэтому в комнату врывается и свежий уличный воздух.

— Купил тебе лекарства. После завтрака начнешь принимать. Пока ты умываешься, воду поставлю на пельмени. Я так понимаю, жизнь тебя не особо баловала в последнее время, капризничать не будешь. Мой уровень готовки — это сварганить яичницу, макароны с тушенкой или отварить магазинные пельмени. Кстати, как ты понимаешь, это и будет нашим меню в ближайшие дни.

— Я могу приготовить…

Кирилл кивает головой:

— Конечно, приготовишь, но когда выздоровеешь. Ну или твой Илья поторопится и через пару дней уже заедет за тобой.

Твой Илья.

Мне определенно начинает нравиться разговаривать с Кириллом.

Расчесываю волосы. Чищу зубы. Пока умываюсь, прислушиваюсь к звукам из кухни: вот кастрюля гулко бухнула, опустившись на плиту; скрипнула дверца шкафа; затем последовал приглушенный мат — видимо, Кирилл, что-то уронил, пока доставал приправы или соль из шкафчика.

Улыбаюсь. Это… нормально. Так должны звучать обычные утренние часы в безопасном доме. В доме Левушки и Елены Анатольевны тоже по утрам царила примерно такая симфония, только была чуть нежнее, женственнее. Скучаю по ним…

Возвращаюсь на кухню.

— Садись, — указывает на стул Кирилл. — Еще минут десять и будет готово.

— Спасибо. Мне, конечно, неудобно, столько хлопот вам…

— Хватит, — резко останавливает меня Кирилл. — Видела шрам на лбу у Ильи? Так вот, неудобно и хлопотно мне было, когда из поля боя раненого Илью на себе пять километров тащил, а он выл, чтобы я спасался, оставив его умирать. Живее всех живых теперь, только шрам на память остался. Неудобно и хлопотно было Гордееву, когда во время зачистки лесополосы вблизи линии фронта я получил ранение от сброса осколочной гранаты. Я тогда потерял ориентацию от шока, а твой Илья наложил жгут, вызвал службу медэвакуации и потащил на себе до ближайшей ложбины. Он не выпускал мою руку из своей и материл на чем свет стоит, если я прикрывал глаза в попытке провалиться в сон.

Я дотрагиваюь до руки Кирилла в знак извинений. Действительно, что может быть человечнее и естественнее, чем помощь ближнему? Тысячу раз правы ученые, говорящие, что человечество вступило на путь цивилизации в тот момент, когда раненых и больных стали не бросать и изгонять, а помогать им.

Кирилл не выдергивает свою руку из моей ладони. Грустно улыбается:

— Ты не обижайся на меня, бедовая, за тот разгром. Я служил по контракту, многое повидал. Ушел, когда понял, что еще немного и постоянные потери и смерть товарищей доведут меня до безумия. Не ты первая, кто открыто заявил мне, что я убивал за деньги…

— Я же не это имела ввиду, я же думала, вы бандит, из секты Учителя, — объясняюсь перед Кириллом. Представить трудно, сколько боли я пробудила в нем этой фразой.

— Да понял я, просто в моменте не смог сдержаться.

Кириллу трудно дается переживать свое прошлое. Прихожу ему на помощь:

— Наверное, пельмени готовы!

— Тебе сколько штук положить? — Кирилл тоже с облегчением уходит из прошлых тяжелых воспоминаний. Но они тоже были нужны. Теперь мои сомнения, что Кирилл — друг Ильи окончательно улетучиваются.

Дымящиеся пельмени оказываются в тарелках.

— Гордеева все равно с нами пока нет, целоваться тебе не надо, так что, давай, наяривай. — Кирилл пододвигает ко мне маленькую тарелочку с дольками чеснока и кольцами репчатого лука. Смело откусываю почти треть дольки и спешу запить бульоном. Горько, зато полезно.

Мы доедаем молча. Потом я помогаю убрать со стола, хотя Кирилл утверждает, что и сам отлично справился бы. Но мне важно двигаться, а не просто лежать, как больной человек. Я не хочу быть жертвой. Быть борцом тоже сложно, тоже не прельщает. Наверное, просто хочется быть частью своей жизни — спокойной ее частью, которая не убегает, не прячется, не боится, а моет посуду, вытирает стол, меняет кухонные полотенчики на чистые.

— Я бы купила другие, — приходит мысль, когда вешаю темно-серое полотенчико на крючок. В этой кухне бы прекрасно смотрелись оливкового цвета детали. Но в собственной квартире я бы хотела …

Так, стоп, Вика. Собственную квартиру собственными руками ты отдала «Воронке»…

Ох, Вика много чего непростительно глупого наделала…

Поправляю полотенчико и подхожу к окну. Внизу — двор, детская площадка, пустой скейт-парк. Обычный мир, в котором люди ходят на работу, пьют кофе, смеются. Мир, который кажется таким далеким от всего, что случилось со мной.

— Сироп от кашля выпить не забудь, — напоминает Кирилл, снова оказавшись на кухне.

— Спасибо… — от всей души благодарю Кирилла. — Спасибо за то, что согласились помочь и сейчас помогаете.

Пельмени, сироп от кашля… Это тоже обычная жизнь. Моя жизнь, пусть маленькими шагами, тоже возвращается в

— Это просто, особенно когда ты ведешь себя адекватно, — смеется Кирилл. — Это гораздо проще, чем тащить раненую тушку твоего Гордеева через поле.

И мы оба смеемся.

Кирилл все-таки настаивает, чтобы я снова легла в постель.

Соглашаюсь. Это именно соглашение. Не послушание из страха, не повиновение от бессилия, а соглашение, что обо мне заботятся. Сон, конечно, не идет, откуда бы ему взяться?

Зато могу спокойно думать об Илье.

О том, что он сейчас делает.

Думает ли обо мне.

В безопасности ли сам.

Что ему удалось сделать против «Воронки».

О том, как странно переплетаются судьбы: Илья, Левушка, моя «ненастоящая», но полюбившаяся свекровь Елена Анатольевна, Кирилл, я — казалось бы, мы никогда не должны были встретиться, но теперь связаны крепче, чем кровные родственники, чем школьные друзья — чем сестра и Степан.

Глава 46

Капитан Гордеев

— Герман Демьянович, во-первых, вежливо благодарю за то, что пришли. Во-вторых, как вы догадываетесь, я очень надеюсь на наше сотрудничество по окончательной ликвидации группировки, работавшей под названием «Воронка».

Нагло усмехается. Но эта усмешка спрятана глубоко. Ее можно прочитать лишь по глазам. На самом деле отвечает уверенно, как человек, уверенный в своей безнаказанности:

— Вы знаете, что я не последняя персона в городе, а один из тех, кто должен служить примером для других граждан. Естественно, я не игнорирую просьбы правоохранительных органов. Готов помочь всем, чем смогу.

Ох, когда выступают вот с такими лживыми, но пафосными речами, у меня зуд начинается. Нервный.

— И все же, Герман Демьянович, у меня немного другая информация. Более того, она гласит, что вы плодотворно сотрудничали с «Воронкой», что обоюдно приносило пользу.

Если и сейчас начнет толкать свою бестолковую речь, сорвусь. У меня Вика с Кириллом первый день. Вика не проблемная девочка с характером, думаю, что Кирилл ее вывезет. Лишь бы не пил, вот тогда точно беда. И когда представлю это, хочется наплевать на правила профессиональной этики, схватить эту тварь Кантинина за воротник и трясти до тех пор, пока вместе с дерьмом правда не вылезет.

— О «Воронке» слышал краем уха. И то благодаря тому, что девчонка некоего полицейского что-то не поделила с ними.

Нагло смотрит в глаза. Хотя с виду все хорошо-чинно-вежливо. Знает, что Вика моя, я ответственен за нее. В курсе значит, интересуется.

— Вообще, я бы этому полицейскому посоветовал быть осторожнее, — Кантинин наклоняется ко мне через стол. — Как непоследний человек, отвечающий за развитие региона, советую провериться и проверить эту… подопечную. За непокорность в таких группировках с девками не церемонятся. Если девка среднеприкольная — сами пользуют по-всякому, а на молодых-красивых еще зарабатывают…

Встреча с Германом Кантининым дается тяжело. Тем более тот уже очень невовремя, очень некстати вошел в кураж. Понимаю, что результаты встречи могут оказать существенное влияние на возможность выйти на главаря. Официально предпринимаемые действия на данный момент к особому успеху не привели. Пока с моими данными можно выйти на шестерки, даже на приспешников покрупнее — того же Степана, например, о котором Вика достаточно поведала. Однако Учитель останется непричастным.

Кантинин явно не собирается понимать, какие нечеловеческие усилия я предпринимаю, чтобы только удержаться от того, чтобы не повозить его носом по моему столу. Я практически по собственной воле остался отрезанным от всех, кто приимал участие в судьбе Вики. Опасался за Левушку и его близких. С Кириллом тоже связь только через третьих лиц. У меня нет времени на долгие заигрывания с Германом. Моя вежливость — всего ответ на просьбу полковника. И она имеет границы. Которые он себе же во вред переходит.

Хватаю его за шею, и теперь уже насильно заставляю приблизиться ко мне.

— То, что было с Викой — тебя не касается, это понятно?

Дожидаюсь кивка и расслабляю хватку.

Кантинин этим пользуется и тотчас верещит, чтобы его выпустили, что это уже допрос, про полномочия что-то кричит, которые я превышаю. Снова перехожу на «вы»:

— Присядьте, Герман Демьянович. Давайте поговорим о том, насколько долго вам придется сесть. Речь идет не об удобном кресле в моем кабинете, разумеется.

— Если у вас есть вопросы — прошу. А красивые метафоры оставьте — девчонке своей будете рассказывать, если сможете увидиться.

Вот же тварь дерзкая, а! Но стараюсь держаться.

— Это просто наблюдение, Герман Демьянович. Люди, которые слишком долго сидят в удобных креслах, иногда забывают, как выглядят тюремные скамьи.

От былой бравады Кантинна мало что остается. Правая бровь дергается. Первый признак, что дошел до нерва. Теперь я вижу в нем и страх, и беспокойство, но пока они не перешли в панику.

— Дело в том, что у меня есть флешка, из которой явно следует ваша связь с «Воронкой». Я был очень удивлен, найдя ваши данные, номера ваших счетов, куда поступают солидные суммы с продаж угнанных автомобилей. Я так понимаю, угон и транзакция — с «Воронки», легализация и продажа — с вас. Как сейчас идут дела, до сих пор балуетесь?

Кантинин будто минутку обдумывает все, что я сказал. Тень усталости, которая легла на его лицо, смягчается, он заметно расслабляется — настолько, что спокойно откидывается на спинку кресла. И даже возвращается к бюрократическому стилю:

— При наличии достоверных доказательств, оформленных в соответствии с процессуальными нормами наш диалог, мне кажется, протекал бы в ином формате. Пока что я вижу только попытки провокации с вашей стороны, капитан.

Ненавижу объяснять мотивы своих поступков вот таким слизнякам, но на этот раз делаю над собой усилие:

— Моя цель, Герман Демьянович, увы, не вы. Мне нужен тот, кто называет себя Учителем, мне нужен организатор этой дрянной секты. В флешке высветились ваши счета и счета какого-то левого гражданина, который живет только по документам — но не в реальности. Учитель в этом плане, оказался прозорливее.

— Снова провокация, капитан Гордеев? Если б я велся на такое, смог бы усидеть на своем кресле столько лет?

— Думаете, прижми мы Учителя, он вас будет защищать, это ли не наивность, Герман Демьянович?

— Наивность — это думать, будто я ступенька для достижения вашей цели, Илья Марсельевич. Я не ступенька. Я — стена.

— То есть, будем не сотрудничать, а ломать вас? Что ж, официальное разрешение на использование данных с флешки у меня уже есть. Могу повозиться с запросом на использование информации с ваших цифровых носителей. Думаю, это дело займет неделю-две. Если б не переживал, как вы выразились, за мою подопечную, подождал бы без проблем.

Тень снова покрывает лицо Кантинина. Он уже не дерзит, не стебется.

— Допустим, — наконец, выдавливает он. — Допустим, я знаю о некоторых схемах. Но я не участник. Я лишь … наблюдатель. Консультировал по юридическим вопросам. Получал за это деньги.

— Такие суммы за консультацию? Смешно, Герман Демьянович.

— Возмездное оказание консультационных услуг не является противоправным деянием. Если клиенты оценивали мою услугу как ценную, их право устанавливать соответствующий гонорар, — не сдается Кантинин.

— Полагаю, ваши консультации не могли быть дешевыми. Информация действительно ценная, эксклюзивная, каждый рассмотренный вами случай требовал индивидуального подхода, так? Консультировали, как обойти закон? Как легализовать краденое? Как отмыть деньги через подставные фирмы? Как организовать фиктивные угоны с целью получения страховки?

С каждым словом Кантинин становится все более мрачным. Продолжаю давить, чтобы не рыпался, а быстрее помог мне, да и себе заодно:

— Только, знаете ли, это не консультации, Герман Демьянович. Это соучастие. В маленькой флешечке, что я нашёл в одом из кабинетах "Воронки", есть информация, достаточная и для статьи 85 УК РФ «Превышение должностных полномочий», и для статьи 159.5 УК РФ «Мошенничество в сфере страхования», и для статьи 289 УК…

— Хватит!

У Кантинина, похоже, начинают сдавать нервы. Он делает последний и такой ожидаемый рывок:

— Хватит, я сказал! Мне нужен адвокат.

Расслабленно верчу ручку в руках. На самом деле я ни черта не расслаблен. На самом деле удивительно, как эта ручка вообще не ломается в моих руках. Но Кантинин этого не видит. Он только слышит мои слова:

— Отлично, хотите проходить по делу как обвиняемый и соучастник — ваш выбор. Звоните адвокату. Я все же думаю, вы умнее и предпочтете выступить как свидетель.

— Вы же только что меня тремя статьями подряд пугали, что, на все три глаза закроете? — неуверенно выдает Герман Демьянович.

— Слишком широко не замахивайтесь, уважаемый Герман Демьянович. Когда один из наших сотрудников глаза закрыл, Вика после побега попала в лапы своих мучителей и пережила семь кругов ада. В ходе работы над делом о «Воронке» будет отличный повод и его задеть по пару статей, потому что он так трясется перед Учителем, что на все мои предложения выступить против «Воронки» ответил отказом. Но, уверяю вас, это ему аукнется.

Кантинин резко встает со стула и подходит к окну. Думает, идти по пути Сайгакова или прислушаться к моим словам. Правильно думает. Сайгакова я еще размажу, придет время. В стекле мелькает отражение спутавшегося с криминальной бандой чиновика — бледное, напряженное.

Думаю, битва выиграна. И она будет одной из главных в войне с «Воронкой».

— Только бы она была короткой. Иначе я с ума сойду, думая о Вике и получая очень обрывочные сведения о ней. — Это я уже говорю себе, разумеется, не Кантинину.

Глава 47

— Не только «Воронка» хранила компромат на меня, я тоже понимал, что наши дела настолько серьезные, что владеть материалом, благодаря которому ты сможешь держать врага в узде не прихоть, а скорее необходимость.

— Слушаю вас, — поддерживаю Кантинина, сподвигаю рассказать больше. — Давайте перейдем к более конкретным сведениям. Терять-то вам уже все равно нечего.

— У меня есть информация о том, какими незаконными путями, вплоть до использования психотропных веществ, удерживали адептов «Воронки», превращали вновь прибывших в верных последователей этого Учителя. На каждого члена велся дневник, все фиксировалось. Часть этих сведений у меня.

— Сможете прислать мне на почту?

— Лучше принесу лично. Боюсь, ваша почта, как домашняя, так и рабочая уже под контролем Учителя.

Отлично, значит, Кантинин не лжет. Значит, собирается предложить стОящую информацию. То, что моя почта под колпаком, Багрянцев уже давно выяснил.

Кантинин оставил в прошлом и свой бюрократический сленг, и сарказм. Оказалось, что он весьма четко понимает, что в этом деле нет позиции «болтаться посередине», не возможен вариант «я чуть-чуть предам «Воронку», а вы мне за это — поблажки по закону». Нет, ситуация критическая: или ты на этой стороне, или на той.

Информация от Кантинина лежала на моем столе уже на следующий день после обеда. Сначала пробежался глазами, чтобы составить общее впечатление. А потом стал читать медленно, сосредоточенно, внимательно, чтобы от внимания не ускользало не только облаченное в строчки, но и то, что между строк.

Погружаясь в предоставленный документ, я не переставал удивляться человеческой мерзости, маниакальному стремлению к контролю над другими, изощренности манипуляций и, естественно, жестокости.

Читал про манипуляции, проводимые с пациенткой А.С. — чудо, что после такого Вика и то, что выжила, и то, что сохранила чистый взгляд на мир, что смогла довериться мне, Левушке. За короткими фразами, что были выведены на документе, прятались тяжкие преступления. Читаю:

18.01. А.С. — побег.

19.01. А.С. — возвращение в «Воронку». Физическое воздействие в целях профилактики подобного поведения.

20.01.-24.01. А.С. — 2 мл. в-ва № 4 внутривенно (результат: сонливость, податливость, готовность снова ходить на учения)

25.01.-05.02. А.С. — псих. воздействие через медитации и депривиации сна (ограничение до 3 часов в сутки).

06.02.-08.02. А.С. — отдых, физическое восстановление.

09.02–14.02 — отправлена на работы.

15.02.- 18.02. — вследствие истерики ограничение в пище, изоляция

19.02. — агрессивное поведение, помещена в клинику.

Если бы сейчас передо мной сидел Учитель, я бы отбросил служебный протокол и стандартные методики ведения допросов. Он бы у меня кровью умылся и соплями подтерся.

Теперь я вижу что эта А.С. — Анна Степанована, нынешняя Вика, — даже половины того, что творилось в «Воронке» не рассказывала. Я не знаю, что мне придется сделать, чтобы все произошедшее хотя бы частично утратило для нее значимость, чтобы пришло понимание, что это прошлое, которое никогда к ней не вернется.

Хочется позвонить Кириллу и сказать, чтобы был с ней помягче, чтобы баловал по мере возможности — нельзя, терплю. Да и Кирилл не тот человек, который бы баловал кого-то. Он тоже не менее раненый в душу, чем Вика.

Прошу Кантинина зайти вечером обсудить некоторые вопросы. Замечаю, что стал осунувшимся, бледным, усталым.

— Я вот что хотел у вас узнать, Герман Демьянович, я так понимаю, Учитель баловался психотропными веществами, явно используя их незаконно. Возможно, стоит за эту ниточку потянуть? Что за поставщики? На каких условиях работают?

— Я… информации у меня не очень много, — с некоторой заминкой отвечает Кантинин. Если вы меня начнете и по этой статье рассматривать, предупреждаю, что нашему …ээ-э сотрудничеству конец.

— Если никакая ниточка к вам не поведет, никто вам лишнюю статью пришивать не станет, Герман Демьянович.

— У меня на самом деле мало

— Мало информации — не значит “совсем нет”, Герман Демьянович...

Кантинин понимает намек. С тяжелым вздохом продолжает:

— Учитель, как я понимаю, был аккуратен с данными о веществах, воздействующих на сознание. Про эту сторону их деятельности даже из его верных адептов знают, думаю, всего парочка. Один раз при мне был открыт скрытый сейф. Только не Учителем — он никогда не показывался воочию, а главным помощником. Имени, естественно, не знаю. Может, кому-то плохо стало, может, кого-то усмирить надо было, но он, увидев меня, попросил помочь налить жидкость в шприцы. “Давай, давай, срочно”, — сказал он тогда. В сейфе я заметил ампулы без маркировки, флаконы с кодовыми обозначениями, отчеты о “тестировании на добровольцах”.

— То есть Учитель использовал экспериментальные разработки?

— Думаю, скорее кустарные модификации. Но сделанные отнюдь не на коленке, а думаю, что людьми с доступом к лаборатории. Иначе Учитель бы не ценил и не дорожил ими. Да и сам факт того, что велся дневник показывает, что он серьезно занимался тестированием.

Очевидно, сейчас, выйдя на нашу сторону, Герман Демьянович не успокоился. Наоборот, казалось он начал состоять из комка нервов. Вплоть до того, что прежде чем написать стандартное «с моих слов записано, верно» и поставить подпись замялся, прочистил горло, и все равно произнес сдавленным голосом:

— Если со мной что-либо случится, прошу поиски дела начинать сразу с «Воронки». Хотя, как вы найдете Учителя, я не знаю. В жизни не видел изворотливее человека, просто неуловимый. За все время даже настоящее имя не смог узнать.

— Даже неуловимые прокалываются, — стараюсь подбодрить Кантинина.

Губы Кантинина немного кривятся, словно говоря, что это — не тот случай.

Долго думаю, спрашивать ли Кантинина о том, что меня беспокоит, причиняя почти физическую боль. Впрочем, плевать на боль. Мне надо быть уверенным.

— Смотрите, здесь написано:09.02–14.02 — отправлена на работы.Что это значит?

Очень бы хотелось, чтобы Кантинин развеял мои худшие опасения, но нет.

— Такое обычно пишут про девушек, особенно молодых. Как бы помягче сказать, значит, этой девушке пришлось выполнять все желания мужчин, к которым ее отправлял Учитель. Это могло быть наказание, например. Это один из базовых методов Учителя приручения непокорных, или тех, кто решил уйти из «Воронки», украл деньги, что-либо подобное. Впрочем, я это знаю на уровне слухов. Посредниками между Учителем и мной часто был всякий сброд, могли и приврать.

Последние слова Кантинина звучат не особо убедительно. И вроде я и готов был к такому ответу, но башка начинает трещать и в груди клокочет так, что впору взорваться.

— Иди, Кантинин, иди, ради Бога. Если возникнут еще вопросы — тебя вызовут.

Ищу таблетку темпалгина, заглатываю с холодной водой и закрываю лицо руками.

Бедная Вика.

Когда найду Учителя — а я его обязательно найду — я покажу тебе, что в данном случае справедливость — это когда твой обидчик кричит и плачет так же, как от безысходности срывалась когда-то на крик ты. Чтобы видела — зло наказано, тот, кто причинил тебе неизмеримую боль — наказан. Только оценишь ли ты такой поступок, моя светлая и чистая несмотря ни на что девочка?

Глава 48

— Капитан Гордеев, поедете на осмотр места преступления. Поступила заявка о хищении ювелирных изделий на сумму более чем полмиллиона. Там же опросите продавцов и охранников, — приказ полковника за два часа до конца рабочего дня.

Голова занята другим. С Багрянцевым пробиваем все лаборатории в нашем городе, с которыми возможно заключить сделки для создания кустарных коктейлей для психического воздействия на людей. Еще хотел на Степана и водителя выйти, поговорить вне допроса, приватно, без протокола. Думал, есть небольшой шанс размотать клубок. Драгметаллы и хищение сейчас меня интересуют менее всего, однако приказы полковника обсуждать не принято.

Звоню Багрянцеву, что сегодня заскочить не получится и дую во «Флорентийское золото». Хищение почти посреди дня — отчаянно, геройско и бездумно, конечно. Что ж, тем быстрее раскроется дело и на одну головную боль будет меньше.

Сворачиваю на Пушкинскую. Еще чуть-чуть, и виднеется вывеска ювелирки — золотистые буквы на насыщенно синем фоне, подсвеченные неоном. Приглушенный свет, блеск витрин, запах полироли для металла… Так, быстрее начну — быстрее закончу. Направляюсь к милой девушке — продавцу-консультанту.

— Где именно произошло хищение? — спрашиваю, представившись.

— В задней комнате, — отвечает, судя по бейджику, Ангелина. — Там хранится запас изделий для частных клиентов. Мы открываем ее только по предварительной записи.

— Кто имел доступ?

— Я, директор и еще одна девушка-консультант, Марина. Но у нее дочка заболела, они выписываются из больницы не раньше чем через неделю.

— Охранники?

— У них нет ключей. Они следят за общим залом и камерами.

Направляюсь к задней комнате. Начинается стандартная процедура. Все достаточно ожидаемо: замок не взломан, кодовая панель в порядке. Значит, преступники знали кодовое слово. Проверяю журнал посещаемости, делаю необходимые снимки и направляюсь в комнату охранника.

То ли ошибка директора, то ли его жадность — но вместо здорового бугая вижу старичка предпенсионного возраста. Он и сейчас не камеры просматривает, а новости по телевизору смотрит.

Правда, увидев меня, подпрыгивает и тут же тычет кнопку «выкл» на маленьком телевизоре.

— Ну-ка, ну-ка, включи обратно, — прошу его. Уж очень знакомое имя послышалось из уст ведущей.

Экран мерцает. Вновь появляется ведущая с бодрой интонацией и маской искусственной скорби на лице:

— Герман Демьянович Кантинин внес весомый вклад в развитие нашего города и региона. Мы связались с его лечащим врачом, но авторитетный доктор опроверг информацию о том, что Герман Демьянович страдал аллергией на какие-либо пищевые продукты. Полиция, которая прибыла пятнадцать минут назад, не отрицает возможности рассмотреть версию покушения на убийство. Некоторые источники говорят, что в последние недели Кантинин активно сотрудничал с правоохранительными органами, однако подробности не раскрываются. Также вызывает подозрение, что жена и дети Германа Демьяновича срочно улетели в Майорку всего четыре дня назад. Версия обычного отпуска и каникул, когда до конца учебного года остается чуть больше месяца, представляется неубедительной. Напоминаю, что сейчас

Немедленно уезжаю, заверив охранника, что направлю кого-то для просмотра записей с камер. Там и стажер, скорее всего, справится. Выезжаю к оперативной группе, надеясь, что успею кого-то застать в квартире Кантинина. Досмотр. Тщательный. Очень тщательный. А с утра — в больницу. Хотя лучше бы наоборот. А еще лучше — разорваться на два, и быть и тут, и там. Быстрым движением достаю телефон, звоню Димону: «Тебе — во «Флорентийское золото», немедленно». Пока он уточняет детали, успеваю расспросить про Кантинина: «состояние — стабильно тяжелое. Врачи не берутся делать прогнозы. Никого к нему не пускают».

Глава 49

С самого утра стою у двери в реанимационное отделение. Усталая медсестра качает головой:

— Ну нельзя пока к Герману Демьяновичу! Что жы вы все никак не поймете!

И ворчит, обращаясь к другой сестре милосердия:

— Ты смотри, Зойка, а говорят, что чиновники у нас жируют, что им лучше всех живется. Да тут в реанимации полежать человеку не дают. С самого утра прут, то один, то другой.

Приходится доставать удостоверение и заверить, что зайду всего на пять минут. Наконец, проворчав еще немного, королева отдела интенсивной терапии передает пластиковый пакет с бахилами и одноразовым халатом.

— Учтите, что состояние тяжелое, сознание спутанное. Даже если придет в себя — ненадолго.

Запах антисептиков давит на ноздри, делая дыхание тяжелым и неприятным. Тишина разбавляется только шипением аппаратов, к которым был подключен Кантинин. Будто почувствовав постороннего, Кантинин открывает глаза — мутные, с плавающим взглядом. На лице ни узнавания, ни тревоги. Проходит несколько секунд, прежде чем его взгляд цепляется за меня.

— Он… Учитель сам приходил… домой. Значит, готов на многое. Значит, дела в «Воронке»... совсем плачевные. Я думал… ждал киллера… шестерку. А он сам… На нем худи… Капюшон… Голос… Узнал… — Кантинин будто пытался все высказать, пока чувствовал наличие сил — хоть каких-то.

Выходило плохо. Он закашливался, его мучили рвотные позывы. Несколько сказанных слов уже выбили из него остатки сил.

Кантинин прикрывает глаза. Его грудная клетка ходит ходуном, дыхание сбивается. Что-то заставляет его кашлять, но сил на это, очевидно, не было, из-за чего выходили только уродливые звуки.

И все равно я нутром чую: не все сказано. Несмотря на знаки медсестры выйти из палаты, упрямо жду Кантинина.

Наконец, веки дрогнули. Он снова открывает глаза. На этот раз очень, очень медленно. Его взгляд блуждает, не останавливается ни на чем.

— Как же он смог заставить тебя выпить эту гадость? — спрашиваю его, хотя вопрос, скорее, риторический. Вероятно, угрожал. Никаких следов борьбы нет, но учитывая специфику деятельности Учителя, ему нет необходимости применять физическую силу. Он привык добиваться своего шантажом, манипуляциями. Приговор Кантинину он уже вынес, так что, вероятно, не видел причин, чтобы дополнительно пачкать руки. Да и чревато это — драки, даже не такие сильные, оставляю после себя простор для работы криминалистов.

Вижу, что Кантинин силится что-то сказать. Наклоняюсь почти к его рту, чтобы услышать обрывки фраз:

— Не смог… я... бороться. Он сказал… если я не… стукнул по портрету… тогда не увижу…

Я помнил про спутанность сознания Кантинина, но разве при спутанном сознании люди так стремятся донести информацию? Вряд ли Герман Демьянович нес сейчас бред. Да, хорошо было бы его расспросить тщательнее, но даже я понимаю, что это уже будет за гранью. Кантинин в больнице в первую очередь для того, чтобы остаться в живых.

Медсестра, видимо, думает то же самое, потому что на этот раз не ограничивается знаками, а переходит почти к угрозам:

— Послушайте, давайте чуть-чуть повременим с распроссами. Ну вы же видите, совсем без сил остался. Иначе я буду вынуждена пойти за главным врачом!

И уже почти ласково обращается к Кантинину:

— Отдыхайте, а то голова будет кружиться. Сейчас придет доктор, посмотрит, подключим вас к диализу. Кровь будет чистая, еще один шаг к выздоровлению, да? Давайте, отдыхайте, доктор будет через пять минут. — И, метнув на меня полный неприязни взгляд, строго добавляет:

— А вы на выход, пожалуйста. Дайте человеку чуть-чуть сил набраться, в конце концов!

Все же, прежде чем уйти, я легонько дотрагиваюсь до ладони Кантинина в знак благодарности:

— Отдыхайте, Герман Демьянович, везде камеры и охрана. Все будет хорошо.

Глава 50

На запись я разговор с Кантининым, конечно, не поставил. Не оплошность, не забывчивость, а хотелось как-то по-доброму, что ли, поговорить. Да и голос чиновника был тихим и не совсем разборчивым, вряд ли бы что-то получилось записать, а потом расшифровать. И вроде сам виноват, еще Достоевский писал о «Преступлении и наказании», а по-человечески жалко его. Другое дело — Учитель, он и запрещенкой занимался, и людей ломал — с удовольствием посмотрел бы, как тот корячится на больничной койке.

После больницы улица — глоток рая, свободы, жизни. Однако ночной недосып и нервное напряжение дают о себе знать. В голове — каша. Слова Кантинина начинают смешиваться со словами доброй, но ворчливой медсестры. Иду за кофе на вынос, иначе продуктивно мыслить и работать не получается.

Наконец, горький черный кофе отрезвляет, расставляет мысли по полочкам. Записываю каждый вывод, который был сделан из беседы с Германом Демьяновичем.

Итак, лучшие времена «Воронки» были разрушены Викой, точнее, совместными усилиями нашей доблестной полиции и Вики. Теперь Учитель финансово несостоятелен. Измерить это в денежном эквиваленте не представляется возможным. Однако сам Кантинин видит знаки в том, что Учитель не может нанять исполнителя для ликвидации очередного «предателя» — Германа Демьяновича.

Второй вывод. Кантинин уверен, что попытку убить его предпринял Учитель, говорит, что узнал его голос. Вряд ли он ошибается, так как совместный криминальный бизнес требовал постоянных переговоров.

Что мы имеем в-третьих? Доподлинно известно, что имеет место факт попытки тяжелейшего отравления. А значит, Учитель, хоть и отошел от мухлежа с угнанными авто, другая нелегальная сфера его бизнеса остается до сих пор актуальной. А значит, он имеет связи с фарм-индустрией или специализированными лечебными учреждениями. Сам факт того, что Учитель не выезжает в другой город, может говорить о том, что главные подельники — в нашем городе. Изготовление и тестирование психотропных веществ им до сих пор практикуется.

Но самая главная, показавшаяся мне гениальной мысль, приходит лишь спустя минут двадцать.

Мы не нашли отпечатки пальцев

Я был в доме Кантинина с оперуполномоченной группой, ребята работали тщательно. Однако очевидно, что и дверные ручки, и шкафчики-пуфики были тщательны протерты. Скорее всего, Учитель, тот еще педант. Но ведь в гостиной Кантинина справа от окна действительно висел портрет женщины — жены Германа Демьяновича. То есть Учитель угрожал расправой с женой нашего чиновника и для убедительности стукнул ли, просто ткнул ли, мазнул ли руками по портрету. Естественно, проверять портрет на наличие потожировых никому в голову не пришло.

Мысль обжигает: неужели клубочек скоро начнет распутываться? Если тот, кто называет себя Учителем, действительно прикоснулся к полотну, там могут остаться не просто следы пальцев, а потожировые отложения с частицами ДНК. И тогда это — не просто улика, это ключ к официальному обвинению того, кто калечил души.

Глава 51

Это были самые напряженные дни, когда я, да и не только я, многие ребята из отдела забывали сходить на обед, когда окончание рабочего дня стало восприниматься как формальность — все потом, отдых за эти напряженные дни тоже потом. А пока малейшее бездействие — сродни преступлению. Пока — следственная группа пахала круглосуточно, пока — даже полковник подгонял всех, говоря, что дело будет иметь широчайший резонанс.

Портрет жены Германа Демьяновича в тот же день изъяли под протокол и доставили в экспертно-криминалистический центр. Два дня напряженного ожидания — и вот на столе лежит заключение: на поверхности холста обнаружены потожировые следы с фрагментами ДНК, отпечатки пальцев Учителя.

— Гордеев, зайдешь ко мне как освободишься, — будто бы небрежно бросил в этот день полковник Ветров.

Зайти получается только вечером, но оно того стоило.

— Сядь, Илья, — кивает на кресло полковник. — Коньяк будешь?

— На рабочем месте не употребляю, товарищ полковник.

— Да-а, брось, — как-то по-свойски продолжает Ветров. — До конца рабочего дня… — полковник бросает взгляд на часы, — осталось пятнадцать минут.

Пить коньяк все равно нет никакого желания, так что Ветров просит принести мне чай с лимоном, себе плещет на дно стакана пятизвездочную жидкость.

— Ребята пробили личность этого вашего Учителя.

— Вот как? Значит, один из проходивших у нас?

— Да уж, целых восемь лет назад.

Напрягаю память. Раз Ветров позвал к себе в кабинет обсудить Учителя, значит, дело было громким. Но я тогда только-только перевелся в отдел, поэтому память никак не хотела подкинуть информацию. Приходится думать логически:

— Либо мошенничество, либо наркота, думаю.

— Второе, — соглашается со мной полковник. Тогда в промзоне на окраине прикрыли подпольную лабораторию с синтетикой. Человек десять присели очень хорошо по совокупности статей, а организатор Панфилов Максим Олегович скрылся за границей. Потом пришла весть, как оказалось, ложная, что погиб в ДТП. Да там уже толком не проверял никто. А наш Панфилов не то что не погиб, а аккуратно налаживал связи с местными чиновниками, воротилами разных мастей и задумал, как ты уже знаешь, жуткую вещь, эту свою «Воронку». Три с половиной года травила людям мозг эта секта.

— М-да, и ведь, если бы не Вика, никто бы не хватился за эту мерзость, — жутко, конечно, но я говорю правду.

— Ну Вика молодцом, боевая девчонка оказалась, только ты и свою-то роль не преуменьшай. Закроем дело — обещаю отпуск в самом лучшем месяце — в сентябре тебе дадим, бархатный сезон. Полетишь куда-нибудь с девчонкой, она-то тоже жути натерпелась.

Натерпелась.

Не то слово.

Самое стыдное — после этого Вике позвонил не сразу. По привычке — только через третьих лиц. И лишь когда сам увидел Панфилова в наручниках и в СИЗО — сорвался к ней.

— Кирилл тебя не обижал? Лекарства помогли? — спрашиваю сходу, спрашиваю обнимая, кружа по комнате. Вижу недовольный взгляд Кирилла. Ничего, с ним чуть позднее разберемся. По гроб жизни буду благодарен за живую и невредимую Вику.

— Не обижал. Кирилл добрый, — выдает Вика, отчего я хмыкаю, а Кир поперхивается водой. Уж чего-чего, а доброты и мягкости в нем можно найти, если искать очень тщательно и при свете. Но человек хороший. Это да.

— Осталось чуть-чуть. Точно чуть-чуть, — обещаю Вике, глядя ей в глаза и сжимая чуть подрагивающие тонкие пальчики. — А потом я тебя заберу. Тебе даже в суд ехать не обязательно, можешь выступить в онлайн-формате.

Однако моя храбрая девочка не боится, обещает пойти свидетелем прямо в зале суда, если там буду и я.

Как будто я пустил бы одну!

Впрочем, свидетельствовавших против Панфилова было немало.

Жена Кантинина сразу после страшной вести приехала ухаживать за мужем и сопровождала его на всех судебных заседаниях. Герман Маркович действительно нуждался в поддержке. Это был уже не прежний видный и удалой мужчина, а гражданин с инвалидностью, диализ почек три раза в неделю пока является для него жизненной необходимостью.

Маргарита тоже рассказала и о жизни в «Воронке», и о том, как ее избивали, а потом положили в больницу для встречи со мной. Самое жуткое — в этом избиении не было особого смысла. Панфилов просто куражился своей властью над людьми как мог.

Вике немало пришлось вынести в «Воронке». Она рассказывала, как туда попала, почему решила бежать, как Сайгаков практически вручил ее врагам обратно. Конечно, не все моя девочка озвучивала. Я знал, что и передо мной полностью не раскрылась. Если захочет — когда-нибудь расскажет, не захочет — ее право. Только для меня она все равно будет храбрым и светлым человеком.

Панфилов менял показания, оттягивал дело, как мог — на адвокате он явно не стал экономить. Однако даже игра в больного, недееспособного довольно быстро схлопнулась: экспертная комиссия не подтвердила тяжелую патологию, а суд отклонил ходатайство об отсрочке разбирательства.

Решающим для Панфилова и всех нас стал двадцать восьмой день августа — день, когда был оглашен обвинительный приговор.

Глава 52

Возможно, из-за излишней нервозности, но в этот день мы впервые с Викой ссоримся. Совсем чуточку. Почти капельку. Знаю, что не вовремя, но так уж получается

Вика суетится, ее состояние передается и мне.

Какими-то дергаными движениями она начинает варить овсяную кашу — молоко убегает, плита вся залита.

Конечно, не из-за этого поругались. Бог с ней, с кашей и плитой! Не голодаем! В холодильнике есть пироги с капустой, которые Вика готовила за день до этого — по мне

Но Вика начинает плакать. У меня, как у мужчины, естественно, срабатывает рефлекс: моя женщина — а Вику я уже давно считаю своей девочкой, своей женщиной — плачет, значит, надо защищать, утешать. От кого? Непонятно.

Пытаюсь узнать, а она вместо того, чтобы ответить что-то вразумительное, говорит:

— 28 августа — это плохой день, ужасный день для меня. В этот день мы развелись со Славой. Я столько слез выплакала в этот день. И сегодня… Опять что-то пойдет не так. Молоко убежало. Это тоже нехороший знак.

Уму непостижимо! Вика пережила столько, сколько десять человек за всю жизнь не переживут, в ней мудрости и стойкости должно быть вагон, и они есть! Я уверен! У нее иммунитет к подобной ерунде как убежавшее молоко давно должен быть выработан!

Конечно, не говорю об этом, зачем постоянно о шрамах, оставленных «Воронкой» напоминать?

Вытираю слезы с ее щеки. Предлагаю посмотреть на ситуацию с другой стороны.

— Смотри, Викусь! Прошлое 28 августа стало датой ухода из твоей жизни не только Славы, но и мужа, который изменяет, который тебя не ценит, который себя не уважает, так как если бы уважал, не позволил бы столь гнусный поступок как изменять своей чистой, светлой жене. А в это 28 августа из твоей жизни навсегда уйдет мерзкая и уже нежизнеспособная «Воронка». Понимаешь?

Вика кивает. Но я, на свою голову уже включил философа:

— Пусть 28 августа станет днем, когда ты избавляешься от всего балласта, ненужного, грязного.

— То есть моя любовь может быть только ненужным балластом?

Вот как мою мысль можно было извратить до такой степени? Воистину, мужчины с Марса, женщины с Венеры.

— Викусь, ты так много говоришь сегодня об августе и о своем муже. А может, ты до сих пор его любишь, а?

Вспышка ревности всего на мгновение ослепляет мозг, заполняет сердце, но тут же уходит — Вике я доверяю. Но в ту минуту я понял, насколько мучительными бывают переживания ревнивцев. До этого, кажется, мне и в голову не приходило ревновать кого-то.

— Нее-т, тогда любила Славика, сейчас нет, — ставит точку в этом вопросе Вика.

И через минуту добавляет:

— А молоко?

— Что молоко? — не понимаю ее.

Вика терпеливо, как ребенку объясняет:

— Молоко убежало, ушло от меня. Именно сегодня. А ведь молоко белое, чистое, оно не балласт. Тогда какой это знак?

Хочу сказать, что это знак того, что мы сегодня оба безрукие и нервные, но сдерживаюсь. Я ведь многого о ней не знаю. Возможно там, в плену у «Воронки» она, чтобы не сойти с ума искала символы, знаки судьбы, находила в них утешение. С женщинами же такое бывает?

Поэтому набираю в поисковике запрос и вслух зачитываю ей ответы:

— Ну вот, слушай, Вик. В Японии убежавшее молоко может означать отдельную часть пути, урок, который нужно усвоить, чтобы идти дальше. Подходит нам? Еще как, правда? Мы сегодня поставим точку над историей с «Воронкой» и пойдем дальше. Или вот эта символика мне очень нравится: «Иран. Молоко в этой стране означает плодородие и семейное счастье. Убежавшее молоко не считается негативным знаком, а подчёркивает важность семейных уз» Это я тебе, Викусь, на будущее наше намекаю кстати. И вот еще экзотика: «Во многих африканских культурах молоко символизирует жизнь и жизненную силу. Убежавшее молоко может означать, что человеку нужно быть более сосредоточенным и морально сильным».

Удивительно, но Вика не смеется, а сосредоточенно слушает:

— Мне все варианты нравятся.

Успеваем позавтракать пирожками. Вика делает несложную прическу, мажет губы гигиенической помадой и мы выходим.

Держу ее за руку. Крепко. Десять минут поездки, и мы на месте.

Сколь бы длинным не было сегодняшнее наше утро, в зале суда время течет еще медленнее. По работе я редко бываю на судебных заседаниях, но почему-то всегда тут пахнет старой древесиной панелей, бумагой досье, немного — пылью. Люди всегда сосредоточенные, говорят шепотом, никто не смеется, изредка кто-то меняет позу, заставляя стул скрипеть.

Кажется, чувствую, как Вика встрепенулась, когда в зал вошла судья — серьезная тучная женщина сорока лет. Тишина в зале становится еще более осязаемой, каждый жадно ловит решающие слова, окончательный приговор:

— Рассмативая материалы уголовного дела № 14-289/2025, суд приходит к следующим выводам. В ходе судебного следствия достоверно установлено, что подсудимый, Панфилов Максим Олегович, действуя умышленно и с прямым умыслом, на протяжении более чем трех лет осуществлял руководство преступным сообществом, созданным для систематического совершения тяжких и особо тяжких преступлений…».

Судья зачитывает решение более часа. С указанием статей, доказательств, отягчающих обстоятельств.

Вика замирает, когда судья читает окончательный приговор:

«Виновен по всем пунктам: организация преступного сообщества, незаконный оборот психотропных веществ, покушение на убийство, принуждение к совершению преступлений. Назначить наказание в виде 22 лет лишения свободы в колонии строгого режима. Дополнительными мерами следует признать: конфискация имущества, запрет на занятие руководящих должностей после освобождения».

В зале раздается гул. Кто-то зааплодировал. Вика плакала. На этот раз моя девочка плакала от облегчения. Она здесь, рядом со мной, сейчас мы пойдем на улицу, будем кушать вредные сладости, навестим Мухтара. А ее главный мучитель — там, за решеткой. Он будет там долго, очень долго.

Викины плечи слегка вздрагивают, но она не прячет лицо. Слезы катятся по щекам, оставляя на лице блестящие дорожки. Дрожь утихает. Я держу ее руки до тех пор, пока дыхание не становится ровным. Чуткие люди не облепляют Вику, дают ей выплакаться. Замечаю, как Елена Анатольевна, которая приехала сюда с Левушкой, отгоняет журналиста или блогера, так и норовящего навести камеру на Вику и задать ей какой-то вопрос.

— Уважаемые, все потом, — громко объявляю еще парочке женщин с камерами.

Мы выходим на улицу. Солнечный свет ослепляет после полумрака зала, и я на минуту замираю, привыкая к яркости. Вика видит в толпе Маргариту и бросается к ней. Они долго обнимаются. Толпа редеет, журналисты, понимая, что на сегодня это все, неспешно расходятся. Гул сменяется тишиной, которая вдруг словно взрывается одним словом:

— Мама!

Нет, немного поторопился. Взрыву предшевствует тишина. А потом к Маргарите бросается женщина и через мгновение к ней присоединяются трое детей, полталкиваемые мужчиной.

— Это наша бабушка! — объясняет старшая младшим.

Магарита оседает прямо на асфальт, но ее берут за ручки и аккуратно усаживают на скамью. Она плачет громко, временами переходя на вой, но никому и в голову не пришло бы сказать, что это некрасиво и тем более сделать замечание.

Сильнее прижимаю Викусю к себе: все это время она была со мной, а Маргарита —

Замечаю, что и Вика украдкой вытирает слезы. Маргарита, только что облегченно обнимающая Вику, уже забыла про нас. Она вся там, с ними, со своей семьей. Они уходят, даже забыв попрощаться. Кто сможет обвинить в этом несчастную семью?

— Молоко! — шепчу Вике.

— Что? — Вика не понимает о чем я говорю, а может уже и забыла про сегодняшнее утро.

— Вон Маргарита — твое убежавшее молоко уходит, ты утром спрашивала про знаки.

— А-а-а — улыбается Вика.

И я тоже улыбаюсь.

Глава 53

Вика

— Наконец, все разрешилось. Учитель, — я по привычке называю его Учителем, но каждый раз исправляюсь, не хочу, чтобы в моей памяти он — бандит с криминальным прошлым, мастерски коверкавший судьбы, оставался Учителем, — то есть Максим Панфилов еще много лет проведет на зоне.

После заседания суда прошло дней десять, но столь болезненное прошлое нельзя так быстро убрать из своей памяти. «Ты лучше при мне выговаривайся, даже если это одно и то же много раз, чем будешь прятать воспоминания и чувства в глубины подсознания в стремлении быстрее избавиться от них», — сказал мне как-то Илья.

— Проведет так долго, что скорее всего его жизнь там и закончится. — Илья легко, еле заметно гладит мои волосы. — Тебе не обязательно звать его даже по имени. Называй так, как он того заслуживает — мразью, тварью, еще кем-то.

Нет, не хочу чтобы мои слова относительно этого не-человека были эмоционально окрашенными. Так они больше врезаются в память, пусть это будет его имя, фамилия. Мы же легко забываем имена тех, к кому мы абсолютно равнодушны. Когда-нибудь и я произнесу «Максим Панфилов», и это слово не вызовет никакой реакции, кроме как разве что желания зевнуть.

— Даже по приятному-непривычно, что все позади. Ты же не держишь зла на Кирилла?

— На Кирилла? Да ты что, нет, конечно. Да, он тогда меня здорово напугал, но не со зла же. Я сама ковырнула его больную рану.

— Да и он мог бы бедной замученной девчонке объяснить, кто он и куда тебя везет, а не играть в свою молчанку, — ворчит Илья, но вряд ли всерьез сердится на Кира. Если бы не он….

— У меня теперь стало на порядок больше проверенных друзей, каждый со своим характером, но каждый такой верный, помогающий, и с ними ничего не страшно: Левушка, Кирилл, Сергей Багрянцев… Раньше, кроме Лилии никого и не было вроде.

— А у меня стало больше врагов, — страшную фразу Гордеев произносит как-то играюче, даже с улыбкой.

— Уч… Максим Панфилов? — уточняю я.

— Нет, конечно, я эту мразь даже за человека не считаю. Елена Анатольевна до сих пор меня недолюбливает. Считает, что я отбил тебя у ее любимого сыночка.

Мы оба смеемся.

— Тогда Левушке надо быстрее найти хорошую девушку, — мой совет из разряда «капитан очевидность».

— Обязательно найдет, когда перестанет по клубам шастать и для разнообразия выходные будет проводить в театре, в музеях или на работе внимательнее начнет присматриваться. Кстати, мне в сентябре отпуск обещали, надо напомнить полковнику Ветрову.

Мы мечтаем о море, о теплом песке, об отеле с белоснежными халатами… Я рассказываю о Маргарите — сегодня мы, наконец, встретились.

А потом как-то резко темнеет, вечер начинает переходить в ночь. Теплый сентябрь позволял не закрывать окна, и запах преющей листвы и легкой древесной горчинки свободно залетал в комнату, создавая особую атмосферу.

— Ты же в курсе, что готовлю я ужасно и могу испортить даже макароны по-флотски? — обращается ко мне Гордеев. — Поэтому на ужин у нас еда из доставки. Салат с тунцом, картофельные дольки, фрикадельки, а еще в шкафу должна быть коробка птичьего молока.

Мое тело на слова Гордеева реагирует быстрее меня. Вот уж поистине предающее тело: желудок урчит громко и долго.

Смущаюсь, но потом мы с Гордеевым одновременно начинаем смеяться.

— Быстрее, быстрее, — подгоняет капитан полиции и вскоре стол оказывается заваленным едой, я сразу же отправляю в рот картошку, а потом фрикадельку, и салат накладываю щедро.

— Я все тут съем, ничего тебе не оставлю — пытаюсь шутливо напугать Гордеева, но его глаза… они такие добрые, многообещающие, родные…

— На здоровье, можешь даже добавку попросить, — говорит он.

До своего любимого птичьего молока я так и не добираюсь. Просто потому, что все было так много и так вкусно, что больше в меня уже ничто не помещается.

После ужина мы перемещаемся на диван. Я укуталась в мягкий плед, Илья сел рядом, приобняв меня за плечи. Полумрак комнаты разбавлялся светом ночника, что рисовал на стенах причудливые узоры. Аромат древесины будто стал мягче, нежней. Я хочу сказать Илье, что иногда кажется: все это сон, я проснусь в «Воронке» или полуразрушенном помещении, и это не Илья дал, а Степка кинул мне плед, потому что я заболела. Когда такие мысли посещают, волна дрожи окатывается по всему телу.

— Вик, ты в безопасности, ты — со мной, — шепчет Илья, отчего на глаза наворачиваются слезы.

— Иногда мне кажется, что я не заслуживаю тебя. Куда мне столько заботы, столько счастья?! — Это не кокетство, это мое прошлое пытается вновь заигрывать со мной.

— Ты заслуживаешь всего, — твердо поправляет Илья. — И больше, чем кто-либо другой. Я собираюсь всерьез заняться тем, чтобы объяснить это тебе.

Льну к Илье еще ближе. Разговор о том, чтобы я переехала с его квартиры даже не стоит.

— Я люблю тебя, Вика.

Слова выходят столь неожиданно и столь естественно, как будто сам Всевышний предписал в книге судеб им быть произнесенными именно в этот момент.

Целую большую ладонь Ильи. Еще уютнее располагаюсь в его объятиях. Слова остались где-то далеко. Я как-то и не представляла, что молчанием можно так наслаждаться. Даже приглушенные звуки города остались по ту сторону мироздания, оставив для нас в пределах этой комнаты тишину и спокойствие.

Илья слегка отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Полумрак делает этот взгляд особенно глубоким, его шрам не пугает, а будто говорит: я за тебя, за ценой не постою.

Чувствую, как Илья медленно проводит пальцами по моей щеке. Это так невероятно, по телу пробегает легкая дрожь.

— Я тоже тебя люб… — не успеваю закончить. Илья наклоняется и его губы касаются моих — легко, невесомо, от того безопасно: я в любой момент могу отстраниться, уйти, и никто меня не

Но я не хочу уходить. Закрываю глаза, чтобы вся ненужная шелуха осыпалась, не лезла ко мне в голову. Ощущение тепла и нежности затапливает, заставляя желать большего. Невольно подаюсь навстречу, принимаю поцелуй, отвечаю на него. Однако когда губы Ильи приближаются к моей шее пробегает неприятная дрожь — всего на мгновение, но пробегает. За секунду успеваю подумать, что Илья сейчас разочаруется, целуя не белую женскую кожу, а ту, на которой есть некрасивое пятно. Однако губы Ильи порхают крыльями бабочки по моей коже, и тревога уходит. Он сто, нет, много больше ста раз видел эту родинку. Он не находит ее уродливой. Он находит ее … моей.

Другая рука Ильи поглаживает кожу живота и настойчиво двигается вверх. Я хочу, чтобы она двигалась, я хочу, чтобы она вот так ласкала мои груди и сладко стону, когда он пальцами перебирает сосок одной груди, отчего горячая волна затапливает низ живота. Движения становятся настойчивыми, ладонь уже ложится на резинку трусиков, однако волна возбуждения сменяется настойчивой тревогой, которая скоро перерастает в панику.

Сердце будто бьется на последней скорости, готовясь вырваться из грудной клетки, хочется вдохнуть воздух, но никак не получается, паника подткатывает к горлу, чтобы вырваться криком, но даже крикнуть не получается.

Дело вовсе не в родинке.

Все хуже.

Все гораздо хуже.

Изо всех сил сжимаю бедра, чтобы никто, больше никто не смог там до меня дотронуться. Кто-то внутри меня шепчет, что так нельзя, пусть уже он, кто бы там ни был, сделает то, что хочет и уйдет, оставит в покое, в покое, в покое, что если сопротивляться, будет много грубее, больнее, пожалуются Учителю и тогда…

Яркий свет люстры бьет в глаза и заставляет кошмар исчезнуть.

Я снова могу дышать.

Я снова чувствую витающий в воздухе горьковатый аромат древесины.

Глава 54

Капитан Гордеев

Дебил! Скотина! Неотесаный мужлан! Знал же, сколько всего пережила Вика, мог бы понять, насколько терпеливым и нежным с ней надо быть — нет, полез в трусы. И ведь взрослый мужик, должен понимать, что подобные травмы ну не могут рубцеваться столь быстро. Думал, раз готова к отношениям, значит и в постели все должно быть окей.

Так именно постель обнажает все проблемы, именно там проявляются забытые травмы, страхи, вытесненная боль. Уж хотя бы в силу профессии мог бы сообразить, что в первый раз надо прислушиваться к каждому вздоху, сканировать каждое движение — нет, будто впервые женскую грудь и трусы увидал.

В итоге Вика лежит подо мной вся в слезах, силясь сделать глубокий вдох, а я не знаю, как справиться с ее панической атакой. Хорошо, что сообразил включить свет и загрести в объятия.

Никакого романтического полумрака. Пусть будет светло. Обнимаю и не отпускаю ее от себя.

— Помнишь, я в новом магазине специально для тебя нежную пенку купил? — тихо шепчу ей на ушко, чтобы она расслабилась, отпустила ситуацию.

Молчит. Терпеливо жду ее реакцию. Наконец, она неуверенно спрашивает:

— С ароматом шалфея и мяты?

— Ага. Давай я сделаю теплую ванну. Если хочешь для тебя одной, если хочешь — для нас двоих.

Вика кивает. Не знаю, какой из предложенных двух вариантов она выбрала, наверняка еще обдумывает, а я укутываю ее в теплый плед и иду наполнять ванну.

Старательно регулирую напор — чтобы вода лилась плавно, беззвучно, Вике не до резких звуков сейчас. Добавляю пенку, и скоро небольшое пространство ванной комнаты напитывается свежим, чуть терпким ароматом.

Пока ванна наполняется, украдкой смотрю на Вику. Она все еще сидит, закутанная в плед. Снова иду в ванную — самое то: вода не холодная и не горячая.

Опускаюсь перед Викой на корточки: цепляюсь за взгляд ее каре-зеленых глаз. Они уже не влажные, слезки высохли, вот и славненько.

— Все готово. Если хочешь, я выйду. Или мы просто посидим рядом.

Вика молчит, потом тихо произносит:

— Останься со мной, пожалуйста. Я знаю, что такая проблемная…

— Не проблемная, а любимая, — поправляю ее. Легким рывком поднимаю на руки, заствляя слегка вскрикнуть от неожиданности. Забираю плед, кидаю его в сторону. Осторожно ставлю Вику посередине ванной. Пока она привыкает к воде и с удовольствием там устраивается, объясняю:

— Ты не обязана быть сильной и безпроблемной, Вик! Ты имеешь право быть сильной, имеешь право быть слабой, ты можешь бояться, можешь плакать и кричать. Все это — нормально.

Погружаюсь в пенистую воду вместе с Викой, сажусь так, чтобы ее спина опиралась на мой торс, но не делаю никаких попыток погладить, потрогать и другой подобной ерунды.

— Я пытаюсь забыть, что было в «Воронке», честно пытаюсь, — объясняет Вика с дрожью в голосе. Иногда, даже часто кажется, что у меня получается. Но тело помнит, оно предает меня!

— Оно не предает. Тело никогда не предает, Вик, оно защищает тебя, чтобы подобная боль никогда тебя больше не мучила. Дай себе время. И всегда говори, если что-то не нравится. Я взрослый мужчина и отлично умею слышать слово «нет».

Мы еще говорим. Я рассказываю о Кирилле, о том, что мужик размером с быка, пройдя войну, только-только учится жить среди людей, что ему это удается с трудом, что бывают срывы. Вика пытается спорить, обесценивая ею же пережитое, убеждаю в обратном, «так нельзя, Вика, так нельзя».

В какой-то момент замечаю, что она совсем перестала реагировать на мои слова. Осторожно поворачиваю к себе: уснула прямо в ванной. Очень осторожно смываю с нее остатки пены. Вика просыпается ровно настолько, чтобы постоять под лейкой душа и, кажется, вновь засыпает в тот момент, когда заворачиваю ее в полотенце и несу в постель.

Ложусь рядом. Ее лицо спокойно, дыхание ровное. Вроде обычные вещи, но это очень, очень важно. Чувствую злость на себя — за то, что не смог быть терпеливее, за то, что напугал ее. Однако слова о том, что «ты можешь ошибаться. Ты можешь быть слабым» относятся и ко мне. Главное — не закопаться в своем страхе и бессилии и идти дальше. В последние месяцы я много времени уделял, чтобы Вика была спокойна, чтобы ее обходил стороной любой стресс — это важно. Однако время идет, пора принимать другие, более активные меры. Надо придумать нечто, что будет не убаюкивать ее травмы, а поможет выплеснуть накопившуюся агрессию и напряжение.

И, кажется, я знаю, что надо сделать.

Глава 55

Вика

Мы живем с Ильей в одной квартире больше месяца.

Если капитану Гордееву в голову пришла какая-то супер-гениальная, по его мнению, идея, он будет ее проталкивать как локоматив. Честное слово, если б не упрямство, а гибкость, он бы давно дослужился до полковника.

Но может, это и к лучшему! Если б не упрямый Илья, вряд ли я сейчас жила бы полноценной жизнью, вряд ли вообще жила бы! Иногда от одного Ильи человечеству гораздо больше пользы, чем от иного полковника. Субъективное мнение, конечно, потому что… все, что касается Ильи для меня субъективно. Как я могу быть объективной, если человек… мужчина мне нравится?! Очень нравится!

Я не умею играть в пейнтбол!

Я вообще не спортивная!

Тем более это командная игра, и не одна опозорюсь, а всю нашу команду подведу!

— Все еще думаешь отказаться? Приедут даже Сережа Багрянцев, Левушка и Кирилл…

— Илья, ну так нечестно! Ты специально их позвал! Чтобы я не отказалась!

Гордеев дотрагивается до моих рук, — понимаю, что, оказывается, отчаянно жестикулировала, размахивалась ими. Делает какое-то неуловимое движение и он оказывается на диване, а я — сижу у него на коленях.

— И так делать — тоже нечестно, — бурчу я.

Голос Ильи, негромкий, но такой доходчивый, раздается близко-близко за моей спиной, так, что спиной ощущаю его дыхание.

— Мы — Левушка, Кирилл, Сергей, ты, я — преодолели невозможное. Нет больше «Воронки», и Учителя тоже нет. Неужели в пейнтболе мы не сможем одолеть противников?

Я замолкаю. С кем бы я пошла в разведку — то вот с этими людьми. Каждый из них — Человек, не идеальный, может, с травмами, но Человек. И я не идеальная. И мне можно ошибаться. И никто не поставит в вину. Не накажет какими-то изощренными методами.

Кладу голову на грудь Ильи. Обнимаю и целую через футболку.

— Это значит «да»? — тихо уточняет Илья.

— Я … постараюсь. Но я не очень хороший игрок.

Илья успокаивает:

— Главное — не победа.

— Главное — участие, — заунывным голосом продолжаю я избитую фразу, которая лично мне не нравится.

— Главное — чтобы было весело, и все вернулись без синяков или почти без синяков, — заставляет улыбнуться Гордеев.

— Только чтобы позора точно не было, научишь меня правильно пользоваться этой штукой-стрелялкой красками.

Илья соглашается на мои условия:

— Маркером, милая. Эта стрелялка называется маркер. Обязательно научу.

Глава 56

Самое главное Илья мне сказал, только когда мы вышли на полигон.

— Смотри, видишь ту команду, в темной одежде? Представь, что это — враги. Там Учитель, там Степан, Сайгаков, там все, кто тебя обидел. А на этой стороне — ты и твои друзья, здесь — мы. И теперь ты с «Воронкой» на равных: у вас есть одинаковое оружие, у каждого есть своя поддержка. И главное: если ты попадешь в беду, мы тебя не бросим. Мы рядом.

Сначала не хочу верить. Это всего лишь игра. Пришли повеселиться — давайте веселиться. К чему этот спектакль?

Киваю в знак согласия, только чтобы Илья не обиделся. Для меня же старался. Да и друзья приехали не только для того, чтобы поиграть на полигоне, но и поддержать меня.

Но вот звучит свисток — игра началась.

Слова Ильи невольно всплывают в сознании. Смотрю на «ту» — чужую сторону, на тех, кто в темной форме и чувствую, как меня наполняет что-то горячее, обжигающее.

Ненависть. Это ненависть и злость.

Боже, как же я их ненавижу! Я сама не знала, как сильно их ненавижу! Их медитации. Их яркие книжки и брошюры, наполненные ложью. Их учение об избранных с высокими вибрациями. Сейчас мне плевать, какие у меня будут вибрации. Низкие. Самые низменные. Потому что просыпается дикое желание уничтожить — каждого из них.

Они подкрадываются. Я вижу их тени.

Илья. Левушка. Багрянцев. Кирилл. Они где-то есть. Наверное. Я забыла о них. Это моя игра.

Во всем поле только я и эти темные тени, которые снова хотят меня захватить. Губы становятся сухими. Потом намажу бальзамом, пока просто облизываю. Сердце колотится как бешеное.

Сейчас.

Сейчас или никогда.

Автомат — неважно, что мне недавно назвали его маркером — для меня это автомат — и я становимся едиными целыми. Стараюсь держать свое оружие точно, но не напряженно; медленно отпускаю курок. За секунду успеваю подумать, что сейчас темная фигура снимет свою куртку и передо мной предстанет Степан и передаст меня Учителю, еще пол секунды я дрожу и не дышу, а потом … краска ярко вспыхивает на плече темной тени. Тень поднимает руку, словно сдается, громко объявляет: «Поражен» и уходит с поля боя.

Уходит. Уходит. Боже, я дрожу и плачу от счастья. Степан поражен. Степан уходит из поля. Степан уходит из моей жизни.

Но нельзя, нельзя расслабляться. «Воронка» — это не только Степан. Она куда опаснее.

Я не комадный игрок. Я одна. Я должна… сама…

Я стреляю, как учил Илья. Один выстрел, второй — на адреналине все точно в цель. Краска на темной форме — словно печать. Это я сделала! Это сделано Викой, которую ты, «Воронка», уже никогда не сможешь достать!

Однако и враг хитер, еле спасаюсь от града пуль, сама стреляю. Мажу, мимо, все мимо, мимо…

Паника, что начинает приближаться, отпускает, в памяти всплывают слова — родные, знакомые, что я могу ошибаться, я могу быть слабой, все временами могут быть слабыми. Бегу в укрытие. Надо передохнуть. Губы словно потрескались. Потом выпью воды, много воды. А пока я должна…

…должна быть готова к самому страшному. Вон та темная фигура, приземистая, среднего роста — Учитель. Пока он на поле боя — никакой передышки. А рядом с ним Сайгаков — тот самый полицейский, который не принял мое заявление, который отправил меня обратно в ад, когда спасение было так близко. Если они попадут под мой прицел…

Осторожно выхожу из укрытия. Двигаюсь не хаотично, а плавно, от укрытия к укрытию, а между ними — выстрелы, выстрелы…

Иногда вижу Илью, иногда даже не замечаю. Я совсем будто не в команде, я забываю про остальных. Во мне — только маниакальная одержимость Учителем и его шестеркой Сайгаковым. Однако удача словно уходит, убегает от меня. Все мимо, все выстрелы попадают совсем не туда, зато от врагов

Резкий и быстрый голос Ильи:

— Прогнись, падай, Вика, живо, мы рядом!

Я резко падаю на землю, перекатом уходя из-под прицела Учителя. Это же мгновение знаменуется еще одним звуком — глухой хлопок, и шарик с краской врезается в стену позади меня. Это был выстрел Сайгакова, который решил, что я стою на месте.

Теперь я на четвереньках, почти ползком, бегу к небольшому бетонному блоку — больше укрытий поблизости не вижу.

Не сдаваться. Мои главные враги рядом.

Выглядываю из-за блока. Учитель и Сайгаков, уверенные в своей правоте, направляются ко мне. Даже как-то расслабленно направляются. Кажется, я могла бы выстрелить в них, но патронов-шариков осталось мало. Руки от напряжения подрагивают, выстрелю мимо — опять победа на стороне «Воронки».

Учитель двигается первым. В этот момент его нога цепляется за что-то и он теряет равновесие — этого достаточно. С этого расстояния я не промахнусь. Поднимаю маркер, прицеливаюсь и нажимаю на курок.

Краска ярко вспыхивает около груди Учителя.

— Убит! — громко объявляет он, высоко поднимая руки.

Я не могу насмотреться, как темная фигура Учителя уходит. Дальше. Дальше. Дальше. Внутри меня что-то ломается, текут слезы, вместе с ними вытекает противная ненависть. С каждой секундой дышать становится легче. Я давно, очень давно так свободно не дышала.

Почти забываю о Сайгакове, который уставился на мой маркер. Думает, что я сейчас выстрелю, он громко крикнет о поражении и уйдет.

Нет!

С тобой, Сайгаков, у меня особые счеты.

Я бросаю маркер на землю. Зря я думала, что ненависть во мне растаяла. Оказывается этой ненависти во мне ого-го какой запас!

Сайгаков на мгновение замирает: это не по правилам игры. Его растерянности хватает, чтобы я рывком бросилась вперед, схватила за рукав и дернула на себя. Он теряет равновесие, падает, а я набрасываюсь на него сверху. Прижимаю к земле. Сильно прижимаю. Уверена, что сильно.

И это тоже не по правилам игры.

А ты… ты, тварь, играл по правилам, когда потерпевшую отправил обратно к Учителю? Где тогда были эти правила?

Да, я плакала тогда! Я и сейчас плачу! Только сейчас мои слезы не бессильные, а злые, злые, злые!

— Ты больше никто. Вы все больше никто, — шепчу я.

— Никто, — соглашается Сайгаков.

— Ты победила, Вика. — Это уже голос Ильи. Он поднимает меня с земли. Ноги дрожат, но я стою. Свисток оповещает, что игра окончена. Навсегда окончена.

Глава 57

Капитан Гордеев

Вика, я, Кирилл, наши «противники», добрая половина которых являются ребятами из нашего отдела — все мы веселые, потные, грязные. Игра на всех произвела впечатление. Обнявшись и пожав друг другу руки, идем в сторону соснового леса, в объятиях которого находится небольшая, но уютная база отдыха «Сосновый бор». Я забронировал домики до завтрашнего утра.

— Ребята, отдыхаем два часа, а потом собираемся возле нашего с Викой домика на шашлыки! Кто не помнит, это сразу возле самой большой беседки, — громко объявляю я, поднимая руку для привлечения внимания.

Ответом звучит веселый одобрительный гул, кто-то хлопает в ладоши, кто-то выкрикивает «Есть, капитан!» и все постепенно расходятся, устало потирая плечи и перебрасываясь шутками.

— Только бы дождь не пошел, — бормочу я, не слишком сильно доверяя сентябрьской погоде, однако пара капель упало на землю и на меня — совсем нечаянно, как будто просто заблудились, как будто на самом деле направлялись совсем в другую сторону.

Вика до сих пор будто оторвана от реальности, только руку мою ни на минуту не отпускает.

— Ви-ик! — тихо называю ее по имени.

— Что? — Вика словно просыпается ото сна и мгновение озирается вокруг. — Мы уже подошли к домикам?

— Почти подходим, — подтверждаю я. — Я тут испугался, что дождь начинается, но ты, кажется, его даже не заметила.

— Не заметила, — соглашается Вика. Но тут одна-единственная крупная капля падает ей прямо в нос, и мы одновременно взрываемся хохотом и бежим в сторону нашего домика, будто на улице самый настоящий ливень.

Вика первая занимает душ, я благородно уступаю.

Думаю, игра прошла на ура.

Если честно, в начале у меня сомнения были. Стоило ли ковыряться в ранах Вики? Не станет ли ей хуже? Погрузится ли она в игру так, как я задумал? Или пейнтбол станет для нее просто игрой с друзьями, а вечер — просто вечером в приятной компании?

И это был не самый плохой из вариантов. Могло оказаться так, что Вика действительно «узнает» в противниках своих мучителей. Могло оказаться так, что погрузится в воспоминания слишком глубоко, слишком больно, оцепенеет, убежит. Я не профессиональный психолог, в качестве помощи мог бы предложить только объятия, свое присутствие рядом, горячий чай… Насколько они помогли бы, если окажется, что травма ковырнулась глубже, чем хотелось бы?

Успокоил меня Кирилл: уж если Вика выдержала его, невольно думая, что он из «Воронки», то тут, с поддержкой, точно справится.

— Ви-ик, — кричу ей, чтобы она услышала сквозь шум воды. Давай перекусим. Пока все соберутся — сил не останется.

Вика что-то невнятно отвечает, кажется, что соглашается. Поэтому режу хлеб, сыр, колбасу, достаю шоколадные вафли.

Я много чего захватил на всякий случай: мяч (в последнюю минуту Вика могла сказать, что не выдержит, могла внезапно отказаться играть. И тогда пейнтбол, на который я возлагал столько надежд, можно было бы заменить безобидными футболом или вышибалами); взял ромашковый чай, мяту, эфирное масло лаванды, сладости — все, чем можно остановить подступающую тревогу. Вроде бы все предусмотрел, все, что в моих силах, готов был сделать, и все равно до последнего момента было тревожно.

Дверь ванной щелкает. Выходит Вика — волосы влажные, лицо свежее, на губах сияет легкая улыбка. Улыбка после душа ей особенно идет, особенно манит к ней.

— Капитан Гордеев, объект освобожден. Ваша очередь принимать душ, — бодро рапортует Вика.

Вглядываюсь в ее глаза. Никаких теней. Никакого отрыва от реальности как полчаса назад.

Она справилась. Теперь точно уверен, что справилась!

— Я недолго, десять минут! Можешь пока чай вскипятить, бутеры я сделал, — предлагаю Вике, снимаю футболку и направляюсь в душ. Специально задеваю ее голым торсом, когда прохожу мимо — после той ночи у нас не было близости, так пусть готовится — невзначай и медленно,

Теплая вода расслабляет. Напряжение, которое все же сидело во мне во время игры медленно покидает тело.

Особенно сложно было продумывать сценарии игры, ее варианты. Я почему-то ожидал, что Вика хотя бы начале игры будет прятаться за моей спиной. Но она будто забыла обо мне, об остальных. Я видел, как ее глаза начали лихорадочно блестеть, когда она включилась в игру.

Теперь оставалось самое сложное. Нельзя было, как излишне усложнять игру, так и поддаваться. Я научил Вику обращаться с маркером всего неделю назад, однако она не глупая или наивная девочка, быстро просекла бы, что все происходит как-то слишком легко, подозрительно легко.

Невероятно интересно и волнительно было наблюдать за стажером Димоном и полковником Ветровым. Это потом я узнал, что Вика нарекла про себя первого Учителем, а в полковнике увидела Сайгакова. Эти двое справились на отлично. Димон не растерялся, видя, что девушка выбивается из сил и находится между победой и поражением, очень ловко и правдоподобно «споткнулся» о невидимую корягу и почти растянулся на земле.

Полковнику Ветрову едва ли пришлось легче. Вика в последний момент сама на него набросилась! Знала ли она, что шепчет полные ненависти слова прямо в глаза полковнику полиции?

Конечно, я нашел время и подошел к Ветрову. Однако он тут же прервал мои извинения, сказав, что ничего страшного не произошло, что наоборот, гордится, что ему пришлось сыграть одну из главных ролей, пусть даже из злодеев. «Да и в конце концов, этот Сайгаков сколько лет служил в моем отделе, должен же я держать за это ответ, пусть и такой», — отмахнулся полковник. В этот момент он показался мне не просто полковником, а человеком, который тоже несет свой груз.

— И про отпуск я тоже помню, в понедельник зайдешь ко мне — подпишу, — добавил полковник Ветров.

— Э-эй, друзья-товарищи, вы про шашлыки не забыли? Спать легли что ли? — стучится в наш домик Левушка.

— Да что б тебя, — беззлобно ругаюсь на лейтенанта Крюкова и кричу, что открыто.

— Где шашлыки? — требует Левушка.

— Так через полчаса только собираемся. Но ты можешь пока разжечь мангал, нанизать мясо, резать овощи …

— Я могу пока баночку пива открыть. У меня с собой, — предлагает Левушка.

Сегодня отдых, почему бы и нет? Да и действительно, пора.

— Вик, ты отдыхай, как захочешь — присоединяйся, скоро и остальные начнут собираться.

Собираемся уходить, но Крюков наклоняется ко мне и шепчет:

— В щечку поцелуй.

— Чего-о-о сделай? — округляю глаза в шоке.

— Да не меня, Вику! Ты сейчас оставляешь ее дома одну. Неважно, что на пять минут или пятнадцать. Надо поцеловать ее. В идеале, конечно, страстно и с языком, но с твоим умением заводить отношения с женщинами, не уверен, что вы вышли на этот уровень.

— Как же хорошо, что сейчас ты работаешь в городе С., лейтенант Крюков! Твоя бесцеремонность — это что-то из разряда…

— Да ладно тебе, Гордеев, если бы не я, ты бы в тот день в больницу к Вике бы поехал без цветов. А ведь был Международный женский день! Так что, пока я здесь, а не в городе С. — учись.

«А ведь сравнительно недавно ты ко мне на «вы» обращался», — думаю про себя, но делаю так, как говорит Левушка. Возвращаюсь к Вике и целую ее в щечку. И по волосам глажу. И говорю, что она самая красивая.

Как бы я ни ругался, Левушка все же оказался прав. Вика расцветает прямо на глазах. Обещает выйти через минут десять к нам, чтобы помочь накрыть стол в большой беседке.

Левушке удается еще раз удивить всех словами о том, что встречается с девушкой — не из клуба, не ресторана, а … учительницей русского языка и литературы. Познакомились они, когда он пришел в школу в рамках мероприятия по профессиональному ориентированию старшеклассников.

— О, значит, Елена Анатольевна меня простила за Вику? — радуюсь я.

— Она сказала, пока не женюсь на Марине, даже не думал приглашать тебя в гости, — отрезвляет Крюков. Мы смеемся, я обнимаю Вику, которая крутится рядом.

Вечер проходит великолепно. Потом проходит день, к нему присоединяются второй, третий, неделя. Мы с Викой успеваем съездить в Аланию, отхватить неделю счастья в самый разгар бархатного сезона.

…Вика больше никогда не упоминает эту игру. Это была полностью ее игра, ее победа. Мы вспоминали и говорили о базе отдыха, о шашлыках, о веселой и дружной атмосфере, но игры в пейнтбол будто в тот день не было.

Наверное, она права: игры тогда действительно не было. Был полный крах «Воронки». Все, что осталось от этой секты — это слова «Поражен» и «Убит». Их говорили не игроки, не наши парни с отдела, а каждый член «Воронки», кто хоть как-то причинил вред Вике, моей Вике.

Эпилог

Спустя три месяца

Вика

Все началось с злосчастной родинки. Мое уродство. Мое проклятие. Мое клеймо. Доказательство того, что я должна буду в этой жизни довольствоваться тем, что другие выбрасывают за ненужностью. Должна давать списывать контрольные и помогать с проектами и сочинениями, иначе, кто будет дружить с такой некрасивой девочкой?! Должна терпеть босса, который мои работы отдает презентовать другим — красивым женщинам. Не рыпаться, когда муж заявляет, что уходит к другой — спасибо, что хотя бы несколько лет терпел меня рядом с собой.

Все и должно закончиться на этой родинке.

Мы с Ильей много говорили о ней. И только лично проконсультировавшись с пятью специалистами и убедившись, что это безвредно, Гордеев дал согласие на удаление. Сам выбрал самую дорогую клинику и настоял, чтобы операцию проводил профессор.

Сегодня с моей шеи должен исчезнуть источник всех моих бед.

Я трясусь от страха и предвкушения одновременно. Через час операция. Я подготовилась. Все должно пройти хорошо. С Ильей было бы спокойнее, но он на задании, с самого утра пожелал удачи и сказал, что вернется со смены около семи.

Меня трусит. В голове каша из мыслей.

Наконец, час икс настает. Милая медсестра открывает дверь и нежно приглашает:

— Проходите, Виктория, доктор ждет вас.

Капитан Гордеев

Спешу домой как никогда. Думал, буду рядом с Викой в такой ответственный день, поддержу ее. А вышло вон оно как: «Срочно на работу, капитан Гордеев. Сегодня готовимся накрыть группировку Реченского». Такие приказы не обсуждаются. Именно поэтому и не спешу предлагать Вике руку и

Устал как собака.

От Вики пришло лишь одно сообщение: «Все хорошо». Но мне этого мало. Почему не написала подробно? Обиделась, что я был не рядом?

Сердце стучит виновато, будто что-то пошло не так, не по плану. Надеюсь, не в плане здоровья. Пусть это будет просто ее обида — постараюсь загладить. Два дня выходных буду дома — полковник клятвенно обещал не дергать.

Снимаю форму. Закрываю кабинет на ключ. Быстрее бы домой. За цветами бы, конечно, по-хорошему зайти, но попасть домой хочется еще сильнее. Понимаю, какой я тормоз — долгие годы без серьезных отношений дают о себе знать — заказываю доставку. Без долгих разговоров, без мучительного выбора, указываю первую понравившуюся корзину из высланных фото — охапку белых ромашек. Девушка мило сообщает, что минут через 30 цветы будут на месте.

Отлично, я тоже подъеду домой примерно к этому времени. Паркуюсь возле подъезда и замечаю паренька с точно такой корзинкой, которую я заказал.

— Простите, вы в триста десятую квартиру? Если да, то это я заказывал, можете отдать мне.

Паренек, кажется, облегченно вздыхает:

— Да, я как раз хотел вам позвонить. Я и стучал, и звонил в дверь, но никто не открывает.

Едва дослушав, рвусь домой. Лифт приезжает мгновенно, но пока он поднимается на наш восьмой этаж, я готов проклясть все на свете. Парень с корзиной едет со мной. До цветов ли тут, вообще? А если Вике стало плохо? Разве можно было после операции ее одну оставлять? Надо было догадаться хотя бы Лилю пригласить, но чего уж теперь? К черту, я с этой работы завтра же уволюсь. Борьба с преступностью и за справедливость она, конечно, хороша, но ровно до той минуты, когда из-за нее может пострадать Вика.

Звонок переливается нежной птичьей трелью, дверь жалобно скулит от удара моей руки, но никто не открывает. Нервно достаю свои ключи, паренек, поставив цветы на пол в коридоре, спешит убраться.

А я ору как ненормальный:

— Вика!

Тишина в ответ. Нет, не совсем. В ванной льется вода, да и свет горит. Не заботясь ни о чем, со всей дури дергаю дверь на себя.

— Вика!

— Илья? — шторка в ванной чуть-чуть отодвигается, вижу Викины ноги.

Боже, какое облегчение. Кажется, голова слегка закружилась. Но тут же спохватываюсь:

— Тебе разве можно в душ, в ванную?

Дергаю шторку, чтобы, наконец, увидеть Вику полностью. Нос щекочет аромат шалфея и мяты. Из-под пены торчат только Викины подбородок и лицо.

— Думаю, да.

— Вика, «думаю, да» и «точно да» — это совершенно разные вещи. Ты же не маленькая девочка, почему так бездумно поступаешь?

Убираю пробку с ванной, открываю теплый душ, чтобы смыть с маленькой безобразницы пену, укутать в полотенце и отнести в постель.

— Хорошо: я уверена, что можно. Отвернитесь, пожалуйста, капитан Гордеев. Мне надо сполоснуться и выйти.

— Вик, ты обиделась?

— Нет, просто ты сегодня такой серьезный, что подумала, уместнее на «вы».

— Прости, устал. И прости, что не был с тобой в больнице.

— Это ты меня прости. Илья, можно я выйду из ванной и приду к тебе. Мне надо тебе кое-что сказать.

Переставляю корзину с цветами в нашу спальную комнату и жду Вику там. В теплом банном халате она похожа на маленького медвежонка. Аромат ее любимой пены благоухает, до сих пор щекочет ноздри. Забываю про усталость. Забываю, что минуту назад что-то строго и бестолково выговаривал ей. Вика развязывает пояс, делает еле заметное движение плечами и вот уже перешагивает через халат и встает передо мной. Близко-близко встает.

С ума сойти. На ней только черные кружевные трусики. Веду глазами выше. Плоский живот, упруги розовые груди — на них тоже останавливаюсь подольше, борясь с желанием облизнуться. Вика делает нетерпеливое движение шеей и я, наконец, обращаю внимание:

— Но почему? Ты же так этого хотела!

— Не смогла… Как только зашла в кабинет доктору поняла, что не смогу. Вернее, пришла пораньше, целый час просидела в коридоре и уже там поняла, что нет. Она — моя, Илья. Если бы не она, мы бы с тобой не познакомились. Если бы не она, я была бы не я, а какая-то другая. Это ты меня убедил, что дело не в ней, что я красивая и с ней, и без нее.

Последние слова она шепчет. Такое чувство, что из глаз польются слезы. Пока моя любимая девочка не расплакалась, спешу приютить ее в своих объятиях.

— Я тебя не обманывал. Ты красивая и с ней.

— К тому же, удалю я ее или нет, она сможет генетически передаваться детям. А уж если я чего бы и хотела, так это, чтобы моя дочка не комплексовала как я из-за подобной ерунды.

Еще сильнее прижимаю Вику к себе, целую волосы, глажу родинку подушечками пальцев:

— Если у нашей дочери будет такая родинка, я ей с самого детства, нет, с пеленок расскажу, что это не родинка, а талисман. И ее принц обязательно влюбится в нее, а родинка будет оберегать их любовь.

— Как ты? — шепчет Вика. Она сама сейчас похожа на ребенка.

— Как я, — самодовольно соглашаюсь с ней. — Так, за отказ, надеюсь, доктор не ругался с тобой? Или мне позвонить ему?

Вика немного мнется, из-за чего я опять начинаю беспокоиться.

— Нет, не ругался. Один из анализов пришел с опозданием. Тот, который я сдавала еще сегодня с утра. Операцию все равно пришлось бы отменить. Уровень ХГЧ намного превышен.

ХГЧ, ХГЧ, вроде и знакомое что-то, но не могу понять, что с Викой не так.

— Вика, это проблема? Я полицейский, а не медик, расскажи, пожалуйста, внятно.

— Это проблема, — соглашается Вика. — Я не замужем, а хотелось бы, чтобы у ребенка был отец.

И вроде все понятно. Но от растерянности доходит долго. Наконец, выдаю:

— Ты — беременна? У нас будет маленький?

Вика смеется и утвердительно кивает головой.

— Значит так, мне клятвенно обещали два дня выходных. Ничего не планируй. В субботу мы идем за кольцом, потом — в ресторан. Обещаю встать на колени и попросить твоей руки. В воскресенье собираем друзей и делимся радостной новостью. А в понедельник я вырвусь из работы на часок и мы пойдем подавать заявление в ЗАГС.

— Очень романтично, — смеется Вика. — Пошли, я пюре и печёнку приготовила. Ты же после работы.

Кружу ее по комнате и говорю, что люблю. Целую и

История Лебедевой Анны-Вики, да и моя история началась с этой самой родинки. На ней и закончится.

А дальше начнется история Вики Гордеевой. С родинкой. Но не с уродливой, а с родинкой-талисманом, который принесет ей только счастье. Я, капитан полиции Гордеев Илья Марсельевич, обещаю позаботиться об этом.