Ваше здоровье, сэр Генри

Глава 1

– Скажите, Холмс, что для вас, все-таки важнее – торжество закона или торжество справедливости?

Признаюсь, этот вопрос был с моей стороны провокацией. Ведь мне не раз случалось быть сообщником Холмса в некоторых делах, с точки зрения закона, небезупречных. И я прекрасно знал, что мой друг отступает от буквы закона лишь в тех случаях, когда это необходимо для восстановления попранной справедливости или ради спасения невинной жертвы. Я это знал, и Холмс знал что я знаю… Но сегодня на него напало чересчур отстраненное настроение, которое мне решительно не нравилось. Не нравилось настолько, что захотелось как-то его расшевелить.

В те дни, когда мой друг не был захвачен очередным расследованием, он особенно внимательно читал криминальную хронику в «Таймс» и «Дейли телеграф», а порой, в поисках интересных дел, зарывался и в кипу бульварных газет. Как он говорил: «Чтобы держать руку на пульсе преступного мира столицы». Порой из этого мутного потока получалось выудить по-настоящему интересные дела, но, увы, это случалось нечасто. И вот, сегодня, не найдя ничего занимательного и достойного своих аналитических способностей, Холмс, почему-то, не разозлился, как бывало прежде, а впал в полнейшее безразличие. И в ответ на мой выпад, который в другом настроении, счел бы обидным и взвился как ужаленный, он только улыбнулся.

– Конечно, я за торжество справедливости. Хотя порой, Уотсон, мне кажется, что эта справедливость нужна только мне одному.

И прежде чем я кинулся его утешать и разубеждать, горячо оспаривая это утверждение, Холмс продолжил:

– А порой эта самая справедливость становится не нужной даже мне. – Улыбка его из печальной превратилась в саркастическую. – Помните дело с собакой Баскервилей?

– Еще бы! Эта история оставила неизгладимый след в моей душе. До сих пор я порой вздрагиваю, вспоминая гнетущий ужас неизвестности, который промозглым туманом клубился вокруг меня и несчастного сэра Генри на болотах. Но почему вы вдруг вспомнили о том давнем призраке?

– Это дело послужило материалом к одной из ваших самых ярких повестей. – Холмс снова скривил губы в невеселой улыбке. – По крайней мере, так о нем пишут критики. Помните, дорогой друг, как вы, воспользовавшись моим благодушным настроением, выпытывали подробности расследования? Я тогда сослался на свою забывчивость и объяснил вам всё кое-как. – Он, словно решив для себя что-то, вскочил с кресла и, взяв свою трубку, принялся её набивать. – Каким же я был болваном! Надо было запретить вам писать об этом деле!

Холмс зашагал по гостиной из стороны в сторону, с трубкой в руках. Вся его утренняя отрешенность куда-то исчезла. Передо мной был прежний Шерлок, одержимый какой-то новой идеей.

– Я был уверен в тот момент, что дело закрыто... – Он зажег спичку и, закурив, выпустил изо рта кольцо сизого дыма. – Прошло более двух лет, а это дело не завершено до сих пор. Мало того, ваш рассказ, опубликованный в журнале, сам стал участником игры, и повлиял на сэра Генри Баскервиля, не с лучшей стороны.

Честно сказать, я был ошарашен.

– Но ведь собака убита, и всё закончилось!

– Ошибаетесь, дорогой друг! – Он выпустил в потолок новый клуб дыма и снова уселся в кресло. – Да, несчастное животное издохло на болотах, но шакалы живы и до сих пор кружат около сэра Генри. Сегодня утром мне пришло письмо от доктора Мортимера. Он просит меня защитить сэра Генри. И от кого бы вы думали?

– Я теряюсь в догадках.

– От Бэрил, урожденной Гарсия. Она же миссис Ванделер, она же мисс Стэплтон.

– Но разве между ними не все кончено?

– Вернувшись из кругосветного путешествия сэр Генри, как вы знаете, некоторое время жил в Лондоне. А недавно он вернулся в своё родовое поместье и там снова повстречал Бэрил.

– И что произошло? – У меня засосало под ложечкой от нехорошего предчувствия.

– Этот болван ей все простил! Вы, мой дорогой, видимо тоже поддались обаянию этой особы, и изобразили её в своем повествовании несчастной невинной овечкой. Но сэр Генри!.. Впрочем, он читал вашу повесть.

– Холмс, я вас решительно не понимаю. Разве вы сами не говорили мне…

– Послушайте, Уотсон, с точки зрения закона наказать можно было только Стэплтона. Но он исчез. Против всех остальных у меня не было улик, достаточных для суда присяжных. Я не смог разрешить это дело так, как того требовала справедливость. События разворачивались столь стремительно, что у меня не хватило времени для сбора веских доказательств. К тому же, тогда мне казалось, что сама жизнь наказала негодяев. Поэтому я не стал предавать огласке некоторые открывшиеся мне факты. Но сегодня я расскажу вам всё в деталях. Боюсь, нам снова придется действовать, и мне может понадобится ваша помощь. Только обещайте, что мои разъяснения останутся между нами, по крайней мере до моего специального разрешения, или же до самой моей смерти.

– Мой друг, вы можете на меня полностью положиться.

– Тогда начнем с Джеймса Мортимера. Мне этот человек с первых минут знакомства не понравился, хотя я и не смог поначалу найти рационального объяснения своей, что ли, брезгливости по отношению к нему. Помните, как мы упражнялись в дедуктивном методе, исследуя его трость, а затем он сообщил нам, что трость подарена ему друзьями на свадьбу? Вы заметили, как я был раздосадован. Дело не только в том, что я не угадал причину подарка. Просто Мортимер не производил впечатления женатого мужчины. Он выглядел как закоренелый холостяк, как человек, не только не имеющий жены, но и вовсе не заботящийся о том впечатлении, которое он производит на дам. И тем не менее, он оказался женат! Помните его слова, точно переданные в вашей повести: «Я женился и оставил лечебницу, а вместе с ней и все надежды на должность консультанта. Надо было обзаводиться собственным домом». Согласитесь, Уотсон, так не говорят о счастливом браке. С другой стороны, на мой взгляд, только роковая страсть может заставить человека столь круто, и не в лучшую сторону, изменить свою жизнь. Мортимер два года проработал в Чаринг-Кросской лечебнице хирургом, проживая не в собственном доме, а в казенной квартире при больнице. У него были блестящие перспективы. Ради чего он от них отказался? Кроме того, далеко не каждая женщина сочтет за благо жить не в столице, а в таком глухом уголке, как Гримпен. Вот вы, Уотсон, женившись, ведь не покинули Лондон?

– Разумеется, нет. – Я, кажется, начал понимать, к чему он клонит. – Вы же помните, я снял отдельную квартиру и занялся врачебной практикой. Семья, всё же, требует больших средств, чем жизнь холостяка. Но не настолько…

– Не настолько, чтобы отказаться от жизни в Лондоне и карьерного роста, совершенно верно! И еще один мой вывод оказался чересчур поспешным. Я сказал, что доктор Мортимер не честолюбив, предполагая, что он добровольно покинул столицу. Однако список его опубликованных работ и та горячность, с которой он рассуждает о карниологии – любимых его черепах, говорят за то, что пред нами человек, живущий наукой и мечтающий сделать карьеру. Хотя научные публикации Мортимера прекращаются с его переездом в Гримпен, он не оставил своих занятий. Помните, он затеял раскопки в Длинной Низине и нашел там кости неолитического человека? Стали бы вы на свои средства финансировать раскопки, Уотсон? Я узнавал, это довольно дорогое развлечение, а надежды на находку груды золота в этих болотах нет. Мортимер не Шлимман, а Девоншир не Троя. В наших курганах археологи находят лишь битые горшки и древние кости. На раскопках не разбогатеешь, и Мортимеру это известно. Однако он на протяжении месяца оплачивал работу дюжины землекопов, только ради того, чтобы добыть редкий череп! О нет, Мортимер вовсе не собирался похоронить свой исследовательский дар в провинциальной глуши. Мне пришло на ум только одно объяснение его срочного ухода из Чаринг-Кросской лечебницы – какой-то скандал. Я, признаться, навел справки для выяснения обстоятельств этого скандала, и обнаружил, что Мортимеру предъявили обвинение в содомии. Подробности за давностью лет мне узнать не удалось, но, по слухам, Мортимер домогался внимания одного из своих юных пациентов. Тот пожаловался отцу, и, если бы не экстренные меры, предпринятые дирекцией госпиталя, то разразился бы нешуточный скандал.

Холмс снял с книжной полки увесистый том и несколько секунд сосредоточенно перелистывал страницы.

– Ага, вот оно. Семь лет назад, когда произошли эти события, по закону за содомию Мортимеру грозили бы десять лет каторги или пожизненное заключение, а на репутацию лечебницы легло бы несмываемое пятно. Ирония судьбы – в следующем после спешного увольнения Мортимера, 1885 году уголовное уложение подкорректировали принятием «Акта о крайней непристойности», в котором отказались от клейма «содомия». С этого времени любые попытки «нечестивого акта» между мужчинами пресекаются и караются двумя годами тюрьмы с предписанием исполнения каторжных работ, или же без оных… А в начале века по такому обвинению казнили. Как стремительно всё меняется, Уотсон.

– Если перемены пойдут столь быстро, то, глядишь, лет через десять уголовное наказание за содомию вовсе отменят.

– В таком случае, еще через десяток лет содомитов начнут выбирать в парламент, – буркнул Холмс. – Впрочем, даже современное, более мягкое наказание разрушило бы карьеру Мортимера. Видимо, кто-то из руководства лечебницы поговорил с ним, разъяснив все нюансы дела и его перспективы. После чего Мортимер поспешил уволится и исчезнуть из столицы. Официальным поводом послужила его женитьба, но я не сомневаюсь, что этот человек женился лишь ради того, чтобы лишний раз обеспечить себе алиби, продемонстрировав свою натуральную ориентацию.

– Но если брак был фиктивным, то его жена ни за что не поехала бы с ним из Лондона в глухую провинцию. А он, в разговорах, не раз ссылался на то, что дома его ждет жена.

– Вы её видели, друг мой?

– Нет, а что?

– Сойдя с лондонского экспресса в Кумб-Тресси, я сразу отправился в Гримпен. Разумеется, переодевшись. Это маленькая деревушка, но хромой глуховатый поденщик, появившийся в деревне в поисках работы, не вызвал никаких подозрений, и смог выведать массу подробностей. У домашних слуг и батраков тоже есть глаза и уши, но многое из того, что они видят и слышат, работяги не станут рассказывать полисмену или респектабельному сыщику из Лондона. Зато с радостью поделятся сплетнями с таким же бедняком. Иногда просто в качестве доброго совета, а иногда в доверительной беседе за кружкой пива. Жаль, что этот аспект не нашел отражения в вашем рассказе. Право, получилось, что я в своих рассуждениях опирался на неправдоподобно малое количество фактов. Итак, вернемся к нашему дорогому доктору. Я видел его жену. Она не из тех красавиц, ради которых молодые люди готовы бросить всё и уехать в провинцию. Это болезненная не слишком молодая женщина, со следами оспы на лице. Бедняжка явно имела мало шансов выйти замуж, поэтому и приняла предложение Мортимера. Её служанка уверяла меня, что Джеймс и его супруга просто живут под одной крышей, и не более того. В сельской местности близкие соседи стараются почаще встречаться друг с другом, но Моритмер предпочитает ходить по гостям один, без жены. И ещё – после пяти, а теперь уже семи лет совместной жизни у них нет детей. Возможно, вступая в брак с Мортимером, несчастная женщина ничего не знала о его наклонностях. Тем горше было её разочарование. И уж естественно, она никак не заботится о муже и не стремится облагораживать его внешний вид. Похоже, даже его служанка этим не озабочена. Супруги Мортимеры живут каждый в своем мире, не разъезжаясь и не устраивая скандалов, лишь для того, чтобы сохранить видимость приличия.

– Хорошо, – я поднял руки, показывая, что не в силах сопротивляться доводам Холмса. – Предположим, что доктор Мортимер содомит. По крайней мере собственная жена его не интересует. Но ведь доктора не выгнали из лечебницы, ему даже вручили на прощание дорогой подарок – его трость, с которой и началось наше расследование.

– Мой дорогой друг, – печально покачал головой Холмс. – Вынужден вас огорчить. Не у одного Мортимера в Чаринг-Кросской лечебнице были патологические наклонности. Просто это тщательно скрывали. У него были друзья, искренне сожалевшие об его отъезде.

– Но разве эти наклонности делают Мортимера преступником по делу о собаке?

– Не делают, – кивнул Холмс. – Но перед нашими глазами уже совсем другой образ. Человек порочный и способный на низкие поступки. И вот ещё на какую особенность я обратил внимание. Доктор Мортимер большой специалист по человеческим черепам. Глядя на человека он, как мы имели возможность убедиться при первой же встрече, видит не только лицо, но и весь череп в деталях. У Мортимера удивительно наметанный глаз на форму черепа, и он глубоко знаком со всеми теориями о связи между внешностью, лицом, формой черепа и преступными наклонностями. Однако, как я узнал совершенно определенно, проконсультировавшись с ведущими специалистами в корниологии, по форме черепа можно определить и родственные связи человека. От расовых и этнических, до связей близкородственных. У близких родственников, мой друг, черепа практически идентичны. Простые люди не замечают этого, потому что смотрят не на суть, а на украшения вроде усов, бороды, волос. Более внимательные физиономисты обращают внимание на выражения лиц, на эмоции, гримасы, наиболее часто проявляющиеся на лице человека, и потому оставляющие неизгладимый след на мускулатуре. Эта мускулатура даже у близких родственников может быть развита по-разному, но вот форма черепа у них будет очень похожей. Я и сам, внимательно вглядываясь в форму черепа различных людей смог удостоверится в правильности этого наблюдения. У кровных братьев и сестер форма черепа совершенно идентична. От родителя к потомку она, как правило, меняется несущественно, если только это не брак людей с сильно отличающимися по форме черепами.

– Очень интересно, но какое это имеет отношение к преступлению?

– Терпение, мой друг. Когда я увидел фамильные портреты Баскервелей, то практически сразу разглядел среди них лицо, как две капли воды похожее на Стэплтона. А доктор Мортимер неоднократно за два года общения с сэром Чарльзом видел эту галерею. Мало того, он сам говорил нам, что младший брат несчастного сэра Чарльза Баскервиля, Роджер Баскервиль, был как две капли воды похож на того самого Хьюго Баскервиля, виновника родового проклятия. То есть, он видел и портрет Хьюго, и портрет или фотографию Роджера.

– Или слышал от сэра Чарльза об этой похожести, – возразил я.

– Даже если так, это ничего существенно не меняет. Черепа близких родственников столь похожи друг на друга, что специалист сразу заметит сходство. Рассуждая на досуге над этим вопросом, я специально изучал фотографии Стэплтона, сэра Чарльза и сэра Генри. Их черепа очень похожи! Перед глазами доктора Мортимера постоянно был сэр Чарльз, и уж его-то Мортимер прекрасно изучил. А затем, представьте себе, по соседству появляется некий Джек Стэплтон, с точно таким же строением черепа и с лицом, как две капли воды похожим на портрет Хьюго. Я уверен, что первым же, инстинктивным порывом доктора Мортимера было спросить Стэплтона, не родственник ли он сэру Чарльзу Баскервилю. О том, как протекала первая встреча Мортимера и Стэплтона, я могу только догадываться. Но мне ясно одно: раз Мортимер не открыл сэру Чарльзу, что Стэплтон его близкий родственник…

– То есть он сообщник убийцы! – К меня в голове всё перевернулось. – Бедный сэр Чарльз! Всё сходится! Только лечащий врач мог с уверенностью сказать, что сердце пожилого человека не выдержит шока от встречи с чудовищной собакой. Возможно, именно Мортимер подсказал Стэплтону метод убийства.

– Тут, мой друг, мы вступаем в область предположений. Кто разработал план преступления, сейчас уже не столь важно.

– Важно то, что единственные близкие друзья сэра Чарльза оказались его погубителями! Они не только не старались отвратить разум баронета от древнего суеверия, но и всячески поддерживали, раздували его страхи, чтобы затем, в кульминационный момент нанести страшный удар… Какая низость! Мортимер, зная что у старика слабое сердце, разработал сценарий чудовищного спектакля. Стэплтон натравил собаку. И Мортимер же, засвидетельствовав смерть, поставил в этом преступлении точку.

– Возможно, всё так и было, – кивнул Холмс. – Ведь Мортимер является для приходов Гримпен, Торсли и Хай-Бэрроу не только сельским врачом, но и медицинским чиновником, осуществляющим также функции санитарного врача. Никто не усомнился в его заключении. Но к чему излишний драматизм? Помнится, Мортимер говорил о том, что сэр Чарльз привез весьма ценные материалы из Южной Африки, и они провели немало приятных вечеров, обсуждая сравнительную анатомию бушменов и готтентотов. Вы задумывались над тем, что это были за материалы? Я во время своего пребывания в Баскервиль-холле полюбопытствовал заглянуть в библиотеку. Там на стенах висело несколько неплохих фотографий и зарисовок африканских аборигенов. Но не эти картинки интересовали Мортимера. Сэр Чарльз привез из Африки большую коллекцию скелетов и черепов – эти трофеи хранились за стеклом в одном из шкафов. Возможно и сейчас там пылятся, если их не забрал Мортимер. Уверяю вас, дела сэра Чарльза в Африке были связаны не только с куплей-продажей ценных бумаг. Ему приходилось сражаться и убивать. И, наверное, не во всех переделках у него оставались чистыми руки и совесть. Полагаю, он, добывая свой миллион фунтов, совершил много такого, о чём горько жалеют в старости, на пороге высшего суда. Поэтому, вспомнив о родовом проклятии он и ждал той же кары, что постигла его необузданного предка Хьюго.

– Вы хотите сказать, что сэр Чарльз был наказан поделом, за какие-то свои прежние злодеяния, и это оправдывает убийц?

– Нет, конечно. Убийц это нисколько не оправдывает. Но это объясняет суеверный страх сэра Чарльза.

– Постойте, но если Мортимер — сообщник Стэплтона, то зачем он пришел к нам? Зачем было рисковать и приглашать сыщиков, чтобы они расследовали твоё же преступление? Неужели Мортимер надеялся одурачить самого Шерлока Холмса?

Холмс рассмеялся и, вытряхнув пепел из трубки, принялся забивать её вновь.

– И тем не менее, ему какое-то время удавалось дурачить меня. Когда Мортимер к нам приехал, я обратил внимание на то, что он чего-то чертовски боится. Просидеть час в ожидании, и уйти позабыв трость! А потом, когда он излагал суть дела, у него руки дрожали, а глаза бегали, как у пойманного с поличным воришки. Нет, Мортимер не убийца. Он человек амбициозный, безнравственный, изворотливый. Но у него просто духу не хватит, чтобы убить. Я тоже не мог понять, что заставило его решиться на участие в убийстве и почему вдруг он к нам приехал. Последним звеном в цепочке рассуждений стало завещание сэра Чарльза. Мортимер, при всех его странностях, обладает счастливой способностью нравиться людям. Он пришелся по душе сэру Чарльзу. Не смотря на большую разницу в возрасте и общественном положении, быстро стал близким другом старого баронета, и тот назначил Мортимера своим душеприказчиком. Даже завещал изрядную сумму – тысячу фунтов. Со слов Мортимера выходило, что он, вроде бы, знал о наследнике, но…

Холмс снова принялся раскуривать свою трубку. Наконец он вольготно откинулся на спинку кресла и, выпустив изо рта аккуратное дымное колечко, продолжил:

– Но подробно расспросив чету Бэрриморов, кучера, соседей, а также наведя справки в адвокатской конторе, заведовавшей делами Баскервилей, я выяснил, что про Генри ни в Баскервиль-холле ни в окрестностях не знал никто, кроме самого сэра Чарльза. Про наследника знали лондонские адвокаты сэра Чарльза, которые и отыскали Генри. Таким образом, и Стэплтон, и Мортимер были уверены, что между наследством в почти миллион фунтов и Стэплтоном стоит только сэр Чарльз. Выяснив это, я понял мотив преступления. В нашу первую встречу Мортимер лгал, чтобы выгородить себя. И эта ложь, не являясь серьезным доказательством для суда, тем не менее изобличает его причастность к убийству. Согласитесь, знай он о том, что наследство перейдет к молодому племяннику, преступление сразу лишилось бы мотива.

– Хорошо, – я закурил новую сигарету. – Но если Стэплтон рассчитывал получить всё наследство, как сын младшего брата Баскервиля, Роджера, то на какую выгоду надеялся Мортимер?

– Вероятно, Стэплтон пообещал ему крупную сумму за помощь и дальнейшее молчание. После того, как сэр Чарльз скончался, негодяи, видимо, уже потирали руки. Однако, распечатав конверт с завещанием и огласив последнюю волю сэра Чарльза, наш доктор был сильно разочарован. Скорее всего, Мортимер потребовал от Стэплтона оплаты своего содействия в преступлении, хотя бы частичной. Теперь он мог шантажировать Стэплтона, а тому нечем было заплатить. Да он, вероятнее всего, и не собирался расплачиваться. Стэплтон – хладнокровный убийца. Он мог пригрозить, что просто пристрелит Мортимера или утопит его в болоте. И Мортимер осознал, в какую скверную историю он угодил. Теперь речь шла уже не о получении доли наследства, а о спасении собственной шкуры. Стэплтон, тем временем, решил идти до конца и устранить сэра Генри, потребовав содействия в этом от доктора Мортимера.

– И вы хотите сказать, что совершив одно убийство, Мортимер вдруг, терзаемый муками совести, решил не допустить другого? И это при том, что сэр Чарльз считал его другом, радушно принимал в своем доме и помогал деньгами, а сэр Генри был для него человеком незнакомым, совершенно посторонним!

Холмс взглянул на меня с легким сожалением.

– Дорогой Уотсон, я столько времени уделил описанию морального облика нашего доктора, а вы все ещё пытаетесь обосновывать его поступки, исходя из морали приличного человека. О какой дружбе, о какой признательности за благодеяния может идти речь? Убить старика было легко. Мортимеру для этого не требовалось делать ничего особенного. Просто не раскрывать инкогнито Стэплтона перед сэром Чарльзом, дать несколько дельных советов, подстегнуть страх старого баронета перед древней легендой… Я уверен, что он не осмелился даже подтолкнуть сэра Чарльза к могиле при помощи каких-нибудь специальных препаратов. Мортимер не сделал ничего такого, что могло бы рассматриваться в суде, как состав преступления.

– А теперь нужно было убить молодого, здорового, видимо, не суеверного человека. – Я вскочил, не в силах боле усидеть в кресле, и зашагал по комнате. – Мне понятен ход ваших мыслей, Холмс. Мортимер обратился к вам не потому, что боялся за жизнь сэра Генри. Он боялся за собственную жизнь, и надеялся что ваше появление в Баскервиль-холле спугнет Стэплтона. Или же Мортимер надеялся выставить своего сообщника как убийцу, а самому остаться в стороне.

Я выбросил в пепельницу выкуренную сигарету, и налил себе из графина воды. У меня в горле пересохло от волнения. Многие неясности этого дела, наконец-то вставали на свои места.

– Вот теперь вы рассуждаете здраво, мой друг. Но это была очень рискованная игра, а Мортимер – трус. Придя к нам он вдруг обнаруживает, что мы почти всё про него знаем по одной только трости. Он страшно испугался, однако отступать было уже некуда.

Дверь гостиной распахнулась и в комнату вошла миссис Хадсон.

– Боже, как накурено! – Она подошла к окну и подняла раму. – Доктор Уотсон, скажите хоть вы ему, что чрезмерное курение вредит здоровью… Хотя, судя по пепельнице, вы тоже немало дымили. Может, я лучше вам кофе сварю?

– Да, пожалуй. Будьте так любезны, – рассеяно ответил Холмс.

– Боже мой! – Внезапно осенило меня. – Ведь Мортимер прожил в Гримпене дольше сэра Чарльза и Стэплтона. Он пять лет изучал стоянки первобытных людей и несомненно выучил все приметы Гримпенской трясины. Это Мортимер показал Степолтону путь к островку – там ведь есть неолитическое поселение и доктор, наверняка, бывал там! А останки Снуппи на острове? Как бы сумел спаниель Мортимера один пробраться в сердце трясины? И, главное, зачем? Никто из нас не поинтересовался, где был Мортимер в ночь смерти сэра Чарльза и в ночь смерти Стэплтона.

– Браво, друг мой, – заулыбался Холмс.– Вы делаете успехи.

Миссис Хадсон сокрушенно покачала головой и вышла из комнаты, неслышно притворив за собой дверь.

– Обратившись к нам, Мортимер обеспечил себе алиби и защиту, – Холмс поморщился. – Случись с ним что-нибудь во время расследования, и преступник не ушел бы от наказания. Стэплтон это понимал. Теперь у Мортимера оставалась надежда шантажом сорвать деньги со Стэплтона и, в то же время, остаться непричастным к убийству. У нас не было против Мортимера никаких прямых улик. Нет их, кстати, и сейчас.

– Постойте, Холмс! Как же так? Зная всё это, вы отпустили сэра Генри в кругосветное путешествие с этим негодяем, с доктором Мортимером?!

– Смерть сэра Генри не принесла бы Мортимеру никакой пользы. Как личный врач и друг, Мортимер получал от Генри постоянный доход. А немалую часть времени в кругосветном путешествии, которое оплачивал, естественно, сэр Генри, доктор посвятил своей страсти к антропологии вообще и карниологии в частности.

Дверь гостиной открылась, и миссис Хадсон внесла поднос с кофейником, молочником и двумя фарфоровыми чашками.

– Ваш кофе, господа. – Она строго глянула на дымящего трубкой Холмса. Тот закашлялся и принялся вытряхивать в пепельницу ещё не догоревший табак.

Расставив кофейник, молочник и чашечки на столе, миссис Хадсон забрала поднос и направилась к выходу. В дверях она обернулась:

– Я сейчас пойду в бакалейную лавку. Не забудьте закрыть окно, когда воздух в комнате станет почище.

Когда внизу хлопнула входная дверь, я с улыбкой повернулся к Холмсу.

– У вас очень милая домохозяйка, не правда ли?

Мои слова заставили Холмса, задумчиво глядевшего на закрытую дверь прихожей, встрепенуться. Он сурово глянул на меня и принялся разливать кофе в чашки.

– Мой дорогой Уотсон, к тому, что в данный момент беспокоит меня больше всего, это не имеет ни малейшего отношения.

– Не согласен, друг мой. Женщины имеют отношение ко всему на свете.

– Даже к доктору Мортимеру, как выяснилось! – Холмс рассмеялся. – Неужели вам не интересно, почему его встревожила возобновившаяся связь сэра Генри с Бэрил?

– Ничего удивительного. Богатый постоянный пациент – это находка для практикующего врача. Мортимер надеялся лечить молодого баронета ото всех болезней, явных и вымышленных, до конца своих дней. А Бэрил слишком много знает о сообщнике своего погибшего мужа и наверняка попытается удалить его от сэра Генри.

– Вы конечно правы, доктор Уотсон. Кому как не вам знать повадки домашних врачей. Но боюсь, что Мортимер имеет основания опасаться не только за свой кошелек, но и за жизнь сэра Генри. – Холмс вдохнул кофейный аромат и принялся пить из чашечки мелкими глотками.

– Право, Холмс, это ваше предвзятое отношение к слабому полу…

– Почему же предвзятое? По крайней мере в случае с Бэрил такое отношение основывается на ряде фактов и на всестороннем их осмыслении. В своем рассказе вы описали Бэрил как невинную жертву, в то время как она была сообщницей Стэплтона, весьма расчетливой и неглупой.

Признаться, это утверждение возмутило меня до глубины души:

– Докажите!

– С удовольствием, мой друг. Бэрил Гарсия и Джек, тогда еще Баскервиль, поженились в Коста-Рике. Уверяю вас, Уотсон, казенные деньги они тратили вместе. Но затем произошло нечто для меня удивительное. Обвиненный в растрате Джек Баскервиль бежал в Англию, а Бэрил, избалованная красавица, привыкшая к роскошной жизни, вместо того, чтобы расстаться с опозоренным мужем, бежит вместе с ним. Из привычной ей тропической страны – в царство холода, дождей и туманов. Бэрил не бросила мужа и после краха школы, когда он растратили всё свое состояние и вынужден был снова сменить фамилию. Она даже согласилась назваться его сестрой, чтобы надежнее замести следы. Всё это свидетельствует о том, что она любила этого человека. Возможно в такой любви есть что-то нездоровое – тут я не берусь судить. Я сыщик, а не специалист по нежным чувствам. Но в любом случае Бэрил не могла не знать, что её муж преступник.

Я вскипел от возмущения.

– Холмс! Это просто невозможно. Вы ко всем женщинам относитесь предвзято. Всё перечисленное вами никак не доказывает вины Бэрил в истории с собакой.

– Стэплтон каждый день отлучался на болота кормить собаку. Неужели у неё ни разу за эти три месяца не возникало вопросов о том, куда он ходит и кому носит еду? Он держал собаку на острове, а вешки на тропинке, ведущей на остров, они ставили вместе. Это сказала нам сама Бэрил.

– Получается, она не могла не знать и про обстоятельства убийства сэра Чарльза… Именно поэтому она поспешила предупредить сэра Генри!

– Итак, Уотсон, перед нами уже не невинная овечка, а соучастница убийства. – Холмс довольно улыбнулся и снова отпил кофе. – Рассуждаем дальше. Вы считаете, что Бэрил поехала в Лондон вместе с Джеком Стэплтоном?

– Но вы же сами сказали…

– А теперь я думаю, что она оставалась в Мэррипит-хаусе. Стэплтон сам мог написать сэру Генри анонимное письмо, а присутствие Бэрил в Лондоне могло ему только помешать.

– Но зачем тогда он писал «если вам дорога жизнь, держитесь подальше от торфяных болот»? Он что же, предостерегал от самого себя?

– Это обычная психология, Уотсон. – Холмс зябко повел плечами и, оглядевшись, заметил у себя за спиной открытое окно. – Я абсолютно уверен, что большинство мужчин, получив такой «совет», нарочно отправятся навстречу опасности. – Он с шумом опустил раму и обернулся ко мне. – Неужели вам проще поверить, что Бэрил готова была предать мужа, с которым она прошла через огонь и воду, ради того, чтобы спасти чужого человека?

– Но она полюбила сэра Генри!

– Вы не перестаете меня поражать, Уотсон. В то время она даже не знала, как он выглядит! Помните, как она приняла вас за сэра Генри?

– Но… Я ничего не понимаю. Если она не хотела предотвратить преступление, зачем было предостерегать…

– Это Стэплтон её научил, для того чтобы создать соответствующую атмосферу. Мортимер, Стэплтон и Бэрил создавали вокруг сэра Генри атмосферу безысходности и страха, как прежде вокруг сэра Чарльза. Но потом кое-что изменилось. Сэр Генри влюбился в Бэрил, как мальчишка. Это вовсе не входило в планы Стэплтона, иначе он не устраивал бы сцен ревности. А после объяснения на болотах, которое вы, дорогой Уотсон, имели возможность наблюдать, было, видимо, еще одно объяснение – между Джеком Стэплтоном и Бэрил. Возможно именно тогда появились синяки на её руках и рубец от плетки на шее. Но если бы она захотела избавиться от деспотичного мужа, то могла бы сбежать в Баскервиль-холл и все рассказать сэру Генри, или вам. Ведь Стэплтон не держал её взаперти.

– Она просто не решалась этого сделать. Ведь она всего лишь слабая женщина.

– Возможно, вы правы, Уотсон. Но в последний день, когда сэр Генри пришел в Меррипит-хаус, Берилл вышла к гостю…

– Когда я подкрался к их дому, то не увидел её!

– И всё же, она сыграла свою роль в этом спектакле. Я спрашивал у сэра Генри, как бы между прочим, выходила к ним во время его последнего визита Бэрил или нет. Оказалось, что, да, спускалась, но не надолго. Когда мужчины после ужина устроились у камина, чтобы выкурить по сигаре, она отправилась спать. Собака была в этот момент уже в сарае, и Бэрил не могла об этом не знать, однако она не предупредила сэра Генри.

– Она не могла решится на это в присутствии мужа, а он, думаю, вряд ли оставлял их наедине.

– Хорошо. Следующий вопрос. Мы нашли её в кладовке, на втором этаже, крепко привязанной простынями к деревянной подпорке. Когда Стэплтон её связал?

– Само собой, после того, как ушел сэр Генри.

– И как вы думаете, мой друг, сколько времени потребуется на то, чтобы привязать женщину к столбу, если она сопротивляется?

– Она была связана очень добротно… Ну, четверть часа. Или хотя бы минут десять.

– Ожидая в засаде мы находились в полумиле от дома. Молодой Баскервиль торопился и преодолел это расстояние за пять-шесть минут. Бегущая собака могла преодолеть это расстояние за две-три минуты. Итак, когда сэр Генри ушел, у Стэплтона было не более четырех минут времени. И за это время он должен был выйти из дома, открыть сарай, запертый на замок, вывести собаку и направить её по следу. Но прежде он должен был связать Бэрил! То есть, подняться на второй этаж, привязать жену к стойке, обмотав простынями, и, к тому же, заткнуть рот кляпом. Потом спуститься вниз, дойти до сарая, открыть сарай, вывести собаку, привести к порогу дома – оттуда начинался след сэра Генри – и, наконец, пустить собаку в погоню. Все это невозможно успеть за четыре минуты.

– И какой отсюда вывод?

– А вывод такой, что Бэрил, когда её связывали, не сопротивлялась, а возможно и помогала Джеку. Мало того, я подозреваю, что Бэрил была связана в более-менее спокойной обстановке. И это происходило в то время, когда сэр Генри был у них в доме. Значит Берилл не сопротивлялась! А если бы Стэплтон оглушил жену, то ему удобнее было бы оставить её связанной на кровати или на полу. Приматывать бесчувственного человека простынями к вертикальному столбу очень неудобно. Итак, сам собой напрашивается вывод, что Стэплтон стремился эффектно выставить свою жену невинной жертвой — на всякий случай. Вы, Уотсон, как и инспектор Лестрейд, всецело попались на эту наживку. Я всегда подозревал за этой дамой двойную игру, но лишь через пару дней, проанализировав все факты, осознал, как нас всех обманули. Берил и Стэплтон, видимо, пришли к соглашению. В случае неудачи он подготовил себе путь к побегу, а она должна была разыграть роль жертвы деспота-мужа и навести нас на ложный след. Пока мы дожидались утра, чтобы пробраться на остров, Стэплтон мог сбежать одному ему известными тропами.

– Вы уверены, что Стэплтон жив?

– Вовсе нет. Я просто не знаю наверняка, жив он или умер. Но тот ботинок, который я нашел на болоте, не является доказательством смерти негодяя, как бы я этого ни желал. Стэплтон мог выбросить ботинок в трясину для отвода глаз. Зачем ему было возвращаться на остров, где он, якобы держал всё необходимое для побега? Гораздо удобнее хранить саквояж дома. Надо было прочесать местность, а мы ждали, пока туман сойдет с Гимпенской трясины! Они провела нас, как маленьких детей, Уотсон!

– Итак, Стэплтон жив.

– В ту ночь был такой туман… Есть вероятность, что он всё же утонул на болотах. Но даже если он жив, то пока не проявил себя. Я бы на его месте уехал из Англии. Что ему здесь делать? Наследства ему теперь не видать в любом случае. А вот на виселицу он отправится точно, стоит ему только попасть в руки полиции.

– В таком случае сэру Генри ничего не грозит.

– Я тоже так думал, друг мой. Но известие о готовящейся женитьбе сэра Генри и Бэрил заставило меня в этом усомниться.

– Тогда вы должны предупредить сэра Генри!

– У меня нет бесспорных доказательств вины Бэрил, друг мой, а мои рассуждения едва ли будут приняты влюбленным сэром Генри. Нам остается надеяться и следить, как будут развиваться события.

Развитие событий последовало уже на следующий день. С утра я никак не мог сосредоточиться на приёме посетителей, всё время возвращаясь в мыслях к делам двухгодичной давности, прокручивая их так и эдак. Вероятно, подсознательно я пытался найти брешь в логических построениях Холмса. Не выдержав, я отменил прием и после обеда отправился на Бейкер-стрит. Уже на лестнице я услышал громкие голоса, причем происходило что-то неслыханное – Холмс кричал на клиента:

– Нет, нет и нет! Я не возьмусь за это дело, тем более ради вас!

Я взбежал по лестнице, распахнул дверь в гостиную и остолбенел. Холмс, раскрасневшийся, с гневно сверкающими глазами, мерил комнату широкими шагами, а у камина замер не кто иной, как Мортимер. Доктор представлял собой поистине жалкое зрелище – волосы всклокочены, под глазами круги, взгляд блуждает, как у безумца, руки заломлены в отчаянном жесте мольбы.

– Мистер Холмс, умоляю вас, поверьте мне! Стэплтон жив, он следит за мной, за сэром Генри… Этой свадьбы нельзя допустить, понимаете, нельзя! Бэрил выйдет за сэра Генри замуж, потом убьет его, получит наследство, и сбежит к Стэплтону!

– Вы сошли с ума… – Только сейчас Холмс заметил меня. – Уотсон, вы как всегда кстати. Дайте ему успокоительного.

Прошло по меньшей мере четверть часа, пока нам совместными усилиями удалось усадить Мортимера в кресло и влить в него настойку валерьянки, любезно принесенную миссис Хадсон. Тем временем Холмс немного остыл и, усевшись в любимое кресло, заговорил менее раздраженным тоном:

– Вы хоть понимаете, о чём меня просите? Может вы хотите, чтобы я всё рассказал сэру Генри? Или вы рассчитываете, что раскрыв ему глаза на Бэрил, я смогу умолчать о вашей роли в этом деле?

На Мортимера было жалко смотреть. Он поник в кресле, закрыл лицо руками и отчаянно разрыдался. Холмс сурово продолжал:

– Если сэр Генри действительно любит Бэрил, он не поверит ни единому моему слову, равно как и вашему.

– Но Стэплтон… – всхлипнул Мортимер.

– Что Стэплтон?! – рявкнул Холмс, снова вскакивая на ноги. – Прекратите истерику, доктор Мортимер! У вас нет никаких доказательств, что он жив и вернулся в Гримпен. Мало ли чей силуэт вы могли увидеть на холме. Двести ярдов – это слишком большое расстояние, чтобы разглядеть лицо человека. И мало ли кто мог оставить свежие следы на этом злосчастном острове? Это ваши расшалившиеся нервы и нечистая совесть населяют болота призраками. И у вас еще хватило совести приползти ко мне за помощью!

– Но вы должны… – Мортимер вытер лицо платком и покачиваясь, встал. – Вы должны приехать в Баскервиль-холл. Тем более, что сэр Генри приглашает вас с доктором Уотсоном на свадьбу.

– Передайте нашу благодарность сэру Генри, – с саркастической усмешкой поклонился Холмс. – До свадьбы, как я понял, ещё больше недели. Не вижу причин прямо сейчас бросать все дела и сломя голову мчаться в Девоншир, ловить вашего призрака. Всего доброго, доктор Мортимер, не смею вас больше задерживать. И не забудьте вашу трость.

Мортимер перевел затравленный взгляд с Холмса на меня, но я отвел глаза.

– Моя смерть, и смерть сэра Генри будут на вашей совести, мистер Холмс, – с усталой безнадежностью произнес Мортимер. Забрав шляпу и трость, он, неуверенной походкой, как пьяный, покинул гостиную. Когда внизу хлопнула дверь, Холмс кинулся к окну и буквально прилип к стеклу.

– Вы думаете, за ним следят? – Я выглянул в окно из-за плеча Холмса.

– Он пытался меня в этом уверить, но я никого не замечаю.

– Мы действительно приглашены на свадьбу?

– Да, узнав, что доктор Мортимер собрался ехать в Лондон, сэр Генри передал с ним приглашение. Признаться, мне чертовски не хочется туда ехать.

– А если Мортимер прав, и Стэплтон жив?

Холмс пожал плечами:

– И что прикажете делать, Уотсон? Я не нянька сэру Генри. Он взрослый вменяемый человек и сам способен отвечать за свои поступки. Впрочем, я ещё вчера дал телеграмму Бэрримору, чтобы он немедленно известил меня, если в Баскервиль-холле или его окрестностях случится что-то необычное.

Я понимал нежелание Холмса защищать Мортимера. У меня самого этот человек, после всего, что я о нем узнал, вызывал чувство гадливости. Другое дело – сэр Генри. За него я начал не на шутку волноваться, и мне решительно не нравилась предстоящая свадьба. Все эти раздумья привели к тому, что две ночи подряд меня мучили кошмары. А утром третьего дня, едва я поднялся, запыхавшийся посыльный принес мне записку от Холмса.

«Дорогой Уотсон, как можно скорее приезжайте на Бейкер-стрит. Захватите всё необходимое в дорогу и свой револьвер. Игра началась». Прочитав послание я, так быстро, как только мог, собрался в дорогу. Надо было ещё забежать к соседу – такому же практикующему врачу, как и я. Мы с ним частенько подменяли друг друга, если в этом возникала нужда. Мэри принесла мой дорожный саквояж, и я, тайком от жены, положил в него револьвер.

– Ты даже не позавтракал, Джон.

– Дело срочное. Поем по дороге. Скорее всего, меня не будет несколько дней. Я пришлю телеграмму.

– Береги себя, дорогой. – Мэри прижалась ко мне, нежно поцеловав в щеку. – Будь осторожен!

Минуту мы стояли обнявшись, и я в который раз возблагодарил Бога, пославшего мне такую понимающую и любящую жену. Уже садясь в кэб я обернулся и увидел её силуэт в окне. Махнув на прощание рукой, я приказал кэбмену гнать вовсю. Хотя Холмс не написал, зачем и куда мы уезжаем, я не сомневался – что-то произошло в Баскервиль-холле.

На Бэйкер-стрит дверь мне открыла миссис Хадсон. У неё был расстроенный вид и мокрые глаза. На мой встревоженный вопрос, что случилось, она только махнула рукой:

– Ах, доктор, рано утром ему принесли какую-то телеграмму и как только он её прочитал, тут же совершенно переменился. С ним невозможно нормально разговаривать… – Миссис Хадсон всхлипнула и убежала на кухню.

Я поторопился подняться наверх и застал Холмса одетым по дорожному. Его вместительный саквояж стоял у двери, рядом на стуле лежали трость и два свернутых пледа. Осень в Англии — не лучшее время для путешествий.

– Что-то случилось с сэром Генри? – Едва поздоровавшись, задал я мучивший меня всю дорогу вопрос.

– Пока ещё нет. – Холмс нервным движением достал из кармана смятую телеграмму и протянул мне: – Принесли рано утром, от Бэрримора.

Начав читать, я не поверил своим глазам.

– «Вчера вечером доктор Мортимер найден мертвым на болоте»… Боже мой, Холмс, что это значит?

– Это значит, что мы немедленно едем в Баскервиль-холл, дорогой друг. Надеюсь, успеем на утренний экспресс.

Только тут я понял причину его дурного настроения.

– Холмс, вы не должны винить себя в его смерти. Кто же знал…

– Я! – гневно вскричал Холмс. – Я должен был это предвидеть. Но мне захотелось отомстить Мортимеру за его прошлый обман, за его попытку манипулировать мной! Я виноват в его смерти и теперь найти его убийцу для меня – дело чести.

– Но почему вы уверены, что он был убит? Возможно, это несчастный случай.

Холмс мрачно покачал головой, торопливо укладывая в саквояж револьвер, коробку с гримом и парики.

– Я уверен, Мортимера настиг тот, кого он так боялся… Где же миссис Хадсон? Я ведь просил приготовить нам на дорогу сэндвичи!

– Миссис Хадсон плачет на кухне, – сухо ответил я. – Вы её чем-то сильно обидели.

– Я обидел? – удивился Холмс. – Эти женщины вечно всё преувеличивают!

Он нервно покусал губы, вздохнул и спустился по лестнице вниз. Хлопнула дверь кухни. Несмотря на серьезность ожидавшего нас дела, я все же не удержался от улыбки. Однажды дав слово Холмсу, я ни в одном из своих опубликованных рассказов не касался его частной жизни. У моих читателей сложилось мнение о миссис Хадсон, как о почтенной даме в летах, тогда как на самом деле она была всего на четыре года старше Шерлока. Для моего друга его квартирная хозяйка стала на всю жизнь единственной любимой женщиной, и более того – другом и помощником в распутывании многих деликатных дел. Они не были официально женаты, и, признаюсь, вначале я считал, что Холмс поступает бесчестно, не узаконив своих отношений с любящей его женщиной. Но со временем я сумел оценить всю глубину их непростых отношений и даже позавидовал другу, которому посчастливилось встретить эту уникальную женщину, принявшую его таким, какой он есть, и согласившуюся на жизнь, полную ожидания и тревог. Если бы Холмс женился, он тем самым подверг бы любимую опасности, и сам бы стал уязвимым. В качестве жены известного детектива миссис Хадсон могла оказаться объектом для мести или шантажа со стороны множества врагов Холмса. Именно поэтому в своих рассказах я тщательно старался не допустить даже намеков на истинные отношения, связывавшие моего друга с его квартирной хозяйкой. В этих же записках я посмел коснуться запретной темы исключительно потому, что не предполагаю их публикации до смерти всех действующих лиц.

Вскоре внизу снова хлопнула дверь и мой друг вихрем ворвался в гостиную с двумя объемными свертками в руках.

– Не устаю повторять, что эмоции вредят здравому рассудку! – Он попытался уложить аппетитно пахнущие свертки в свой, и без того переполненный, саквояж, но, чертыхнувшись, вынул их обратно. – Возьмите это, Уотсон, иначе нашему завтраку грозит быть расплющенным. Здесь хватит на четверых, так что придется вам постараться.

Через пять минут мы уже мчались в кэбе на Паддингтонский вокзал, откуда ближайшим поездом нам предстояло добраться до Кумб-Трейси, а оттуда на коляске доехать до Баскервиль-холла. На полном ходу наш кэб нырнул под навес съезда вдоль бокового фасада вокзала, и вскоре мы высадились на платформе, успев за пять минут до отправления.

Глава 2

Глядя на мелькающие за окнами вагона дома, окутанные осенним туманом, мы принялись за бутерброды. Утолив голод, я задал вопрос, пришедший мне в голову еще на Бейкер-стрит:

– А где жила Бэрил эти два года? Ведь её не привлекли к суду?

– Не привлекли, – кивнул Холмс, откинувшись на спинку сидения и набивая трубку. – Суда, собственно, не было. Стэплтона сочли мертвым, и дело закрыли. Признаюсь, я собирался проследить за его женой, рассчитывая, что если Стэплтон выжил, то рано или поздно они встретятся. Но более насущные дела отвлекли меня, и я знаю лишь, что Бэрил продала Меррипит-хаус и вместе со своей горничной переехала в Лондон. До недавнего времени она снимала квартиру возле вокзала Ватерлоо, периодически получала небольшие денежные переводы, но от кого – мне не удалось выяснить. Видимо, она следила за новостями в Девоншире, и как только узнала, что сэр Генри вернулся в Баскервиль-холл, сразу же последовала за ним.

– Но, может быть, она действительно любит сэра Генри?

– Всё возможно, но это не исключает опасность для него. Если Стэплтон действительно в Гримпене, а я все же надеюсь, что это не так, то либо он в сговоре с Бэрил, как утверждал покойный Мортимер, либо обезумел от ревности. В таком случае опасность грозит и сэру Генри, и его невесте. Но пока у нас слишком мало данных для того, чтобы делать выводы.

На этом Холмс умолк, и весь оставшийся путь мы провели в молчании. Сэр Генри прислал за нами открытую коляску. Знакомый мне кучер Джон Хобкинс, нескладный малый с угловатыми чертами лица, снял шляпу, приветствуя нас. Дул сырой северный ветер, так что захваченные Холмсом пледы пришлись как нельзя кстати. Во время пути Холмс не проронил ни звука, не откликаясь на мои попытки поделиться воспоминаниями об этих местах. Из тяжкой задумчивости Холмс вышел лишь когда мы подъехали к Баскервиль-холлу.

Признаться, мы оба были поражены, увидев множество изменений, произошедших в поместье. У ворот старый каменный домик привратника, который я помнил полуразрушенным, щеголял новой крышей и в целом производил впечатление спешно отремонтированного. Перед ним стоял еще один домик, строительство которого, как я помнил, началось еще при сэре Чарльзе. Теперь он был полностью закончен, а со стороны дороги к нему лепился пристрой из грубо сколоченных досок, больше всего напоминавший огромный ящик для хранения угля. Из металлической крыши сооружения торчала высокая черная труба, дымящая, как паровоз. Старые деревья, идущие двумя рядами от ворот, обрели теперь аккуратный вид – ветви их были обрезаны так, что больше не смыкались сумрачным сводом над головой, и аллея, просвеченная выглянувшим из-за туч солнцем, предстала перед нами во всей красе зрелой осени. Справа за рядом деревьев мелькали какие-то столбы.

Здание Баскервиль-холла уже не было сплошь увито плющом. Растениям пришлось уступить большую часть своих прежних владений. Хотя солнце ещё не закатилось, над входом горели два ярких фонаря.

– Фонари Эдисона и Свана по тысяче свечей, – пробормотал Холмс. – А тот канат, что висит на столбах, видимо, провод для электрического тока! Сэр Генри не терял времени даром.

Сквозь окна здания на тщательно подстриженный газон лился яркий свет, а из труб над Баскервиль-холлом вился уютный дымок.

– Добро пожаловать, дорогой Уотсон! – Сэр Генри, чуть располневший, розовощекий, встретил меня у порога с распростертыми объятиями. – Мистер Холмс! Мистер Холмс, как я рад вас снова видеть! – Он прочувствовано пожал нам руки. – Я должен немедленно с вами поговорить… О, черт!

Фонари над входом погасли.

– Опять?! В чем дело, Бэрримор? – Сэр Генри возмущенно всплеснул руками.

– Не имею понятия, сэр, – невозмутимо ответил дворецкий, двигаясь мимо хозяина прямо к нам. – Добро пожаловать в Баскервиль-холл, господа. – Он торжественно поклонился, а затем вполголоса спросил Холмса: – Вы получили мою телеграмму?

– Да, конечно. Спасибо, Бэрримор.

Дворецкий, кивнув, принял у нас багаж и передал тощему молодому человеку, одетому в яркий сюртук с блестящими пуговицами, на которых был изображен фамильный герб рода Баскервилей.

– Доктор Уотсон, вы будете жить в той же спальне, что и прежде. А для вас, мистер Холмс, мы подготовили комнату напротив, рядом со спальней сэра Генри. Проводи господ в правое крыло, Чарли.

– Слушаюсь, сэр! – гаркнул лакей, вытянувшись по стойке смирно и нервно дернув кадыком. Затем, не выпуская саквояжей из правой руки, а пледов из левой, он попытался сделать приглашающий жест, и двинулся внутрь дома.

Сэр Генри, сокрушенно вздохнул.

– Наверное, опять барахлит динамо-машина… Пойду, проверю. Прошу вас, друзья мои, располагайтесь, отдохните с дороги. Мы поговорим обо всем за обедом. Обед у нас… – сэр Генри вопросительно глянул на Бэрримора.

– Через сорок минут, сэр.

Хозяин Баскервиль-холла стремительно умчался куда-то в сторону выхода из поместья. А мы с Холмсом вошли в дом и медленно двинулись по знакомым помещениям, ошарашено оглядываясь вокруг. Перемены бросались в глаза с первых шагов. В окна были вставлены новые рамы со стеклами, пропускающими гораздо больше света, отчего холл казался просторнее. Нетронутым осталось только одно окно в боковой стене, украшенное старинным витражом. На стенах больше не висело оленьих голов, а щиты с гербами были дополнены развешенным тут и там старинным оружием. У входа в столовую стояли начищенные до блеска ростовые латы времен Генриха VIII.

Но больше всего нас поразили изменения в столовой. Теперь это была светлая комната, обитая дорогими ткаными шпалерами. Закопченный прежде потолок был покрыт побелкой, а огромные потолочные балки покрашены в светло-коричневые тона. Запах краски еще ощущался в воздухе. Прежняя лампа с абажуром исчезла, а вместо нее на изящных бронзовых цепях висели две роскошные люстры, отдаленно напоминающие средневековые колеса. Но вместо свечей на них блестели десятки маленьких электрических ламп. И только ряд фамильных портретов напоминал о прежней мрачной атмосфере.

– Уотсон, вам не кажется что здесь кого-то не хватает? – Холмс прищурился на тёмные полотна.

– Действительно, вот пустое место... Сэр Генри велел убрать портрет Хьюго Баскервиля? Неудивительно, учитывая, какие воспоминания он вызывает.

– Это из-за неё убрали портрет сэра Хьюго. – Бэрримор возник в столовой совершенно бесшумно. В голосе обычного невозмутимого дворецкого сквозила обида.

– О, хорошо что вы здесь, Бэрримор, – обернулся к нему Холмс. – Под «ней» вы, конечно, подразумеваете миссис Стэплтон?

– Совершенно верно. Сэр Генри велел убрать портрет по её просьбе. Сам бы он ни за что…

– А скажите, далеко ли отсюда было найдено тело доктора Мортимера? – прервал его Холмс. – Я хотел бы осмотреть это место после обеда.

– Я пришлю мальчика, он вас проводит, – ответил Бэрримор, поджав губы, и с достоинством удалился.

Из столовой мы вернулись в холл, поднялись по лестнице на галерею и оттуда, вслед за поджидавшим нас Чарли, прошли в правый коридор, в отведенные нам апартаменты. Реконструкция, слава богу, почти не коснулась второго этажа. Переодевшись к обеду, я вышел на галерею, и сверху увидел Бэрил. Она почти не изменилась – все такая же стройная, изящная, разве что немного похудела, да в черных как вороново крыло волосах, серебрилась пара седых прядей. Её прекрасное лицо с тонкими чертами чуть осунулось и утратило былой румянец. Рядом с ней стоял Холмс, и они о чем-то оживленно беседовали вполголоса.

К тому моменту, когда я спустился с галереи, к нам присоединился сэр Генри. Я сдержанно поклонился Бэрил, произнеся несколько приличествующих ситуации слов, она ответила так же – ничего не значащими дежурными фразами. Вблизи я заметил, что губы у невесты сэра Генри воспалённые и распухшие. Как врач, я заподозрил было кожное заболевание, но быстро понял, что Бэрил просто искусала себе губы. Это было ещё одно видимое проявление того страха, что проглядывал в её глазах. Но сэр Генри, казалось, не замечал состояния своей невесты. Оживленно рассказывая о планах перестройки поместья, он повел нас в столовую, где нас ждал ещё один сюрприз. Обед был не просто хорош – он оказался великолепен. Классическая английская кухня в самом лучшем исполнении.

– Я выписал шеф-повара из Лондона, – пояснил сэр Генри, с довольным видом откинувшись на высокую спинку кресла и озирая уставленный серебряными приборами стол. – Овсянка, конечно, полезна для пищеварения, но я сторонник разнообразия в питании. Если бы вы знали, друзья мои… Едва приехав сюда, после двух лет отсутствия, я словно вернулся в прошлое. И мне так захотелось всё здесь изменить, встряхнуть эти болота!

Кроме нас за столом присутствовал тот самый инженер, который занимался проведением электричества во всем поместье. Это был тощий немец с высоким лбом, живым взглядом, сверкавшим из-под пенсне, и носом, выступавшим как клюв хищной птицы.

– Познакомьтесь, джентльмены, – представил его сэр Генри, – Иоган Блицкугель. Специалист по электричеству. Он приехал сюда, по моему приглашению, из Нью-Йорка.

– Из Нью-Йорка? – удивился я.

– Мой отец, Дитрих Блицкугель, эмигрировал в Америку из… Хессен-Дармштадт, – Мистер Блицкугель привстал и церемонно поклонился. – Я провел юность в Америке и легко понимай по-английски. Я иметь инженерный диплом и проделал сам много опыт с электрический ток. Когда я был на демонстрации возможность электрический свет, то имел честь ассистировать самому Томасу Эдисону. О, это было самый прекрасный вид в моей жизни, когда на улицах Нью-Йорка зажегся электрический свет! – Глаза инженера горели таким энтузиазмом, что, казалось, электрические лампы могут включиться от одного только его присутствия. Его увлеченность и безграничная вера в прогресс были весьма заразительны и, видимо, сэр Генри попал под его обаяние. – Я три года изучал Эдисонский технология света. Что есть лампа накаливания, что есть электрический выключатель и какой силы ток бежать по проводам… Когда много технический термин я еще говорю с небольшой немецкий акцент. О-кей?

– Надеюсь, электричество ему подвластно в большей степени, чем английская речь? – негромко уточнил Холмс у сэра Генри, сидевшего рядом с ним.

– О, это лучший специалист, которого мне удалось раздобыть. После последних демонстраций Томаса Эдисона, когда он осветил своей иллюминацией почти весь Манхеттен, в Америке все с ума посходили. Специалисты нарасхват. Пришлось взять этого немца. С языком у него, конечно, не очень, но по электрической части он дело знает. У нас уже есть своя электростанция! Представляете, какая экономия на медных проводах! Он установил динамо-машину в бывшей сторожке. А двигатель мы сняли со старого паровоза. Вся эта затея с электричеством обошлась втрое дешевле, чем я рассчитывал. Эдисон постоянно снижает цену на свои лампы, а инженерные решения, которые предлагает господин Блицкугель, экономят мне ещё больше.

– Электрический свет не есть роскошь для богатых. Пройдет десять лет и любой человек сможет включить электрический лампочка в своем доме! – с жаром поддержал его Блицкугель. – Богатый человек первым покупайт электрический свет. Но придет время, когда прогресс станет доступным для каждого! Томас Эдисон не прекращайт свой опыты, чтобы электрический свет стал дешевле, чем свечка!

– А зачем подвешивать медные провода на столбы? – поинтересовался Холмс.

– О, я вижу вы понимаете толк в электричестве! – просиял Блицкугель. – Провода можно положить на земля, но тогда надо делать специальный… футляр. Чтобы человек, прикоснувшись к оголенный провод не получил… разряд. – Он резко махнул рукой, видимо, изображая удар молнии, и в глазах его словно бы сверкнули искры.

– И всё равно, найдется какой-нибудь Джонни или Билли с лопатой, который, копаясь в саду зацепит провод, пробьет изоляцию и будет убит электрическим током, – вмешался сэр Генри. – Поэтому мы решили провести электричество над землей. Случайно на столбы никто не полезет, так что провод можно не покрывать изоляцией.

– Воздух сам есть лучший изоляция, вот что я скажу, – подхватил Блицкугель. – А в сам дом я провел провода с изоляция. Каждый провод в самый лучший чехол из каучук! Никакой опасности! Можно хватать рукой, когда подключен ток, и ничего не поломайт. Все провода прицеплены под потолок, чтобы никому не мешать. Мы всё здесь перевернуть! – инженер с энтузиазмом потер руки. – Не пройдет и неделя, как все увидят Баскервиль-холл в новый свет!

Бэрил оставалась к разговору безучастной. Она почти ничего не ела за обедом, а к десерту даже не притронулась. Едва ли отдавая себе отчет в том, что делает, она все время сворачивала и разворачивала салфетку, отрешенно глядя куда-то в пространство. Порой Бэрил как будто спохватывалась и, торопливо улыбаясь, смотрела на жениха. Я обратил внимание, что на безымянном пальце её левой руки надето изящное золотое кольцо с крупным бриллиантом. В высшем свете недавно стало модно дарить именно такие кольца при помолвке невесте. Мне же пришлось год назад обойтись вовсе без обручального кольца. У меня, увы, нет богатых дядюшек, а от несметных сокровищ Агры моей Мэри досталось лишь несколько жемчужин. Так что мне пришлось подарить любимой женщине лишь одно колечко – на свадьбу – причем из не самого высокопробного золота, и вовсе без драгоценных камней.

Из-за странного поведения Бэрил обстановка за столом понемногу становилась напряженной, и мне захотелось её как-то разрядить.

– А как поживает этот забавный сутяга Френкленд? – с улыбкой обратился я к сэру Генри.

– О, старик умер еще до моего возвращения в Девоншир. Сейчас в Лефтер-холле живет его дочь, Лаура Лайонс. Кстати, полученное небольшое наследство она почти полностью потратила на свой бракоразводный процесс. И насколько я знаю, скоро добьется желанной свободы.

Я заметил, как при упоминании имени Лауры скривились губы Бэрил. Украдкой взглянув на Холмса, я убедился, что и он наблюдает за невестой сэра Генри.

По окончании обеда сэр Генри пригласил нас с Холмсом в свой кабинет – выкурить по сигаре и пропустить по рюмочке шерри. Едва Бэрримор, наполнивший всем бокалы, удалился, как молодой баронет взял быка за рога:

– Послушайте, мистер Холмс, меня уже мутит от слухов про Стэплтона. Вы же сами утверждали, что он умер там, на болотах. Почему его до сих пор все боятся?

– Кто именно? – не успевший зажечь сигару, Холмс подался вперед, как гончая, почуявшая след.

– Да все! Бэрил, этот несчастный доктор Мортимер. Даже Бэрримор. Он ничего не говорит, но вы бы видели, с каким лицом он перевешивал портрет этого чертова сэра Хьюго!

– Кстати, а куда вы его перевесили? – уточнил Холмс.

– Какая разница?! В библиотеку, наверное… – Сэр Генри затянулся сигарой, выпустил клуб дыма, и продолжил более спокойным тоном: – Поймайте этого Стэплтона, если он жив, мистер Холмс, я вас очень прошу. А если он умер, то докажите это всем. Я заплачу. Сколько нужно заплатить? Я не могу видеть, как она боится.

– Может быть, её шантажируют? – предположил я.

– Н-не знаю... – Он сделал большой глоток из бокала. – С недавних пор она никуда не выходит. Раньше она любила гулять одна по болотам. А теперь отказывается ходить туда даже со мной. Если вам нужны для поисков надежные, решительные люди, скажите Джеймсу. Он все устроит.

– Джеймс? – поднял бровь Шерлок Холмс.

– Ну да, старина Джеймс Марлоу. Отставной шериф из Дакоты. Он был приятелем моего отца. Я повстречал его во время моего кругосветного путешествия и пригласил погостить. Знаете, Холмс, с какой скоростью он выхватывает свой кольт? Он спас нам жизнь на Больших Озерах во время охоты на гризли. У Джеймса в Америке были кое-какие проблемы, и я помог ему перебраться в Англию.

– И он сразу приехал сюда с вами?

– Нет, он открыл в Лондоне оружейную лавку – «Марлоу с сыновьями». Но когда Мортимер поднял панику, началась вся это суета, я, чтобы Бэрил не боялась, вызвал Джеймса в Баскервиль-Холл. О господи, если бы только можно было взять взвод солдат и хорошенько прочесать все эти болота! Но мне не хочется огласки перед свадьбой, понимаете? И я вас прошу, ради бога, мистер Холмс, в этот раз не надо вмешивать в дело полицию.

Холмс сухо кивнул.

– Ваша позиция в этом деле мне ясна, сэр Генри. Но я ничего не могу обещать. Порой доказать смерть человека весьма затруднительно, особенно, если в неё не хотят верить. Возможно вам действительно угрожает серьезная опасность, но совсем с другой стороны.

– И вы туда же! – Сэр Генри скривился. – К чему все эти грязные намеки? Меня не удивило, когда об этом намекнул Мортимер, но вы… – Он затушил сигару, кинув её в недопитый бокал, и твердо глянул Холмсу в глаза. – В конце концов, если вам известно про мою невесту что-то компрометирующее, то скажите мне об этом прямо сейчас.

– Сейчас у меня нет таких доказательств, которым вы могли бы поверить, – холодно ответил Холмс. – Но я бы на вашем месте прямо сейчас, до свадьбы, составил завещание, по которому не оставил жене никакой значительной суммы денег. И я бы сделал так, чтобы она это завещание увидела. Я понимаю, что это для вас трудный и неприятный шаг, но уверен, что он обезопасит вас надежнее, чем десяток наемных головорезов с револьверами.

Сэр Генри вскочил из-за стола, как ужаленный. Его лицо покраснело, а руки сжались в кулаки:

– Вы забываетесь, мистер Холмс!

Мой друг спокойно выдержал его бешеный взгляд.

– Вы хотели услышать мое мнение, так извольте его слушать. А если моя помощь вам не нужна, то позвольте нам откланяться. – Он встал и положил на стол так и не прикуренную сигару. – Надеюсь, Уотсон, мы ещё успеем на вечерний поезд?

– Нет, постойте! – Сэр Генри, обхватив голову, безвольно рухнул в кресло. – Доктор Уотсон, мистер Холмс! Прошу вас, не оставляйте меня одного на этих чёртовых болотах... – Он потянулся к бокалу с шерри, но увидел торчащую из него сигару, вздрогнул, и отставил бокал подальше. – Этот паникер Мортимер… Я не верю ни единому слову из того, что он мне наговорил. Но тогда какого чёрта он умер?! Я ничего не понимаю. Но я люблю эту женщину, и она любит меня, вы это понимаете?

– Понимаю, – мрачно улыбнулся Холмс, – и тем не менее, прошу внимательно обдумать мой совет.

Не поднимая головы, сэр Генри глухо ответил:

– Нет. Либо я верю Бэрил и женюсь на ней, либо не верю и не женюсь.

Оставив баронета в одиночестве, мы вышли в холл.

– Наш дорогой сэр Генри сильно изменился, вы не находите, Уотсон?

– Путешествие действительно пошло ему на пользу. Он стал более уверен в себе, как мне показалось.

– Уверен в себе… – Холмс покачал головой. – Знаете, дорогой друг, у меня нет причин жалеть Стэплтона. Но мне не нравится та роль, которую сэр Генри отвел мне в этой истории. Я не наемный убийца, а сэра Генри устроит только мертвый Стэплтон.

– Так вы не возьметесь его искать?

– Отчего же? Мне и самому хочется завершить эту затянувшуюся историю. Вот только я не уверен, что она закончится именно так, как этого хочется сэру Генри… А, вот должно быть нас дожидается тот самый юный джентльмен, которого обещал прислать Бэрримор.

Действительно, у входа со скучающим видом переминался с ноги на ногу мальчик лет десяти. Одетый в добротный пиджак, жилет и брюки из хорошего сукна, он производил впечатление скорее хозяйского родственника, чем слуги.

– Это мой племянник Джимми, господа, – пояснил подошедший Бэрримор. – Он проводит вас к тому месту, где нашли доктора Мортимера.

– Хорошо. Я думаю, это не займет много времени. А по возвращению, я бы хотел переговорить с вами, Бэрримор, – негромко ответил Холмс. В ответ дворецкий коротко поклонился и направился дальше своей величавой походкой.

Наша прогулка почти ничего не дала. Рано утром прошел сильный дождь, все следы, даже если они и были, размыло. Гораздо больше информации предоставил нам Джимми. Он охотно болтал всю дорогу, явно гордясь своей ролью провожатого великого сыщика.

– Да, сэр, это я нашел его, сэр! Я бегал по поручению сэра Генри на почту и увидел доктора тут, – на тропинке. А его саквояж валялся рядом раскрытым. И мне показалось, сэр, что кто-то в нем порылся… Нет, сэр, полисмен потом сказал, что доктора не ограбили. «Деньги и документы при нем», – вот как он сказал. Даже не представляю, что ещё можно было взять в саквояже – там ведь только лекарства и всякие докторские штучки…

– Морфий? Кокаин? – предположил Холмс, глянув на меня. – Стэплтон употреблял наркотики?

– Ничего об этом не слышал, – я задумался над новой загадкой. – Возможно, они подрались, и Степлтон был ранен? Скажи, Джимми, одежда доктора Мортимера была порвана?

– Нет, сэр, – твердо ответил мальчик. – Одежда была в полном порядке. И на его трости тоже не было следов крови.

Холмс одобрительно кивнул мальчику.

– А до Гримпена отсюда далеко?

– Тут рядом. За этим холмом уже видны дома.

Холмс быстро поднялся по тропинке на холм и огляделся вокруг. Мы поднялись следом. Действительно, с холма открывался прекрасный вид на невзрачную деревушку, в которой самыми солидным строениями были гостиница и находящийся совсем неподалеку от холма дом Мортимера.

– А почта находится во-он там, в лавочке – указал пальцем Джимми.

– Я знаю, – кивнул Холмс, то ли мальчику, то ли своим мыслям. Он, казалось, выяснил что-то важное и, вдохнув осенний воздух, широко улыбнулся. – Однако, осенью эти болота бывают удивительно красивы. Орхидеи уже зацвели… Но нам пора возвращаться в Баскервиль-холл.

На обратном пути, еще раз расспросив мальчишку, и выяснив, что тому больше нечего добавить, Холмс похлопал его по плечу:

– Я вижу, ты смышленый парень, Джимми. Вот, держи, – он протянул ему шиллинг. – Вполне вероятно, что завтра мне потребуется твоя помощь.

Мальчик просиял.

– О, я всегда к вашим услугам, сэр! Помогать вам – это большая честь для меня, сэр!

– Только учтите, молодой человек, – строго погрозил пальцем Холмс. – Никто не должен знать о нашем сотрудничестве. Никому не слова, понятно?

– Понятно, сэр… – заметно сник Джимми.

У входа в дом мы увидели невысокого, коренастого мужчину. Он курил сигару, небрежно опершись плечом о дверь. Незнакомец был одет в новый, добротный твидовый костюм, но при этом на голове его красовалась изрядно потрепанная шляпа с широкими полями. Когда мы подошли поближе, я отметил внимательный, словно бы ощупывающий взгляд его голубых глаз.

– Полагаю, это и есть мистер Джеймс Марлоу, который умеет быстро выхватывать револьвер, – пробормотал Холмс с удивившим меня сарказмом.

При нашем приближении, незнакомец выпрямился и небрежным движением приподнял шляпу.

– Добрый день, джентльмены. Полагаю, вы – Шерлок Холмс? – Он ткнул в направлении Холмса дымящейся сигарой. – А вы, – он ткнул он сигарой в мою сторону, – автор этих забавных журнальных рассказов, доктор Уотсон?

– Забавных? Что же в них забавного? – Я растерялся, не зная, как реагировать на такую, характеристику, не то уничижительную, не то похвальную, причем от совершенно незнакомого мне человека. – А с кем я, собственно, имею честь?

– Добрый день, мистер Марлоу, – коротко поклонился Холмс. – Я слышал, вы открыли в Лондоне оружейный магазин?

– Верно.

– Тогда я посоветовал бы вам взять несколько уроков хороших манер. Или, в крайнем случае, нанять специального человека для работы с клиентами. Лондонская публика избалована обходительным обслуживанием. Ваша американская простота и бесцеремонность могут оттолкнуть многих покупателей.

– Вот как? – Отставной шериф холодно прищурился. – Что еще вы мне посоветуете, мистер Холмс? Уж по крайней мере охранять сэра Генри от всяких проходимцев я сумею получше, чем некоторые…

– Быть может, мы предоставим судить об этом самому сэру Генри? – прервал его Холмс, и, еще раз поклонившись, прошел в дом.

– Прошу не сердиться на него, мистер Марлоу, – попытался я загладить инцидент. – В Англии не принято тыкать в людей сигарой, обращаться не представившись и…

– Зато в Англии принято оставлять клиента наедине с убийцами и огромными разъяренными собаками! – сквозь зубы прорычал Джеймс Марлоу. Похоже, Холмс задел его за живое. – В Англии сперва долго собирают улики и доказательства, а уж потом вежливо арестовывают преступника. Причем, скольких человек этот преступник отправит на тот свет, пока вы ищите доказательства, – это неважно. Главное, соблюсти закон и приличия! Я много разговаривал с сэром Генри об этом деле, – продолжил он, снова взмахнув сигарой. – И советую вам кое-что запомнить: когда я работал шерифом, то сначала всаживал убийце пулю, а уж потом искал доказательства. И поверьте мне, доктор Уотсон, десятки честных граждан остались живы и здоровы благодаря этому нехитрому методу. И я не позволю больше использовать сэра Генри, моего друга и благодетеля, как наживку для поимки преступника. Если он вас, по доброте своей, снова нанял, – это его дело, но...

– Уотсон, вы идете? – открыв дверь, окликнул меня Холмс.

– А, мистер великий детектив! Вы еще здесь?

– И в ближайшем будущем собираюсь находиться в этом доме, как бы это вас, мистер Марлоу, не раздражало. Но не беспокойтесь понапрасну, мое присутствие не лишит вас работы.

Оставив разбушевавшегося шерифа снаружи, за дверью, я попытался повторить Холмсу его претензии, но мой друг жестом прервал меня.

– Не утруждайтесь, Уотсон. Я все слышал. – Он устало вздохнул. – Боже мой, этот Марлоу – тот же Лестрейд, но без полицейских полномочий и без присущего Скотланд-Ярду уважения к закону. Только этого нам здесь не хватало.

До ужина оставалось полтора часа. Я ушел в свою комнату отдохнуть и, должно быть, задремал. Разбудил меня звук гонга – еще одно нововведение в Баскервиль-холле – извещающий о времени ужина. Спешно приведя себя в порядок, я зашел за Холмсом, но его в комнате не оказалось. Ужинать мне пришлось в одиночестве. Сэр Генри, к неудовольствию Бэрримора, лично руководил проводкой электричества на второй этаж особняка. Марлоу демонстративно не отходил от него ни на шаг. Бэрил, по словам её горничной, отказалась от ужина из-за недомогания. Где пропадал Холмс, мне никто не смог сказать. К моему удивлению, он появился к концу ужина вместе с Бэрил. Молодая женщина выглядела гораздо лучше, чем днем. В её глазах появилось если не спокойствие, то, по крайней мере, надежда, особенно когда она смотрела на Холмса.

После ужина мы с моим другом вышли в холл.

– Полагаю, здесь можно говорить свободно, не опасаясь, что нас услышат особо любопытные уши, – пояснил Холмс, закуривая трубку. – К тому же, на втором этаже сейчас немного шумно. Вероятно, они хотят до ночи закончить прокладку проводов.

– Вы не одобряете прогресс, мой дорогой друг? – усмехнулся я.

– Одобряю. Но считаю, что сэр Генри крайне неудачно выбрал время для столь масштабных ремонтных работ. Впрочем, отчасти вы правы, я действительно не доверяю электричеству. Ведь это ещё одна возможность подстроить несчастный случай и при этом избежать подозрений. На месте сэра Генри я повременил бы с проводкой электричества в свою спальню.

– Вы всё ещё подозреваете Бэрил?

– Я по-прежнему не исключаю, что она представляет опасность для нашего подопечного. Пока вы отдыхали, я побеседовал с Бэрримором. Он крайне плохо относится к невесте своего хозяина. И его жена, кстати, тоже. Впрочем, это понятно. Новая хозяйка Баскервиль-холла наверняка захочет навести здесь свой порядок, и прежней вольной жизни у экономки уже не будет. Но ничего конкретного против Бэрил они мне не сообщили. Она почти не выходит из поместья, а если куда-то выезжает, то вместе с сэром Генри. Тереза – её личная горничная, – кстати, та самая, что служила у неё в Меррипит-хаусе – покидает Баскервиль-холл только вместе с хозяйкой. Должен заметить, Бэрримор устроил за невестой своего хозяина и за её горничной настоящую слежку. Он даже наблюдает за их окнами ночью – на случай, если бы они подавали кому-то сигналы. Но пока ему нечем похвастаться. Ещё я узнал от нашего верного дворецкого, что именно Бэрил настояла на отказе от оглашения и на браке по лицензии.

– Но что в этом особенного, Холмс? Оглашение выходит из моды, по крайней мере в городах. Я тоже женился по лицензии. Это позволяет ускорить процедуру и обойтись без предварительного оглашения имен жениха и невесты в церкви.

– Насколько я знаю, оглашение проводится до свадьбы, во время, по меньшей мере, двух или трех воскресных служб в приходской церкви. Имена жениха и невесты объявляются во всеуслышание. Бэрил не желает огласки и не желает ждать две недели. Следовательно, она опасается, что её муж жив.

– Возможно, она просто не желает лишних пересудов? – предположил я. – Ведь о ней наверняка ходит немало сплетен в Девоншире. Во всяком случае, отказ от оглашения – это ещё не повод подозревать её в заговоре против сэра Генри.

Холмс с досадой поморщился.

– Слишком много вопросов и предположений. Если Мортимер умер по вине Степлтона, куда потом делся убийца? Где он скрывается сейчас? Бэрил клятвенно уверила меня, что не видела мужа.

– Она могла обмануть вас, притвориться...

– Нет, Уотсон. Может, я и плохо понимаю женщин, но так не притворяются. Бэрил смертельно испугана. Она уверена, что муж вернулся, чтобы отомстить ей и сэру Генри. Я только что имел с ней продолжительную беседу. Бэрил призналась, что Степлтон действительно выжил в ту ночь два года назад. Потом он уехал в Шотландию, в Глазго. Там он связался с довольно известной бандой грабителей. Несколько раз он присылал жене деньги, но вот уже год, как она не получала от него вестей. Более того, Бэрил показала мне газету, в которой сообщалось об уничтожении той самой преступной банды, в которую входил Стэплтон. Там перечислены имена убитых в перестрелке преступников. Под одним из этих имен скрывался Стэплтон. Так что к тому моменту, когда сэр Генри вернулся в Девоншир, Бэрил имела все основания считать себя вдовой. Но с недавних пор она уверена, что муж выжил в перестрелке, вернулся и намерен отомстить за измену. – Холмс задумчиво посмотрел в окно. – Но если так, где он скрывается?

– Помниться, вы довольно долго прятались на болотах… – Глянув в окно, я зябко поежился. Тучи снова затянули небо, накрапывал дождь.

– Но не в одиночестве, Уотсон. Мне носили еду, как, впрочем, и каторжнику Селдену. Когда Мортимер поднял тревогу и сэр Генри вызвал Марлоу, тот приехал с двумя сыновьями. Вооружившись револьверами, эти ковбои устроили настоящую облаву на болотах. Они втроем прошлись по всем тропинкам, по всем потаенным местам, на которые им смогли указать слуги и знакомые сэра Генри. Марлоу, конечно, болван, но очень энергичный и целеустремленный. Они побывали на развалинах, где прятался Сэлдон, в пещере, где скрывался я, и еще в десятке других укромных мест. Они даже нашли проводника из местных пастухов и пробрались на остров, где Стэплтон прятал собаку. Там они обнаружили свежее кострище, но никого не встретили. После этого сыновья Марлоу вернулись в Лондон, а он сам остался, в качестве телохранителя сэра Генри.

– Простите, Холмс, но откуда вы всё это знаете? Неужели Марлоу вам рассказал?

– Ему пришлось это сделать, фактически по приказу сэра Генри. Вынужден признать, что эти ковбои свое дело знают. Будь Стэплтон обычным бандитом с Дикого Запада, они бы его непременно поймали. Но, увы, Стэплтон умнее их всех.

– Скрываться сейчас на болотах непросто, – заметил я. – Верный способ схватить простуду, а то и разболеться всерьез.

В ответ Холмс неожиданно радостно хлопнул меня по плечу.

– Вы как всегда кстати со своими замечаниями, дружище! Степлтон, нверняка, болен, потому и встретился с доктором Мортимером, а потом искал лекарства в его саквояже.

– Он даже мог умереть от простуды. Но тогда где его тело? А если он лежит больной, то в каком укрытии? Кто за ним ухаживает?

– Да, это главный вопрос. – Холмс задумчиво побарабанил пальцами по перилам лестницы, ведущей наверх. – Отправляйтесь-ка спать, дорогой друг. А я, пожалуй, выкурю еще пару трубок.

На следующее утро, когда я проснулся, Холмса уже не было в Баскервиль-холле и никто не видел, как он ушел. В этот день мне выдалась возможность попрактиковаться в качестве психоаналитика, выслушивая и успокаивая сэра Генри. Словно и не прошло двух лет. Словно вновь бродило вокруг Баскервиль-холла какое-то дьявольское создание. Впрочем, если верить Холмсу, то так оно и было.

Холмс вернулся поздним вечером, когда мы уже успели поужинать, и я начал беспокоиться, а сэр Генри просто не находил себе места. Поэтому, как только Бэрримор известил, что мистер Холмс появился на аллее, все мы – и я, и сэр Генри, и даже Марлоу, поспешили в холл. Долгие годы сотрудничества с Холмсом не прошли для меня даром и я сразу отметил, что выглядит мой друг довольно странно для человека, весь день бродившего по осенним болотам – одежда сухая и чистая, на ботинках почти нет грязи. Марлоу, окинув взглядом моего друга, недоуменно приподнял бровь. Мрачно оглядев нас, Холмс попытался было проскочить на лестницу, но сэр Генри решительно схватил его за рукав пальто.

– Ну что, мистер Холмс, есть новости?

– Увы, сэр Генри, пока не могу вас ничем порадовать, – сухо ответил Холмс. – Прошу меня простить, но я хотел бы немного отдохнуть.

Джеймс Марлоу ехидно хмыкнул и выразительно пожал плечами.

– Прикажете подать вам ужин в комнату, сэр? – осведомился Бэрримор.

Холмс покачал головой.

– Благодарю вас, Бэрримор, но не беспокойтесь, я перекусил в деревенском трактире.

Я только вздохнул. Зная обыкновение Холмса ничего не есть целыми сутками во время расследования, я не сомневался, что сегодня во рту моего друга не побывало даже маковой росинки. Извинившись перед сэром Генри, я поднялся вслед за Холмсом. Когда я вошел в комнату, он стоял у окна, нервно барабаня по стеклу длинными тонкими пальцами. Небрежно брошенные пальто и шляпа валялись на кровати.

– Неудача, Уотсон, – не оборачиваясь буркнул Холмс. – Полнейшая неудача.

– Как вы догадались, что это я?

– А кто еще в этом доме посмел бы зайти в мою комнату без стука? – в усталом голосе Холмса послышалась усмешка.

– Вы были в Гримпене?

– И там тоже. Сначала я навестил свое старое прибежище и переоделся бродягой…

– Так вот почему ваша одежда такая чистая, – догадался я. – А мистер Марлоу, видимо, считает, что вы даже носа не сунули на болота.

В ответ Холмс только досадливо отмахнулся:

– Я совершенно не возражаю, чтобы мистер Марлоу считал меня столичным чистоплюем, лишь бы не мешал. Я побывал на острове. Как и ожидал – никаких свежих следов. Ничего удивительного – после таких дождей. Остальное время я провел, обходя все фермы в окрестностях – якобы в поисках работы. К сожалению, похвастаться нечем. В деревенском трактире только и разговоров, что о новшествах в Баскервиль-холле. Иоган Блицкугель произвел на местных немалое впечатление. – Холмс сел в кресло и со вздохом вытянул ноги. – В дополнение к своему помощнику он нанял одного рабочего в Гримпене. «Бездельник Джобс облапошил этого заграничного хмыря, содрал с него задаток в три шиллинга и уже успел их пропить» – прохрипел Холмс пропитым басом, пародируя какого-то завсегдатая трактира. – В деревне заключают пари, как скоро Джобса выгонят из Баскервиль-холла.

Я усмехнулся.

– Так вот на кого мистер Блицкугель кричал сегодня, когда проводили электричество в спальные комнаты.

Холмс поморщился, набивая трубку.

– Не понимаю, зачем так торопиться? Ведь сэр Генри всё равно планирует скромную свадьбу, практически, без гостей. Что за странная идея — непременно закончить электрификацию поместья до свадьбы?

– Вы напрасно не доверяете электричеству, Холмс – запротестовал я. – Электрическое освещение гораздо полезнее и безопаснее газового.

Холмс задумчиво посмотрел на старый газовый рожок, который ещё не успели убрать.

– Возможно, вы и правы, друг мой. Однако я отвлекся. Одну зацепку я всё же нащупал, когда наводил справки об известной вам Лауре Лайонс.

– Помилуйте, Холмс, неужели вы предполагаете, что Стэплтон осмелится явиться к женщине, которую он так жестоко обманывал?

– Степлтон обладает редким даром обаяния. Вспомните, жена оставалось ему верна, несмотря ни на что. Этот человек умеет покорять женщин. Причем умных, сильных духом женщин.

– Вы что-то обнаружили в её доме?

– К сожалению, у меня нет законных оснований устроить у нее обыск. А незаконной возможности мне сегодня не представилось – она весь день была дома. Единственная ниточка – это сведения, которые я получил в деревенской лавочке, по совместительству являющейся еще и аптекой. На следующий день после смерти доктора Мортимера, рано утром, несмотря на проливной дождь, Лаура Лайонс явилась в лавочку за лекарством от простуды. Причем, просила самое сильное средство. При этом сама Лаура выглядела совершенно здоровой, хотя и очень взволнованной. Хозяин лавочки продал ей салициловую кислоту.

Я кивнул.

– Весьма сильнодействующее средство. Очень неприятное на вкус, но хорошо помогает, если необходимо срочно снизить температуру. Но право же, Холмс, даже если предположение о болезни Стэплтона верно, нельзя же обвинять несчастную женщину в укрывательстве преступника только на основании одного факта покупки лекарства.

– Разумеется, вы правы, Уотсон. Но вспомните, кто-то рылся в саквояже Мортимера. Я беседовал с его женой. Она уверена, что в саквояже не было ничего ценного, только его врачебные инструменты и порошки. Впрочем, она не смогла сказать, что именно пропало и пропало ли вообще что-то. Кстати, Мортимер всегда ходил по этой тропинке, сокращая тем самым путь. Наверняка Стэплтон знал об этой его привычке и поджидал доктора, скрываясь за холмом. Я думаю, он не собирался убивать Мортимера. Никаких следов физического насилия на теле не обнаружили. Диагноз – апоплексический удар. И в результате Стэплтон оказался без врачебной помощи. Один, как загнанный зверь. А на следующий день Лаура Лайонс покупает лекарство, которое ей самой не нужно. Живет она одна, постоянных слуг не держит. Все это звенья одной цепи, Уотсон, правда весьма непрочные, согласен. Я подключил к делу Джимми и его деревенских приятелей. Они будут поочередно дежурить у Лефтер-холла и немедленно сообщат мне, если увидят в доме у Лауры мужчину.

Холмс резко поднялся и снова подошел к окну.

– Мне все это очень не нравится, Уотсон. А между тем свадьба уже через четыре дня.

Я только вздохнул. Обстановку в Баскервиль-холле и впрямь нельзя было назвать предпраздничной. Сегодня днем, проходя мимо библиотеки, я невольно услышал обрывок разговора сэра Генри с Бэрил. Я вспомнил умоляющий женский голос, в котором звенел страх: «Прошу тебя, Генри, давай уедем отсюда. Обвенчаемся в другом месте, в Лондоне, где угодно. Злой рок преследует нас на этих болотах!»

Я передал услышанное Холмсу. Тот кивнул.

– Догадываюсь, что ответил сэр Генри.

– Он сказал, что это его родовой замок, и он не позволит никаким призракам его отсюда выжить.

– Но при этом он все же не стал приглашать на свадьбу ни соседей, ни своих лондонских знакомых. Хотя изначально он это, наверняка, планировал. Иначе зачем было затевать срочную перестройку Баскервиль-холла? – Холмс выколотил трубку и снова принялся её набивать. В небольшой комнате постепенно становилось трудно дышать. – Некоторые призраки будут преследовать сэра Генри всю жизнь. Но это его выбор.

Глава 3

Утром следующего дня, сразу после завтрака, Холмс опять ушел. Куда и зачем, он не сказал, а я давно привык не задавать лишних вопросов во время расследования. Поскольку погода была прекрасная, я вышел прогуляться по аллеям парка. Вскоре меня привлекли крики у сторожки. Судя по ломанному английскому языку, вперемешку с немецкими ругательствами, кричал Иоганн Блицкугель.

– Вон! Ленивый, криворукий шайзе! Немедленно убирайся. И чтоб твоя нога больше не ступать на этот поместье!

Из двери новой сторожки, использовавшейся теперь как угольная электростанция, вывалился незнакомый мне небритый оборванец и, бормоча невнятные ругательства, нетвердой походкой последовал к выходу из поместья. За ним из сторожки выскочил Иоган Блицкугель, одетый в рабочий костюм с фартуком. Лицо его было красным и перекошенным от гнева. Заметив меня, он кинулся навстречу.

– А, доктор Уотсон! – Он взмахнул руками, в одной из которых сжимал кусок медного провода а в другой – пассатижи. – Я как раз хотел вас искать. Мне нужен какой-нибудь микстура или пилюля от нервы. Мои нервы не могут выдерживайт этот человек! Я его выгоняй, а он требовать деньги за вчера. Я ему давайт задаток. Он пьет брэнди и утром болит голова. Пропивать весь задаток, а с утра говорит – не могу работайт! Он только может бросайт в топку уголь, а говорил, что умейт делать любой работа. Этот болван испортил проводка в три спальный комната!

– Вам нужно успокоится и выпить. У меня есть немного коньяка во фляжке.

– О нет! Я есть противник любой алкоголь. Для электричество нужен ясный ум, чтобы ничего не забывайт и не получить… разряд, – он энергично махнул рукой, изображая разряд.

Я открыл фляжку и протянул ему.

– Два глотка. Воспринимайте это как микстуру. И больше никакой работы сегодня.

– Но я должен все успевайт. Три дня до свадьба гер Баскервиля, – возразил он. Однако, всё же сделал пару жадных глотков. – Данке шон, – он вернул мне фляжку. – Мой юный Вильям не справляется в одиночка. Мне надо еще один хороший помощник. Я сегодня же нанимать первый встречный бродяга, и он справится лучше, чем этот бездельник и пьяница!

– Неужели сгодится любой работник без специального образования? – удивился я.

– Образование нужен для того, чтобы все правильно рассчитывайт. А проложить провод по нарисованный схема способен любой деревенский профан... кроме этот ленивый идийот! Вот смотрите, гер доктор. Два провода надо скручивайт пассатижи, чтобы по ним прошел электрический ток. Ток как вода. Идет там, где для него есть канал. Надо крепко скручивайт, прижимайт, чтоб был контакт!

Как истинно увлеченный своим делом человек, Иоган Блицкугель был безмерно рад заинтересованному слушателю. Два хороших глотка коньяка расслабили его нервную систему, и в результате я был вынужден выслушать лекцию по истории электричества на жуткой смеси английского с немецким и с массой непонятных мне технических терминов.

Насколько я понял, динамо-машину вращал двигатель от паровоза. Нужно было хотя бы раз в два часа подбрасывать в топку уголь, но постоянного кочегара сэр Генри пока ещё не нанял, и этим занимался то садовник, то один из подручных Блицкугеля. Динамо-машина, которая постоянно вырабатывает электричество, – это и есть генератор – весьма сложное устройство из проводов и магнитов, середина которого называется «якорь». Чтобы вырабатывался ток, якорь должен постоянно вращаться. Генератор Эдисона, установленный в сторожке, Блицкугель считал самым совершенным на сегодняшний день. Ток от генератора поступал по толстым проводам к распределительному щиту – большой железной коробке, похожей на сейф. Он и запирался как сейф – на ключ, который Блицкугель всё время носил с собой. В распределительном щите толстые провода через переключатели соединялись с тонкими, по которым ток шел к каждой электрической лампочке в доме. Главный распределительный щит стоял в сторожке, рядом с генератором. Еще один – в доме. Ключ от второго щита тоже хранился у инженера. Насколько я понял, чем толще провод, тем больше электричества по нему может пройти. А если провод совсем тонкий, то он начинает плавиться от нагрева. На этот счет есть специальные формулы и таблицы, и если что-нибудь сделать не так, то всё может просто сгореть.

Когда Блицкугель выдохся, я задал действительно интересующий меня вопрос:

– Насколько работа по монтажу безопасна? И безопасно ли постороннему человеку находится рядом, когда идет монтаж? Ведь вы говорите, что электрический ток может убить.

– Йа, может. Если ток идет по провод, а ты схватился за голый провод, то через твой тело пройдет разряд! Если стоять голой ногой на мокрой земля, и держать в руке голый провод с током, то ток ударит через тебя прямо в землю из-за разный потенциал. Если хватайт два голый провод, то тоже будет разряд. Главное – разный потенциал. Между провод и земля, между два разный провод. Понимайт? Но все провода закрыты в каучуковый чехол чтобы никто случайно не хватайт голый провод. Во время монтаж руки должны быть в каучуковый перчатка, а ноги с каучуковый подошва. Тогда ток нихт пройдет! Ножом я чистить кончик провода от каучук. Голый провод надо скручивайт пассатижи и закрывайт изоляционный обмотка. Вот весь монтаж! Очищайт, скручивайт, заматывайт изоляция. Так легко! На инженер надо учить много лет. На монтажник я научить любой, кто не дурак, за один день!

– Но ведь бывают, наверное, несчастные случаи? – уточнил я.

– О, это везде бывайт, – кивнул Блицкугель. – Глупый работник лучше сразу увольняйт, пока его не убило электрический разряд. Резиновый перчатка, пассатижи с резиновый ручка – все это защищайт, если даже по проводу пойдет сильный ток. Но если бездельник не одел свой перчатка, то как я могу отвечайт? Когда работник строит крыша для высотный дом и вдруг прыгайт вниз голова, то чья будет вина?

Лекция была неожиданно прервана появлением Шерлока Холмса. Мой друг быстро шагал от ворот по направлению к дому, но, заметив меня, резко остановился и махнул мне рукой. Извинившись, я, с радостным вздохом покинул Блицкугеля. Холмс поджидал меня, нетерпеливо помахивая тростью.

– Быстрее, Уотсон, мы должны как можно скорее добраться до Лефтер-холла. – Он сорвался с места так стремительно, что я едва за ним поспевал. – Ах, какая досада, что Джимми не застал меня здесь утром! А теперь может быть уже поздно.

– Ваш юный помощник заметил кого-то в доме Лауры Лайонс?

– Да, сегодня утром он видел в окне мужчину.

– И вы думаете это…

– Я надеюсь, что он ещё там. А хозяйка дома полчаса назад отправилась в деревню за покупками. Нам нужно действовать решительно. Револьвер при вас?

– Пока я тут он всё время при мне. Но, Холмс, а если это не Стэплтон? Мало ли какой мужчина мог оказаться в доме Лауры Лайонс? И как в таком случае вы объясните Лауре наше вторжение, если она нас застанет?

Холмс отмахнулся от моих слов.

– Что-нибудь придумаем. Но будем надеяться, что объясняться не придется. Или же ей самой придется давать показания. В полиции.

Лефтер-холл находился милях в четырех к югу от нас. Затруднение представляло то обстоятельство, что садовая калитка выходила на проезжую дорогу, а сама дорога до холмов прекрасно просматривалась из окон дома. Пришлось пробираться полями, скрываясь за живой изгородью.

– Ах, как скверно! – с досадой прошептал Холмс, оглядевшись вокруг. – Я не вижу на посту никого из мальчишек. Джимми должен был вернуться в Баскервиль-холл, но его приятель оставался здесь. Наверное, он тоже отправился меня искать… А ведь я им говорил, что нельзя всем сразу покидать пункт наблюдения! Как мне не хватает в этот раз Картрайта!

Когда мы оказались у черного хода, Холмс осторожно огляделся вокруг и достал из кармана набор отмычек. Замок открылся почти бесшумно.

– Постарайтесь двигаться как можно тише, Уотсон, – прошептал Холмс, пряча отмычки и доставая из бокового кармана свой револьвер.

То, что Холмс взял в руки оружие, яснее слов показало мне, насколько опасным противником он считает Стэплтона. Мы, крадучись, вошли в дом. Мое сердце учащенно билось в тревожном ожидании.

Черный ход привел нас на кухню. Там никого не было. Коридор соединял кухню со столовой и прихожей. Три двери из коридора вели в небольшие комнаты. Холмс бесшумно, словно кошка во время охоты, скользил по коридору. Одну за другой он приоткрыл все три двери. На секунду заглянув внутрь, он двигался дальше. Тонкий слой пыли на полу ясно говорил о том, что в эти комнаты уже недели две никто не заходил. В столовой Холмс задержался, внимательно оглядывая стол, шкафы и колышимые ветром оконные портьеры. Одно из окон было раскрыто настежь.

Вскинув револьвер, мой друг бросился к окну и, высунувшись наружу, огляделся. Потом обернулся ко мне и приложил палец к губам. Всё так же крадучись мы прошли в прихожую, а оттуда, по лестнице, на второй этаж. Ступеньки под моими ногами пару раз предательски скрипнули, но Холмс к тому времени уже взлетел наверх. Окинув взглядом обширный кабинет-библиотеку, Холмс кинулся к одной из ведущих в спальни дверей, затем к другой. Я остался в кабинете, разглядывая через окно обширный балкон, с которого, помнится, старик Френкленд часами наблюдал за округой в свою огромную подзорную трубу. Труба и сейчас была на балконе. Рядом с ней стояло плетеное кресло с переброшенным через ручку пледом. И, могу поклясться, еще несколько часов назад кто-то смотрел в эту трубу!

– Чёрт побери! – Холмс, осмотрев обе спальни, вернулся ко мне. – Вот теперь действительно, чёрт побери, Уотсон! Кто-то выскочил из открытого окна совсем недавно. Еле заметный след от ботинка на подоконнике, свежие следы на траве под окном, но больше ничего. Зато в спальне я обнаружил следы мужской обуви и пепел. Стэплтон курит всё те же сигары, что и раньше. А вот и склянка салициловой кислоты стоит на трюмо, почти пустая. Он отлеживался здесь и сбежал прямо у меня из-под носа!

– Посмотрите сюда, Холмс, – я указал на подзорную трубу и стоящее рядом кресло с пледом. – Френкленда давно нет, но кто-то пользуется этим телескопом для наблюдения за соседями.

Холмс, открыв дверь, вышел на балкон.

– Это был Степлтон. Вот и пепел, и стакан с недопитым чаем. Он жевал лимонную корку…

Подойдя к подзорной трубе, я приложил глаз к окуляру, и холодные мурашки побежали у меня по спине. Я отчётливо увидел крышу Баскервиль-холла, аллею, обе сторожки у входа и изрядный участок дороги. Можно было разглядеть даже фигурки людей, хотя для того, чтобы определить, кого именно я вижу, остроты зрения у меня уже не хватало.

– Он нас заметил на дороге и сбежал! – Я повернулся к Холмсу и увидел, что мой друг напряженно к чему-то прислушивается.

– Похоже, Лаура Лайонс возвращается, – прошептал Холмс.

Стремглав мы бросились вон с балкона и вниз по лестнице. Я чувствовал себя мальчишкой, которого соседи застали в саду за кражей яблок. Я уже хотел, было, выскочить наружу через распахнутое окно в столовой, но Холмс удержал меня.

– Придется задать миссис Лайонс пару вопросов. Надеюсь, она прислушается к голосу разума.

Нужно отдать должное Лауре Лайонс – она никак не проявила своего удивления или испуга, внезапно встретив нас в собственном доме. Она словно ждала такого поворота событий.

–Добрый день, миссис Лайонс, – мягко произнес Холмс. – Надеюсь, вы помните меня и моего друга? Мы уже встречались с вами два года назад, когда я расследовал убийство сэра Чарльза Баскервилля. Тогда вы проявили благоразумие и помогли нам. Теперь же, как я с прискорбием обнаружил, вы вновь связались с убийцей.

Лаура Лайонс молчала, словно бы что-то напряженно обдумывая. Веснушки ярко выступили на её побледневшем лице. Наконец она, видимо, пришла к какому-то решению и твердо посмотрела на нас, гордо вскинув подбородок.

– Я не понимаю, о ком вы говорите, мистер Холмс. Если под убийцей вы имеете в виду Степлтона, то с ним, помниться, было покончено два года назад. Вы сами заверили всех в округе, что он погиб на болотах, не так ли? Если же вы имеете в виду кого-то другого, то извольте говорить яснее. Но прежде всего объясните мне, как вы попали в мой дом и по какому праву здесь находитесь?!

Её самообладание невольно вызвало мое восхищение. Но Холмс нахмурился и ответил уже более строгим тоном:

– Два года назад я допустил ошибку, приняв желаемое за действительное. Но сейчас у меня есть все основания считать, что человек, называвший себя Степлтоном, жив, и вернулся в Девоншир. И он снова строит планы убийства сэра Генри Баскервиля. А вы, миссис Лайонс, ему помогаете, предоставив убежище в своем доме.

– Если вы так в этом уверены, почему же не пришли сюда с полицией? – Лаура Лайонс насмешливо изогнула бровь. – По-моему, у вас нет никаких доказательств, мистер Холмс, иначе бы вы не прокрадывались в мой дом, как вор, а явились бы сюда с ордером на обыск. Так вот, – она гневно повысили голос, – или вы сию же минуту покинете мой дом, или я сама вызову полицию! Закон, в данном случает, на моей стороне, а о своей личной жизни я не обязана отчитываться ни перед кем!

Несколько секунд они гневно смотрели друг на друга, и наконец Холмс отступил.

– Очень жаль, что вы не пошли нам навстречу, миссис Лайонс. Если с сэром Генри что-то случится, в этом будет и ваша вина. Я уже не говорю об опасности, которой подвергается ваша собственная жизнь. Прошу вас обдумать мои слова ещё раз и если…

– Всего хорошего, господа, – резко прервала его Лаура. – Где находится дверь, вы знаете.

Обратная дорога прошла в молчании. Холмс что-то напряженно обдумывал, а я привычно молчал за компанию. По возвращении мой друг заявил, что ему необходимо переговорить с Блицкугелем и отправился в сторожку, а я отыскал сэра Генри и задал ему волновавший меня с утра вопрос:

– Сэр Генри, а вы не боитесь пожара в доме?

Он удивленно посмотрел на меня.

– Нет, а почему я должен бояться?

– Просто я узнал от мистера Блицкугеля, как легко может загореться дом от неправильно проведенного электричества.

– Но он же все правильно проводит, – пожал плечами баронет. – К тому же он заверил меня, что поставил какие-то… охранители. Это такие специальные маленькие проводочки, – не очень уверенно пояснил он. – Так что если где-то что-то сломается, то сгорят они, а не весь дом.

Сэр Генри радостно улыбнулся и хлопнул меня по спине.

– Дайте срок, Уотсон, я и на конюшню проведу электричество! Кстати, как обстоят дела у мистера Холмса? Он не желает делиться своими наблюдениями, и я теряюсь в догадках о том, как продвигается расследование.

– Поверьте мне, сэр Генри, это его обычный метод ведения работы. Он ни с кем не делится результатами, пока не сочтет нужным.

– Даже с вами? – Сэр Генри доверительно взял меня за плечо и попытался заглянуть в глаза. – Поймите, мой друг, мы все тут извелись от ожидания и неизвестности. Степлтон все-таки жив? Он прячется где-то в окрестностях? Кучер Хобкинс видел Холмса вчера, бродящим на болотах. Племянник Бэрримора, Джимми, за кем-то следит. К Холмсу прибегают какие-то мальчишки. Рассказывают, что в Гримпене появился какой-то подозрительный старьевщик… Ради бога, Уотсон, не скрывайте от меня ничего.

Мне пришлось отвести взгляд. Что я мог ему сказать? Тем более, что Холмс велел мне хранить молчание.

– Уверяю вас, Холмс делает всё возможное. Не обижайтесь на него. Просто когда он ведет расследование, то всегда замкнут и молчалив. Могу сказать только одно: соблюдайте осторожность, опасность еще не миновала.

Последние два дня перед свадьбой показались мне бесконечными и невыносимо-тягостными. Казалось, тёмная тень простерлась над всеми жителями старинного дома. Не коснулась она, похоже, только двоих – Иогана Блицкугеля и Шерлока Холмса. Американский инженер был так увлечен своими приборами, лампами и проводами, что не замечал общей нервозности. Вместо бездельника Джобса он нанял рыжебородого шотландца и немедленно принялся его обучать. Уже к вечеру новый работник прикручивал провода, помогая Блицкугелю и юному Вилли.

Холмс, к моему удивлению, выглядел совершенно беззаботно и, казалось, оставил всякие мысли о поимке Стэплтона. Он праздно шатался по аллее, читал научные журналы по антропологии, найденные в библиотеке Баскервиль-холла, и даже поспорил с Блицкугелем на тему электрических схем.

– Похоже, мой друг, вы считаете, что сэру Генри больше ничто не угрожает? – уточнил я у него как-то вечером.

– До свадьбы – ничто, – коротко ответил Холмс.

– А после свадьбы? – насторожился я.

– Уверяю вас, мой друг, меры приняты и сети расставлены. Я бы на месте Стэплтона бросил это дело и уехал куда-нибудь подальше. Возможно, он так и сделал, и тогда все мои планы и приготовления – напрасный труд. Но инстинкт подсказывает, что наш зверь не отпустит добычу, даже сознавая, какая опасность грозит его собственной шкуре. Стэплтон не только расчетливый убийца. Он ещё и ревнивый муж. Уверен, что он попытается убить сэра Генри сразу после венчания. Ну а пока у нас есть пара дней передышки. Меня всё больше занимают два черепа, найденные беднягой Мортимером. По своим фенотипическим признакам они существенно отличаются от черепов современного местного населения…

В этом был весь Холмс. Его пытливый ум ни дня не мог простаивать без дела, и в случае вынужденной передышки всё время подыскивал себе новые задачи, порой самого невероятного свойства.

В день свадьбы установилась прекрасная погода. Выглянуло солнце, и только остатки перистых облаков напоминали о ночном дожде. С утра в Баскервиль-холле царила атмосфера последних лихорадочных приготовлений. В половине второго дня в холле собрались сэр Генри, Марлоу и мы с Холмсом. Других гостей не ожидалось. Я знал, что в лондонском обществе считалось хорошим тоном оттягивать начало церемонии до самого последнего момента. Еще совсем недавно законным считался брак, совершенный с восьми утра до полудня. Однако в 1886 году «канонические часы» были продлены до трех часов дня и тут же стало модным являться в церковь в половине третьего. Сэр Генри с невестой, похоже, не планировали являться в церковь раньше этого срока. Невеста спустилась в холл только в два часа.

Несмотря на мое предубеждение против Бэрил, я все же не мог не признать, что понимаю сэра Генри. Невеста была ослепительно прекрасна в свадебном платье из атласа цвета слоновой кости, с кружевами. Волосы её были уложены простым валиком и украшены заколкой в виде пучка белых цветов флердоранжа. Длинная вуаль, прикрепленная к волосам, была настолько легкой, что развевалась от малейшего колебания воздуха. Только темные круги вокруг глаз и судорожно сжатые руки в белых кружевных перчатках портили образ счастливой невесты.

Я невольно сравнил свадьбу сэра Генри со своей. Несмотря на вынужденную экономию во всем, мы с Мэри все же сумели устроить себе настоящий праздник. А в Баскервиль-холле атмосфера достигла такой степени напряженности, что в доме становилось трудно дышать. Только сэр Генри, радостно возбужденный, казалось, не замечал ни настороженно-внимательных взглядов Шерлока Холмса и Марлоу, ни подчеркнуто-холодной вежливости Бэрримора, ни затаенного страха Бэрил. Или не желал замечать. Хозяин Баскервиль-холла в этот долгожданный день блистал. На нём была прекрасно сшитая визитка, светлые брюки, белый атласный жилет и узорчатый галстук. В руках сэр Генри теребил белые перчатки и цилиндр.

В церковь собрались ехать на двух экипажах. В большом разместились сэр Генри, неразлучный с ним Марлоу и я. На козлах сидел кучер Джон Хобкинс. По традиции невеста должна была ехать в церковь отдельно от жениха. Из Кумб-Трейси заранее заказали нарядную коляску. В ней поехали Бэрил и Холмс. Сэр Генри хотел было что-то возразить против такого сопровождения невесты, но похоже Бэрил сейчас только рядом с моим другом чувствовала себя спокойно. Жениху пришлось уступить и пойти на вынужденное нарушение приличий. Впрочем, у Бэрил всё равно не было традиционных подружек невесты и старших родственников.

Сэр Генри настойчиво предлагал мне стать его шафером, но я вежливо отказался, поскольку Шерлок Холмс, заранее предвидя такой оборот дел, недвусмысленно запретил мне принимать подобное предложение.

– Мы не останемся на всю церемонию, – пояснил он. – Если предчувствие мне не изменяет, что-то должно совершиться в Баскервиль-холле, когда все уедут в церковь. Мы с вами проводим сэра Генри и неожиданно вернемся.

В результате шафером стал Марлоу, что его явно не обрадовало. Теперь, кроме задачи охранять сэра Генри, на плечи отставного шерифа ложилась основная забота о церемонии: он должен был заплатить гонорар священнику и чаевые церковнослужителям, проследить, чтобы жених в предсвадебной суете не забыл положить обручальное кольцо в левый карман жилета, а на торжественной трапезе после венчания отвечать на произносимые тосты.

Когда наш экипаж подъехал к церкви, я, как у нас было условлено с Холмсом, выйдя из двуколки, задержался у входа. Сэр Генри прошел к алтарю и встал вместе с Марлоу, по левую руку от священника. Холмс проводил Бэрил до входа и встал рядом со мной, так, чтобы видеть, что происходит и внутри церкви, и снаружи. Бэрил пошла к алтарю одна. Она шла очень медленно, и сэр Генри, вопреки традиции, пошел ей навстречу. Он взял её под руку и уже вместе они дошли до алтаря. Это вызвало многозначительное перешептывание между наблюдавшими церемонию прихожанами.

Марлоу, несмотря на укоризненные взгляды священника, постоянно вертел головой, внимательно оглядывая посетителей и помещение церкви. Зрителей собралось немного. В основном – местные фермеры с женами. Холмс ограничился лишь беглым взглядом, но я знал, что ни одна мелочь не осталась для него незамеченной. Церемония началась. Священник начал проповедь с рассказа об установлении Богом брака во времена невинности человека и о том, что брак символизирует союз между Христом и его Церковью, о первоначальном предназначении брака для деторождения. Далее последовало напоминание о том, что брак был также установлен для взаимной поддержки, помощи и утешения, которые должны получать друг от друга муж и жена как в процветании, так и в бедствии.

– И вот теперь наступило время, – торжественно звучал голос священника, – когда двух присутствовавших здесь людей предстоит соединить в святом супружестве. Может ли кто-нибудь из присутствующих назвать причину, по которой жених и невеста не могут быть законно соединены? Это нужно сделать сейчас, либо уже навсегда хранить молчание.

В этот момент я почувствовал, как Холмс напрягся. Но ничего не произошло. Подождав положенное время, священник обратился к жениху и невесте с требованием, под страхом Страшного Суда, на котором всё тайное станет явным, сообщить о причинах, делающих заключение брака невозможным, если таковые имеются.

Сэр Генри твердо ответил:

– Таких причин нет.

Бэрил повторила ответ, как эхо. Холмс дернул меня за рукав и знаком показал, что нам пора. Но добравшись до коляски, нанятой в Кумб-Трейси, мы обнаружили, что кучера нет.

– Он, видимо, тоже пошел смотреть церемонию, – заметил я.

– Тем хуже для него, – буркнул Холмс и огляделся.

– Послушай, любезный, – обратился он к нищему, сидящему на ступенях церкви. Нищий страдальчески воззрился на него и указал рукой на лежащую рядом деревянную табличку с надписью «глухой».

– Слушай внимательно, – продолжил Холмс, бросив монетку в пол шиллинга в кружку нищего. – Когда здесь появится кучер и начнет метаться в поисках своего экипажа, скажи ему: пусть идет в Баскервиль-холл и забирает экипаж там. Сейчас у нас нет времени его дожидаться. Повтори, чтобы я понял, что ты всё правильно запомнил и правильно передашь. И перестань притворяться, я своими ушами слышал недавно, как ты разговаривал с Бездельником Джобсом.

– Да, сэр… – нищий испуганно огляделся вокруг и повторил шепотом, – Кучеру идти в Баскервиль-холл, сэр.

– Молодец, – Холмс бросил ему в кружку ещё одну монетку.

– Да благословит вас бог, сэр, – крикнул нищий нам вслед.

Мы уселись в коляску, и Холмс погнал коней обратно в Баскервиль-холл. У меня было неспокойно на душе и я решил поделиться своими сомнениями с другом:

– А если Степлтон подстрелит сэра Генри откуда-нибудь из кустов, когда они выйдут из церкви, или пока они едут домой? Ведь это самый простой и надежный способ совершить убийство!

Холмс усмехнулся:

– Пока вы слушали речь пастора, я осмотрел всё внутри и вокруг церкви, и по дороге к экипажу. Никакой опасности нет. Лица всех присутствующих на церемонии мне знакомы. Не зря я несколько дней изучал местную публику. А насчет засады по дороге… Вы, возможно, не обратили внимания, Уотсон, но вчера вечером из Лондона приехали сыновья Марлоу. Дорога из церкви в Баскервиль-холл и все подступы к ней прекрасно просматриваются с двух возвышенностей. И наши бравые ковбои, вооружившись дальнобойными ружьями, заняли место каждый на своем посту. Остается только молить бога о том, чтобы Стэплтон думал так же, как и вы. Если он решит совершить покушение на свадебный экипаж, то ребята подстрелят его, как куропатку. Что-что, а уж стрелять они умеют. Меня гораздо больше беспокоит , что сейчас творится в Баскервиль-холле.

Въехав в ворота поместья, Холмс неожиданно резко натянул поводья и настороженно привстал, прислушиваясь. Спустя мгновение и я расслышал странные звуки, доносившиеся из сторожки с электрогенератором, перекрывая шум парового двигателя. Похоже, там кто-то пел. Протяжно и фальшиво, с ужасным немецким акцентом.

Соскочив с коляски, Холмс рванул на себя дверь домика. Пение прекратилось. Из-за спины своего друга я увидел забавную картину. На широком столе, среди проводов, отверток, пассатижей и еще каких-то инструментов, стояла до половины опустошенная винная бутылка. Рядом валялись два стакан. А у стола, на скамейке, в своем парадном костюме, местами вымазанном в угольной пыли, сидел совершенно пьяный Иоган Блицкугель. Увидев нас он расцвел в благостной улыбке:

– Ф-фсё работает! Фсе зер гут, мой дорогой… М-мы готовы! – Инженер попытался встать, однако ноги его подвели, и он, едва приподнявшись со скамьи, с грохотом рухнул на ящики, валявшиеся под столом.

Из-под ящиков торчали еще чьи-то ноги. Пока я помогал Блицкугелю подняться, Холмс отбросил пару ящиков в сторону и обнаружил Вилли – юного помощника Блицкугеля. Мальчишка лежал, свернувшись калачиком, поверх пыльной дерюги, прямо на куче угля, и тоже был мертвецки пьян.

В топке гудел огонь. Динамо-машина исправно крутилась, вращаемая паровозным двигателем. На потолке, свешиваясь на проводе, ярко горела лампа Эдисона. С тех пор, как я влил в Блицкугеля два глотка коньяку, я ни разу не видел инженера пьяным. А шестнадцатилетнего Вилли мастер держал в такой строгости, что то не пил даже пива. С чего бы Блицкугелю нарушать собственные правила?

Я огляделся в поисках других бутылок. Не могли же они опьянеть до такой степени, выпив всего по стакану игристого вина?

– Кто вас так напоил, и где ваш третий… Шотландец… Как его? Гарри?

– О, мы совсем не пить! Только по один глоток ради свадьба и за здоровье гер Генри. Один глоток и больше нихт!

– Где Гарри? – прошипел Холмс сквозь зубы. – Это он принес вино?

– Йа. Он говорил, что Бэрримор нас угощайт из местный запас и отказать от этот честь совсем нельзя. Поэтому я позволил чтобы мы все…

– Понятно. Где Гарри?!

– Он пошел проверяйт, включен ли щиток в дом.

– Вы дали ему ключи?!

– Нихт, нихт, гер сыщик! Как вы мне велел, я никому не давайт ключи! Ни от большой щиток, ни от малый!

– Так он пошел к щитку без ключей? – уточнил Холмс

– Натюрлих. Вот болван. Как же он пошел открывайт щиток без ключей?

– Давно он ушел?

– Йа... – Блицкугель удивленно огляделся, словно впервые увидев окружающую его обстановку – И где его носит чьёрт?!

Холмс побледнел как смерть и, схватив инженера за лацканы пиджака, стал трясти его словно дерево, с которого стрясают поспевшие яблоки.

– Послушайте, вы… Сейчас сюда приедут сэр Генри с женой! И если их убьет током, то вся вина ляжет на вас! Придите в себя и подумайте, как можно устранить опасность! Соберитесь. Думайте! Проверьте всё! Сейчас в ваших руках не только собственная репутация, но и жизнь всех обитателей Баскервиль-холла! – Отпустив Блицкугеля, он обернулся ко мне. – Ради бога, приведите его как-нибудь в чувство! А я посмотрю, что творится в доме.

Похоже, в бутылку был добавлен какой-то наркотик. Рвотное, нюхательная соль и ведро холодной воды на голову, но, главным образом, чувство ответственности, привели инженера в состояние близкое к светлому рассудку. Он схватил со стола рабочие перчатки, отвертку, пассатижи, какой-то прибор с красной стрелкой и свисающими проводами, и устремился в дом. Тем временем Холмс уже бежал мне навстречу.

– Этого Гарри нигде нет. Миссис Бэрримор говорит, что видела его полчаса назад. Он что-то чинил на втором этаже. Это он, Уотсон! Это Степлтон! Боже мой, как я мог его не узнать?! Но какая дерзость! Прямо у нас под носом… Разворачивайте коляску, поехали!

Всё еще ничего не понимая я развернул коляску и увидел, что по дороге мчится экипаж с молодоженами. Правил, вместо кучера, Марлоу. Двое его сыновей скакали следом, верхом на конях.

– Это возмутительно, Холмс! – закричал сэр Генри, как только увидел нас. – Сначала вы угнали коляску, даже не предупредив кучера, а теперь бросили её поперек дороги...

Мой друг прервал его властным жестом.

– Дорогой сэр Генри! Мое расследование близко к завершению. Если вам дорога жизнь, не включайте в доме никаких электрических ламп и вообще не трогайте выключатели и металлические дверные ручки, пока мистер Блицкугель всё не проверит. А мы с Уотсоном очень скоро вернемся, чтобы отпраздновать вашу свадьбу.

– Ну, Холмс, вы неподражаемы! – Сэр Генри в растерянности развел руками, но все же не стал больше задавать вопросов.

Марлоу хлестнул лошадей, благо мы уже освободили дорогу. Однако прежде с козел экипажа соскочил кучер угнанной нами двуколки.

– Мне тут глухой Петерсон передал, что…

– Потом! – махнул рукой Холмс. – Ждите здесь!

Через секунду мы уже мчались прочь из Баскервиль-холла, оставив кучера на дороге в полном недоумении. От такой стремительной смены событий у меня уже начинала кружиться голова.

– Куда мы теперь направляемся? – Придерживая шляпу рукой от ветра, обратился я к Холмсу.

– В Лефтер-холл… Я подозревал, что этот Гарри может быть причастен к готовящемуся покушению, но больше склонялся к версии, что главный сообщник Стэплтона – горничная Тереза. Бэрримор и его супруга получили от меня подробные инструкции о том, как за ней следить и что делать, чтобы выйти на Стэплтона. Я был уверен, что он нашел себе прибежище где-то рядом с Басквервиль-холлом… Какой же я болван! Я его не узнал! Не было у него никаких сообщников в доме! И какой нехитрый камуфляж! Немытое лицо в саже, рыжая борода и ужасный шотландский акцент. Какие актерские таланты пропадают в преступном мире! К тому же он почти не появлялся в доме, чтобы не рисковать лишний раз... Я просто уверен, что Стэплтон что-то подстроил с электричеством, чтобы погубить сэра Генри.

– Но почему мы едем в Лефтер-холл?

– Это элементарно, Уотсон. Как только произойдет несчастный случай, все свяжут два и два и примутся искать Гарри. А ему нужно где-то смыть сажу, снять бороду, переодеться, вновь изменить свою внешность. Я все окрестности на две мили вокруг облазил за последние пару дней, и никакого тайного убежища не обнаружил. Ни в Баскервиль-холле, ни рядом Стэплтона уже нет. Впрочем, Марлоу с ребятами на всякий случай обыщут дом – я проинструктировал на этот счет Бэрримора. Итак, Лефтер-холл остается единственным местом в округе, где перед Стэплтоном откроют дверь, и где он сможет переодеться и заново загримироваться.

А если он нас заметит на дороге, как в прошлый раз, и сбежит?

– У него нет лошади, верно? Мы оставим коляску у входа и сделаем вид, что вместе входим в дом через черный ход. Стэплтон наверняка попытается угнать коляску, чтобы быстрее добраться до железной дороги.

Я с сомнением покачал головой.

– Да-да, – с досадой махнул рукой Холмс, – я и сам вижу слабые места этого плана, но ничего лучше предложить не могу.

Примерно на середине дороги до Лефтер-холла мы увидели, что навстречу бежит мальчишка лет десяти. Холмс придержал лошадей.

– Он там! – Чумазый вестник поднял сияющие восторгом глаза на моего друга. – Джимми остался сторожить, а я…

– Молодец! – Холмс бросил мальчику монетку, которую тот поймал на лету. – Беги в Баскервил-холл и дождись меня там.

На подъезде к Лафтер-холлу из-за живой изгороди высунулся Джимми и молча кивнул в ответ на вопросительный взгляд моего друга. Холмс махнул мальчику рукой, чтобы он снова спрятался, и, соскочив на землю, выхватил револьвер. Я последовал за ним и тоже достал оружие.

– Ждите под окнами, поглядывайте на парадную дверь, и как только увидите его – стреляйте по ногам. Или попытайтесь оглушить, если он окажется близко, – прошептал Холмс и, на ходу вынимая из кармана отмычки, бросился к черному ходу. Едва Холмс скрылся, как створки окна кухни распахнулись. Я вжался спиной в стену и замер, стараясь не дышать. Револьвер был взведен, а палец лежал на спусковом крючке. Сердце мое колотилось, кажется, у самого горла. Я бывал на войне, не раз смотрел смерти в глаза, но такого азарта и волнения как сейчас, не испытывал ни разу. Это был он, Стэплтон. Я сразу его узнал, несмотря на приклеенные черные бакенбарды и очки. Он, высунувшись из окна, огляделся. Заметив у живой изгороди брошенную нами двуколку, чертыхнулся, но потом, все же, решительно поставил ногу на подоконник, собираясь выпрыгнуть. Вдруг он резко откинулся назад. Послышались ругательства, грохот… Я, опираясь ногой на камни цоколя, схватился левой рукой за подоконник и, подтянувшись, направил внутрь комнаты вторую руку, с револьвером.

– Осторожно, мой друг! Не пристрелите меня ненароком, – услышал я насмешливый голос Холмса.

– А где Степлтон? – спросил я.

– Если бы я не схватил его и не успокоил хорошим ударом по голове, он, несомненно, выпрыгнул бы в окно. Тогда пришлось бы в него стрелять. Он бы стал стрелять в ответ… А мне хочется задать этому мерзавцу несколько вопросов, прежде чем отправить его на виселицу. – Говоря всё это, Холмс старательно связывал руки за спиной оглушенного Стэплтона.

– А теперь помогите мне посадить его на этот стул… Так, ноги тоже свяжем… Друг мой, посмотрите в прихожей. Я слышал оттуда какой-то шум. Наверное это Лаура Лайонс.

Я обнаружил несчастную женщину в углу прихожей, на ковре. Она слабо стонала, держась за голову. Видимо негодяй ударил её чем-то тяжелым. Я уложил миссис Лайос на кушетку и дал нюхательной соли

– Вы его поймали? – еле слышно спросила женщина, едва придя в себя.

– Да, – кивнул я.

– Мерзавец… Он ударил меня, когда я…

– Не волнуйтесь. Теперь вы в безопасности. Постарайтесь дышать ровнее. Держите голову больной стороной вверх… Вот так.

Я отправился на кухню, чтобы сделать ей холодный компресс, и увидел, что Стэплтон уже пришел в себя. Глядя на Холмса злобным взглядом, он что-то говорил сквозь стиснутые от боли зубы. Я услышал лишь продолжение их разговора:

– Рано радуетесь, господин ищейка. Все равно ваш клиент уже мертв или будет мертв через несколько минут.

Его голос звучал хрипло, как у «шотландца Гарри», хотя акцент пропал.

– Так хриплый голос – это последствия простуды, – сообразил я.

Холмс, кивнув мне в ответ, спросил, обращаясь к Стэплтону:

– Неужели вы всерьез надеялись совершить покушение и уйти безнаказанным?

– Ушел же! – ощерился Стэплтон.

– Вы что-то подстроили с электричеством, не так ли? – продолжил Холмс. – Не обольщайтесь, мистер Стэплтон, уж позвольте вас так называть, я распорядился не включать в доме электричество и проверить все выключатели и дверные ручки. Так что я уверен, с сэром Генри всё будет в порядке.

Стэплтон мотнул головой.

– Все ваши меры предосторожности ни к чему не приведут. – Он глянул в окно на сгущающиеся сумерки. – Не могут же они все время сидеть без света. Проверят и снова включат. Уверяю вас, мой двоюродный братец с минуты на минуту покинул наш мир… Куда же вы, мистер Холмс? Неужели вам не хочется узнать, каким образом я всё устроил?

– Что ж, объясните, – задержался в дверях Холмс.

– Для начала развяжите меня, – Стэплтон нагло улыбнулся – И налейте рюмочку виски. Голова ужасно болит.

– Боюсь, у меня нет времени на светские разговоры. Уотсон, не сводите с него глаз. Его револьвер лежит на кухонном столе. Постарайтесь ничего тут не трогать до прихода полиции. А я еду спасать сэра Генри.

Глава 4

Дальнейшее я считаю более правильным описывать не от своего имени, а от третьего лица, так как при некоторых важных событиях мне не пришлось присутствовать лично.

Когда экипаж сэра Генри подъехал к дому, у входа молодоженов встречала, выстроившись в два ряда вся домашняя прислуга во главе с четой Бэрриморов.

– Здесь что, такой обычай? – удивился сэр Генри.

– Да, сэр, – с достоинством ответил Бэрримор. – Но кроме того, сэр, в доме кое-что произошло. Мистер Шерлок Холмс, сэр, выяснил, что помощник Блицкугеля, рыжебородый Гарри, – это переодетый Стэплтон, или его сообщник. Он что-то сделал с электричеством, пока слуги были заняты приготовлениями. А теперь он, наверное, сбежал. Мы весь дом обыскали. Его нигде нет.

Сэр Генри быстро взглянул на побледневшую жену.

– Но если этого… Гарри здесь уже нет, тогда мы все можем войти…

– Нет, сэр. Господин Блицкугель говорит, что в доме ничего нельзя трогать, пока он лично не проверит, как работает электричество в каждой комнате. Он вошел в дом, увешенный проводами и теперь бродит по комнатам, тычет своим прибором во все углы и что-то все время пишет в своем блокноте, сэр. Прислуга перепугана, сэр. Возможно мы суеверные люди и не понимаем прогресса, но ведь и мистер Холмс сказал, что всё нужно проверить, чтобы не случилась беда.

Жена Бэрримора и все остальные слуги – повар, его помощник, лакеи, садовник, горничные – все одновременно испуганно загалдели. Сэр Генри зажмурился и обхватил голову руками. В этот момент входная дверь раскрылась и из неё, пошатываясь, вышел бледный Блицкугель. Тонкие провода в каучуковой оплетке висели у него на шее и торчали из карманов пиджака. В руках инженер сжимал два хищно изогнутых металлических щупа. Слуги отшатнулись от него, как от приведения.

– Можно входить в столовая и холл. Но я ещё буду проверяйт свет на лестница и на весь второй этаж.

– А к-кухня? На кухню уже можно идти? И в п-подвал? – поинтересовался повар, стоявший с поварешкой и крышкой от кастрюли в руках.

– Кухня? Я ещё не проводить туда никакой электричество. Там нет ни один электрический провод, – пожал плечами Блицкугель.

– Так, – решительно скомандовал слугам Бэрримор, – все на кухню. Пошли, пошли… – Он торопливо повернулся к сэру Генри и склонился в поклоне. – Прошу вас, господа, в столовую. Через четверть часа подадут ланч.

При помощи своего переносного гальванометра Иоган Блицкугель убедился, что ни по одной дверной ручке и ни по одному выключателю в доме не проходит электрический ток, даже если всё подключить и зажечь все осветительные лампы. Так что можно было совершенно безопасно браться руками за выключатели, дверные ручки и стены. Он проверил и работу всех электрических цепей. Всё работало исправно. Никаких следов переделки инженер не обнаружил. Поэтому после ланча, прошедшего, на всякий случай, при свечах, новобрачные отправились в свои комнаты – немного отдохнуть. Однако, стоило сэру Генри зайти в свой кабинет и скинуть визитку, как он услышал из спальни жены испуганный вскрик. Он распахнул дверь и увидел, как Бэрил бежит к нему по коридору, сжимая что-то в руке.

– Что случилось, дорогая? – встревожился он. – Тебя ударило током?

– Вот! Смотри... Смотри… – Бэрил протянула ему смятую записку. Руки её дрожали а лицо было искажено страхом.

– «Все будет хорошо, милая. Мы скоро снова будем вместе», – прочитал сэр Генри вслух

– Это он! – Бэрил почти визжала. – Это письмо от него! Я нашла его у себя на трюмо, только что. Когда мы уезжали, записки не было… Он был здесь совсем недавно, понимаешь?! Он заходил и в мою спальню…

– Успокойся, дорогая.!– Сэр Генри обнял жену. – Всё в порядке. Блицкугель всё проверил. Опасности нет.

– Но он пишет, что «скоро мы будем вместе»! Он что-то подстроил, Генри. Он подстроил что-то ужасное в этом доме. Давай уедем! Уедем прямо сейчас…

– Да будь я проклят, если этот негодяй выгонит меня из моего собственного дома! – взвился сэр Генри. – Марлоу! Черт побери, зачем я вас нанял? За что я плачу деньги?!

– Что случилось? – на крик сэра Генри прибежал не только Марлоу. За дверью маячил Бэримор и другие слуги.

– Не надо, ради бога, не надо, кричать, Генри, – шептала Бэрил, обнимая его, но баронет распалялся все больше.

– Как это понимать?! Негодяй, Стэплтон, оказывается, свободно разгуливает по моему дому, пугает мою жену гадкими записками, а вы ничего не можете сделать?! В этом доме полно людей, но никто ничего не видит, никто ни за чем не следит! – Он в сердцах бросил записку на стол и с размаху уселся в свое кресло.

В тот же миг сэр Генри дернулся, как ужаленный. Его выгнуло дугой. Прежде ярко горевшая под потолком лампа вдруг потускнела и погасла. Погас и свет во всем доме. Отчетливо запахло озоном и паленой шерстью.

– Боже! – сдавленно прохрипела Бэрил и облокотилась о стену.

– Шайзе! – выругался Блицкугель и нервно зачиркал спичкой, пытаясь добыть огонь.

Джеймс Марлоу подхватил сползшего из кресла на пол сэра Генри. Пощупал ему пульс.

– Жив! Слава богу…

– Жив… – со стоном отозвалась Бэрил.

– Что… Что это было? – хриплым шепотом спросил баронет. Опираясь на плечо Марлоу, он с трудом приподнялся, лихорадочно озираясь по сторонам. – Что у меня с глазами? Я ослеп?

– Нихт, – ответил Блицкугель, запаливший, наконец, спичку. – Это есть сработал мой специальный охранитель от электрический разряд. Мистер Холмс говорил мне, что надо сделать такой схема, чтобы выключайт весь электрический ток, если разряд пройдет через человеческий тело. И я сам за два дня построил такой схема на главный распределительный щит! Через ваш тело, герр Генри, прошел утечка электрический ток, производящий резкий скачок потенциала! Я буду патентовать мой метод защита человека от разряд! Это будет важный шаг для электрический промышленность на весь мир!

– Да ваш охранитель ни черта не защищает. Меня же ударило током! – вскипел сэр Генри. – Словно раскаленной иглой впилось мне в спину и в… вот сюда – он указал на ягодицу.

– О,mein lieberfreund… – Блицкугель снисходительно посмотрел на сэра Генри. – Если бы из-за мой хитроумный схема там, в распределительный шкаф не сгорел один тоненький медный проволока, то вы бы получайт на свой кресло не этот небольшой разряд, а настоящий электрический стул, как в Обернский тюрьма, в Нью-Йорк... Ага! Нашел провод! И другой! Злодей тайно провел два провод за кресло гер Генри, спрятав их под ковер. Он прикрутил медный провод на гвоздь и вбивайт такой гвоздь с провод в кресло. Здесь и здесь он пробивайт кресло насквозь, чтобы когда гер Генри сядет, гвоздь пробивайт одежу – один гвоздь в спина, другой в зад. И ток делайт разряд прямо в тело. Между два разный провод есть разный потенциал. Человеческий тело есть полный соленая жидкость, который проводит электрический ток. Гер Генри садится на кресло, соединяйт собой два медный провод и получайт электрический разряд! О, этот шотландский борода хорошо усвоил мой урок по электрической безопасность, чтобы применяйт его на зло…

– Но вы же всё проверяли своим прибором! – возмутился Марлоу.

– Пока никто не сидеть в кресло, ток не течет. Я не мог и подумайт про такой подвох… Я проверяйт каждый выключатель, каждый дверной ручка! Я проверяйт весь электрический цепь на сопротивление, но пока по такой провод не идет ток, сопротивление не изменяйт!.. Теперь надо проверяйт каждый кресло и каждый кровать. Чтобы больше и с кем не случился разряд я пойду проверяйт, куда идет каждый провод!

– Черт бы побрал это электричество! – простонал сэр Генри. – Проверьте сперва мою кровать. Нет ли и там проводов и гвоздей. У меня руки дрожат до сих пор. Чувствую, мне надо выпить виски и полежать немного, чтобы прийти в себя.

– О, теперь уже можно сидеть в этот кресло, – махнул рукой инженер. – Я уже отключайт и убирайт все гвозди и провода. А теперь пойду смотреть каждый комната, – и он, вынув одну горящую свечу из канделябра, вышел вон.

Баронет недоверчиво покосился на кресло, пощупал ладонью сиденье и спинку и лишь затем осторожно уселся.

– Бэрримор!

– Слушаю, сэр, – дворецкий немедленно появился из-за полуоткрытой двери.

– Бэрримор, налейте мне чего-нибудь покрепче, принесите еще свечей и потом…

Сэра Генри прервали рыдания Бэрил, бросившейся ему на грудь. И в этот момент дверь в комнату распахнулась и на пороге появился Шерлок Холмс. Он тяжело дышал, на щеках алели пятна румянца. Увидев сэра Генри, живого и относительно невредимого, Холмс облегченно вздохнул. Для сэра Генри появление моего друга только подлило масла в огонь. Баронет увидел еще одного человека, которого можно было обвинить в случившемся. Он оторвал от себя Бэрил и закричал срывающимся голосом:

– А, это вы, Холмс?! Интересно, где вы пропадаете, пока меня здесь убивают?!

– Судя по тому, что я имею счастье вас слышать, покушение не удалось, – уже полностью овладев собой, ответил Холмс и взял с подноса подошедшего Бэрримора бокал с виски. – Между прочим, то дело, в связи с которым вы ко мне обратились, благополучно завершено. Бэрримор, будьте так добры, пошлите кого-нибудь в полицейский участок и за врачом. Пусть как можно скорее приезжают в Лефтер-холл.

Пару секунд сэр Генри непонимающе смотрел на Холмса, потом краска медленно сползла с его лица.

– Вы его поймали?

– Да, мы его поймали… Ваше здоровье, сэр Генри.

– Он жив? – с дрожью в голосе уточнила моментально переставшая рыдать Бэрил.

– Разумеется, – кивнул Шерлок Холмс, поставив пустой бокал обратно на поднос. – Я слуга закона, а не наемный убийца.

– Боже! – Она смертельно побледнела и упала в обморок.

В поднявшейся суматохе никто не заметил, как Джеймс Марлоу выскользнул из комнаты.

С этого момента я вновь перехожу к повествованию от своего лица. Стэплтон пытался уговорить меня отпустить его на свободу, но, быстро сообразив, что у него ничего не выйдет, глухо замолчал. Я сделал Лауре Лайонс холодный компресс и дал успокоительное. Выплакавшись, она, наконец, забылась беспокойным сном. Когда под окнами послышался стук копыт, я решил, что приехали полицейские, но в дом ворвался Джеймс Марлоу. Бросив быстрый взгляд на пленника, он задыхаясь выпалил:

– Скорее, доктор, скачите в Баскервиль-холл. Сэр Генри в очень плохом состоянии, и его жене тоже требуется врачебная помощь!

– Что с Бэрил?! – рванулся на своем стуле Стэплтон.

Марлоу его вопль проигнорировал.

– Не теряйте времени, доктор Уотсон. Вы ведь умеете ездить верхом? Я останусь здесь, пока не приедет полиция.

Я стремглав помчался на улицу. Вскочив на лошадь, поскакал в Баскервиль-холл. Я уже много лет не ездил верхом, однако тело легко вспоминает когда-то заученные навыки. Во время службы в Афганистане мне приходилось по несколько часов в день проводить в седле. И сейчас я мчался настолько быстро, насколько позволяла уставшая лошадь. Я и предположить не мог, чем обернется моя поездка…

Доскакав до дверей Баскервиль-холла, я бросил повод стоявшему у дверей Джимми.

– Что с сэром Генри? Где он?

– Не знаю, сэр. Я вернулся с мистером Холмсом, а тут все бегают, кричат…

Я не стал дослушивать и помчался по холлу, потом вверх по лестнице. Распахнув дверь в кабинет, я увидел сэра Генри живым и на вид вполне здоровым. Рядом с ним стоял Шерлок Холмс. Его встревоженный взгляд буквально пронзил меня насквозь.

– Что, полицейские так скоро прибыли?

– Нет… Что с сэром Генри?

– Жив, слава богу. А что со Стэплтоном?

– Его остался стеречь мистер Марлоу. Он сказал, что на сэра Генри совершено покушение, и здесь нужна моя помощь…

Взгляд, которым наградил меня Холмс, наверное, будет преследовать меня немым укором до конца дней.

– Что-то не так? - пролепетал я. - Что у вас здесь происходит?

– Здесь, к счастью, уже ничего плохого не происходит. А вот там, в Лефтер-холле… – Холмс умел очень выразительно смотреть. Под его взглядом сэр Генри занервничал.

– Я не понимаю, мистер Холмс, на что вы намекаете?

Не ответив баронету, Холмс крикнул в открытую дверь:

– Бэрримор! Вы послали за полицией?

– Простите, сэр, но я не посылал за полицией. Мистер Марлоу сказал, что сам заедет за сержантом в отделение.

– Так за полицией поехал Джеймс? – Лицо сэра Генри просветлело. – Ну, тогда всё будет в порядке. Я в этом человеке абсолютно уверен.

– Уотсон, Марлоу приехал к вам с полицией? – Холмс обратился ко мне таким тоном, что у меня внутри всё похолодело от дурного предчувствия. Только в этот момент я начал подозревать, о чем сразу подумал мой гениальный друг, увидев меня на пороге кабинета сэра Генри.

– Нет. Он сказал, что полиция вскоре прибудет. И что сэр Генри нуждается в моей...

– Понятно, – кивнул Холмс и стремительно вышел из кабинета.

Я кинулся следом за ним.

– Бэрримор, долго ли запрягать лошадей в коляску? – Спросил Холмс у дворецкого, не сбавляя стремительного шага.

– Думаю, нет, – ответил Бэрримор. – С этим переполохом Хобкинс, наверное, еще не распряг лошадей. Мне распорядиться?

– Да. И как можно скорее.

Через минуту мы снова мчались по дороге в Лефтер-холл, на сей раз уже в свадебном экипаже. Холмс правил парой запряженных лошадей и гнал их так, словно стремился обогнать само время. Бросив экипаж в аллее, рядом с коляской, Холмс, как смерч, ворвался в дом. Окна были настежь распахнуты, но, несмотря на это, в воздухе витал запах порохового дыма, едва заглушаемый дымом сигары.

Посреди кухни лежал на боку Стэплтон. В правой руке его был зажат револьвер, а на лбу чернело ровное пулевое отверстие. Рядом валялся опрокинутый стул, к которому Степлтон был прежде привязан.

– Понятно... – Оглядев место преступления Холмс повернулся к Джеймсу Марлоу, который спокойно сидел на стуле в углу и курил сигару. – А куда вы дели веревки?

– Какие веревки? – Марлоу приподнял бровь.

– Вы понимаете, что ответите за то, что совершили, по английским законам?

– Это была самооборона, мистер Холмс. Он схватил свой револьвер и выстрелил в меня первым. Но он промахнулся, а я попал. Я не очень хорошо знаю английские законы, но мне кажется…

– Хватит! – взорвался Холмс. – Когда я и Уотсон дадим показания, от вашей инсценировки не останется камня на камне. Как вы думаете, кому поверят в Скотланд-Ярде?

Несколько долгих секунд Марлоу яростно смотрел в глаза Холмса. Потом резко выдохнул, склонил голову и поднял руки, словно бы сдаваясь в плен.

– Вы правы, Холмс, поверят, разумеется, вам. Но скажите, что мне было делать? Мы же с вами взрослые люди и всё понимаем. Если полиции станет известна правда о случившемся, брак сэра Генри признают недействительным. Будет скандал, а у вас, в Англии, как я понял, для джентльмена скандал – это конец его репутации. Этот негодяй трижды заслужил виселицу. Я только облегчил его участь. К тому же, я обещал защищать сэра Генри, и сдержу слово, что бы мне для этого ни пришлось делать.

– Вы убили безоружного, связанного человека! – возмущенно воскликнул я. Признаюсь, я не испытывал к Стэплтону никаких чувств, кроме отвращения, но оправдать поступок Марлоу не мог.

– Я застрелил убийцу, доктор Уотсон! – резко ответил отставной шериф, вставая со стула. – Убийцу, который дважды чуть не отправил к праотцам моего друга. А ещё я защитил от позора его леди. И теперь-то я с уверенностью могу сказать, что с чудовищем, которое преследовало род Баскервилей, покончено.

– Стэплтон совершал свои преступления не в одиночку. Вы не подумали, что эта женщина – позор для рода Баскервилей? – Слова «эта женщина» Холмс почти прошипел. – Она не менее опасна для сэра Генри, чем её бывший муж.

– Да уж, знаю. Сэру Генри все уши прожужжали про то, какая его невеста дрянь, – ухмыльнулся Марлоу. – А по мне, раз сам он её простил, так другим нечего вмешиваться в их жизнь. По себе знаю. Моя жена до встречи со мной танцевала в салуне. И чего только про неё мне ни рассказывали. А я сразу понял, что ей можно дать шанс начать новую жизнь. И ни разу потом не раскаялся в своем выборе. Вот так же я уверен и в жене сэра Генри. А если вы о том, что она не достаточно высокородна для леди Баскервиль… Так я и Генри помню немытым мальчишкой, который гонял коров на своем ранчо. И довольно об этом.

– А как же Лаура Лайонс? – Я кивнул в сторону спальни, откуда донесся слабый стон. – Когда она придет в себя, то даст показания. Или вы и её застрелите, чтобы защитить сэра Генри?

– Зачем? – удивленно пожал плечами Марлоу. – С ней проблем не будет. Насколько я знаю, миссис Лайонс нужны деньги. Полагаю, мы договоримся.

Я в растерянности посмотрел на своего друга. Холмс стоял, скрестив руки на груди, и хмуро молчал, глядя себе под ноги. Это его молчание начало нервировать Марлоу.

– Ну так как, мистер Холмс? Вы согласны?

Холмс угрюмо покачал головой.

– Я не согласен, но… Если местная полиция не докопается до истины, я не стану их поправлять. В конце концов, я здесь неофициально.

Марлоу с явным облегчением вздохнул и протянул Холмсу руку.

– Вот и отлично! Стало быть, мы друг друга поняли.

Холмс только сухо поклонился в ответ.

– Пойдемте, Уотсон, нам здесь больше делать нечего.

Я снова увидел Шерлока Холмса только через неделю после нашего возвращения из Девоншира. Я зашел на Бейкер-стрит и застал своего друга за обычным занятием – просмотром газет. Отдельно на кресле лежало несколько газетных листов, сложенных таким образом, чтобы сразу можно было увидеть определенные статьи.

Когда я вошел, Холмс молча кивнул в знак приветствия, так же молча сгреб с кресла газеты и выразительным жестом протянул их мне. Две статьи были обведены химическим карандашом. Первая статья – в Девонширских ведомостях – повествовала о свадьбе Лорда Генри Баскервиля и Бэрил, урожденной Гарсия, и в ней не содержалось ни единого намека на драматические события, которые сопутствовали заключение этого супружеского союза. Вторая статья, в следующем номере этой же газеты, помещенная в раздел «Происшествия», сообщала, буквально, следующее:

«Гримпенский округ потрясло преступление, неслыханное по своей наглости и низости, и пресеченное только благодаря счастливому стечению обстоятельств.

Вчера на Лефтер-холл, что в окрестностях Гримпена, было совершено дерзкое нападение с целью грабежа. Прознав, что миссис Лаура Лайонс в последнее время проживает в своем поместье в одиночестве, некий грабитель, личность которого в настоящее время устанавливается полицией, ворвался к ней в дом, несмотря на присутствие хозяйки и её протестующие крики. Миссис Лайонс была оглушена сильным ударом по голове. Позже прибывший на место происшествия врач установил, что пострадавшая получила сотрясение мозга.

К счастью, поблизости от Лефтер-холла оказался некий господин Джеймс Марлоу, уроженец Североамериканских штатов, проживающий ныне в Лондоне, и гостивший в Девоншире у старого друга. Он совершал конную прогулку и, проезжая мимо Лефтер-холла, случайно услышал крики о помощи. Как истинный джентльмен он не мог остаться в стороне и поспешил на помощь. Входная дверь была настежь распахнута. В доме он увидел лежащую без чувств несчастную женщину и рыскающего в поисках поживы разбойника.

Как известно, отец Лауры Лайонс, покойный сэр Френкленд, скончавшийся год назад, испытывал пагубное пристрастие к судебным тяжбам, сколь оригинальным, столь же и разорительным для него. К несчастью, бесконечные иски и судебные издержки плачевно сказались на состоянии Френкленда, и, отойдя в лучший мир, он оставил своей дочери лишь пришедшее в упадок поместье, в котором она и проживала, вынужденная экономить даже на домашних слугах. По хозяйству ей помогали лишь садовник и горничная, раз в неделю приходившие из Гримпена. Видимо, злоумышленник, узнав, что она живет в одиночестве, посчитал её легкой добычей и ворвался в дом, не ожидая встретить никакого сопротивления. Если бы не появление на сцене мистера Марлоу, грабитель так и ушел бы безнаказанным.

Увидев, что его застали на месте преступления, грабитель выхватил пистолет и выстрелил в мистера Марлоу, но, по счастью, промахнулся. Откуда ему было знать, что господин Марлоу вырос на Диком Западе, на малолюдных пространствах которого честным гражданам часто приходится самостоятельно, с оружием в руках, противостоять насилию и беззаконию. По старой американской привычке он всегда носил с собой револьвер и не замедлил применить его, пристрелив грабителя на месте. После дачи показаний прибывшим на место преступления полицейским, господин Марлоу был отпущен. Жизнь миссис Лайонс сейчас вне опасности. Её сосед, лорд Баскервиль, по своему обыкновению, проявил достойную всяческих похвал щедрость и участие к судьбе пострадавшей, оплатив её лечение».

Я отложил газету в сторону и возмущенно посмотрел на Холмса.

– Ну, это уж слишком! Выставлять Марлоу благородным героем… Говорите мне что угодно, но я напишу всю правду об этом деле! Пусть этого нельзя обнародовать при нашей с вами жизни, но есть еще суд потомков!

– Скажите, Уотсон, что для вас важнее – торжество закона или торжество справедливости? – ехидно осведомился Холмс. – Вы считаете, что я поступил неправильно? Надо было сообщить полиции правду?

Я смешался.

– Вот именно, – грустно кивнул мой друг. – Если бы я встал на сторону закона, то это никого не сделало бы счастливее. Что же касается справедливости, то каждый понимает ее по своему.

– Так что же нам остается? – спросил я растерянно.

– Нам остается только надеяться. Любовь – сложная субстанция, и мой дедуктивный метод над нею не властен… Давайте-ка лучше выпьем, друг мой, за высшую справедливость и за здоровье сэра Генри.