Во все мятные

Глава лоток

Глава 1. Лоток

Я — Барон. Просто Барон. Без фамилии, потому что фамилия мне не нужна. Достаточно того, что я чёрный, гладкий, с идеальной шерстью, которая блестит даже при тусклой лампе в коридоре. Раньше меня называли Барон фон Шварцвальд, но это было в прошлой жизни. Там были хозяева, которые чесали мне подбородок ровно две минуты в день, и диван из светлой замши, на котором я оставлял чёрные шерстинки в знак своего присутствия. Потом они уехали в страну, где нет кошек, а есть только кенгуру и пауки размером с мою голову. Меня сдали сюда. В приют «Мягкие лапки». Название, от которого меня тошнит так же, как от запаха хлорки по вторникам.

Здесь я живу уже три месяца, двести семнадцать кормёжек и примерно столько же унижений. Вольер общий, на семь кошек. Семь. Как в коммуналке для бедных родственников. Из соседей есть Рыжая Имбирь — старая кошка с философским взглядом на жизнь и блохами в труднодоступных местах. Есть пара серых близнецов, которых я не различаю и поэтому презираю обоих скопом. Есть черепаховая истеричка Марта, которая орёт по ночам, потому что ей кажется, что луна — это глаз гигантской рыбы. И есть я.

Всё было терпимо. У меня был свой лежак у окна — с видом на мусорные баки и кусок неба. У меня был свой лоток — угловой, №1, с наполнителем «Комфикэт» и ароматом лаванды. Я наладил быт. Я принял правила игры. Я почти смирился.

А потом пришёл Он.

День начался с того, что Валентина — наша смотрительница, женщина с руками-лопатами и сердцем размером с пакет корма — вошла в вольер с переноской. Я сразу насторожился. Переноска никогда не сулит ничего хорошего. Либо кого-то забирают навсегда, либо кого-то приносят.

— Знакомьтесь, котики, это ваш новый друг, — проворковала Валентина, открывая дверцу. — Его зовут Снежок.

Я чуть не подавился собственной шерстью. Снежок. Какое идиотское имя. Хотя, глядя на то, что вылезло из переноски, я понял: имя подходит идеально.

Это был белый кот. Не просто белый, а белый. Такой белый, что глазам больно. Пушистый, как облако, в которое воткнули четыре лапы и хвост. Шерсть торчала во все стороны, словно его только что вынули из стиральной машины и забыли пригладить. На морде застыло выражение щенячьего восторга. Он оглядел вольер, нас, меня — и радостно мяукнул.

Я мысленно застонал.

Белый цвет. Это же катастрофа. На белом видно всё: грязь, пыль, остатки еды, следы преступлений. А самое ужасное — белая шерсть. Она липнет ко всему. Особенно к чёрному. Моя идеальная, блестящая, чёрная как смоль шуба теперь под постоянной угрозой. Этот ходячий сугроб будет оставлять на мне свои белые метки, как клеймо. «Я был здесь. Я тебя коснулся. Ты теперь в белых волосах, аристократишка».

Снежок, не теряя времени, направился прямиком ко мне. Я сидел на своём лежаке, приняв самую величественную позу, на какую был способен: спина прямая, глаза полузакрыты, хвост обёрнут вокруг лап. Я излучал флюиды «не подходи, я опасен и занят собой». Но этот белый идиот не умел читать флюиды.

— Привет! — мяукнул он, запрыгивая на мой лежак. Прямо на мой лежак. Без спроса. Без приглашения. Он просто плюхнулся рядом, свесив пушистый бок, и начал мурчать. Мурчать. В моём присутствии. На моей территории.

Я медленно повернул голову. Мои жёлтые глаза встретились с его голубыми — невинными, как у младенца, который ещё не знает, что мир полон разочарований.

— Это мой лежак, — произнёс я ледяным тоном, каким разговаривал с ветеринаром перед прививкой.

— Правда? — удивился он, оглядываясь. — А мне Валентина не сказала. Она сказала: «Иди, котик, осваивайся». Я и осваиваюсь. У тебя тут мягко.

Он ещё и похвалил. Мой лежак. Мою мягкость.

— Слушай сюда, Белый, — начал я, но он перебил:

— Я Снежок. А тебя как зовут?

Это был удар ниже пояса. Он не знал моего имени. Он не слышал обо мне. Он не трепетал. Для него я был просто чёрным пятном на его новой территории.

— Барон, — процедил я. — И ты сидишь на месте Барона. Уясни.

— Барон... — протянул он, пробуя слово на вкус. — Красиво. А меня хозяйка Снежком назвала, потому что я белый и мягкий, как снег. Она говорила, что я чудо.

— Чудо обычно случается раз в жизни и быстро заканчивается, — мрачно заметил я.

Он не понял сарказма. Он вообще, кажется, не понимал половины слов. Он просто улыбнулся своей кошачьей улыбкой и лизнул меня в ухо.

Я окаменел. В буквальном смысле — все мышцы свело, я превратился в чёрную статую с мокрым ухом. Он лизнул меня. Белая слюна на моей чёрной шерсти. Метка. Ритуал. Объявление войны.

— Ты чего? — спросил он, наклоняя голову. — Я так дружу. Мама-кошка меня в детстве лизала, и мне нравилось.

— Я тебе не мама-кошка, — прошипел я, отодвигаясь на край лежака. — Я тебе враг. Запомни это.

— Враг? — он на секунду задумался, а потом его морда озарилась: — О, как в кино. Будем враждовать, а потом подружимся.

— Никакой дружбы. Только холодная война.

— А что такое холодная война?

— Это когда я тебя игнорирую, а ты страдаешь.

— Я не умею страдать, — честно признался он. — Мне всегда весело.

Я спрыгнул с лежака. Это было невыносимо. Рыжая Имбирь, наблюдавшая сцену с подоконника, фыркнула:

— Сдаёшь позиции, Барон?

— Я выбираю тактическое отступление, — бросил я, не оборачиваясь. — Война только начинается.

Первая неделя сожительства с Белым стала для меня адом. Не в том смысле, в каком люди представляют ад — с огнём и сковородками. Ад — это когда ты чёрный кот-аристократ, а рядом постоянно трётся белый комок шерсти, который считает тебя лучшим другом.

Он ходил за мной хвостом. Буквально. Куда я — туда и он. В миску — он рядом, тыкается мордой в мою еду, хотя у него своя полная. К когтеточке — он садится смотреть, как я точу когти, и комментирует: «Ух ты, как ты глубоко. А меня научишь?». В туалет — о, тут начинается отдельная история.

Я пытался объяснить ему правила приличия. Коты не ходят в лоток толпой. Это интимный процесс. Это момент уединения и сосредоточения. Но Снежок, видимо, вырос в коммуне, где все всё делали вместе. Он заходил в лотковую зону, когда там был я, садился в соседний лоток и заводил светскую беседу:

— А тебе какой наполнитель больше нравится? Мне этот, серый, он так приятно шуршит. А тот, с лавандой, пахнет как бабушка. У тебя была бабушка?

Я молчал, стиснув зубы, и пытался сосредоточиться. Но под его трёп это было невозможно. Я вылезал из лотка, не завершив дела, и уходил прочь, полный невысказанного возмущения.

К концу недели мой мочевой пузырь начал подавать сигналы бедствия.

Кульминация наступила в четверг. Я называю этот день «Чёрный четверг». Хотя для Белого он, наверное, был «Белым и пушистым».

Я проснулся с отчётливым желанием посетить Лоток №1. Мой лоток. Моя крепость. Я направился туда твёрдой походкой кота, который знает свои права. Подошёл. И замер.

В моём лотке сидел Снежок.

Он сидел в расслабленной позе, глаза полузакрыты, на морде выражение блаженства. Его пушистый зад утопал в лавандовом наполнителе, который я считал своим. Он святотатствовал.

— Ты... — выдохнул я, и в этом выдохе смешались боль, ярость и оскорблённое достоинство.

— О, привет! — радостно мяукнул Снежок, открывая глаза. — А я тут решил попробовать этот лоток. Тут наполнитель вкусно пахнет. Ты не против?

— Против, — прорычал я. — Это мой лоток. Мой. Понимаешь? Я им пользуюсь. У тебя есть Лоток №2 и №3. Иди туда.

— Но там наполнитель другой, — надулся он. — Серый и скучный. А этот с лавандой. Мне нравится лаванда. Она меня успокаивает.

— Меня не волнует, что тебя успокаивает! — мой голос сорвался на шипение. — У меня график. У меня потребности. Ты срываешь мне весь режим.

— Ой, ну я сейчас быстренько, — пообещал он, не двигаясь с места. — Ещё минутку. Или две. Я тут медитирую.

Медитирует. В моём лотке. На моём наполнителе. В то время как мой организм подаёт сигнал SOS.

Я сделал глубокий вдох. Выдох. Попытался вспомнить, чему учили на курсах «Как быть идеальным котом и не убивать окружающих». Не помогло.

— Снежок, — сказал я максимально спокойно, хотя внутри всё клокотало, как молоко перед закипанием. — Если ты сейчас же не покинешь лоток, я буду вынужден принять меры.

— Какие меры? — заинтересовался он, даже не думая шевелиться.

— Я на тебя нассу.

Повисла пауза. Снежок уставился на меня своими голубыми глазами. Я смотрел на него своими жёлтыми. В воздухе запахло лавандой и напряжением.

— Прямо на меня? — уточнил он.

— Прямо на тебя, — подтвердил я. — Ты сидишь в лотке. Я не могу ждать. Выбор за тобой.

Снежок задумался. Для него это была сложная дилемма. С одной стороны — комфорт и лаванда. С другой — перспектива быть облитым мочой врага. Даже его оптимистичный мозг, видимо, нарисовал не самую приятную картину.

— Ну ладно, — вздохнул он, наконец поднимаясь. — Уговорил. Но я сюда ещё вернусь. Тут классно.

Он вылез из лотка, отряхнул лапы и направился прочь, виляя пушистым хвостом. Я проводил его взглядом, полным ненависти и облегчения одновременно. Затем запрыгнул в лоток, пока никто не занял, и наконец-то позволил себе расслабиться.

В этот момент я осознал: война перешла в горячую фазу. Он покусился на святое. На лоток. Дальше отступать некуда.

Вечером того же дня состоялся военный совет. Я сидел на подоконнике, глядя на мусорные баки и размышляя о стратегии. Рядом пристроилась Имбирь, вылизывая свой рыжий бок.

— Слышала, у тебя конфликт с новеньким, — промурлыкала она.

— Это не конфликт, — поправил я. — Это борьба за выживание. Либо он, либо я.

— Драматизируешь, — фыркнула Имбирь. — Он просто кот. Молодой, глупый, но не злой. Ты бы попробовал с ним поговорить по-хорошему.

— Я пробовал. Он не понимает намёков. Он думает, что мы друзья.

— А разве это плохо — иметь друга?

Я повернул голову и посмотрел на неё с укоризной.

— Имбирь, ты не понимаешь. Друг — это тот, кто знает твои границы. Кто не лезет в твой лоток, не лижет твоё ухо без спроса и не оставляет белую шерсть на твоём чёрном совершенстве. Это не друг. Это стихийное бедствие.

Имбирь хмыкнула.

— Знаешь, Барон, иногда стихийные бедствия меняют жизнь к лучшему. Вот, например, ураган может разрушить старый сарай, и на его месте построят новый, красивый дом.

— Я не сарай, — отрезал я. — Я Барон.

— Да, ты Барон, — согласилась она. — Но даже баронам иногда нужны ураганы. Иначе они скисают в своих замках.

Я промолчал. В её словах была какая-то мудрость, но я не был готов её принять. Снежок не ураган. Он — белая зараза. И я найду способ от него избавиться.

План мести созрел на следующий день. Я решил действовать его же методами — навязать своё общество там, где ему некомфортно. Например, во время кормления. Снежок обожал есть. Он набрасывался на миску с таким энтузиазмом, будто не ел неделю, хотя кормили нас трижды в день. Я решил испортить ему трапезу.

Когда Валентина поставила миски, я демонстративно подошёл к миске Снежка и начал есть из неё. Свою миску я проигнорировал. Снежок, подбежавший на запах, застыл в недоумении.

— Эй, это моя еда, — сказал он.

— А это мой лоток был вчера, — парировал я, не переставая жевать. — Вкусно, кстати. Тебе положили больше курицы. Наверное, потому что ты любимчик Валентины.

— Она меня просто жалеет, — возразил Снежок. — Я же новенький.

— Жалеет, любит — какая разница? Факт в том, что твоя миска теперь моя.

Я ожидал, что он разозлится, зашипит, попытается отогнать меня. Но Снежок, как всегда, поступил не по сценарию. Он посмотрел на меня, потом на свою опустевшую миску, потом на мою полную, к которой я не притронулся.

— О! — воскликнул он. — Так ты хочешь поменяться? Отличная идея. Я тоже хотел попробовать твою еду.

И он, не дожидаясь ответа, начал уплетать мой ужин.

Я застыл с набитым ртом. Мой план с треском провалился. Он не только не расстроился, но и нашёл способ обратить ситуацию в свою пользу. Более того, теперь я ел его корм, который, надо признать, действительно был вкуснее. Что за несправедливость?

— Спасибо за идею, Барон! — промурчал Снежок, доедая последние кусочки. — Завтра тоже поменяемся?

— Ни за что, — буркнул я, хотя в глубине души уже прикидывал, что курица с желе — это неплохо.

Дни шли. Война продолжалась, но с каждым днём я замечал, что моя ненависть к Белому начинает давать трещины. Нет, он по-прежнему меня раздражал. Его привычка спать на моём лежаке, пока я отходил попить воды, выводила меня из себя. Его манера умываться, разбрызгивая слюни на полметра вокруг, вызывала брезгливость. Его белая шерсть, вездесущая, как снег в январе, бесила неимоверно.

Но было в нём что-то подкупающее. Какая-то искренняя, неубиваемая радость жизни. Он радовался каждому новому дню, каждой миске корма, каждому солнечному лучу. Он не держал зла. Даже когда я шипел на него, он через пять минут снова подходил и предлагал поиграть с фантиком. У него не было чувства обиды. Это одновременно восхищало и пугало.

Однажды ночью, когда все спали, я лежал на своём лежаке (который чудом оказался свободен) и смотрел в окно. Луна была круглая и жёлтая, как мой глаз. Я думал о прошлой жизни, о диване из замши, о хозяевах, которые уехали. Думал о том, что, возможно, я никогда не выберусь отсюда. Что так и состарюсь в приюте, окружённый чужими кошками и запахом хлорки.

Вдруг я почувствовал тепло. Кто-то мягко приземлился на лежак рядом со мной. Я повернул голову — Снежок. Он смотрел на меня своими голубыми глазами, в которых отражалась луна.

— Ты чего не спишь? — спросил он шёпотом.

— Не твоё дело, — ответил я, но в голосе не было прежней стали.

— Тебе грустно? — не унимался он. — Мне тоже иногда грустно. Я скучаю по маме-кошке. И по хозяйке. Она плакала, когда отдавала меня сюда. Сказала, что у неё аллергия на меня. Представляешь? Аллергия на счастье.

Я промолчал. Мои хозяева не плакали. Они просто собрали чемоданы и ушли.

Снежок подвинулся ближе. Его пушистый бок прижался к моему. Я почувствовал тепло, исходящее от него, и не отодвинулся. Мы лежали вдвоём на одном лежаке, глядя на луну.

— Знаешь, Барон, — тихо сказал Снежок, — я думаю, мы станем хорошими друзьями. Просто ты ещё не понял.

Я хотел возразить, сказать, что друзьями с ним быть невозможно, что он бельмо на моём чёрном глазу. Но вместо этого я только тяжело вздохнул и закрыл глаза.

— Посмотрим, Белый, — пробормотал я. — Посмотрим.

Утром я проснулся от того, что моя шерсть была усыпана белыми волосками. Снежок спал рядом, положив голову мне на спину. Я аккуратно, чтобы не разбудить, спихнул его лапой. Но не сильно. Так, чтобы он просто перекатился на другую сторону лежака.

Война продолжалась. Но теперь я не был уверен, кто в ней победит.

Глава крысы

Глава 2. Крысы

Я — Барон. И я до сих пор не понимаю, как моя жизнь, некогда размеренная и аристократичная, превратилась в череду унизительных событий, пахнущих то хлоркой, то лавандовым наполнителем, а теперь — ещё и кошачьей мятой. Если бы мне сказали месяц назад, что я буду лежать на грязном полу подвала в обнимку с белым котом и вести переговоры с толстой крысой, я бы рассмеялся в усы. Теперь мне не до смеха. Усы дёргаются сами.

Всё началось с того, что Валентина принесла Мешочек. Я сразу понял: быть беде. Мешочек был маленький, холщовый, перевязанный бечёвкой, и от него за версту разило кошачьей мятой. Для непосвящённых поясню: кошачья мята — это растение, которое превращает обычных котов в идиотов. Они катаются по полу, пускают слюни, орут дурными голосами и теряют остатки достоинства. Я, как существо благородное, всегда держался от этой дряни подальше. Мой разум — моя крепость. Мой контроль — моя гордость. Я не собирался уподобляться плебсу.

Но у судьбы, как всегда, были другие планы. И имя этим планам — Снежок.

Валентина подвесила мешочек на когтеточку со словами: «Повеселитесь, котики». И ушла. В ту же секунду вольер превратился в филиал дурдома. Первым к мешочку рванул, разумеется, Снежок. Он врезался в когтеточку лбом, запутался в бечёвке, чихнул, вдохнул полной грудью мятную пыль и замер. Его голубые глаза расширились до размера мисок для корма.

— Барон! — заорал он так, что у меня уши сложились в трубочку. — Тут пахнет СЧАСТЬЕМ! Иди сюда! Тут целое СЧАСТЬЕ В МЕШОЧКЕ!

Я презрительно дёрнул хвостом и отвернулся к окну. За мусорными баками дрались голуби. Обычный день.

— Барон! Ну пожалуйста! Ты чего как неродной! Один разочек! Для храбрости! Для дружбы! Для...

— Отстань, Белый. Я не употребляю.

— Ты просто не пробовал! Это как... как... как будто тебя гладят везде одновременно! И чешут за ухом, и под подбородком, и...

— У меня идеальная шерсть. Мне не нужны посторонние прикосновения, даже химические.

Но Снежка было не остановить. Он, шатаясь на нетвёрдых лапах, подошёл ко мне, волоча за собой мешочек, зацепившийся за хвост. От него разило мятой так, что у меня закружилась голова. Я попытался отодвинуться, но он уже лез обниматься.

— Барон, ты мой лучший друг! — заявил он, утыкаясь мокрым носом мне в плечо. — Я тебя так люблю! Давай обменяемся энергиями через нос!

— Через что?!

Он уже тянулся своим носом к моему. Я упёрся лапой в его пушистую морду, пытаясь сохранить дистанцию. Но в процессе борьбы мешочек с мятой, болтавшийся на его хвосте, хлопнул меня по лицу. Я невольно вдохнул.

Мир изменился.

Сначала я почувствовал, как мои усы начинают вибрировать с частотой, недоступной человеческому уху. Затем пол ушёл из-под лап. Нет, физически я стоял на месте, но ощущение было такое, будто я лечу над бескрайним полем из тунца. Вкуснейшего, свежего тунца. Я видел его. Я чувствовал его запах. Я почти мог его лизнуть.

— Вау, — выдохнул я, и это «вау» было самым плебейским звуком, который когда-либо издавал мой благородный рот.

— Я же говорил! — закричал Снежок, прыгая вокруг меня. — Я же говорил! Ты теперь тоже счастливый! Мы оба счастливые!

Вокруг творилось что-то невообразимое. Серые близнецы, обычно неразличимые, как два куска картона, вдруг начали выяснять отношения. Один шипел на другого: «Это я главный серый! У меня усы длиннее!». Второй отвечал: «Зато у меня глаза зеленее!». Они сцепились и покатились клубком к лоткам. Марта, черепаховая истеричка, которая обычно орала на луну, сидела в углу и с блаженной улыбкой смотрела в стену, приговаривая: «Рыба добрая... Рыба всё понимает...». Имбирь, наша рыжая философиня, забралась на подоконник и вещала оттуда:

— Слушайте меня, о неразумные! Валентина — не просто смотрительница! Она агент межгалактического совета по сбору кошачьих усов! Каждый выпавший ус отправляется в секретную лабораторию на Марсе! Там из них делают антенны для связи с духами предков! Я сама видела! Во сне! Под мятой!

— Имбирь, ты гений! — заорал Снежок. — Я всегда знал, что мои усы для чего-то важного!

Я же, вдохнув мяту, переживал собственное откровение. Лоток №1, мой лоток, вдруг предстал передо мной в новом свете. Это был не просто пластиковый ящик с наполнителем. Это был ТРОН. Мой трон. Я, Барон, истинный правитель этого вольера, должен восседать на нём, и все обязаны признать мою власть. Я медленно, с грацией, на какую только был способен в изменённом состоянии, направился к лотку.

— Смотрите! — завопил Снежок. — Барон идёт на трон!

Я забрался на бортик лотка, выпрямился во весь рост, насколько позволяла высота потолка, и обвёл взглядом своих подданных. Близнецы прекратили драку и уставились на меня. Марта перестала разговаривать со стеной. Даже Имбирь прервала свою марсианскую лекцию.

— Коты и кошки! — провозгласил я голосом, который, как мне казалось, был полон королевского величия, а на деле звучал слегка пьяно и растянуто. — Отныне этот приют — не «Мягкие лапки»! Это Империя Мягких Лапок! И я, Барон, ваш император! А ты, — я указал лапой на Снежка, который смотрел на меня с обожанием, — ты мой верный рыцарь! Ты будешь защищать трон и меня!

Снежок аж подпрыгнул от счастья:

— Я рыцарь! Я рыцарь Барона! Ура! Я буду защищать трон! А можно мне на трон? Ну чуть-чуть? Только одну лапку?

— Рыцарь может сидеть у подножия трона, — милостиво разрешил я. — Но лоток — мой. По чётным дням. По нечётным — твой. Это справедливо.

— Ура! Справедливо! — Снежок тут же плюхнулся рядом с лотком и прижался к моему боку. — Я тебя так люблю, император Барон! Ты самый лучший император!

Я хотел ответить что-то величественное, но вместо этого уткнулся носом в его пушистый загривок и замурчал. Мурчал я громко, на весь вольер, как старый трактор. Это было позорно. Но под мятой мне было всё равно.

Дальнейшее я помню смутно. Кажется, мы пели. Точнее, Снежок орал что-то фальшивое, а я дирижировал хвостом. Близнецы пытались синхронно вылизывать друг друга, но постоянно сбивались. Марта уснула в лотке №3, свернувшись калачиком, и даже не храпела. Имбирь рассказывала про теорию заговора, согласно которой сухой корм на самом деле — это спрессованные инопланетные технологии. А потом я, кажется, заснул прямо на бортике лотка, свесив голову, и Снежок заснул рядом, уткнувшись носом в мой хвост.

Утро наступило внезапно и безжалостно.

Первое, что я почувствовал — сухость во рту и странную тяжесть в голове, будто туда набили ваты. Второе — чью-то белую шерсть у себя на морде. Я открыл глаза. Мир был слишком ярким, слишком громким и слишком реальным. Рядом со мной, раскинув лапы, спал Снежок. Его пушистый бок прижимался к моему, а хвост лежал у меня на спине. Мой собственный хвост, к слову, был в лавандовом наполнителе. Я лежал у лотка №1.

Воспоминания нахлынули волной стыда. Трон. Император. Рыцарь. Мурчание. Я зажмурился, надеясь, что это был сон. Но белая шерсть на морде и лаванда на хвосте были неумолимыми доказательствами.

— Доброе утро, император! — раздался бодрый голос Снежка. Он уже проснулся и смотрел на меня сияющими глазами. — Как спалось на троне?

— Забудь, — прохрипел я, пытаясь придать голосу привычную сталь. — Это была мята. Никакого трона. Никакого императора. И никакого рыцаря.

— Но ты сам сказал! Ты назначил меня рыцарем! И сказал, что лоток общий! По чётным и нечётным!

— Я был не в себе. Лоток мой. Всегда был моим. И точка.

— Но Барон!..

— Тема закрыта, Белый.

Я поднялся, отряхнул лапы от наполнителя и направился к миске с водой. Голова раскалывалась. Во рту было такое чувство, будто я жевал картон. Все остальные коты выглядели не лучше. Близнецы сидели по разным углам, отвернувшись друг от друга, и делали вид, что незнакомы. Марта смотрела на стену с выражением глубокого раскаяния. Имбирь молча вылизывала свой бок, избегая смотреть кому-либо в глаза. Коллективное похмелье.

В этот момент в вольер вошла Валентина. Она оглядела нас, улыбнулась и сказала:

— Ну что, котики, хорошо вчера повеселились? Мешочек-то пустой. Придётся новый заказывать. Но пока не привезут, терпите.

Она вышла, а мы остались переваривать услышанное. Мяты больше нет. Совсем. Ни крошки. Перспектива жить без периодических мятных безумств (в которых я, разумеется, не собирался больше участвовать, но всё же) была удручающей. Даже я, Барон, признавал, что иногда, раз в полгода, можно позволить себе маленькую слабость. А теперь этой слабости не предвиделось.

— Это катастрофа, — подал голос один из Близнецов. — Как мы теперь будем расслабляться?

— Медитацией, — буркнула Имбирь. — Или валерьянкой. Но валерьянку Валентина прячет.

— Я слышал, — вдруг тихо сказал второй Близнец, — что поставки мяты контролируют они.

— Кто «они»? — спросил я, хотя уже догадывался.

— Крысы. Из подвала.

Повисла тишина. Крысы. Вечные обитатели подвальных недр, шуршащие по ночам, ворующие крошки корма и вызывающие у всех кошек смесь брезгливости и охотничьего азарта. Я, как аристократ, считал ниже своего достоинства связываться с грызунами. Охота на крыс — удел дворовых котов, а не благородных Баронов. Но теперь ситуация менялась.

— Крысы? — переспросил Снежок, округлив глаза. — А они хорошие? Может, они просто хотят дружить?

— Они хотят жрать, — мрачно ответил я. — И если они контролируют мяту, то у нас проблемы.

Словно в ответ на мои слова, из вентиляционной решётки в углу вольера послышалось шуршание. Затем показалась острая морда с длинными усами и наглыми чёрными глазами. Крыса. Она нахально вылезла прямо в вольер, села на задние лапы и обвела нас взглядом, полным превосходства. Я заметил, что один её зуб был обёрнут фольгой — золотой зуб, атрибут криминального авторитета.

— Приветствую кошачье племя, — пропищала она противным голосом. — Я уполномочена Крысиным Синдикатом сообщить вам новые условия. В связи с возросшим спросом и логистическими трудностями, цена на кошачью мяту повышается. Один пакетик — пятнадцать кусочков сухого корма. Ранее было три. Рынок диктует.

— Пятнадцать?! — взвизгнула Марта. — Да это грабёж!

— Рынок, — повторила крыса, пожав плечами. — Не нравится — не берите. Но другие коты в других вольерах уже согласились. Отстанете от жизни.

И она, развернувшись, скрылась в решётке, оставив нас в состоянии шока.

Пятнадцать кусочков. Это же дневная норма корма! За один пакетик сомнительного удовольствия! Возмущение вскипело во мне с новой силой. Я, Барон, не позволю каким-то подвальным крысам диктовать условия в моём вольере!

— Мы должны что-то предпринять, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Да! — подхватил Снежок. — Мы пойдём к ним и будем дружить! Обнимем их, и они передумают!

— Твои объятия, Белый, хороши против меня, но не против крыс с золотыми зубами. Тут нужна другая тактика.

— Какая? — спросили Близнецы хором.

Я обвёл взглядом свой разношёрстный отряд. Снежок — пушистый энтузиаст, Близнецы — боевая единица с путаницей в идентичности, Марта — истеричка с опытом ночных ор, Имбирь — философ-конспиролог. Не армия, а цирк. Но выбирать не приходилось.

— Мы спустимся в подвал, — объявил я. — Найдём главного крыса. И заставим его вернуть старую цену.

— А если он не захочет? — спросила Имбирь.

— Тогда, — я выпустил когти, и они хищно блеснули в утреннем свете, — мы напомним ему, кто в этом здании настоящие хищники.

Подготовка заняла остаток дня. Мы разрабатывали план, спорили, тренировались. Снежок пытался отрабатывать «боевые объятия», но в итоге просто запутался в собственных лапах и упал в лоток. Близнецы репетировали синхронную атаку, но постоянно сбивались и начинали выяснять, кто из них левый, а кто правый. Марта тренировала боевой вопль, и от её крика у всех нас закладывало уши. Имбирь читала нам лекцию о психологии крыс, основанную на её снах и видениях.

К вечеру мы были «готовы». Настолько, насколько вообще может быть готова группа домашних котов с похмелья.

Ночью, когда Валентина погасила свет и ушла, я дал сигнал. Близнецы поддели когтями вентиляционную решётку и сняли её. За ней открылся тёмный, пахнущий сыростью и тайнами лаз. Подвал.

— Ну что, император, — прошептал Снежок, прижимаясь к моему боку, — веди нас.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как мятное безумие окончательно выветрилось, уступив место холодной решимости.

— За мной, — скомандовал я и первым шагнул в темноту.

Подвал встретил нас запахом плесени, старых труб и крысиного помёта. Где-то капала вода, где-то гудели коммуникации. Мы крались по узкому проходу между коробками и хламом, следуя за звуками шуршания и писка. Снежок постоянно наступал мне на хвост, Близнецы спорили шёпотом, кто из них должен идти первым, Марта тихо подвывала от страха, а Имбирь комментировала происходящее в духе «я же говорила, что это место проклято духами прошлых котов».

Наконец мы вышли в большое пространство — бывшую котельную, превращённую крысами в свой штаб. Посередине, на куче украденного корма и обрывков бумаги, восседал ОН. Толстый Грызун. Главный крыс. Огромный, лоснящийся, с наглой мордой и свитой из шести мелких крыс, которые суетились вокруг него.

— Кто посмел вторгнуться во владения Крысиного Синдиката? — пропищал он, щуря маленькие глазки. — А, кошки из вольера №4. Пришли жаловаться на цены?

— Мы пришли вести переговоры, — произнёс я, выходя вперёд и стараясь держаться с достоинством. — Ваши условия неприемлемы. Пятнадцать кусочков корма за пакетик мяты — это грабёж. Мы требуем вернуть старую цену. Три кусочка.

Крысы захихикали. Толстый Грызун откинулся на своём троне из мусора и расхохотался.

— Требуете? Вы, кучка изнеженных домашних питомцев, которые даже мышь поймать не могут? Смешно. Цена — пятнадцать. Или проваливайте.

Я почувствовал, как во мне закипает гнев. Рядом Снежок тихо прошептал:

— Барон, может, попробуем обнимашки?

— Рано, — отрезал я. — Близнецы, отвлекайте мелочь. Марта, кричи. Имбирь, вдохновляй. Снежок, будь на подхвате. А я займусь Главным.

И началось.

Марта издала такой вопль, что с потолка посыпалась штукатурка. Крысы заметались в панике. Близнецы, забыв о распрях, синхронно бросились на свиту, раскидывая мелких грызунов лапами. Имбирь начала скандировать что-то про возмездие кошачьих богов. А я прыгнул прямо на Толстого Грызуна.

Он оказался быстрее, чем выглядел. Мы покатились клубком по полу, шипя и царапаясь. Он пытался укусить меня за ухо, я уворачивался и бил лапой по его наглой морде. Краем глаза я видел, как Снежок, вместо того чтобы драться, пытается обнять одну из крыс. Та в ужасе вырывалась, а Снежок приговаривал: «Ну чего ты, я же с добром! Давай дружить!». Крыса укусила его за лапу. Снежок взвизгнул, обиделся, а потом дал ей леща. Да так, что крыса отлетела в стену.

— Я хотел по-хорошему! — закричал он и бросился на следующую, уже без объятий.

Битва кипела. Близнецы гоняли крыс по углам. Марта орала, создавая звуковую завесу. Имбирь читала лекцию о том, что крысы — это падшие души кошек, и им нужно покаяться. А мы с Толстым Грызуном сцепились не на жизнь, а на смерть. Я прижал его к полу, выпустив когти у самого горла.

— Сдавайся, — прошипел я. — Или твой золотой зуб станет трофеем.

— Ладно! Ладно! — пропищал он, дрожа. — Три кусочка! Только убери когти!

— И ещё, — добавил я, вспомнив наставления Имбири про дипломатию. — Вы прекращаете воровать наш корм. И не шуршите по ночам. Взамен мы будем делиться мятой. Не всей, но частью. Идёт?

Толстый Грызун задумался. Его маленькие глазки бегали, оценивая ситуацию. Вокруг его свита была разгромлена, а мои бойцы, хоть и выглядели нелепо, одерживали верх.

— Идёт, — выдохнул он наконец. — Будем жить по-соседски. Но мята — наша слабость. Вы уж делитесь.

Я убрал когти и слез с него. Война закончилась. Мы заключили мир. Крысы, потирая укушенные места, сгрудились вокруг своего предводителя. Снежок, увидев, что драка кончилась, подошёл к одной из крыс и осторожно лизнул её в макушку. Крыса вздрогнула, но не убежала.

— Я же говорил, дружба всё решает, — промурчал Снежок.

Я закатил глаза, но промолчал.

Назад мы возвращались героями. Уставшие, взъерошенные, но победившие. Валентина, пришедшая утром, обнаружила странную картину: решётка вентиляции стояла на месте, но на полу вольера лежал клочок бумаги с корявыми буквами: «Мята — 3 корма. Без шуршания. Синдикат».

— Что за чудеса? — пробормотала она, поднимая бумажку. — Дети, что ли, балуются?

Мы, коты, лежали на своих местах и делали вид, что ничего не знаем. Я, Барон, восседал на лежаке у окна и смотрел на мусорные баки. Снежок примостился рядом, положив голову мне на спину. Его белая шерсть снова была на моём чёрном совершенстве, но я не стал его скидывать.

— Барон, — тихо сказал он, — ты был великим императором. И великим воином. Я горжусь, что я твой рыцарь.

— Твои объятия спасли нам хвосты, Белый, — пробормотал я, не поворачивая головы. — Но если расскажешь кому — уши отгрызу.

— Не расскажу, — пообещал он и прижался сильнее. — Это будет наша тайна. Императора и рыцаря.

Я вздохнул. Жизнь в приюте определённо стала интереснее. Безумнее. Абсурднее. Но, кажется, я начинал к этому привыкать.

Вечером Валентина принесла новый мешочек с мятой.

— Вот, котики, держите, — сказала она, подвешивая его на когтеточку. — Только на этот раз не увлекайтесь.

Мы переглянулись. Снежок подмигнул мне. Я чуть заметно кивнул. Сегодня мы не будем нюхать. Сегодня мы просто посидим вдвоём, глядя на луну. А мята... подождёт до завтра.

Глава мята, птицы и корм

Глава 3. Мята, птицы и корм

Барон узнал о предательстве Снежка на третью ночь после битвы с крысами. Он лежал на своём лежаке у окна, делая вид, что спит, а сам наблюдал за белым котом сквозь полуприкрытые веки. Снежок, крадучись, подошёл к вентиляционной решётке, оглянулся на спящих товарищей и тихо мяукнул. Из решётки высунулась острая крысиная морда с блестящим зубом из фольги. Снежок передал ей маленький пакетик — один из тех, что Валентина приносила с кошачьей мятой. Крыса схватила добычу и исчезла, а белый кот с довольным видом вернулся на своё место.

Барон выждал ровно минуту, а затем бесшумно поднялся и подошёл к Снежку. Тот вздрогнул, когда над его ухом раздался ледяной шёпот:

— Белый. Что ты только что сделал?

Снежок попытался притвориться спящим, но Барон легонько ткнул его лапой в бок.

— Я видел всё. Ты передал крысе мяту. Ту самую, которую Валентина вешает для общего пользования. Ты воруешь у вольера и снабжаешь подвальных грызунов. Знаешь, что за это бывает?

Снежок сел, опустив уши, и виновато посмотрел на чёрного кота.

— Барон, я могу объяснить... Пискля — моя подруга. Она говорила, что крысам в подвале очень грустно. Им нечем заняться, кроме как шуршать и грызть провода. А мята делает их счастливыми. Я просто хотел помочь...

— Ты хотел помочь, — медленно повторил Барон, и в его жёлтых глазах зажёгся опасный огонёк. — Ты наладил канал поставок в подвал. Ты создал спрос. А что, если я скажу тебе, что мы можем превратить это в дело? Не просто воровать мяту, а производить свою. Лучшую. Концентрированную. Такую, что крысы будут отдавать за неё любые куски корма. И ты, Белый, станешь моим партнёром. Либо... — он выдержал паузу, — я сдам тебя Валентине. Ты знаешь, что она сделает с котом, который ворует мяту и якшается с крысами. Переноска. Неизвестность. Возможно, даже... кастрация.

Снежок побледнел так, что его белая шерсть стала почти прозрачной. Он замотал головой, но Барон уже знал, что победил.

— Я согласен, — прошептал Снежок. — Но только ради того, чтобы всем было хорошо. Не ради корма.

— Ради чего угодно, — усмехнулся Барон. — Главное, что ты в деле.

Так родилась Империя Мягких Лапок.

Первым в их команду вошёл Пузик — толстый рыжий кот из того же вольера, который страдал неконтролируемой тягой к кошачьей мяте. Он мог унюхать её за три вольера и начинал трястись, как в лихорадке, пока не получал дозу. Барон понял, что Пузик станет идеальным тестером продукта: если новая партия мяты нравилась ему — она понравится кому угодно. Пузик согласился работать за ежедневную порцию «веселья» и даже не задавал лишних вопросов.

Вторым стал Тощий — серый кот с вечно голодным взглядом, бывший уличный боец. Он отвечал за охрану «лаборатории» — укромного угла за старым шкафом, куда не заглядывала Валентина. Третьим — Маркиз, чёрно-белый флегматик, который умел потрясающе заметать следы: вылизывать пол от мятной пыли, прятать улики и создавать видимость полной невинности.

Днём они варили мяту. Процесс был прост: обычную сушёную мяту заливали тёплой водой из миски, настаивали, а затем высушивали на солнце, спрятав за шкафом. Получались маленькие твёрдые шарики голубоватого оттенка — «голубой лёд», как окрестил их Барон. Они были втрое сильнее обычной мяты, и крысы готовы были платить за них до десяти кусочков корма за штуку. Сбыт шёл через Снежка и его подругу Писклю, которая распространяла товар по всем пятнадцати вольерам приюта через сеть вентиляционных ходов.

В их собственном вольере нашёлся прямой покупатель — кошка по имени Миледи, белая персидская красавица, которая презирала крыс и предпочитала брать «голубой лёд» лично из лап Барона. Она платила щедро — лучшими кусочками курицы из своей миски, а иногда и компрометирующей информацией о других кошках.

Двое других котов вольера — Пушок и Дымка — были обычными NPC, не посвящёнными в схему. Они спали, ели и играли, ни о чём не подозревая. И это было к лучшему: чем меньше знают, тем крепче спят.

Но была одна проблема. Огромная, пушистая, с блестящим значком на ошейнике. Кот-офицер Пушистик.

Валентина приставила его следить за порядком во всех пятнадцати вольерах после того, как участились случаи пропажи мяты и странного поведения кошек. Пушистик был персом с приплюснутой мордой и вечно недовольным выражением, будто ему в миску насыпали не тот корм. Он ходил по вольерам днём и ночью, всё замечал, всё запоминал, а потом докладывал Валентине с помощью сложной системы жестов: ухом, хвостом, лапой. Если он дёргал левым ухом дважды — это означало «подозрительная активность в третьем вольере». Если трижды — «обнаружены следы мяты». Если он садился и начинал вылизывать правую лапу — «готовьте переноску, здесь преступление».

Барон ненавидел его всей своей чёрной душой. Пушистик был ходячей угрозой, вездесущим оком, от которого невозможно скрыться. Ночью, когда Империя проводила свои операции, приходилось выставлять дозорных — Тощего и Маркиза, которые следили за перемещениями офицера и подавали сигналы. Если Пушистик приближался, работа мгновенно сворачивалась, а все улики прятались в тайник за лотком №1.

— Он как тень, — ворчал Барон, глядя, как Пушистик прохаживается по коридору мимо их вольера. — Как белая тень с дурацкой мордой.

— Может, его обнять? — предлагал Снежок. — Я могу подойти и лизнуть его в нос. Он растает и перестанет следить.

— Ты лизнёшь его в нос, а он доложит Валентине, что ты пытался подкупить должностное лицо лаской. Это статья, Белый.

Так и жили: днём варили, ночью сбывали, постоянно оглядываясь на Пушистика.

Всё рухнуло в среду. Утром Барон обнаружил, что запасы сырья иссякли. Валентина не приносила новую мяту уже неделю — видимо, в зоомагазине перебои. Крысы требовали товар, Пузик трясся в ломке, Миледи капризно отворачивала морду. Империя трещала по швам.

И тогда Снежок предложил безумную идею:

— Я слышал, что у Воронов есть целый склад мяты. Они её где-то находят, очищают и продают в другие вольеры по завышенным ценам. Может, мы позаимствуем у них немного? Ну, пока Валентина не принесёт новую.

Вороны. Пернатые конкуренты. Они жили на чердаке приюта и контролировали до сорока процентов рынка кошачьей мяты. Их продукт был чистым, без примесей, и стоил в два раза дороже «голубого льда». У них была своя охрана — два здоровенных ворона с клювами, острыми как ножи. И главарь — Ворон Карл, старый, хитрый, с одним белым пером в крыле.

Барон задумался. Кража у Воронов — это риск. Но иного выхода не было.

— Хорошо, — решил он. — Завтра на рассвете, пока все спят. Ты, я, Тощий, Пузик и Пискля с командой крыс. Проникаем на чердак, берём мяту и уходим. Быстро, тихо, без следов.

Операция «Перьевая заря» началась в пять утра, когда даже Пушистик спал в своём углу, свернувшись калачиком. Коты и крысы пробрались по вентиляции на чердак, где в старом ящике Вороны хранили свои запасы. Тощий снял охрану — одного ворона, который клевал носом, — точным ударом лапы по голове. Второго нейтрализовал Пузик, просто навалившись на него всем своим рыжим весом. Крысы быстро перетаскали пакетики с мятой в вентиляцию, и группа уже собиралась уходить, когда...

— КАР-Р-Р! — раздался хриплый крик. На балке сидел Ворон Карл и смотрел на них единственным глазом (второй был закрыт шрамом). — ВОРЫ! КОШАЧЬЕ ОТРОДЬЕ!

Он взмыл в воздух и начал пикировать на котов. Началась заруба. Карл клевал Тощего в спину, Снежок пытался прикрыть друга, но получал клювом по уху. Барон, увернувшись от атаки, прыгнул на Карла и вцепился в его крыло. Перья летели во все стороны. Пузик, несмотря на ломку, отважно прикрывал тыл, отбиваясь от второго ворона, который очнулся и бросился в бой. Крысы кусали воронов за лапы, создавая хаос.

В разгар битвы на чердак ворвался Пушистик. Он услышал шум и прибежал, чтобы разобраться. Увидев котов, дерущихся с воронами над рассыпанной мятой, он замер на секунду, оценивая картину. Его левое ухо дёрнулось раз, два, три — «обнаружено крупное преступление». Затем он развернулся и побежал к лестнице, чтобы доложить Валентине.

— Стой! — крикнул Снежок, отцепляясь от вороньего крыла. — Пушистик, подожди! Мы можем объяснить!

Но офицер уже скрылся. Барон понял: у них есть минута, не больше.

— Уходим! — скомандовал он. — Бросаем всё, уходим в вентиляцию!

Коты и крысы, побросав часть добычи, рванули в спасительный лаз. Карл попытался преследовать, но застрял клювом в решётке и остался на чердаке, истошно каркая.

Они вернулись в вольер грязные, взъерошенные, но с частью мяты. Успех был неполным, но Империя выжила. Однако теперь Пушистик знал. И он уже стучал лапой в дверь подсобки Валентины.

Развязка наступила через час. Валентина, зевая, вошла в вольер с Пушистиком на руках. Офицер активно жестикулировал: уши дёргались, хвост ходил ходуном, правая лапа указывала на шкаф.

— Что тут у вас происходит? — спросила Валентина, оглядывая котов. — Пушистик говорит, что вы устроили драку с воронами и у вас запрещённые вещества.

Барон и Снежок переглянулись. Момент истины. И тут Снежок, верный себе, сделал шаг вперёд.

— Валентина, — промяукал он, глядя на смотрительницу честными голубыми глазами, — это всё я. Я нашёл мяту и решил поделиться с друзьями. Вороны напали, потому что подумали, что мы украли у них. Но я не хотел ничего плохого. Просто хотел, чтобы всем было весело.

Барон мысленно застонал. Сейчас их всех упакуют в переноски и развезут по разным приютам. Но Валентина, к его изумлению, улыбнулась.

— Ах ты, маленький проказник, — сказала она, гладя Снежка по голове. — Я давно замечала, что мята пропадает. Но ты же не со зла, правда? Ладно, в этот раз прощаю. Но чтобы больше никаких ночных похождений и драк с птицами. Понял?

Снежок активно закивал. Пушистик недовольно фыркнул, но Валентина уже уносила его прочь, воркуя что-то о «добрых, но глупых котиках».

Когда дверь закрылась, Барон выдохнул.

— Белый, ты гений, — прошептал он. — Ты превратил нас из преступников в милых дурачков.

— Я же говорил, — Снежок лизнул его в ухо, — дружба и честность всё решают.

Империя уцелела. Мята, хоть и частично, была спасена. Пушистик остался с носом, а Вороны зализывали раны и клялись отомстить.

А пока Барон и Снежок сидели на лежаке у окна, смотрели на восход солнца и чувствовали себя почти счастливыми.

— Барон, — тихо сказал Снежок, — спасибо, что не сдал меня.

— Я не сдал, потому что ты полезный, — проворчал Барон, но в его голосе не было злости. — И потому что... потому что ты мой рыцарь, Белый. А рыцарей не сдают.

Снежок замурчал и прижался к чёрному боку. А в углу вольера Пузик, получив свою утреннюю дозу «голубого льда», блаженно улыбался во сне, и ему снились поля из тунца.

Глава проклятая клетка

Глава 4. Проклятая клетка

Они думали, что всё закончилось. Что Пушистик, получив приказ от Валентины, успокоился и оставил их в покое. Что Вороны залижут раны и не рискнут снова соваться в их вольер. Что Империя Мягких Лапок продолжит своё существование — тихо, незаметно, но стабильно.

Они ошибались.

Пушистик ничего не забыл. Он был котом-офицером, а коты-офицеры не прощают унижений. Он сделал вид, что принял версию Снежка о «невинной шалости», но внутри у него всё кипело. Он видел масштаб. Он видел систему. Он видел, как Барон управлял процессом, как Снежок служил связным, как Пузик трясся в ожидании дозы, как Тощий и Маркиз стояли на стрёме. Это была не шалость. Это был картель.

Следующие две недели Пушистик работал методично и бесшумно. Он больше не ходил по вольерам с гордым видом, не дёргал ушами демонстративно. Он стал тенью среди теней. Он наблюдал из углов, прятался за шкафами, запоминал каждое движение подозреваемых. Он выяснил, где находится лаборатория за шкафом. Он засёк время ночных поставок. Он перехватил одну из крыс Пискли — молодую, глупую, которая за пакетик «голубого льда» выложила всё: имена, маршруты, частоту поставок.

У Пушистика было достаточно улик, чтобы утопить их всех. Но он ждал. Ждал момента, когда удар будет сокрушительным и необратимым.

Момент настал в пятницу, в три часа ночи.

Барон и Снежок как раз принимали партию сырья от Пискли. Тощий и Маркиз дежурили у входа в вольер, Пузик спал в углу после вечерней дозы. Всё шло как обычно. Снежок передал крысе мешочек с готовым продуктом, Пискля пискнула что-то благодарное и скрылась в вентиляции. Барон уже собирался возвращаться на лежак, когда свет в коридоре вспыхнул.

Резкий, белый, безжалостный свет. Такой, от которого не спрятаться, не слиться с тенью. Барон замер. Снежок прижался к полу, его голубые глаза расширились от ужаса.

В дверях вольера стояла Валентина. В руке она держала переноску — ту самую, серую, с металлической дверцей. Рядом с ней сидел Пушистик. Его морда выражала холодное, безжалостное удовлетворение.

— Барон, Снежок, — голос Валентины был ровным, без обычных ласковых ноток. — Пушистик мне всё показал. Всё, что вы тут устроили.

Она открыла дверь вольера и поставила переноску на пол. Пушистик, не сводя с них глаз, дважды дёрнул левым ухом и один раз правым. Барон не знал точного значения этого жеста, но общий смысл был ясен: «Вам конец».

— Я не знаю, что на вас нашло, — продолжала Валентина. — Вы всегда были хорошими котиками. Особенно ты, Снежок. Я думала, ты просто немного глупенький и добрый. А ты... ты оказался хитрее всех.

Снежок хотел что-то мяукнуть, но Барон легонько толкнул его лапой. Молчи. Сейчас уже ничего не поможет.

Валентина подошла к шкафу и отодвинула его. За ним обнаружилась «лаборатория»: остатки мяты, голубые шарики, следы производства. Она покачала головой.

— Шесть месяцев, — сказала она. — Ветеринар сказал, что это безопасно, но нужно пресечь. Вы будете сидеть в клетке. Шесть месяцев. Может, больше.

Шесть месяцев. Для кота это почти треть жизни. Вечность.

Она взяла переноску и направилась к Барону. Чёрный кот не сопротивлялся. Он понимал: бежать некуда, прятаться бессмысленно. Он гордо поднял голову и сам шагнул в клетку. Валентина закрыла за ним дверцу.

Затем она повернулась к Снежку. Белый кот дрожал. Его пушистая шерсть встала дыбом, глаза наполнились слезами. Он посмотрел на Барона сквозь решётку, и в этом взгляде было всё: страх, вина, отчаяние, любовь.

— Барон... — прошептал он. — Я не хотел... Я думал, мы...

— Знаю, Белый, — тихо ответил Барон. — Иди сюда.

Валентина открыла дверцу, и Снежок, спотыкаясь, зашёл внутрь. Клетка была рассчитана на одного кота, но им пришлось делить её вдвоём. Снежок прижался к Барону, уткнулся носом в его чёрную шерсть и затих. Барон обвил его хвостом и закрыл глаза.

Дверца захлопнулась. Щёлкнул замок.

Валентина подняла переноску и поставила её в угол вольера.

— Посидите здесь, подумайте о своём поведении, — сказала она и вышла, забрав с собой Пушистика.

Вольер погрузился в тишину. Остальные коты — Пушок, Дымка, Пузик, Тощий, Маркиз, Близнецы, Марта, Имбирь — лежали на своих местах и молча смотрели на клетку. Никто не мяукал, не шевелился. Все понимали: это конец.

Дни потекли один за другим, одинаковые, серые, бесконечные. Валентина кормила их через решётку, меняла воду, иногда бросала короткий взгляд — не злой, скорее усталый. Пушистик приходил каждый день, садился напротив клетки и смотрел. Он ничего не жестикулировал. Просто смотрел. В его глазах не было торжества. Только долг.

Барон и Снежок почти не разговаривали. О чём говорить? О том, как они варили мяту? Как воевали с крысами? Как крали у Воронов? Всё это казалось теперь далёким, нереальным, будто из другой жизни.

Снежок больше не улыбался. Он лежал, прижавшись к Барону, и часами смотрел в одну точку. Его голубые глаза потускнели. Белая шерсть свалялась, потеряла блеск. Он перестал мурчать.

Барон держался. Он не позволял себе сломаться. Он был Бароном — аристократом, императором, главарём картеля. Он должен был оставаться сильным. Ради Снежка. Ради памяти о том, кем они были.

Но по ночам, когда вольер затихал и только луна светила сквозь решётку, он прижимался к Снежку сильнее и шептал:

— Прости меня, Белый. Это я втянул тебя во всё это. Я должен был остановиться. Я должен был...

— Не надо, — отвечал Снежок еле слышно. — Я сам согласился. Я сам хотел. Мы были счастливы, Барон. Помнишь? Мы были счастливы.

— Да, — шептал Барон. — Мы были счастливы.

Шли недели. Месяцы. Клетка не двигалась с места. Валентина не выпускала их даже на прогулку по вольеру. Корм, вода, лоток — всё через решётку. Остальные коты привыкли к их присутствию в углу, как привыкают к предмету мебели. Иногда кто-то подходил, обнюхивал прутья, мяукал что-то сочувственное. Но быстро уходил. Жизнь продолжалась.

Имбирь однажды села напротив клетки и долго смотрела на них.

— Знаешь, Барон, — сказала она, — ты всегда был слишком гордым. И слишком умным. Это тебя и погубило.

— Я знаю, — ответил Барон.

— Но ты дал нам всем что-то важное, — продолжала Имбирь. — Ты показал, что даже в приюте можно быть свободным. Пусть даже на короткое время.

— Свобода, которая кончается клеткой, — горько усмехнулся Барон, — это не свобода.

— Свобода — это то, что внутри, — сказала Имбирь. — И пока вы вместе, она у вас есть.

Она ушла, а Барон долго смотрел ей вслед. Может, она была права. Может, нет. Какая разница, когда ты сидишь в клетке.

Снежок заболел на четвёртый месяц. Сначала он просто стал вялым, потом перестал есть. Валентина вызвала ветеринара. Тот осмотрел Снежка через решётку, покачал головой.

— Стресс, — сказал он. — Иммунитет падает. Ему нужен покой и... свобода.

Валентина нахмурилась. Она смотрела на Снежка, который лежал, свернувшись калачиком, и тяжело дышал. Потом перевела взгляд на Барона, который не отходил от белого кота ни на шаг, вылизывал его, грел своим телом.

— Я подумаю, — сказала она и ушла.

Вечером того же дня она вернулась. Открыла клетку. Взяла Снежка на руки. Барон рванулся следом, но Валентина мягко отстранила его.

— Потерпи, — сказала она. — Ему нужен покой. Я заберу его в отдельную комнату, подлечу. А ты... ты останешься здесь. Пока.

Она унесла Снежка. Барон остался один.

Клетка стала невыносимой. Раньше в ней было тесно, но они были вдвоём. Тепло Снежка, его дыхание, его редкое мурчание — это держало Барона на плаву. Теперь остались только холодные прутья и пустота.

Он лежал, свернувшись в углу, и смотрел на дверь. Ждал. День. Два. Неделю. Снежок не возвращался.

Валентина приходила, кормила его, меняла воду, но ничего не говорила. Пушистик больше не появлялся. Вольер жил своей жизнью, а Барон — своей, отдельной, застывшей в сером пластиковом ящике.

Он перестал есть. Перестал умываться. Его чёрная шерсть потускнела, свалялась. Глаза погасли.

Однажды ночью, когда луна была такой же круглой и жёлтой, как в ту первую ночь их странной дружбы, Барон поднял голову и посмотрел в окно. Там, за мусорными баками, всё так же дрались голуби. Ничего не изменилось. Мир продолжал вертеться, а он сидел в клетке и умирал.

Он не знал, что стало со Снежком. Выжил ли он. Вернётся ли когда-нибудь. Будет ли вообще какое-то «потом». Шесть месяцев, сказала Валентина. Но Барон понимал: для них это навсегда.

Он закрыл глаза. Перед внутренним взором встала картина: белый кот с голубыми глазами, который лезет обниматься, лижет в ухо и говорит: «Я думаю, мы станем хорошими друзьями. Просто ты ещё не понял».

— Я понял, Белый, — прошептал Барон в пустоту. — Я всё понял. Слишком поздно.

Клетка стояла в углу вольера. В ней лежал чёрный кот, который когда-то был императором. Он не спал, не ел, не двигался. Он просто ждал. Чего? Он и сам не знал.

Срок был шесть месяцев. Но для них это был конец.