Вечера Бездны

Гололедица

— Арден!.. Это совершенно, мать твою, не смешно!..

Арден, очевидно, думал иначе: мужику лейтенанта дали, на стене висят сертификаты с водяными знаками и целый заклинательский патент, но ведёт он себя так, как будто ему всё ещё четырнадцать, и его вспухший мозг застрял в самом основании хвоста.

— Арден! Верни немедленно!

Лис довольно тявкнул, припал на задние лапы и завилял хвостом. Последние пару недель эта тонконогая скотина с умилительной мордашкой линяла так, будто была тонкорунной овцой по весне, — и я запрещала Ардену обращаться в квартире.

Не то чтобы он спрашивал, конечно.

— Если ты будешь так себя вести, — грозно сказала я, — я тебя вычешу, а из шерсти сваляю себе новую любимую лису.

Арден сделал щенячьи глазки, в которых светились мировая скорбь, густая печаль по загубленной жизни и глубокая обида на безжалостного человека, который совершенно, совершенно не ценит маленькую ласковую лисичку. Я, вздохнув, почесала его за ушком, а потом коварно отобрала куриное крыло.

Оно было истерзано, помято и вымазано в шерсти — и, строго говоря, совершенно не вызывало аппетита. Но я упрямо сунула его под кран, промыла, а потом плюхнула в кастрюлю.

— Ну не дуйся, — примирительно сказал Арден, приобнимая меня за талию и утыкаясь носом в ухо. Я мстительно ткнула его локтём в бок. — Ммм, что ты делала в архиве?

Я разрубила луковицу пополам, а потом ещё пополам и отправила одну из четвертин в бульон.

— Арден, мы обсуждали это.

— Хорошо, хорошо. Я больше не буду мешать тебе готовить.

— И?..

— И обращаться в квартире.

— И?..

— И надену штаны.

— И?..

— А что ещё-то?

— Мы же обсуждали!

Я почти услышала, как Арден закатил глаза. Но потом всё-таки сказал:

— Хорошо, хорошо. Как прошёл твой день?

— Я была в архиве, — мстительно сказала я.

Конечно же, Арден всегда знал, где я была, — чуял, так же, как и массу других подробностей. Иногда это было очень удобно, а иногда — ужасно раздражало.

— И что же ты там делала?

— Читала.

— Кесса!

Я засмеялась и, обернувшись, запустила пальцы в его волосы. Легонько свистел газ, в стёкла бились крупные комья снега, будущий суп только начал гудеть греющейся водой, и был мягкий, тёплый вечер, а вредина-Арден пах домом. И немножко — запретной магией.

У него были теперь совершенно рокерские татуировки за ушами, из-за которых мастер Дюме называл бывшего ученика пижоном и выпендрёжником. А я полюбила заплетать много-много мелких тугих косичек, которые делали его похожим на обиженного ёжика. С чёрно-синими знаками на шее это смотрелось особенно умилительно.

— Искала про этого твоего… речного духа. Сказала, что пишу научно-исследовательскую работу по фольклористике, пересказала библиотекарю байку про хищные скелеты в колодце, всякое такое. Но, Арден, там всё ерунда, Огиц — молодой город, откуда здесь взяться древним духам?

— Но они же есть, — резонно возразил Арден.

И всё-таки натянул домашние штаны, спасибо ему за это большое.

Выносить книги из городского архива было запрещено, поэтому я сидела над ними с тетрадью, выписывая интересные моменты и сокращая цитаты до непонятного набора букв. Заметок набралось на четыре листа, заполненных сплошняком убористым почерком, а на одну из страниц я аккуратно перерисовала прорись со старого гобелена: там был довольно подробно изображён очень худой мужчина с длинной косой, которая волоклась за ним по полу. В руках мужчина держал дудочку.

Арден устроился на полу и чистил картошку — тонкая кожура ползла в мусорное ведро ровной лентой, — а я ткнула ему в нос рисунок и принялась рассказывать.

— Его зовут Ёльменекки, это лунное слово, означает примерно тот-что-спит-на-речном-дне. Легенда, похоже, колдовская, все ранние упоминания — за авторством колдунов, самое старое из того, что я нашла, — двести шестьдесят лет назад. Городская байка. Лет сто назад даже делали игрушки в виде Ёльменекки.

В старой газете я нашла рекламный разворот с этими игрушками. Выглядели они, надо сказать, довольно жутко.

Ёльменекки пугали детей: это была вполне обычная сказка с очевидной моралью — не общайтесь со странными дядями, не ходите с незнакомцами. Легенда гласила, что Ёльменекки спит на дне Змеицы и видит красочные сны, в которых царит вечное лето. Иногда Ёльменекки просыпается, и, если это вдруг случается лютой зимой, ему становится жаль несчастных людей, вынужденных мёрзнуть и ждать лета. Он выходит из реки и ходит по улицам, играя на дудочке и обещая прохожим тепло и радость, и многих уводит за собой, в вечный сон на речном дне.

Узнать Ёльменекки очень легко: он высок и бледен, его белая коса касается земли, а ещё он бесплотный дух — и потому не отбрасывает тени. Увидев Ёльменекки, нужно непременно улыбнуться и сказать, как радостно тебе оттого, что вокруг зима. Тогда призрачный менестрель пройдёт мимо и не тронет тебя.

— Это всё я и так знаю. Откуда он взялся?

— Ну… ты только не смейся. Вроде как, когда-то в Змеице утонул лунный, и вот с тех пор в Огице и появился Ёльменекки.

— Лунный? Утонул?!

— Я же говорила: не смейся.

— Хорошо, хорошо, допустим. А почему он просыпается?

— Этого нигде не написано. Возможно, он просто отлежал бока?

— Угу. Ещё скажи — проголодался.

Это была моя вторая гипотеза, но её я не стала озвучивать из человеколюбия.

Дело в том, что в Огице видели Ёльменекки. Пока он никого не увёл и не утопил, но перепугал двух человек.

Одна из заявительниц, госпожа Рамека, была визгливой истеричной тёткой, зарабатывающей себе на жизнь карточными гаданиями. Она утверждала, что видела в картах собственную смерть от ледяного монстра, а тем же вечером встретила на улице этого! Теперь она требовала от доблестной городской полиции оградить её от преследования потустороннего зла, а в случае бездействия грозилась писать в Сыск, Волчий Совет и самой Полуночи.

Другое обращение вышло из печатной машинки мастера-алхимика, который утверждал, что речной дух ходил у него под окнами лаборатории, трагически вздыхая и играя что-то минорное. Мастеру пришлось отпустить клиента раньше времени и выйти со шваброй наперевес, чтобы рассказать о приличном поведении в общественных местах, но странный гость вдруг бодро пересёк дорогу и нырнул в реку прямо с набережной! И нигде не всплыл!..

Очень подозрительно, уважаемые господа полицейские, к тому же а вдруг он умер, и что же теперь — это мастер повинен в доведении до самоубийства? Подсудное дело. Вы уж разберитесь там!

Полиция Огица тем временем ожидала приезда столичных ревизоров, и смахнуть заявления под коврик было как-то не с руки. Поэтому полиция написала докладную записку, что они-де не могут установить истины путём опроса свидетелей и передают дело в Лисий Сыск.

А в Лисьем Сыске Арден как раз недавно непрофессионально выразился в присутствии некой важной мадам, и руководство рассудило, что ловля фантастических существ будет для него прекрасным жизненным уроком.

— Наверняка это какой-нибудь придурок развлекается, — возмущался Арден, кроша картошку в суп. — Очень весело!

Дело пришло в Сыск не сразу, и запахи сохранились плохо. И всё-таки Арден смог установить маршрут неизвестного любителя кос и дудочек в обе его встречи с горожанами: Ёльменекки действительно вышел из реки, поднялся по лестнице на набережную. И ушёл потом тоже в воду.

Портрет речного духа повесили на доску «Их разыскивает полиция», и на этом дело застопорилось. Арден бурчал, что занимается ерундой, и к дурацкому делу о ледяном менестреле возвращался не больше абсолютно необходимого, а вот мне стало интересно.

— О нём, между прочим, есть пьеса, — сказала я, устроившись за столом и украдкой любуясь разворотом арденовых плеч. Он нацепил фартук, а на голой спине под вязью татуировок красиво перекатывались мышцы. — Современная, пафосная и довольно дрянная, про любовь, самопожертвование, Бездну и лучший мир. Хочешь, возьму для тебя экземпляр в библиотеке?

— Вот спасибо, — проворчал Арден.

Я протянула ему банку засоленных помидоров, и Арден щедро плюхнул их в суп, а потом с причмокиванием облизнул ложку.

— Да Полуночь с ним, с этим духом. Может, он просто плавать в холодной воде любит, вроде как закаливание. И вообще, я не на работе уже! У меня — вы-ход-ны-е! Если опять явится, пусть его дежурный следователь ловит.

Я засмеялась. Я хорошо знала Ардена: если Ёльменекки покажется снова, Арден совершенно точно унесётся в Сыск раньше, чем я договорю слово «выходной».

Но обманываться было приятно, и смотреть, как он творчески отмеряет в суп квашеную капусту — тоже. Университетский мастер почти согласился взять погодную артефакторику как тему моей курсовой работы, до сессии было ещё далеко, а Летлима снова не успевала приехать к дорогому сыну в гости (к моему огромному облегчению). Словом, всё было хорошо, и моя дорога — лишённая трагической предопределённости — наконец казалась мне подходящей.

❄❄❄

Дева Рамина: Ах, оставьте меня! Я не могу, я не могу быть с вами!..

Ёльменекки заламывает руки и падает на колени, рыдая.

Ёльменекки: Но почему же?!

❄❄❄

Снег шёл всю ночь, и к утру цветные лестницы Огица были укрыты им, как пуховым платком. Белый-белый, искрящийся на свету, он собрался немыми гребнями волн, и позёмка казалась туманом, размывающим собой очертания дороги.

Мои погодные артефакты сбоили: показывали то снег, то дождь, то и то, и другое сразу. Солнце билось в отмытые к праздникам стёкла, через форточки одуряюще пахло пряниками из булочной напротив, а по улице бежал, оскальзываясь, соседский мальчишка Фальк, — к груди он нежно прижимал огромную расписную маску какой-то страховидлы. Напротив ему шла, цепляясь за прикрученные к стене дома перила, пожилая Миби Ленде, и порывистый ветер трепал её старенькое пальто.

Зима в Лесу всегда была чудо как хороша, — особенно, если смотреть на неё из окна. Всё цветное, искристое, будто покрытое сахарной глазурью. Золотой свет бьётся в сосульках и ледовой корке на крыльце, пахнет елью, можжевельником и вином со специями, и трамвай грохочет по холму, звенящий и почти игрушечный.

— Вставай уж, соня, — я потрясла Ардена за плечо, но он только дёрнул пяткой и зарылся лицом глубже в подушку. — Солнышко давно встало…

— Мм ммыво ммрумммэммы, — пробормотал тот и рывком натянул одеяло на голову.

Я прыснула. Такой, встрёпанный и вредный, Арден казался мне особенно родным, — и я безжалостно ввинтилась рукой внутрь тёплого тряпичного кокона, чтобы легонько пощекотать мужской бок.

— Чего-чего?

Арден недовольно дёрнул пяткой, потом выглядывающим из-под подушки ухом, а затем тоненько чихнул — и наконец-то сел, открыл глаза и недовольно сказал:

— Это его проблемы.

— Чьи? — я озадаченно нахмурилась.

— Солнышка! Которое встало в несусветную ррра…

Здесь он зевнул так широко, что я на мгновение испугалась — вывернет челюсть.

В шкафах, как всегда, было шаром покати: мы не отличались особенной любовью к готовке, делили неприятную обязанность поровну и оба бессовестно её саботировали. Зато я заварила в кастрюльке шиповник, вылила его в термос и, пока Арден не успел опомниться, потащила его на карусели.

Ярмарочную площадь в Огице застраивали в самом начале декабря, за три недели до фестиваля Долгой Ночи, — и здесь, на обнятой набережной площади, ровными рядами выстроились крошечные домики, оплетённые ветвями и лентами. Торговали какой-то бессмысленной ерундой: яркими платками, вышитыми валенками, деревянными бусами и блестящими цветными каменьями, в которых я с другой стороны улицы могла различить крашеное стекло, а вовсе не «натуральную шпинель из северных месторождений». Коробейник предлагал в газетных кульках жареные в меду орехи, над головами качались гирлянды, в затоне лёд выгладили и почистили, и теперь там, перекрикиваясь и визжа, катались на коньках дети.

— Мастер очень хвалил мою придумку с формулой через тиу ланере, — довольно сказала я, цепляясь за арденов локоть и жмурясь на солнце.

— Это моя придумка!

Я показала ему язык.

Арден любил бурчать, что у меня «испортился характер». Но, по правде говоря, всё было совсем не так.

Это великое благо, говорят двоедушники, — знать свою дорогу до самого горизонта. Ты приходишь в мир пустым и бесцельным, не видящим вокруг ни правды, ни правил; что за ужасная жизнь ждёт тебя в зыбком туманном мареве заливных лугов, к которым не создали карты? Но если Полуночь будет милостива к тебе — а Полуночь милостива, о, Полуночь много милостивее прочих богов, — если Полуночь будет милостива, однажды ты узнаешь свою судьбу.

И тогда всё станет ясным. Кристально ясным, прозрачным и наполненным смыслом. Ты видишь свою дорогу, и каждый её поворот предначертан и известен заранее; это великое, величайшее из всех благо.

Если же так случилось, что ты, глупая, проломила границы написанного и побежала не по дороге и даже не по вон той маловероятной, но всё же возможной тропе, а вовсе даже и через бурелом, — однажды ты устанешь бороться. И бояться тоже устанешь, и просыпаться в туманном немыслимом нигде, в котором и нет ничего, один только густой молочный туман. И однажды ты найдёшь в нём другую дорогу, ту, которая тебе понравится — и это значит: война закончилась, и это значит: будущее наступило.

Это произошло не сразу. Сперва были отдельные странные вспышки, когда тело становилось вдруг лёгким-лёгким, а я смеялась и забывалась, растворяясь в странном тепле момента. Потом ушли кошмары, а бетонный пол под расколотой молнией корягой покрылся травами и выплюнул вверх малиновый куст, распугавший хищную дымку лиминала, — и все выходные я, то хохоча, то захлёбываясь вдруг рыданием, исследовала вместе с лаской зелёное и бурное моё место.

Я стала наконец свободна, — по крайней мере в том, чтобы признать эту дорогу своей, и в том, чтобы быть готовой драться за неё даже с Полуночью. И теперь мне нравилось язвить, дразниться и вредничать, а потом утыкаться носом Ардену в шею и растворяться в его запахе.

Стыдные перемены. Но для меня из них состоял путь куда-то в новое дальше, в котором я смогу быть, наверное, немного счастливее?

— А как же авторское право? — Арден сложил брови домиком.

— Я у тебя его выкупила.

— Выкупила? Это что же такое ты дала мне взамен?

— Ммм…

Я повела плечом и уже почти собралась сказать что-то ужасно неприличное, когда локоть под моей рукой вдруг напрягся, а всё лицо Ардена стало острым и хищным.

Я вытянула шею. Арден смотрел куда-то в угол за каруселью: она мельтешила красными и жёлтыми огоньками, у заграждения скучали родители, чуть дальше продавали леденцы на палочке, а шарманщик крутил ручку, рассыпая по площади монотонное бреньканье. Ничего подозрительного видно не было, но Арден улыбнулся так предвкушающе, что мне стало жаль всех преступников Огица разом.

— Ты его видишь?

— Кого?

— Ёльменекки.

— Ёльменекки?.. Где?!

— Тшш…

Мы отошли чуть в сторону, Арден ткнул пальцем, и я наконец его заметила.

Ёльменекки был не на площади, а дальше, на набережной: медленно шёл вдоль перил, глядя на мельтешение суетливых пятен на льду катка — будто сам скользил над землёй. Высокий и тонкий, весь удивительно светлый, он был одет в странные белые одежды, будто обмотался мерцающей простынёй. Совершенно седые волосы были собраны в длинную, до самой земли, косу.

Отбрасывает ли Ёльменекки тень, с такого расстояния я не могла понять.

— Идём, — сказал Арден.

И безжалостно потянул меня за руку, как будто я собиралась возражать. Мы сбежали по низеньким вычищенным ступенькам к карусели, запутались в толпе; я едва не вляпалась в огромный шар сахарной ваты, которую несла на палочке гордая крошечная девочка, а Арден перепрыгнул зазевавшегося торговца, на ходу ткнув ему в нос блестящим жетоном Сыска.

Объёмная сумка хлопала меня по бедру, и я шарила в ней не глядя, на бегу. У самой границы ярмарки мы затомозили, — я, неуклюже взмахнув руками, заскользила и врезалась в фонарный столб, — Арден стянул перчатки, и татуировки блеснули на солнце маслянистыми чернилами.

— У меня есть красные гранаты, — хищно прищурившись, сообщила я. — Мелкие, пара десятков. Один искусственный рубин, несколько опалов и целая нитка бусин океанической яшмы. Можно собрать взрыватель с экранирующим куполом, и…

— Кесса, это незаконно.

— Ну, если взрывать через тивир…

Ёльменекки шёл дальше, медленно и как будто печально: для завершения образа утомлённого мецената на променаде не хватало только заложенных за спину рук. Коса волочилась по земле. Он скользил по зеркально-гладкому льду, и я всё никак не могла понять — есть ли у него тень?

Арден принюхивался, и лицо его было сосредоточенное и как будто немного удивлённое. Я оглядывала пустую набережную, прикидывая: не станем ли мы сейчас случайными свидетелями утопления? — но вместо этого заметила совсем другое.

— Смотри! Там ещё один!

Ёльменекки шагал в нескольких метрах от нас, лениво и скорбно. А ещё один Ёльменекки, до самого кончика косы такой же, прямо на наших глазах вывернул из-за угла адвокатской коллегии и вышел на обледенелую набережную.

— В легенде был ровно один Ёльменекки, — возмутилась я. — Они противоречат первоисточнику! Ты его чуешь?

— Пока нет, — лаконично отозвался Арден.

А потом решительно вышел на набережную, и я заторопилась за ним.

Неудивительно, что здесь никто не прогуливался. Ярмарочную площадь худо-бедно вычистили, а здесь брусчастка была покрыта толстым выглаженным слоем льда, словно стеклом — в нём плыли наши с Арденом корявые отражения. Я старалась скользить, будто на коньках, и не отрывать ног, и всё равно держалась довольно неуверенно. Арден справлялся ненамного лучше меня, но упрямо двинулся наперерез новому Ёльменекки, которого я мысленно поименовала «Ёльменекки номер два».

— Здравствуйте, — жизнерадостно сказал Арден. — Не подскажете, как пройти в библиотеку?

Я много чего ожидала: и того, что Ёльменекки окажется ряженым придурком, и того, что Арден раскроет легонько звенящие чары, и того, что зажатый в кулаке рубин всё-таки придётся пустить в дело. Ёльменекки смотрел на нас совершенно человеческими синими глазами на белом лице, а его светлые одежды искрились бисером и накрахмаленными жёсткими кружевами. Очертания его немного плыли, как будто морозный воздух дрожал от соприкосновения с неземным.

Потом Ёльменекки сиганул с набережной вниз и рыбкой вошёл в лёд.

А тень… тени он не отбрасывал.

❄❄❄

Ёльменекки: Я готов на всё ради неё. На всё! Отдам ей любое из своих сокровищ; миллион снежинок — и каждая для неё; хрустальный замок из чистого льда; все звёзды и любая из жемчужин; душа моя состоит из любви, и сердце для одной неё бьётся.

Оракул: Она предназначена другому.

Ёльменекки: Кто может быть для Рамины — лучше меня?!

Оракул смеётся.

❄❄❄

— У преступления должен быть мотив, — важно сказал Арден вечером.

И постучал пальцем по пробковой доске, которая висела на пустой стене в гостиной, усыпанная дурацкими цветными записками: «молоко», «вернусь после шести» и корявое сердечко.

Я посмотрела на него со скепсисом. Пока во всём этом безобразии было затруднительно увидеть преступление.

Выходной был, разумеется, забыт. Арден рванул к телефонной будке с таким энтузиазмом, что всё-таки поскользнулся и грохнулся на задницу. Патрульным удалось собрать свидетельства очевидцев: Ёльменекки видели на набережной ещё в трёх местах, и ни в одном из них речной дух не сделал ничего противозаконного и не потрудился чем-нибудь пахнуть. На набережной, ругаясь и поскальзываясь, работали теперь эксперты — артефактор и заклинатель; Арден провёл несколько часов в здании Сыска за своими загадочными делами, а я наведалась в публичную библиотеку и сидела в читальном зале за диссертацией полувековой давности, посвящённой фольклористике.

И вот теперь Арден, нахохленный и воодушевлённый, вышагивал у доски и развешивал на ней карту города, чтобы отметить все места, где видели Ёльменекки.

Я села в кресло, а потом перевернулась так, чтобы ноги оказались на спинке, а голова свесилась к полу. Это почему-то очень нравилось моей ласке, и я не видела причин отказывать ей в такой ерунде.

— Мотив, — повторил Арден.

И задумчиво ущипнул себя за подбородок.

С мотивами, как видно, было непросто.

Ёльменекки видели в городе восемь раз; о нём сообщали горожане самых разных статусов и занятий, причём однажды свидетелей было целых четыре человека. Он появлялся в центре города, недалеко от набережных, преимущественно в вечернее время; медленно шёл то к реке, то от неё, то вдоль; казался задумчивым и немного печальным.

Ёльменекки не подходил к прохожим и не пытался с ними заговаривать. Те, в свою очередь, благоразумно отступали в переулки и звонили в полицию, но, помимо Ардена, никто из представителей органов пока не видел ледяного духа вблизи.

Сегодня Ёльменекки ничем не пах. Но в самом начале, когда дело только пришло в Сыск, Арден смог поднять его запах — мужской, крепко замешанный на запахах нафталина и краски. Свою находку Арден тогда с неудовольствием охарактеризовал как «класса 5», а потом долго ругался на полицию плохими словами.

Лисы обращаются с запахами совсем не так, как другие звери. Я могла, скажем, понять при знакомстве, здоров ли мой собеседник, или могла бы связать между собой шарф и его владельца. Но все мои умения легко смывались временем, ветром или водой.

Для лисы же запах — не запах даже, а след; лисы достраивают из запахов картинки прошлого и смотрят их, почти как в кино. Арден всегда знал, была ли я в архиве, или прогулялась по пассажу, или слопала вишнёвый пирожок в перерыве; в трамвае, как следует сосредоточившись, он мог даже сутки спустя перечислить всех пассажиров, сидевших на том же месте. Лис мог определить их возраст, зверя, семейное положение и довольно часто — профессию.

Со временем, конечно, след истирался. И если по отпечатку «первого класса» лис мог сказать точно, во что был одет человек и в какой точно позе стоял, то к «третьему классу» определял только, где именно и как долго находился объект. К «классу 5» след и вовсе размывался в трудноуловимую ниточку, почти не имеющую собственных признаков.

Запахи были целой вселенной для любой лисы. В Сыске их описывали какими-то своими загадочными обозначениями, хвалились давностью самого старого взятого следа и проводили соревнования, на которых баночкой чего-то пахучего выстреливали в лес, и целый дождь рыже-бурых копий уносился вдаль.

В общем, всякий раз, когда запахи подводили, Арден расстраивался и злился. А Ёльменекки — безобразник — то ли пах чем-то, то ли не пах; на такие случаи и вовсе у всего Сыска была устойчивая аллергия.

— Предположительно, мужчина, — тяжело сказал Арден и повесил на доску бумажку с условным кружочком вместо подзреваемого. Ему нравилось об меня думать, а мне нравилось портить все его версии. — От пятнадцати до сорока лет. Скорее всего, не алхимик.

— Подойдёт несколько десятков тысяч горожан.

— Всего около сотни, если предположить, что он колдун. Так вот, о мотиве. Зачем бы колдуну понадобилось…

Я перебила:

— Колдун? Почему?

— Ну, смотри сама. В первый день он появлялся сам, иначе я не смог бы взять след. Затем дело передали в Сыск, и он понял, что пахнет жареным. И тогда…

Арденова гипотеза была довольно стройна: мы видели на набережной не самого преступника, а созданную им проекцию, носителем для которой выступал, по первым результатам экспертизы, лёд. Мастер объяснял между делом — исследование ещё не было закончено, — но по его словам выходило, что лёд в некотором роде подобен зеркалам, а где есть отражения — там могут быть и проекции.

— А зеркала, — Арден довольно сверкнул глазами, — это колдовское.

— Это тебе эксперт сказал? — фыркнула я.

И с удовольствием разрушила всю эту картинку.

Зеркала — это колдовское, конечно; но ничто не мешает двоедушнице повесить зеркало над раковиной и смотреться в него каждое утро.

В Лесу так и не научились делать настоящих ритуальных зеркал, — это не значит, что двоедушники ничего не смыслили в визуальных чарах. Тот же телевизор всего-то лет двадцать назад обязательно был артефактом с осколками колдовских зеркал в основе, но затем — независимые исследования, удешевление производства, параллельный импорт — в продаже появились механизмы на основе лунных призм. Группа аспирантов моего университетского мастера, который год билась над созданием устройства, которое могло бы дополнить телефонный разговор объёмным изображением собеседника. С телефоном пока не очень получалось, но некоторые из разработок уже применяли художники-декораторы в столичной опере.

— И что, они могли бы на пустом месте…

В общем, так и было: артефакторная поддержка требовалась только для снятия изображения, а транслировалось оно чарами. Лёд же на набережной был достаточно гладким, чтобы картинка получилась убедительной.

Как точно работали эти чары, я не очень понимала — всё-таки не моя тема, — но идея считать подозреваемыми одних только колдунов казалась мне однозначно избыточной.

— Ладно, — Арден ощутимо погрустнел. — Всего несколько десятков тысяч потенциальных подозреваемых. Но, на самом деле, это не меняет моего следующего размышления. Зачем бы понадобилось показывать горожанам Ёльменекки?

Я нахмурилась и перевела взгляд на карту.

При встречах с Ёльменекки никто не пострадал; более того, ни один из свидетелей не мог однозначно сказать, что речной дух чем-либо угрожал. Он появлялся, попадался кому-нибудь на глаза и нырял обратно в реку. Мотив в этом, действительно, уловить было сложно.

— Пугает кого-то? — предположила я.

— Кого именно из, — Арден сверился с записями, — шестнадцати свидетелей, включая нас с тобой?

— Например, эту твою гадалку, — в моём голосе не было уверенности. — Она ведь, кажется, всерьёз испугалась, и было какое-то предсказание… что, если у неё остановится сердце? Может быть, какие-нибудь наследники, или конкуренты её салона, или…

— А остальные появления?

— Это чтобы сбить полицию с толку.

Арден глядел на меня со скепсисом, да и я сама не чувствовала никакого энтузиазма. Версия была, очевидно, шаткой. Тем не менее, мы обсудили всех свидетелей: помимо гадалки и алхимика, были ещё молоденькая безработная выдра, прогуливавшаяся с трёхмесячной дочкой, пожилой бухгалтер, вагоновожатая, владелец магазинчика пряностей, личный водитель импресарио, профессиональный игрок в покер, приезжая специалистка в области электродинамики и группа студентов технологического института.

— Я вот думаю, что дело может быть совсем в другом. Что, если он хотел показаться всем сразу? Без разницы, кому конкретно.

Я нахмурилась.

— Что-то вроде… политического заявления? Или необычной рекламы?

— Например. Или это способ передать закодированное сообщение!

Я приподняла бровь, и Арден невинно хлопнул ресницами. Закодированные сообщения, очевидно, были родом из детективных романов, которые в каких-то совершенно невероятных количествах поглощал мастер Дюме, заразив нас дурными ассоциациями.

— Ну… может быть.

Места, в которых появлялся Ёльменекки, нельзя было назвать особенно людными: в Огице была совсем не та погода, чтобы прогуливаться по обледенелым набережным, — если ты, конечно, не речной дух, безразличный к холоду.

Я села в кресле и накинула на плечи плед. В окна бился крупными хлопьями снег, и далёкий фонарь казался размытым жёлто-рыжим пятном, а небо стояло над городом чёрное-чёрное, мутное — и не знающее пока, что совсем скоро придёт пора загореться цветными огнями Долгой Ночи.

— Кесса. Ты меня любишь?

— Конечно. Чего ты хочешь?

Арден хотел, чтобы я просмотрела газеты: давние и совсем свежие. В архиве хранились экземпляры номеров всех городских изданий, и в них можно было попробовать отследить «рекламный эффект» от предполагаемой «кампании» — если это, конечно, была она. В воскресенье всё будет, конечно, закрыто, но в понедельник после занятий я обещала порыться в подшивках.

Новых записок на доске так и не появилось. Мистическая сущность, которая даже не пытается никого убить? Какие, право слово, глупости!..

— А может быть, — коварно предположила я, — он действительно дух? С речного дна.

— Это тоже гипотеза, — неохотно признал Арден. — Последняя в списке. Предпочитаю считать его человеком, пока не доказано обратное. Обсужу с мастером, как можно блокировать такие чары, пока мы не найдём этого выдумщика…

Арден выглядел расстроенным, но я всё-таки не удержалась:

— Вообще-то, это же совсем просто. Можно почистить улицы ото льда, и тогда всё закончится!

Судя по лицу, поимку потусторонней сущности Арден находил много вероятнее успеха коммунальных служб.

❄❄❄

Заснеженный сад. В мягком свете фонарей видно, как Дева Рамина бросается к Благородному Ланко и припадает устами к его устам.

Благородный Ланко: Я люблю вас! Вы одна в моём сердце! Будьте же теперь моей.

Дева Рамина: Я люблю вас! И буду вашей, пока нас не разлучит смерть.

Они замирают. Гаснет свет. Луч софита выхватывает стоящего за деревьями Ёльменекки: он улыбается и вынимает из-за пояса чёрный кинжал.

❄❄❄

За следующую неделю Ёльменекки видели ещё шесть раз, и если пятеро свидетелей, похоже, читали сказки и знали, что отвечать, — один из прохожих заработал обморожения. По правде говоря, он был виноват в этом сам, потому что, запаниковав, залез на ближайшее дерево и просидел там до самого утреннего патруля, но Арден всё равно получил знатную выволочку и вернулся домой до того злой, что я почти целый час чесала его рыжую гриву, напевая что-то немелодичное. Я нашла в жёлтой прессе добрых несколько десятков статеек, одна другой хуже, то ли о разгуле запретной магии, то ли о конце света, а Арден поймал на набережной обрывок запаха и всю ночь с пятницы на субботу носился по Огицу лисой, пытаясь отыскать его обладателя, — но всё было тщетно.

— Я оторву ему голову самолично, — бубнил Арден, вычёсывая из длинных волос какую-то серо-зелёную труху и хлопья ржавчины. — Сначала отпилю тупым ножом, а потом оторву!

Конечно, Ёльменекки был далеко не первым преступником, которого не удавалось отыскать быстро, — и обычно Арден воспринимал поиски по плохо сохранившимся запахам как увлекательное приключение. Охотничий азарт был бы и здесь куда уместнее, но на Долгую Ночь в Огиц прибывала делегация Одиннадцатой Волчьей Советницы, и весь Сыск стоял по этому поводу на ушах. А дело речного духа выходило на редкость дурацким, и в газетах уже появились пока немногочисленные заметки, вовсе не комплиментарные Лисьему Сыску.

На выходных мы гуляли по набережной, неуклюже маскируя этот променад под обычное свидание. И, глазея с высоты на чёрные линии-разломы, проложенные в речном льду крошечными воинственными корабликами, я спросила задумчиво:

— Интересно всё-таки, как он не мёрзнет?

— Подштанники с начёсом, — ворчливо отмахнулся Арден.

— Да нет же. В реке. Он ведь вышел из реки и нырнул в реку, разве не так?

Теперь и Арден смотрел в воду озадаченно.

Летом Змеица была главным врагом Лисьего Сыска: самым простым способом одурачить лис было нырнуть с разбегу и выплыть где-нибудь подальше. След в этом случае взять было нельзя, и сыщикам приходилось, матерясь и проклиная пловца, перерывать город и опознавать его среди других горожан. Пользовались методом в основном гастролёры, которые не планировали задерживаться в городе, — были серьёзные шансы, что к приезду полиции запах будет достаточно размыт, чтобы передать описания в другие города уже было затруднительно. Помехи накладывались друг на друга и росли, и некоторые умельцы так и оставались ненайденными.

Но это — летом: летом Змеица важно и медленно несла меж холмов свои широкие кольца, и от авантюристов требовалось только избежать встречи с баржей и уплыть достаточно далеко. Но зимой?

Змеица вставала не в один день: сперва замерзали затоны, потом волны укрывала мутная крошистая плёнка, и только затем нарастал белой коркой лёд. До дна за всю историю наблюдений река застывала лишь однажды, и тот год был отмечен в хрониках как экологическая катастрофа; в основном к декабрю воду сковывал плотный панцирь, в которой упрямые люди прокладывали дороги своим кораблям. Кое-где, где помельче, и лёд был совсем крепким, обустраивали катки или ярмарку, рядом с ботаническим садом выгораживали зону для рыбалки, и на льду выкрашивали красным и синим границы безопасных участков.

— Там, где он поднимался и уходил, льда тогда не было, — подумав, сообразил Арден. — Сейчас уже, наверное, есть.

Мы перегнулись через парапет. Здесь, у центральной набережной, река была глубокой и довольно быстрой: от каменных стен расходился лёд, а уже в пяти-шести шагах можно было найти достаточно широкую трещину.

Но уж конечно даже там, где бурлила тёмная вольная вода, она была чудовищно холодной. Лично я не нырнула бы даже за очень большие деньги, собственную мастерскую и возможность вынести с экспозиции геммологического музея любые камни по своему выбору. А ведь я когда-то без сомнения бросилась в ледяную воду, — то есть у меня, можно сказать, был кое-какой положительный опыт.

— Может быть, он прячет под одеждой акваланг? — с сомнением предположил Арден.

— С обогревом?

— Ну…

Так мы и шли, перебирая методы закаливания, чары и артефакты, которые могли бы помочь подозреваемому купаться в декабре. От этого Арден сперва поскучнел, а потом разворчался:

— Голову оторву. Оторву голову!

Отрывать голову, впрочем, не понадобилось.

Во вторник она всплыла из реки и так.

Странный предмет, покачивающийся на волнах, заметили с ледокола. Сперва его приняли за дохлую чайку, потом — за чью-то улетевшую шапку; затем на «шапке» разглядели спутанные волосы. Капитан связался с береговой охраной, те прислали сотрудников со здоровенным ведром, и голова была доставлена в полицию.

Правда, это оказалась не совсем чтобы голова: один только скальп, да и тот после всестороннего рассмотрения признали искусственным.

Итак, до Долгой Ночи оставалось чуть больше двух недель, когда из реки выловили светлый парик в довольно плохом состоянии. Изначально он был, должно быть, весьма хорош: длинные белые волосы были аккуратно прошиты на прорезиненной основе — тончайшая работа. Сохранились следы водостойкого грима; сам канекалон речная вода превратила в паклю, но было ясно, что волосы были заплетены в косу никак не меньше полутора метров длиной.

— Духи не носят париков, — безапелляционно заявил Арден.

К сожалению, визитки к парику не прилагалось, но приглашённый эксперт назвал изделие «небезынтересным» и обещал подумать о том, где оно могло быть изготовлено. В том, что явно дорогая работа сочеталась со сравнительно дешёвым канекалоном не было, на его взгляд, ничего удивительного: натуральные волосы не дорастали до такой длины. Другое дело, что современные парики делали на тонкой сетке, а не нашлёпке, напоминающей чем-то искусственную лысину.

Пытаясь разобраться в париках, Арден самолично перемерил несколько, — и я ужасно жалела, что меня на этой встрече не было. В итоге же он не придумал ничего умнее, чем предположить, что преступник был темноволос и смугл, и из-под причёски Ёльменекки что-то просвечивало.

Арден теперь вынюхивал что-то в гримёрных и реквизиторских городских театров, а его коллеги исследовали набережные и спуски к воде.

А мне всё не давало покоя арденово размышление о мотивах. Ведь, действительно, зачем выгуливать по городу Ёльменекки — не для того же, чтобы дискредитировать Лисий Сыск перед лицом сверхъестественного? Нет, здесь было что-то другое; и, как ни странно, у меня даже была мысль, что именно.

❄❄❄

Ёльменекки: Я знать не мог, как больно быть живым. Как режут изнутри стеклом разбитых мечт осколки, как тяготно желанье и безумно, как […]

Ёльменекки: За что наказан я богами? За что я вечно жив и нелюбим?

❄❄❄

Творческая встреча проходила в районной библиотеке. Сам автор сидел под портретом Большого Волка, в тени развесистого фикуса, и смотрел на полупустой зал поверх очков-половинок; в руках его лежала хрустящая белая книга.

Мастер Лакра Абенуя, тучный лысеющий двоедушник, бык и, что было ясно с первого взгляда, редкостный зануда, рассказывал о воспитательной функции литературы, идейности, формировании мышления и цензуре. Юные сочинители — в основном подростки, едва-едва не дошедшие до возраста Охоты, — приобщались к знаниям настоящего писателя и живо забрасывали его вопросами. Многие из них получались неудобными, но что, в конце концов, взять с детей.

Помимо «Трагической песни о любви и жертве Ёльменекки» Лакра Абенуя был автором ещё четырёх пьес, двух повестей, бессчётного множества рассказов и романа в шести томах. Одно из его сочинений ставили в малом драматическом театре, а повесть выходила в литературной газете почти весь прошлый год, с февраля по ноябрь; роман был ласково принят критиками, а сам Лакра охотно объяснял интервьюерам, чем телесно выраженное слияние душ мужчины с женщинами отличается от позорной порнографии.

Честно говоря, я подозревала его в плохом: например, в привлечении внимания к своим сочинениям путём костюмированных прогулок по городу. Однако, следовало признать, что сам мастер Лакра Абенуя, крупный и немного квадратный, никак не мог быть нашим Ёльменекки: сложно было представить людей менее похожих. С другой стороны, он мог бы, конечно же, кого-нибудь нанять, — хотя с этим скорее стоило бы разбираться полиции.

Я вообще довольно плохо понимала, зачем пришла сюда одна. Но ласке хотелось приключений, а именно это было совершенно невинным.

Мастер Лакра заговорил об интерпретации фольклора, и я навострила уши. Но ничего такого уж интересного сказано не было: приведя несколько довольно абстрактных примеров, мастер предложил аудитории разделиться на группы и проработать современное переложение детских сказок. Участники-подростки откликнулись на это с вялым энтузиазмом, а сидеть без дела — помимо меня — осталась ещё одна парочка на другом краю дальнего ряда, в пяти или шести стульях от меня.

Я с интересом повела носом, а потом нахмурилась. Очаровательная брюнетка с ямочками на щеках и лукавым взглядом была лисой и цепко держалась холёными пальчиками за свою пару, пижонистого, очень высокого сокола. Коллега Ардена, из Сыска? Не одна я читала странноватые пьесы?

Но потом я принюхалась и сообразила, что девушке было от силы лет семнадцать, — и вряд ли она уже служила в Сыске, в лучшем случае — училась в колледже. Может быть, она просто любит сочинения Лакры? В конце концов, то, что она лиса, совсем не означает, что у неё обязательно есть вкус.

Вполне вероятно, я была предвзята к мастеру Абенуя. Но меня немного тошнило и от пафосных речей книжного Ёльменекки, и от душноватого запаха архивной пыли, и особенно от того, что Арден опять задерживался на работе, пока я прохлаждалась на занятиях. Во всём этом был — по какой-то невиданной логике — виноват писатель-зануда.

— …представим старуху Язи главной героиней с романтической предысторией…

— …трёхглавый мифический змей, обленившийся на хозяйском прокорме, вместо охоты на путников начинает…

— …волшебный конь! волшебный меч! волшебный клубочек! волшебное зеркальце!..

— И в чём же новаторский подход?

— В саркастическом стиле изложения!

Окончание истории об утопленнице, заглядывающей в окна, утонуло в жидких аплодисментах.

Наконец, встреча подошла к концу и завершилась пространной речью о будущем литературы. Загадка присутствия на встрече лисы тоже разрешилась, и довольно легко: она приходилась мастеру Лакре младшей родственницей и в самом финале встречи помогала ему раздавать открытки с автографом и выкладывала на отдельном столе какие-то значки и портреты персонажей.

На открытках был изображён сам Лакра Абенуя, а вот среди портретов нашёлся и Ёльменекки. Здесь его изобразили совсем не так, как в столетней газете и книгах по фольклористике: не странным тонкокостным созданием, от которого веяло холодом и жутью, а почти человеком — потерянным и немного печальным. Он стоял, опустив резную дудочку, и смотрел куда-то в сторону, склонив голову. В глазах его читались мука и скорбь.

За картинку просили непотребно больших денег, но я всё равно её купила и подошла к писателю за автографом, натянув на лицо самую глупую из своих улыбок:

— Такая потрясающая история!.. — восторженно прощебетала я, чувствуя себя то ли прожжённой интриганкой, то ли полной идиоткой. — Теперь, из-за Ёльменекки, её стали, наверное, больше читать?

Но мастер Абенуя только добродушно рассмеялся:

— Эта история вне времени, моя дорогая, — снисходительно сказал он. — Её будут читать всегда, и никакие хулиганы на это не повлияют. Ещё полгода назад права на постановку выкупил импресарио Бонали! Весь город будет говорить о Ёльменекки.

Я хлопнула ресницами и не нашлась, что на это ответить.

В конце концов, может, он и был прав, и литературе двоедушников действительно не хватало книг о любви. По крайней мере, новое время, похоже, сводило нас всех с ума, — потому что холл перед библиотечным залом был завален цветами.

Их было никак не меньше нескольких сотен — помятые искусственные розы, собранные из гладких красных лент на проволочной основе. Фетровые листья казались потёртыми, а бисеринки-капли слабо поблёскивали из тканей. Цветы пахли сухостью, красками и нафталином, и выглядели оттого не столько красивым жестом, сколько странным оммажем северным похоронным обрядам.

Я БУДУ ЛЮБИТЬ ТЕБЯ ВСЕГДА, гласили алые буквы на ватмане, вывешенном на входных дверях.

Участники встречи выглядели всё больше удивлёнными, а сотрудница библиотеки — отчего-то расстроганной: позже я узнала, что посыльный немного заплатил ей за возможность создать эту инсталляцию, а ещё рассказал какую-то совершенно невероятную историю о глубоких взаимных чувствах. От цветов хотелось чихать, а от неадекватности ситуации — закатить глаза.

И только юная лиса выглядела испуганной.

— Он больной, — едва слышно прошептала она и вцепилась в локоть своей пары, пытаясь то ли спрятаться за него, то ли не упасть. — Просто больной. Юстас!.. Дядя Лакра!!

— Ленда? Ох! Что это всё за…

— Он больной, больной! Ненормальный! Я напишу заявление, пусть его найдут и…

— Ленда, Ленда, всё будет хо…

— А если он сделает что-нибудь? Кто знает, что у него в голове!.. Что, если в следующий раз…

— Встреча закончена, — тяжело напомнил Лакра Абенуя. — Дорогие читатели, следующая состоится весной. Не задерживайтесь, пожалуйста, в библиотеке.

Ребята зароптали: бесплатный спектакль, похоже, станет теперь совершенно эксклюзивным. Зашумели пальто и шарфы, хлопнули двери. Я замешкалась в проходе, якобы отыскивая в сумке перчатки, — и успела заметить, как Ленда обошла цветы по кругу, будто они были ядовиты.

Она сгорбилась на банкетке у гардероба, а сокол ласково приобнял её за плечи. Писатель что-то неразборчиво выговаривал сотруднице библиотеки, а затем попросил позвонить. Ленда уткнулась носом в плечо пары — и тихонько заплакала.

— Я много думал, — похвалился Арден вечером с такой гордостью, как будто думать было совершенно новым для него занятием, — о том, что ты сказала. Про холод. Полагаю, наш Ёльменекки — водоплавающий. Может быть, тюлень, но я думаю — крупная рыба. Он ныряет с набережной человеком, оборачивается, собирает вещи и…

— Может, и рыба, — деланно безразлично кивнула я. — А ещё, вероятно, работает у импресарио Бонали и неадекватно влюблён в одну юную лису по имени Ленда.

И показала ему язык, такому зазнайке. Он ведь мог бы и сфотографироваться в тех париках, не правда ли? Но не сделал этого, а мне теперь мучиться до самой смерти!

❄❄❄

Ёльменекки: Так выбери меня! А коли нет — пусть я усну навеки.

❄❄❄

У импресарио Бонали была интересная репутация, — наверное, нельзя быть импресарио и не слыть несколько эксцентричным. Он разъезжал по Кланам, делал мучительно странные спектакли на тонкой грани скандала и абсурда и считался невероятно модным. В одной статье о нём написали шутливо, что в юности будущего великого маэстро укусил лунный. Вообще-то науке не было известно, чтобы лунные кусали людей, но именно здесь эта версия звучала подозрительно похожей на правду.

В Огице импресарио арендовал здание бывшего театра варьете, где проводил пока только прослушивания. В обшарпанном закулисном мире безраздельно властвовал Кабб Дасле, сварливый театральный художник, который уверенно провёл нас через заставленные коробами и панелями коридоры.

— Рыба? — Кабб пожевал губу. — Не уверен… Мы здесь без предрассудков.

Арден заверил мастера, что в Сыске совершенно не в ходу устаревшие представления о гадах, и преступники встречаются среди самых разных зверей, а лисы ориентируются исключительно на запахи. Его напарник молчал с каменным лицом, а я делала вид, что меня и вовсе здесь нет, — потому что, собственно, и не должно было быть.

Однажды твоя дорога всё равно приведёт тебя к ласкам, сказала мне когда-то Матильда. И как бы ужасно я ни хотела сказать, будто никогда не буду лаской из тех, что убивают за большие секреты, — зверёк во мне поднимает голову всякий раз, когда сталкивается с загадкой.

— У меня здесь декораторы, — всё так же недовольно сообщил Кабб, поднимаясь по кривой лестнице. — Хотите — разговаривайте.

В мастерской было человек десять, и все они собирали из проволоки, переливающейся ткани и пайеток огромные снежинки. Пушистые и блестящие, то с ладонь размером, то по пояс высотой, они были развешаны рядами на длинных перекатных вешалках. В комнату будто заглянула сказочная, фантастическая зима, в которой небо сделано из синего бархата, а каждая звёздочка — золотой шарик гирлянды и россыпь цветных лампочек; где-то здесь должно быть к месту чарующее платье Принцессы Полуночи, и колесница из чистого серебра совсем скоро покатится по дороге, вымощенной колдовскими зеркалами.

Лисы, кажется, вовсе не видели вокруг красоты. Они смотрели оба на высокого, нескладного двоедушника в берете. Он пинцетом раскладывал пайетки по разным коробочкам.

— Шипровый на один и шесть, — тихо сказал напарник.

— И фужерная нота, — кивнул Арден. И сказал громче, коротко взмахнув жетоном: — Лисий Сыск, пройдёмте с нами для беседы. Господин Кабб, вы выделите нам комнату?

Мужчина в берете сперва моргнул, затем побелел, а потом бросился куда-то в дальнюю часть комнаты, к глухим скошенным окнам. Щелчки, лязг, треск. Рыжее звериное тело врезалось в вешалку, и собранный из тканей и пайеток снег хлынул на вытертые полы метелью. Порыв ветра, вскрик. Мятый берет шлёпнулся на пол, а подозреваемый — бледный, как сам Ёльменекки, — рванул к двери.

Я выпустила когти и зашипела, но мужчина уже упал к моим ногам и так: арденов напарник налетел на него со спины и вжал в пол всем весом.

Его звали Рампер Чезе, и он никогда не грезил сценой.

Для театра Полуночь придумала певчих птиц, а никак не тяжеловесную белугу с пустыми глазами. Долгими часами белуга спит в медленных придонных водах, становясь с каждым прожитым годом всё больше и всё тяжелее. Может быть, потому Рамперу так нравилась игра света, и это как-то удивительно легко привело его в колледж исполнительских искусств, а оттуда — в светорубку. Там, в тишине и покое, вдали от шумного человеческого моря, он провёл за пультом долгих одиннадцать лет, пока однажды театр-варьете не закрылся.

Это было чуть больше года назад. Дело житейское; Рампер перебивался случайным заработком, тягал провода на застройке городских праздников, примерно пятьдесят раз объяснял, почему не стоит топить сцену в жидком дыму целиком, а ещё мастерски научился крепить юбку сцены мебельным степлером. Ему было чуть-чуть за тридцать, и он красил картонные декорации в золото, складывал тысячу бумажных журавлей, стоял в гардеробе, раздавал бинокли. Словом, это был не лучший период его жизни, — и не лучший момент, чтобы встретить свою пару.

Впрочем, встреча с парой прекрасна, когда мы она ни произошла, не правда ли?

Это было четыре месяца назад; Рампер нанялся подсобным рабочим в мастерскую, а она пришла туда вместе с дядей, совала везде свой любопытный нос и смотрела с горящими глазами на самого импресарио, вещающего об иммерсивном перфомансе и аудио-визуальном променаде с элементами медитации. Идеи импресарио Бонали вчерне — а иногда и будучи воплощёнными, — звучали так, будто мастер был не совсем нормален.

— Ленда, — сказал Рампер, и тёплая улыбка вышла на его бледное вытянутое лицо. Эта улыбка сияла даже ярче, чем блестящая в свете ламп лысина. — Моя Ленда…

Мы с Арденом переглянулись. Он нахмурился, я повела плечами.

— Вы утверждаете, — сурово спросил Арден, — что учуяли в госпоже Ленде Абенуя свою пару?

Рампер снова мечтательно улыбнулся:

— Запах пары ни с чем нельзя перепутать.

— Допустим. И что же сказала девушка?

На этом Рампер помрачнел.

Должно быть, юная холёная лиса была не слишком рада встретить пару в простом работяге, у которого и были из увлечений одни только зеркальные иллюзии вроде тех, что использовали в некоторых театрах. В столичной опере в финале «Некеи» этими чарами создавали пляску мёртвых девушек, а в музыкальных комедиях театра-варьете они были ни к чему.

Так или иначе, Ленда сказала, что у неё есть другой, и попросила оставить её в покое. Рампер подходил к ней снова, и снова, и снова. Он узнал, где она живёт и где бывает, и пытался даже поговорить с этим её пижоном, — правда, тот спустил Рампера с лестницы. Они и поговорили-то с Лендой нормально лишь однажды, когда речь зашла о спектакле. Но Рампер в нём был не Благородным Ланко и даже не Ёльменекки, а только одним из десятков невидимых рабочих, собирающих из ветоши и проводов сказку. Интерес Ленды быстро угас.

Потом она переехала и стала переходить дорогу, едва его увидев.

Потом — грозилась полицией.

А потом импресарио стал подбирать актёров, и Рампер решил стать Ёльменекки. Его игру не нашли достойной внимания; и тогда Рампер стал Ёльменекки по-настоящему.

Ну… почти.

Создать хороший образ — не такое сложное дело, если работаешь декоратором. Дудочку он позаимствовал из реквизита для сказки про бродячего менестреля, а плащ — из костюма старухи-зимы из детского спектакля. С париком было сложнее: сеточки сокальзывали с лысины, и пришлось заказать прорезиненный, за немалые деньги, а потом приклеивать его к голове.

Рампер складывал вещи в непромокаемую сумку, оборачивался, плыл с ним до центра и быстро переодевался где-нибудь в тени труб. А потом поднимался по ступеням и, когда приходило время, красиво нырял в воду прямо с набережной, — чтобы, скрывшись в толще воды, долго собирать вещи белужьей пастью.

Когда Ёльменекки заинтересовалась полиция, Рампер потратил все свои накопления на алтарный круг для визуальных чар. Полиция — что полиция; законом не запрещено гулять по городу в костюме, не так ли? Другое дело, что вслед за статьями в газетах заинтересовалась Ленда.

А ещё — импресарио.

Он видел Ёльменекки дважды: из окна мастера-алхимика, пока ждал свои снотворные пилюли, и из автомобиля. А ещё Рампер показался его давнему другу и соседке и мог сказать, что те определённо были впечатлены. Разве может быть, чтобы среди актёров Кланов нашёлся хоть кто-то, кто был бы в этой роли убедительней Рампера?

Он не играл Ёльменекки. Он был Ёльменекки, и любовь к книжной Рамине путалась в его голове с тягой к Ленде.

А Ленда… Ленду опросили тоже. Она пришла в отделение на следующий день, не отцепляясь от своего сокола.

— Юстас, — твёрдо сказала она. — Моя пара — Юстас. Рампер… он тоже, в некотором роде… но я выбрала Юстаса!

— Вы что-то имеете против рыб?

— Рыба? Полуночь с вами! Не в рыбе дело. Вы его видели?! Он же придурок!

— Придурок?

— Ну… со странцой. А Юстаса я знаю с детства, он уехал учиться в столицу, а летом вернулся, я учуяла его, и…

Юстас был её парой, это был непоколебимый факт, очевидный любому двоедушнику, у которого есть нос. Но и Рампер был её парой — это тоже был факт, подтверждённый лисами и приглашённой совой.

— Две пары? Разве так должно быть?

— Не должно, — меланхолично подтвердила сова.

— Но? — поторопил её кто-то.

— Но.

И пожала плечами.

❄❄❄

Ёльменекки: Что есть любовь — уж если не безумие? Она заменяет собой солнце. Всё — ради любви!

❄❄❄

— Ах, оставьте меня! Я не могу, я не могу быть с вами!..

— Но почему же?!

— Я влюблена в другого…

Не знаю, пришёл ли Рампер на этот спектакль, — полагаю, что нет: в Сыске ему вменили всё-таки хулиганство, а затем настойчиво порекомендовали решать свои проблемы в отношениях консервативными методами, с помощью переписки и телефонных разговоров. Зато восторженная Ленда шла одной из первых и подходила к актёрам так близко, что однажды едва не получила в нос.

Спектакли начались в феврале, и я уговорила Ардена сходить, а он — каким-то чудом достал билеты на премьеру. И вот теперь мы пробовали на себе «экспериментальный формат» новейшего творения великого импресарио, в котором сценой выступали набережные города, а зрители ходили за актёрами по улице.

Не знаю как другие гости, а я чувствовала себя лабораторной мышью. Февраль выдался морозным и ветреным, и ещё в первом акте, до щедро разлитого по стаканам глинтвейна — по сюжету, в честь того, что Дева Рамина и Благородный Ланко связали свои дороги, — я перестала чувствовать пальцы ног.

Теперь же Ёльменекки, стоя под мигающим фонарём, экспрессивно читал монолог о любви и отверженности. Вот он занёс ритуальный чёрный кинжал, и за его спиной вновь распахнула крылья полупрозрачная тёмная фигура.

Образ смерти в спектакле создавали визуальные чары. Но плёл их, должно быть, не Рампер.

Две пары. У неё было две пары. Трис так мечтала об этом, — но Трис… теперь Трис совсем перестала писать. Последний раз, почти год назад, она прислала фотокарточку, и на ней она лежала в золотой чаше среди цветов, и Бенера почему-то улыбалась и плакала, а мы с Ливи только и могли, что пожать плечами.

— А если, — я тихонько тронула Ардена за локоть, — и у тебя есть вторая пара?

Арден вытаращил глаза и содрогнулся:

— Помилуй Полуночь!

На нас зашикали, и он повторил уже шёпотом:

— Помилуй Полуночь! Ещё одна такая — и проще будет повеситься.

Это звучало довольно недружелюбно. Но я знала, что на самом деле Ардену ужасно нравится, когда я вредничаю; а если я перехожу какую-то невидимую грань, у нас случается обычно очень хороший вечер. Поэтому я улыбнулась, подставила лицо солнцу и протянула:

— А я бы вот не отказалась. Какой-нибудь хорошенький горностай, ммм. Он не был бы против того, чтобы я работала в поли…

— Кесса!..

На него опять шикнули, а я негромко засмеялась.

Про полицию я думала целую неделю, и всю эту неделю Арден вздыхал и пытался пугать меня чернушными историями с работы, чем взбудоражил ещё сильнее: ласке хотелось драк и хулиганить, и она не была готова размениваться на какую-то ерунду вроде куриных крыльев из бульона.

А потом мастер в университете нашёл-таки в моём артефакте ошибку. И, просидев за камнями сутки без малого, но заставив-таки погодник показать верную температуру, я потеряла к глупым расследованиям дурацких преступлений всякий интерес. По крайней мере, на какое-то время.

На сегодня прибор предсказывал гололедицу.

Сказки о Тощем Кияке

Всякий знает Тощего Кияка, большого путешественника.

Тощий Кияк исходил столько дорог, сколько иному из нас и не снилось. Тощий Кияк бывал в таких местах, в которые нет ходу обычным людям. Иногда кажется, что Тощий Кияк сам и есть дорога, и любой поворот — всего лишь его руки движение.

В своих путешествиях Тощий Кияк встретил много поразительных существ и пережил бессчётно удивительных приключений. И вот однажды…

❡❡❡

Как Тощий Кияк потерял друга

Однажды Тощий Кияк, устав от долгого дневного пути, остановился на ночь на окраине Багрового Леса. Про Багровый Лес говорили, будто он вовсе мёртвый, и все деревья его облетели, а стволы сделались цвета крови. Но Тощий Кияк знал, что и такие ветви цедят собой ветер, что и такие кроны ловят собой дождь. Потому, ничего не боясь, он остался в Багровом Лесу, лёг на запылённую пеплами землю, да и уснул.

Ночь в Багровом Лесу тоже была багровая. Небо стало глухое и красное, а злые травы взалкали плоти. Но хуже всего было то, что из корявых теней Багрового Леса в ночи рождались багрянцы, дикие хищные твари, которым всё равно, кого жрать: других или себя.

Багрянцы появляются лишь там, где всё со всем сойдётся: где впиталась в землю пролитая силой кровь, где осталось нескрытым мёртвое тело, где пуганая тень души угнездилась среди птиц. Тогда белые косточки сползаются вместе, купаются в крови, всасывают в себя душу и так становятся багрянцем.

Коли встретишь на дороге одного багрянца, его довольно калёным железом ткнуть, водой полить и дождаться, чтобы в луже отразилась луна. Тогда косточки рассыпятся, а душа уйдёт в небо, и не станет багрянца. Один багрянец страшен только детям, старикам и тем, кто теряет голову от страха.

Другое совсем дело, если багрянцев много. Пока одного ткнёшь да польёшь, другие самого тебя багрянцем заделают. А в Багровом Лесу в каждой тени жило по твари, и чем дальше, тем больше их становилось.

Кинулись багрянцы на Тощего Кияка, растерзали бы его насмерть и сделали одним из своей стаи. Но Тощий Кияк вдруг вскочил, развёл свои могучие руки, и всё вокруг полыхнуло. Тощий Кияк рванул на себе рубаху, и из груди его рванул такой пламень, что красные кости в багрянцах побелели, лопнули и рассыпались. Тощий Кияк обратился птицей, взлетел над Багровым Лесом и сжёг его насовсем!

Когда же Тощий Кияк приземлился, оказалось, что один багрянец, самый маленький, спрятался в кияков железный сапог.

— Ты не жги меня, — попросил багрянец. — Я совсем мал и ни в чём ещё не виновен! Я стану тебе добрым другом, я пойду за тобой к самому горизонту, а из большой косточки моего крыла ты можешь сделать себе свирель.

Всякий знает багрянцев, как чистейшее зло. Багрянцы только и умеют, что появляться из теней, убивать спутников и множиться. В крыльях багрянцев сама смерть, а души их хоть и были когда-то людскими, давно почернели. Всё это — самая верная из правд.

Но ещё правда в том, что Тощий Кияк был большой путешественник, и как каждый большой путешественник он был одинок. Никто до того не желал шагать вместе с Тощим Кияком к горизонту. Оттого сердце Тощего Кияка дрогнуло.

Он вытащил багрянца из железного сапога, вырвал ему левое крыло, из большой кости сделал свирель, а все прочие сжёг дотла. Багрянец вынес это смиренно. Так Тощий Кияк понял, что багрянец станет отныне служить ему, и наутро отправился дальше вместе с багрянцем.

Шли они вместе много дней. Тощий Кияк играл на свирели, а багрянец шёл за ним следом и ел киякову тень. Но ел он её только незадолго до заката, когда тень была большая и длинная, и потому Тощему Кияку не было от этого никакого вреда.

— Как хорошо, — воскликнул однажды Тощий Кияк, — что я решил оставить тебя! Как же горько было бы мне шагать одному!

Прошло ещё много дней, прежде чем впереди показалась чудесная роща. Деревья в ней были большие, каждое из сотни сплетённых стволов. Листва в ней была пышная, как кудри Белой Купальщицы, и нарядная, как её же ожерелья.

Роща была прекрасна. И всё же Тощий Кияк решил идти мимо, чтобы поскорее добраться до горизонта. Но тут багрянец распахнул пасть, вытянул шею к роще и облизнулся.

Так Тощий Кияк понял, что в удивительной роще он найдёт для себя нечто важное, и вошёл внутрь.

Травы в той роще были чудесные. Тощий Кияк упал в них лицом и так лежал до самого заката, поскольку никак не мог надышаться.

— Ну здравствуй, чужак, — рассмеялся над ним девичий голос.

Багрянец метнулся в сторону и заворчал, но потом расслабился. Так Тощий Кияк понял, что от голоса нет никакой опасности.

Он с трудом оторвался от трав, поднялся и увидел перед собой четырёх дев столь прекрасных, что таких и не бывает вовсе.

У каждой из них была кожа нежнее шёлка и волосы крепкие и витые, будто папоротники. Глаза их светились драгоценными каменьями, груди были высокие и ладные, пальцы тонкие и умелые, а бёдра крутые. На себе девы носили только выписанные красками узоры. Девы улыбались и глядели на Тощего Кияка с большим любопытством.

— Кто ты такой? — спросила та из дев, у которой папоротник волос был в цвету.

— Я — Тощий Кияк, — сказал Тощий Кияк. — Я вольный могучий воин и большой путешественник. А вы кто такие?

— Мы сказочницы, — сказала другая дева, с голосом, подобным журчанию ручья. — Мы живём в этой роще и рассказываем друг другу сказки от рассвета до рассвета. Может быть, ты хочешь остаться с нами?

— Я не могу, — с сожалением сказал Тощий Кияк. — Я должен идти дальше, чтобы дойти до самого горизонта.

— Как жаль, — расстроилась третья дева, та, вокруг которой хороводом летали светляки. — Если ты путешественник, ты должен знать много хороших сказок! Но так и быть, если тебе нужно, ты, конечно, иди. Только ты уже зашёл в эту рощу, и по нашим законам мы должны хотя бы раз обменяться сказками.

Тощий Кияк уважал чужие законы. Он сел на ковёр из трав, подозвал к себе багрянца и приготовился слушать.

Четвёртая дева, та, у которой брови были похожи на тёплый мох, рассказала ему сказку. Это была лучшая сказка из всех, что Тощему Кияку приходилось хоть когда-нибудь слышать. В ней были удивительные приключения, дух странствий и свет надежды.

Тощий Кияк не заметил, как наступил рассвет. А когда дева договорила и предложила ему рассказать свою сказку, растерялся и едва не забыл слова.

К счастью, багрянец тут приподнял голову, и Тощий Кияк опомнился. Он взял свою свирель и поведал о том, как нашёл друга.

— Как восхитительно! — цветущая дева захлопала в ладоши.

— Очень трогательно! — дева со светляками утёрла с лица слёзы.

— Я знаю похожую историю, — сказала дева, чьи речи журчали, будто ручей. — О том, как морской змей подарил все свои жемчуга…

Тощему Кияку очень хотелось послушать про жемчуга. И всё же он сказал:

— Простите, прекрасные сказочницы. Мне пора идти, ведь мне ещё нужно дойти до самого горизонта.

Он думал уже вставать, но девы вдруг разозлились и стали на него шикать.

— Нельзя!

— Нельзя прерывать сказку!

Тощий Кияк растерялся и глянул на своего багрянца. Багрянец мирно спал, свернувшись кольцом вокруг и положив голову на обрубок крыла. Так Тощий Кияк понял, что ему ничего не грозит, и принялся слушать.

А багрянец прищурился и взликовал. Пусть Тощий Кияк считал его своим верным другом, сам багрянец не забыл того ужасного пламени, в котором сгорела вся его стая. Багрянец не забыл, как Тощий Кияк безжалостно вырвал его крыло. И каждый раз, слушая свирель, сделанную из его кости, багрянец обещал себе: он доживёт до того дня, как Тощий Кияк проспит опасность.

Теперь этот день наступил.

Девы сказали Тощему Кияку правду: они были сказочницы. Не сказали они другого: в крови этих сказочниц было колдовство, жили они в чудесной роще с самого начала времён, и не было у них сокровища иного, чем их сказки.

В роще для сказочниц было три главных закона.

Тот, кто вошёл в рощу, непременно должен выслушать хотя бы одну сказку.

Тот, кому рассказали сказку, непременно должен рассказать сказку в ответ.

Тот, кто не может рассказать сказки, должен быть съеден.

Волшебные травы и сладкие слова дурманили путников. Топкая земля затягивала их в сон. И однажды сказки непременно кончались, потому что сказочницы знали все сказки, которые им уже рассказали, и ни один человек не мог бы с ними сравниться.

Против сказочниц не годился великий кияков огонь. Ноги его топли, тело его онемело. Тощий Кияк рассказал уже десяток сказок и десяток сказок выслушал, и все они были так хороши, что Тощий Кияк захотел слушать их вечно.

— Что расскажешь в ответ ты? — прощебетала дева с цветущими волосами.

У тени её были длинные когти и острые зубы, а в голове у Тощего Кияка не осталось больше ни одной сказки.

— Расскажи нам сказку, — прожурчала другая дева.

— Ты должен нам сказку, — сказала третья. — Если нет больше сказки, тебе придётся расплатиться собой.

Тощий Кияк растерялся и едва не погиб, но увидел багрянца и сказал:

— Я расскажу вам о своём друге.

— Но ты уже рассказывал нам эту сказку.

— Это будет другая сказка, — возразил Тощий Кияк. — Честная.

И Тощий Кияк рассказал честную сказку: об одиночестве и том, как плохо бывает, когда не с кем разделить дорогу к горизонту. О том, что следы укусов в тени кровоточат, но стоят того, чтобы кто-то был рядом. О том, что нет звука лучше, чем песня свирели, и всё же Тощий Кияк мечтал лишь о том, чтобы свирель могла стать обратно крылом.

Багрянец от этого устыдился и заплакал. И когда девы, рассказав свою сказку и поняв, что Тощему Кияку нечего больше сказать, приготовились его съесть, багрянец поднял голову:

— Я расскажу вам сказку.

— Так не годится, — рассердилась дева. — Он должен.

— Я расскажу вместо него.

— Это он, — взвизгнула оскорблённая дева. — Это он должен нам сказку!

— Я много дней ел его тень, — сказал багрянец. — Я уже и есть его тень, и потому имею право говорить за него!

Сказочницы не могли с этим спорить, и багрянец стал рассказывать о том, как спрятался в железном ботинке и возжелал мести, потому что никакой другой сказки у него не было. А Тощему Кияку багрянец шепнул:

— Уходи. Уходи, пока они тебя не сожрали, и никогда не возвращайся.

Тощий Кияк поклонился багрянцу и ушёл к горизонту.

Так Тощий Кияк потерял своего друга. Но память о его преданности навечно жива в его памяти, и только о нём плачет киякова свирель.

❡❡❡

Как Тощий Кияк притворился богом

Однажды Тощий Кияк стал несчастной жертвой чужой глупости.

На долгом пути ему встретился один клан, в котором люди не знали, что в других частях Леса, далеко от них, тоже бывают люди. Они думали, будто и нет никого, кроме них самих, и что любой встреченный зверь — всего лишь зверь без ума и без сердца, но никак не человек.

В тот день Тощий Кияк обратился диким котом и бежал так по своим делам, пока ему не наступили на хвост. На него напрыгнули со всех сторон, истыкали булавками, повалили, спеленали, а Тощий Кияк только и успел, что удивиться, пока дикие люди, празднуя, потащили его к печи, чтобы сделать из Тощего Кияка ужин.

От этого Тощий Кияк удивился ещё сильнее и молвил человеческим голосом:

— Что вы делаете такое?

Люди испугались, всполошились, забегали.

В этих местах никогда не видели никаких других зверей, кроме зверей этого клана и всякой разной добычи. И зверей, которые говорили бы человечьими голосами, там тоже никогда не знали. Зато в тех местах верили в богов и рассказывали, будто гром может обернуться серой птицей с женским лицом, и из яйца этой птицы родится змей, который истрёт своей чешуёй мир.

Охотники позвали к Тощему Кияку своих знающих. Знающие ходили вокруг него, пели песни, курили травы. Потом один из них, самый важный, в одеждах, украшенных тысячей деревянных бусин, спросил:

— Говори, чудовище, и знай, что наше колдовство не позволит тебе солгать! Кто ты такой есть?

Тощий Кияк не был чудовищем. Тощий Кияк бежал котом по своим делам, только и всего. И ни в какое такое колдовство Тощий Кияк не верил, и поэтому Тощий Кияк мяукнул басом и сказал:

— Я — бог!

Люди вокруг повалились на колени, закрывая уши от гнева серой птицы, хотя птица не гневалась. Знающие запели громче, а один из них, самый некрасивый, уронил лучину и чуть не поджёг свои бусы.

— Бог?

— Бог!

— К нам снизошёл бог!

Весть эта быстро разнеслась по округе, и люди этого клана собрались посмотреть на бога.

Все они мечтали хоть пальцем прикоснуться к его шерсти. Все они возносили хвалу его мудрости, просили дать имена своим детям и молили о прощении всех прошлых ошибок. Ещё люди несли ему дары, от золота до колбасы.

Тощий Кияк встал было и собрался идти дальше, но его уговорили остаться на ночь. А за ночь люди отстроили Тощему Кияку храм в шесть этажей, пятнадцать стен, сорок четыре окна и двадцать один раз по двадцать одной свече. В каждой комнате храма поставили курильницы с травами, положили ткани и шкуры, высыпали в блюда богатые дары, а в дальней комнате замуровали пяток девиц и про всех них сказали, что они нетронутые.

Тощий Кияк много чего видел в своих путешествиях, но такого — никогда. Тощий Кияк бродил по свету бесчисленное множество лет, но нигде его не принимали так радушно, как в этом клане. И никогда раньше у Тощего Кияка не было своих собственных священников.

Их набралось две дюжины, все они сделали себе из беличьей шерсти ушки и носили их, как символ своей новой веры. Один чесал Тощему Кияку загривок, другой — разбирал пальцами спутавшуюся шерсть, третий — вкладывал в приоткрытую пасть всякие вкусности.

Были и те, что задавали вопросы. Тощий Кияк отвечал на них в меру своего разумения.

— Отчего бывает дождь? — спрашивал один.

— Дождь бывает, — лениво говорил Тощий Кияк, — оттого, что погода влажная.

Тогда люди клана стали сушить воздух полотенцами, чтобы не было дождя, и выливать с крыши воду вёдрами, чтобы дождь был. И по большей части всё у них получалось, и от этого они стали верить Тощему Кияку ещё сильнее.

— А как жить правильно? — спросили его.

— Сыто и интересно, — ответил Тощий Кияк.

Его слова передавали из уст в уста, от бабушек внучкам, от отцов к сыновьям. В клане старались жить сыто и интересно, а если у кого не получалось, тот шёл к Тощему Кияку и каялся.

Самому Тощему Кияку жилось ровно по его заветам: сыто и интересно. Но при всём при том часто ему казалось, что люди пытаются разодрать его на много маленьких божков. Ни на день его не могли оставить в покое: его тыкали амулетами, оружием и спицами, просили о благословениях и упокоях, спрашивали обо всём на свете и обо всём в клане рассказывали.

Несколько раз Тощий Кияк порывался уйти, но его всякий раз останавливали. Как же сможет клан жить без него, настоящего бога, который знает ответы на все вопросы и говорит человеческим голосом? Как искать смысл и свет в тёмной ночи без сияющих божественных глаз? Что ещё может подарить людям надежду и правду?

Тощему Кияку становилось стыдно за свою ложь, и он оставался.

Так длилось много поколений, и Тощий Кияк совсем освоился быть среди людей божественным котом. Но потом небо зажглось, и по нему по серебряной дороге к людям клана пришла сама Полуночь.

Она рассказала клану о том, что бывают другие люди и другие звери, и о том, что теперь все они станут равны, и о том, что звери станут бежать в её свите, а люди станут ловить их и свою дорогу, и все перемешаются, и мир станет чудесен, без войн, без жестокости, без богов.

Может быть, тогда люди поняли, что Тощий Кияк был ненастоящим богом. Должно быть, они разгневались и сделали бы Тощему Кияку что-нибудь нехорошее.

Но к тому моменту, как Полуночь отправилась по дороге дальше, Тощий Кияк успел улизнуть и смешаться со всеми другими богами.

❡❡❡

Как Тощий Кияк увидел Луну

Однажды Тощий Кияк остановился на ночлег на берегу, на чёрно-сером песке, под прозрачным звёздным небом.

Тощий Кияк спит крепко, но чутко, как и полагается могучему воину и умелому хитрецу. И ночью, когда небесный свет вдруг изменился и истаял, Тощий Кияк проснулся сразу же и остался лежать неподвижно, прислушиваясь и ожидая нападения.

Но никто не нападал на Тощего Кияка. Было совсем тихо, лишь плескала вода. И пламя в душе Тощего Кияка горело ровно, никого не боясь.

Тогда Тощий Кияк приоткрыл глаза и долго ещё лежал, глядя на слепые звёзды и не понимая, чего ему не хватает. А потом понял, что на небе вдруг не стало луны.

Плескали волны, и Тощий Кияк осознал, что он стал случайным свидетелем удивительного чуда. Он поднялся неслышно, подкрался к самому краю берега, залёг за камнями и смотрел, как купается в воде Луна.

Сойдя с неба, она стала прекрасна. Всё вокруг неё было волшебным и необыкновенным. Капли на её коже — чистый жемчуг, а из волос её рождались морские чудовища. Тощий Кияк смотрел за нею, не дыша.

Своим молоком Луна вскормила когда-то весь мир, вот и теперь баюкала его и пела ему чудесные песни. Своими руками Луна сделала когда людей такими, какие они есть, вот и теперь приглядывает за ними и обо всех них волнуется. Но для людей Луна всегда лишь холодный белый лик, чудесный и недоступный. И никому из живых нельзя глядеть на то, как купается Луна в водах.

Тощий Кияк смотрел на неё всю ночь, не отрываясь. Наутро пришло время отправиться в путь, и Тощий Кияк заставил себя уйти и шёл весь день, как заговорённый, стремясь достичь горизонта. Но когда наступил вечер, он понял, что снова стоит в чёрно-сером песке перед волнами.

Сперва Тощий Кияк огорчился и разгневался: как же так, что он шёл весь день, но никуда не пришёл? Но потом он понял, что из-за этого сможет ещё целую ночь смотреть на купание Луны, и это наполнило его счастьем.

Снова смотрел он от заката до рассвета, как Луна окунается в волны, и снова ушёл утром, и снова вернулся туда же. И так продолжалось много дней и много ночей, и Тощий Кияк был счастлив и несчастлив одновременно.

Потом Луна его заметила.

Людям не дозволяется видеть Луну такой. И никак нельзя было предсказать, что станет делать теперь Луна: спрячет ли она за пеной своё белое тело, или велит морским чудовищам пожрать негодяя? Луна изменчива и вольна в своих выдумках.

Луна призвала к себе Тощего Кияка мановением руки, и так же заставила кланяться.

— Я стану судить тебя, — сказала Луна.

Что это был за суд! На нём выступали свидетелями рыбы и звёзды, и все они говорили, что ничего не видели, потому что им тоже не дозволялось смотреть за купанием Луны. По всему выходило, что Тощего Кияка нельзя назвать виновным, но это решение Луне не понравилось.

Тогда она решила так: три сестры выйдут против Тощего Кияка с обвинением и клинком. И если какая из них его одолеет, значит был он виновен во всём, и за то будет сожран чудовищами, душу его пришьют к донному камню, а камень тот перевернут так, чтобы глядел в самую Бездну.

Если же Тощий Кияк одержит три победы подряд, значит, мысли его чисты. Тогда Тощий Кияк волен идти, куда захочет.

— Готов ли ты, — спросила Луна, — доказать в бою, что не виноват?

— Готов, — сказал Тощий Кияк.

Первой против него вышла старшая сестра. Она была совершенно белая, и крылья её были так белы, что слепили. У старшей сестры были белые волосы, заплетённые в тысячу кос, прекрасное девичье тело, острый меч и сто глаз, открытых в коже в самых неожиданных местах и готовых предсказать любое движение соперника.

Тощий Кияк знал, что ему никогда не одолеть такую воительницу. Поэтому он обернулся тонконогим журавлём, расправил свои удивительные перья и принялся танцевать.

Это был чудесный танец, полный грации и изящества. Старшая сестра смотрела на него, а затем опустила меч:

— Я не стану с ним сражаться.

Так Тощий Кияк выиграл свой первый бой.

Второй против него вышла средняя сестра. Она была черноволосая и страшная, в одной руке она держала меч, а в другой — посох.

— Мне безразлична твоя красота, — сказала средняя сестра. — Я выполню волю Луны!

В словах средней сестры была страшная сила. Она будто писала по воздуху чарами, и от этого сама земля содрогалась. Тощий Кияк знал, что ему никогда не одолеть её в честном бою.

Поэтому он обернулся ветром и стал летать вокруг средней сестры, хватать за хвост её слова и путать их все между собой, и от этого средняя сестра сердилась, а колдовство её не получалось. А в какой-то момент Тощий Кияк сумел схватить словечко «не» и спрятать его в карман.

И когда средняя сестра сказала:

— Я переборю тебя!

Тощий Кияк выпустил пленённое им «не», и так получилось, что средняя сестра сказала:

— Я не переборю тебя.

Эти её слова стали правдой, и средняя сестра проиграла.

Так Тощий Кияк выиграл свой второй бой.

Наконец, против него вышла третья сестра, самая младшая. Была она совсем юной, рыжей и смешливой. В руках её были цветы и совсем короткий ножик, будто кухонный, вместо меча.

Тощий Кияк не хотел сражаться с ней всерьёз, потому что она показалась ему совсем беззащитной. Тощий Кияк решил убегать, чтобы младшая сестра устала за ним гоняться, потерялась и сама сдалась.

Он обернулся самым быстроходным конём и бежал, бежал, бежал, а как притомился — обратился крошечным жуком и спрятался. И думал, что так выиграет и третий бой, но младшая сестра сама обернулась лисой и нашла его в самом укромном уголке Леса, о котором только смог подумать Тощий Кияк.

Она схватила свою добычу и поволокла её к Луне.

Но, поскольку Тощий Кияк был к ней по-своему добр, младшая сестра решила и сама оказать ему милость. Она отрезала ему голову и спрятала её под священным деревом, а Луне принесла только пустое тело.

Долго, очень долго залечивал свои раны Тощий Кияк. Порой ему казалось, что он умер несколько раз и несколько раз родился, и что стал сам корнем священного дерева. Но время настало, и однажды из корней вышел новый Тощий Кияк, сильнее и мудрее прежнего.

Он был зол на Луну, которая обошлась с ним так жестоко. Он собрал всю свою мощь и всю свою силу и решил во что бы то ни стало посмотреть вновь на купание Луны и уйти в этот раз безнаказанным.

Он нашёл волшебный берег с чёрно-серым песком и лёг на нём, делая вид, что уснул. Так он лежал всю ночь, но свет звёзд оставался прежним, а вода плескала ни о чём.

Луна не купалась больше в этом месте: она ушла в другие воды, где её не могли больше потревожить. И всю ночь Тощий Кияк лежал на песке впустую.

А наутро на песке лежали золотая монета, горсть жемчужин и бессчётно желудей.

❡❡❡

Не веришь? Зря! Всё это — самая правдивая из всех правд.

Давным-давно Тощий Кияк возжелал узнать, что скрывается за горизонтом. Тощий Кияк шёл к горизонту так долго, что само время успело в себе запутаться. Он сносил свои железные сапоги и выпил за время пути целое озеро. Он пробирался через колючие чащи, шагал по дну штормового моря, взобрался на гору, на которой не гнездятся птицы. В своих путешествиях Тощий Кияк встретил много поразительных существ и пережил бессчётно удивительных приключений.

Так он шёл к горизонту, пока не истлел и не стал песком.

Или, может быть, так он и идёт до сих пор.