Узел

Глава 1.

Наденька проснулась оттого, что её собственная спина решила устроить забастовку.

Обычно она старалась не делать резких движений, и спина не напоминала о себе раньше одиннадцати. Но сегодня, видимо, профсоюз позвонков объявил внеочередное собрание в шесть утра.

— Твою ж дивизию, — сказала Наденька в потолок.

Соседи сверху топили её трижды, и каждый раз она оказывалась крайней, потому что не угадала, куда именно потечёт в этот раз.

Спина взвыла.

Наденька села, хрустнув всем, чем можно хрустнуть, и ещё парой мест, о существовании которых она раньше не подозревала. Пятьдесят три, возраст, когда просыпаешься и перебираешь позы сна, чтобы больше никогда так не ложиться.

С кухни тянуло кофе. Значит, Юра уже встал и начинает копить «добрые дела», чтобы вечером было чем упрекнуть. Наденька знала эту тактику. Двадцать пять лет брака, срок достаточный, чтобы изучить все стратегии противника. Муж вздыхал, чтобы она слышала, при этом он делал кофе и жарил яичницу, и звучало это так: «Я добрый, я заботливый — я тут стараюсь, а ты...» Что «ты», оставалось за кадром, но подразумевалось.

Наденька натянула махровый халат. Старый, с пятном от борща, которое не выводилось уже три года. Личное достижение по варке борща с одновременным решением дела, и зачем-то она тогда решила помешать борщ рукой, в которой была трубка. Борщ победил, телефон пришлось менять.

— Доброе утро, — сказал муж, когда она ввалилась на кухню.

Муж, сидя за столом, читал новости, запивая их кофе. Ему было пятьдесят пять, но выглядел он на сорок с хвостиком, потому что не работал в Следственном комитете двадцать пять лет, а работал инженером на заводе, где единственным источником стресса была смена времён года за окном и звали его Юра, но Наденька звала его «Пророк». Почему? Потому что он вечно чувствовал.

— Ты чего хромаешь? — спросил Юра, не отрываясь от телефона.

— Спина.

— Я чувствовал.

— Ну вот опять, — Наденька плюхнулась на табуретку и поморщилась. — Не начинай.

Кухня была невелика, но здесь всё было под рукой. Стол у окна, накрытый скатертью — Катькин подарок к прошлому дню рождения. На подоконнике алоэ, единственное растение, которое выжило в этом доме, потому что Наденька вечно забывала поливать. Холодильник гудел ровно, и при этом совершенно не мешал. А запах кофе в воздухе был таким, будто его только что сварили.

Юра поднял на неё глаза. У него были добрые глаза, которыми он умел смотреть так, что хотелось либо убить его, либо обнять. Обычно хотелось и то и другое одновременно.

— Я вчера чувствовал, что ты будешь хромать. Ещё вечером. Думал, может, ногу подвернула. А оно вон что — спина.

— Ты чувствовал, что у меня будет болеть? — уточнила Наденька. — И ничего не сделал?

— А что я мог сделать? — искренне удивился Юра. — Массаж? Так, ты же не даёшься.

— Я не даюсь, потому что у тебя руки холодные.

— Руки у меня не холодные, это ты горячая. Ты от меня тепло тянешь.

— Я от тебя уже всё потянула за 25 лет, — отрезала Наденька. — Давай кофе.

Юра подвинул ей чашку. Кофе был идеальным — в меру горячий, в меру крепкий, с пенкой, потому что Юра умел варить кофе так, как не умела она. Это было его не единственное кулинарное достижение за четверть века, но он умело его эксплуатировал.

Наденька отхлебнула и почувствовала, как жизнь медленно возвращается в тело. Постепенно перетекая от пальцев ног через колени в поясницу. Голова пока не возвращалась, но это было нормально — голова обычно приезжала к обеду, с опозданием, как электричка.

— Что сегодня? — спросил Юра.

— А что сегодня?

— Ну, в смысле, по работе.

— Ничего. Удалёнка.

Наденька поморщилась. Удалёнка была. Двадцать тысяч в месяц за то, чтобы сидеть дома и обрабатывать какие-то бумажки, которые раньше обрабатывал стажёр, но стажёра сократили, а бумажки остались, и она ненавидела эти бумажки. Сидеть дома она тоже ненавидела, что в пятьдесят три года её списали со счетов, как старую оперативную машину, которая ещё ездит, но уже не вписывается в поворот.

Но суставы, суставы решили иначе.

— Может, сходишь к врачу? — осторожно предложил Юра.

— К какому?

— Ну, к нормальному.

— Я была у нормального. Он сказал: «возраст, матушка» и выписал витамины.

— А к другому?

— Юр, я обошла всех врачей в этом городе. Последний сказал: «Голубушка, вы работали в СК? Чего вы от нас хотите? Мы не боги». Как будто в СК всем ломают суставы, и это норма.

— А он кто?

— Травматолог.

Юра хмыкнул и уткнулся обратно в телефон. Наденька допила кофе и уставилась в окно. За окном было серо, не то чтобы пасмурно, просто серо, как вся её жизнь последние полгода.

Дети выросли.

Сын Андрей ему уже 25 лет, у него собственный бизнес и квартира, а ещё есть девушка, с которой он обещает познакомить уже третий год. Дочь Катя всё ещё учится в университете, живёт отдельно, приезжает по выходным и смотрит на мать с таким выражением, будто Наденька — экспонат в музее уходящей эпохи.

Муж рядом, она не работает, вроде живи и радуйся, но здоровье сыпется.

И главное, непонятно, зачем вообще просыпаться по утрам, если всё, что тебя ждёт, — это чашка кофе и папка с отчётами, которые можно было бы сделать за час, если бы не приходилось растягивать их на весь день, потому что больше делать всё равно нечего.

Наденька вздохнула.

— О чём задумалась? — спросил Юра, который чувствовал всё, включая её настроение, даже когда она молчала.

— О жизни.

— Философствуешь?

— Скорее, подвожу итоги.

— Рано ещё итоги подводить, — сказал Юра и встал. — Я на работу. Обед в холодильнике. Если что, звони.

— А если не что?

— Тогда не звони. Я сам позвоню.

Он чмокнул её в макушку и ушёл. Наденька осталась одна в тишине, которая давила.

Глава 2.

Часа два она героически сражалась с отчётами. К десяти утра отчёты победили. Наденька закрыла ноутбук и, налив себе ещё кофе, уставилась на стену.

На стене висела фотография родителей.

Мать умерла, когда Наденьке было двадцать пять. Рак, быстро за полгода. Отец остался один и продержался ещё три года, а потом сердце. Врачи сказали: «Не выдержало». Наденька тогда думала: «Чего не выдержало?» Но ответа не было. Отец был крепкий, здоровый, никогда не жаловался, а тут — раз, и нет.

Двадцать пять лет прошло.

Иногда ей снилось, что он жив. Приходит на кухню, садится, напротив, и молчит. Во сне она всегда злилась: «Пап, ты где был? Почему не звонил?» А он молчал, смотрел своими светлыми глазами, и от этого взгляда становилось тепло и больно одновременно.

В детстве отец рассказывал ей сказки.

Не про Иванушек-дурачков и не про Бабу-ягу. Другие сказки. Про бабку.

Бабка, его мать, жила в деревне, и про неё говорили разное. Кто-то — что она травами лечит, что порчу снимает или что сглазить может, если косо посмотрит. Отец рассказывал с удовольствием.

— Она, — говорил, — могла корову от падежа спасти, одним словом. Мужики к ней ходили, если жена не рожала. Бабы — если муж гулял. А однажды участковый пришёл протокол составлять, а ушёл с банкой варенья и без протокола. И ничего не помнил.

— Пап, это сказки, — отмахивалась Наденька.

— А вот и нет. У нас в роду все бабы колдовали. А мужики — сторожили.

— Чего сторожили?

— Силу. Чтобы не ушла, пока следующая баба не родится. У нас же с тётками негусто. У матери два сына, у меня ты одна, у брата пацаны. Силе деваться некуда, кроме как в тебя.

— Пап, прекрати.

— А ты не отрицай. Запомни, если почувствуешь, что не тянет, что тошно, что всё не так — это она. Сила просится. Ты её не гони. Прими.

— Пап, ну какая сила? Я следователь. У меня, знаешь ли, УПК, составление протоколов и ещё начальник…

— И что? — пожимал плечами отец. — УПК — это кодекс, а сила — это сила. Она тебе в работе поможет, преступников чуять.

— Я их и так чую.

— А будешь ещё лучше.

Наденька тогда смеялась, а потом отец умер, и она забыла эти разговоры, а сейчас вспомнила.

Сидела, смотрела на его фотографию и думала: «А что, если не сказки? Что, если правда?» Было в этом что-то... тоскливое.

Она всю жизнь чувствовала, что живёт не в полную силу, что-то давило, просилось наружу, она думала из-за работы, профессиональная деформация. Но работа ушла, а чувство осталось. Болезни, усталость всё это осталось, может, отец прав, и она сама себя запечатала, а теперь распечатываться поздно?

— Глупости, — сказала Наденька вслух. — Какая сила? Ведьмы не существуют, а бабка просто травами лечила, вот и всё.

Но мысль, вредная, зацепилась и к обеду Наденька перерыла антресоли.

Там среди старых вещей, в коробке из-под чего-то. Наверное, из-под обуви. Лежала тетрадь. Наденька нашла её после смерти отца и сунула подальше, чтобы не мозолила глаза. Тетрадь была старая с пожелтевшими страницами, Наденька открыла наугад.

«Чтобы силу призвать, надобно месяц не пить, не есть скоромного, а на новолуние зажечь свечу, сказать слова и ждать. Если суждено — придёт. Если нет — и не надо. Но если придёт, назад дороги, нет. Сила — она не игрушка. Она либо твоя, либо чужая. Свою примешь — жить будешь. Чужую примешь — с ума сойдёшь».

Наденька перелистнула, дальше шли рецепты: от головной боли, порчи и сглаза. Вот, например, «От тоски взять три волоса с головы тоскующего, сжечь на свече, пепел в вино и выпить самому, а тоскующему дать хлеба с солью и сказать...»

— Бред, — сказала Наденька.

Но закрывать тетрадь не стала, она читала до вечера.

Всё, что отец рассказывал про коров и даже про участкового, — всё это было в тетради. И ещё про то, что силу нельзя принимать, пока не будет уверенности, иначе пропадёт. Лучше всего принимать силу нужно после пятидесяти, когда всё лишнее отсохнет и останется главное.

«После пятидесяти, — подумала Наденька. — Мне пятьдесят три, в самый раз».

Она засмеялась сама над собой. Читает бабкины сказки, ищет смысл жизни в колдовстве. До чего дошла, а скоро, наверное, и к гадалке пойдёт, но тетрадь не убрала, оставила на столе.

Глава 3.

Юра пришёл с работы в семь.

— Ты чего такая? — спросил он с порога.

— Какая?

— Задумчивая. Я чувствую, что ты задумчивая. Что случилось?

— Ничего. Тетрадь старую нашла.

— Чью?

— Бабкину. Про колдовство.

Юра прошёл на кухню, увидел на столе тетрадь.

— И что там?

— Рецепты. От всего.

— Ну и? Будешь колдовать?

— А что, если буду?

Юра пожал плечами.

— Дело хозяйское. Только котлеты не испорти.

— Котлеты?

— Ну, мало ли. Вдруг заколдуешь, и они резиновые станут. А я их люблю.

Наденька улыбнулась. Вот за это она его и любила четверть века. За то, что он любой бред принимал как должное и не паниковал. Говорил «дело хозяйское» во всех экстремальных ситуациях, даже когда она сказала, что хочет бросить всё и уехать в деревню.

— Ты бы хоть испугался, — сказала она.

— А чего пугаться? — удивился Юра. — Ты у меня сто раз разная была, только ведьмой не была, будет разнообразие.

— Дурак ты, Юра.

— Это я знаю. Ужинать будем?

Они поужинали. Юра рассказал про завод, у них назначили нового начальника, который ничего не понимает, но лезет везде, и, как назло, станок сломался, а людей опять сокращают. Наденька слушала вполуха, а сама думала про бабкину тетрадь.

Ночью, когда Юра уснул, она встала и пошла искать свечку. Нашла, обычную, хозяйственную, взяла спички и вышла на кухню, за столом она открыла тетрадь на нужной странице.

«В новолуние, в полночь, зажечь свечу, смотреть на огонь и говорить: Приди, если я твоя. Уйди, если не моя. Я принимаю. Я не боюсь. Я готова».

Новолуние как раз было. Наденька посмотрела в окно, за ним чернота, ни звёзд, ничего. Полночь скоро.

— Ты чего это удумала? — спросила она себя шёпотом.

Но ответа не было.

Только сердце колотилось, как у девочки-подростка перед первым свиданием.

Она зажгла свечу и посмотрела на огонь, и сказала слова, ничего не произошло.

Свеча горела ровно, без фокусов. В квартире было спокойно, только холодильник гудел, как обычно.

— Ну и ладно, — сказала Наденька. — Значит, не моё.

Она убрала свечу и тетрадь со стола и пошла спать.

Уснула быстро и приснился ей отец.

Он сидел на лавочке возле их старого дома и курил, смотря на неё. Во сне она подошла, села рядом. Отец молчал.

— Пап, — сказала она. — Ты где был?

— Здесь, — ответил он. — Всегда здесь.

— Почему не приходил?

— А ты не звала.

— Я не знала, что можно звать.

— Теперь знаешь.

Он затянулся, выдохнул дым. Дым был какой-то странный, прозрачный, почти незаметный.

— Пап, а сила? — спросила Наденька.

— А что сила?

— Она есть?

— А ты как думаешь?

— Не знаю.

— Ну так узнаешь.

Он встал и посмотрел на неё.

— Я приду, — сказал. — Ты не бойся.

И он исчез, Наденька проснулась.

Было утро, солнце лезло в щель между шторами, где-то на кухне шумел чайник. Юра уже встал. Она полежала, вспоминая сон, странный такой, тёплый. Как будто отец правда был рядом. Потом встала, нехотя натянула халат и пошла на кухню.

Юра, как обычно, с новостями в телефоне пил кофе.

— Доброе, — сказал он. — Выспалась?

— Ага.

— Спина как?

— Нормально. Не болит.

— Ну вот, — удовлетворённо кивнул Юра. — А ты говоришь, не помогает.

— Что не помогает?

— Ну, я же чувствовал, что пройдёт. И прошло.

Наденька закатила глаза, всё, как всегда, она налила себе кофе и села за стол.

— Юр, а ты веришь в приметы?

— Какие?

— Ну, в сны. В колдовство. В то, что мёртвые могут приходить.

Юра отложил телефон и посмотрел на неё внимательно.

— Ты чего? Вчера тетрадь нашла, сегодня сны снятся... Надь, ты с дуба не рухни.

— Не рухну. Просто спросила.

— Ладно. Отвечу. Я верю в то, что чувствую. А чувствую я, что ты сегодня странная. И что вчера ночью ты вставала и потом свечой пахло. С тобой что-то происходит.

— И что же?

— Не знаю. Но чувствую, что что-то хорошее.

Наденька улыбнулась.

— Пророк, ты мой.

— Ага, — кивнул Юра. — Ладно, я пошёл. Ты это... если что, звони.

Он ушёл.

Глава 4.

Наденька допила кофе, помыв чашку, пошла в комнату переодеваться. Проходя мимо прихожей, бросила взгляд в зеркало и замерла. В зеркале за её спиной стоял отец. Живой. В своей старой рубашке, с папиросой в руке, с хитрым прищуром.

— Ну здравствуй, дочка, — сказал он. — Долго ты.

Наденька медленно обернулась.

В прихожей никого не было.

Она снова посмотрела в зеркало. Отец стоял на том же месте.

— Ты сюда смотри. Я здесь, —сказал он.

Он шагнул вперёд и вышел из зеркала.

Наденька почувствовала, что пол уходит из-под ног. Стены поплыли. В голове зашумело. Последнее, что она увидела перед тем, как потерять сознание, — это лицо отца, который смотрел на неё с непередаваемым выражением.

— Ой, — сказал он. — А я думал, ты готова.

Очнулась Наденька на полу.

Рядом сидел отец и участливо заглядывал в лицо.

— Живая? — спросил.

— Ты... — выдохнула Наденька. — Ты...

— Я, я. Не бойся.

— Ты умер.

— Было дело.

— Двадцать пять лет назад.

— Я в курсе.

— Ты призрак?

— Ну, можно и так сказать.

— А чего ты... тут?

Отец вздохнул, почесал затылок (пальцы прошли сквозь голову, но он сделал вид, что так и надо).

— Понимаешь, дочка, — сказал он. — Я всё это время был рядом. Ходил за тобой, смотрел, ждал. А ты не видела. А теперь — увидела.

— Почему?

— Потому что силу приняла.

— Я не принимала! Я просто свечку зажгла!

— Ну, значит, приняла. Поздравляю. Ты теперь ведьма.

Наденька села, опираясь на стену. Голова кружилась, но уже не так сильно.

— Пап, я не хочу быть ведьмой.

— А кем ты хочешь?

— Я хочу... я не знаю. Я хочу, чтобы спина не болела. Чтобы работа была. Чтобы дети приезжали. Чтобы жизнь имела смысл.

— Ну так вот тебе и смысл, — отец развёл руками. — Я теперь с тобой.

— Надолго?

— А ты прогонишь?

Наденька посмотрела на него. Родной, до боли знакомый. Те же морщины вокруг глаз, та же привычка щуриться, тот же голос, который она не слышала четверть века.

— Не прогоню, — сказала она тихо. — Но как ты будешь... жить? Ты же призрак.

— А я не жить. Я просто быть. Рядом.

— И что ты будешь делать?

— Помогать.

— В чём?

— Во всём. Ты же следователь. А я детективов вон сколько перечитал. Я тебе такое подскажу...

Наденька закрыла лицо руками.

— Господи, — сказала она. — Я сошла с ума. У меня галлюцинации. Это гемоглобин. Или климакс. Или всё вместе.

— Надя, — строго сказал отец. — Не выдумывай. Ты в своём уме. Просто теперь видишь, что другие не видят.

— А другие видят?

— Нет. Только ты. Ну, и те, у кого наша кровь.

— У мужа есть кровь?

— Кровь у него есть — хмыкнул отец — Но не наша, но он чувствует. Я за ним наблюдал. Хороший мужик, кстати. Тормозит тебя вовремя.

— Ты и за ним наблюдал?

— За всеми наблюдал. Двадцать пять лет, это срок. Я видел, как Андрюху рожала и Катьку из садика забирала. Ночами плакала, когда тяжело было. Как уволилась из-за болезни. Я всё видел.

Наденька подняла голову и посмотрела на него.

— И ничего не мог сделать?

— Ничего. Только стоять рядом.

Она вдруг разозлилась.

— И что толку? Ты стоял, а я тут одна со всем этим! С работой, с детьми…. Где ты был, когда я ночами не спала? Где ты был, когда Андрей в 15 лет с крыши прыгать собрался? Где ты был, когда мне начальник орал, что я старая и тупая?!

— Я был, — тихо сказал отец. — Я всё время был. Просто ты не видела. Но я был. И Андрея я тогда... ну, помог.

— Как?

— Не знаю. Просто подул. Он на краю стоял, ветер поднялся, он оступился и упал не туда. В сугроб. Живой остался.

Наденька вспомнила. Андрей тогда действительно упал с какой-то стройки, отделался синяками. Врачи сказали: чудо. А она тогда подумала: «Повезло».

— Это был ты? — спросила она.

— Ну, не знаю. Может, и я. Ветра тогда не было вообще.

Наденька молчала.

Отец сидел, напротив, и смотрел на неё. В его глазах было столько всего, что она не могла разобрать: любовь, вина, гордость, грусть.

— Пап, — сказала она наконец. — Я по тебе скучала.

— Я тоже.

И тут Наденька разревелась.

В первый раз за много лет. Сидела на полу в коридоре, в старом халате, перед призраком отца, и ревела, как ребёнок. Отец гладил её по голове, и она почти чувствовала его руку, хотя рука проходила сквозь волосы.

— Ну чего ты, — бормотал он. — Чего ты. Я же пришёл. Теперь я с тобой.

— Надолго?

— А сколько надо.

— А уйти можешь?

— Могу. Но не хочу.

Она ещё немного поплакала, потом вытерла лицо рукавом халата и встала.

— Ладно, — сказала. — Чёрт с тобой. Живи. Только мужу не показывайся, он с ума сойдёт.

— А он меня и так чувствует, — улыбнулся отец. — Я ему вчера ночью на ухо дышал, он во сне чихнул три раза подряд.

— Это ты?!

— Ну, я. Проверял, слышит или нет.

— Пап!

— А что? Скучно же. Я 25 лет молчал, теперь хочу развлечься.

Наденька застонала.

— Господи, за что мне это?

— За то, что ты моя дочь, — философски заметил отец. — Ладно, давай чай пить. Расскажешь, как жизнь.

— У меня жизнь — говно.

— А мы её наладим. Я же теперь с тобой. Я книжек начитался, я таких дел нараскрываю...

— Пап, ты труп.

— Ну и что? Труп с опытом. Это знаешь, сколько стоит?

Наденька посмотрела на него и вдруг рассмеялась.

Сквозь слёзы, усталость, несмотря на весь это абсурд, просто рассмеялась.

Они пошли на кухню. Наденька села за стол, отец устроился, напротив, хотя стул под ним даже не скрипнул.

— Чай будешь? — спросила Наденька.

— А налей. Не взаправду, конечно, но посижу, подержу чашку. Для компании.

Она налила ему чай. Он обхватил чашку руками — пальцы чуть дрожали, но не провалились в чашку.

— Видишь, — сказал он. — Тренируюсь. 25 лет ничего в руках не держал, навык потерял. А теперь с тобой придётся осваиваться.

— Пап, а что ты ещё умеешь?

— Пока не знаю. Буду пробовать.

— Только квартиру не спали.

— Не спалю.

— И мужа не пугай.

— А он сам пугается?

— Он ничего не боится. Но если ты ему ночью на ухо дышать будешь, он тебе тапком засветит. И попадёт, между прочим.

— А тапок сквозь меня пройдёт.

— А ты не рискуй.

Отец довольно улыбнулся, отхлебнул чай (чай остался в чашке, но он сделал вид, что пьёт).

— Хорошо, — сказал он. — А теперь рассказывай. Что у тебя? С работы ушла, вижу. Болеешь, вижу. Дети разъехались. Муж работает. Скучно?

— Скучно, — призналась Наденька.

— Ну так давай работу искать.

— Какую? Меня никуда не возьмут.

— А в СК?

— Я оттуда ушла. По здоровью.

— А если вернуться?

— Пап, какое СК?

— А ты сходи, поговори. Вдруг возьмут. Хоть на полставки. Хоть на полдня. Тебе же не деньги нужны, тебе дело нужно.

Наденька задумалась.

— И что я там буду делать?

— Работать. Расследовать. А я помогать буду.

— Ты?

— А что? Я теперь везде пройду, всё увижу, всех подозреваемых изучу. Ты даже не представляешь, сколько я за 25 лет про людей узнал.

— Например?

— Например, сосед твой снизу, дядя Петя, на самом деле не пенсионер, а бывший вор-домушник. Я видел, как он во сне руками двигает, будто замки вскрывает.

— Пап, ты серьёзно?

— Абсолютно. И ещё знаю, кто у вас в подъезде цветы ворует, кто на балконе самогон гонит и кто на чужую жену заглядывается. Я 25 лет болтался по этому району, я тут всё про всех знаю.

Наденька смотрела на отца и тихо радовалась.

— Пап, — сказала она. — А ты правда можешь помочь?

— Правда.

— И не будешь лезть, куда не просят?

— Буду. Но ты меня посылать будешь. Я привыкну.

— И не будешь меня бесить?

— Буду. А ты терпи. Я же отец.

Наденька вздохнула.

— Ладно, — сказала. — Чёрт с тобой. В понедельник позвоню начальнику.

— А сегодня?

— Что сегодня?

— Позвони сегодня. Чего тянуть?

— Пап, сегодня суббота.

— И что? Преступники по выходным не отдыхают.

Наденька посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты точно мой отец?

— А что, похож?

— Похож. Тот ещё зануда.

— Ну вот видишь.

Она засмеялась.

За окном был день. На кухне было тепло. Напротив, сидел призрак отца и пил несуществующий чай.

Жизнь определённо била ключом… по голове.

Глава 5.

Юра пришёл около восьми. В прихожей было темно, и сначала он подумал, что жена уже легла спать. Но на кухне горел свет, и оттуда доносился запах валерьянки и... странная тишина.

— Надь? — позвал он, снимая ботинки.

Наденька сидела за столом, обхватив ладонями кружку с остывшим чаем. Она подняла на него глаза — и Юра сразу понял: случилось что-то из ряда вон выходящее. За двадцать пять лет он научился читать её как открытую книгу, но сейчас в её взгляде было что-то новое. Смесь ужаса, восторга и надежды.

— Юр, — сказала она тихо. — Сядь. Мне нужно тебе кое-что рассказать. Только, пожалуйста, не перебивай.

Юра послушно сел. Он не перебивал. Он только пару раз налил себе воды, когда история становилась совсем уж невероятной, и один раз сходил в туалет. Выслушав всё — про отца, который вышел из зеркала, и про то, как она грохнулась в обморок, — он задал только один вопрос:

— И где он сейчас?

Наденька растерянно оглядела кухню. Отец как раз сидел на подоконнике и крутил в руках невидимую папиросу.

— На подоконнике сидит, — вздохнула она. — Сделал вид, что его нет.

— А, ну пусть сидит, — спокойно сказал Юра. — Место не занято. Ты как сама-то? Не боишься?

— Боюсь, — честно призналась Наденька. — Но странно... хороший страх. Как будто не одна.

— Ты и не одна, — Юра накрыл её ладонь своей. — Я же рядом.

— Знаю. Но это другое. Он двадцать пять лет ждал, понимаешь? Всё это время был рядом, а я не видела.

— Зато теперь видишь, — резонно заметил Юра. — Ладно, будем разбираться. Дмитрий, — обратился он к пустому подоконнику, — вы это... не пугайте её сильно. А то она у меня впечатлительная.

Отец на подоконнике хмыкнул и показал большой палец. Наденька перевела жест.

— Говорит, постарается.

— Ну и славно.

Утром в понедельник, едва пробило девять, Наденька набрала номер бывшего начальника. Трубку взяли не сразу, но, услышав её голос, полковник Громов оживился.

— Надежда? А я как раз собирался тебе звонить. Людей не хватает, а ты у нас одна из лучших. Как здоровье? Не хочешь вернуться? Хоть на полставки, хоть на полдня. Дела есть, и серьёзные.

Наденька посмотрела на отца, который сидел на подоконнике и показывал ей два больших пальца вверх.

— Здоровье, Иван Петрович, в порядке, — твёрдо сказала она. — А удалёнка — это не моё. Когда выходить?

— Завтра к девяти! — обрадовался начальник. — Жду.

Наденька положила трубку и перевела дух. Отец тут же замахал руками, подавая знаки.

— Он говорит, что пойдёт со мной, — перевела Наденька для Юры. — Напарником будет.

— А что, работа у тебя теперь такая, — усмехнулся Юра, помешивая яичницу. — С невидимым штатом. Главное, чтобы в кабинете лишний раз не курил, а то коллеги занюхают.

— Не занюхают, — фыркнула Наденька. — Он же призрак. От него только озоном пахнет.

— Ну озон, так озон, — легко согласился Юра. — Садись завтракать.

Наденька села за стол, и всё вдруг встало на свои места. У неё была работа, которая звала её обратно, и муж, который принимал любые её странности. Но главное у нее снова был отец, тот самый, который вечно лез не в своё дело, но без которого мир был пустым и серым.

— Юр, — сказала она, жуя яичницу. — Спасибо, что ты есть.

— Пожалуйста, — улыбнулся он. — А теперь ешь давай.

На подоконнике сидел довольный папа.

Глава 6

Утро вторника началось тихо и спокойно.

Спальня была их с Юрой убежищем. Широкая кровать с деревянными спинками, на которой они спали с самой свадьбы, тумбочки с книгами, которые никто не читал, потому что к вечеру глаза уже слипались и шторы очень плотные, чтобы утренний свет не будил раньше времени. На комоде стояли фотографии детей. Всё просто, но ухожено. Наденька не любила беспорядка.

Она проснулась и поняла: выспалась.

Это было настолько непривычно, что она минуту лежала с открытыми глазами, прислушиваясь к себе. Обычно её будила спина ровно в шесть утра, чтобы напомнить: ты старая, у тебя остеохондроз, и вообще жить больно. Но сегодня она молчала, вообще, как будто взяла отгул.

Наденька осторожно пошевелила плечом и повернула голову. Ноль. Села на кровати. Ноль реакций.

— Чудеса, — сказала она в потолок.

— Не чудеса, — раздалось откуда-то справа. — Сила.

Она повернула голову. На подоконнике сидел отец и курил, было ощущение, что он никогда не расстаётся с папиросой, он смотрел на неё с видом «я же говорил».

— Пап, ты чего в такую рань?

— А я никогда не сплю. Скучно просто. Лежишь, смотришь, как люди спят. Только храп и бормотание. Твой вон, Юра, каждую ночь просит кого-то передать соль.

— Он всегда так. Приснится что-нибудь.

— Я знаю. Я двадцать пять лет слушаю.

Наденька натянула халат. Тот самый, махровый, с пятном от борща, которое за три года стало частью дизайна. Отец посмотрел на пятно с уважением.

— Боевое, — сказал он. — Я тоже такой любил.

— Ты любил клетчатые рубашки.

— И халаты тоже. У меня был синий, с оторванным карманом. Я в нём пятнадцать лет ходил.

Она покачала головой и пошла на кухню.

Юра уже стоял у плиты. Жарил яичницу и одновременно смотрел что-то в телефоне.

— Доброе, — сказал он не оборачиваясь. — Спина?

— Прошла.

— В полпятого проснулся и подумал: чего-то не так. А это, оказывается, у тебя спина прошла.

— Ты в полпятого проснулся?

— На минуту. Проверил, что ты дышишь, и дальше уснул.

— Мило.

— А то.

Она села за стол. Отец приплыл следом и устроился на подоконнике. Это место он уже считал своим и даже пепельницу призрачную притащил откуда-то.

— Ему налить? — спросил Юра, кивая в пустоту.

— Налей. Для вида.

Юра поставил чашку на подоконник. Отец взял её и, поднеся к губам, подул. Пар не пошёл, но он сделал вид, что отхлебнул, и причмокнул.

— Крепкий, — сказал он. — Хороший кофе. Зять у меня молодец.

— Он тебя не слышит.

— А я всё равно скажу.

Юра поставил перед Наденькой тарелку с яичницей.

— Ешь давай. Сегодня первый день на работе. Надо силы набраться.

— Я волнуюсь.

— Не волнуйся. Ты полжизни в СК отпахала. Это как на велосипеде.

— На велосипеде проще.

— А ты представь, что расследование — это велосипед, только с педалями из УПК и тормозами из прокуратуры.

— Дурак, ты.

— Я пророк, дурак это из другой сказки, — поправил Юра. — Ешь.

После завтрака Наденька оделась. Достала из шкафа костюм — тот самый, в котором ходила на работу последние годы. Костюм чуть болтался — за полгода она похудела, потому что домашняя еда полезнее, но скучнее, — но в целом выглядел прилично. Покрутилась у зеркала.

— Красивая, — сказал отец, появляясь в дверях.

— Врёшь.

— Не вру. Ты у меня всегда красивая была. Даже когда в школу собиралась с бантами.

— Я ненавидела банты.

— А я любил. Ты в них была как кукла.

— Пап, мне пятьдесят три.

— И что? Я твой отец. Мне положено видеть тебя красивой в любом возрасте. Даже в морщинах.

— Спасибо, утешил.

— Всегда пожалуйста.

Она вздохнула, взяла сумку и вышла. Отец, как верная собака, скользнул следом.

В машине он устроился на пассажирском сиденье и сразу начал крутить головой.

— А это что за улица? — спросил он. — Раньше здесь гастроном был.

— Снесли. Теперь торговый центр.

— А здесь? Здесь же остановка была?

— Перенесли.

— А там, где кинотеатр был?

— Закрыли. Теперь церковь.

— Господи, — вздохнул отец. — Город не узнать.

— Двадцать пять лет прошло.

— Для меня как один день. Я всё время здесь был, но как-то... не так. Тени, силуэты. А сейчас — вижу по-настоящему.

— Через меня видишь?

— Через тебя. Ты как окно в мир живых.

Наденька промолчала. Свернула на проспект.

Они ехали по утреннему городу. Люди спешили на работу, автобусы пыхтели, из открытого окна какой-то машины орала музыка.

— Жизнь, — сказал отец. — Смотрю и не могу насмотреться.

— Соскучился?

— Соскучился. По всему. По запахам и звукам. Тут суета, а там тихо. Очень тихо.

— Где там?

— Не знаю. Где я был, пока ты не видела. Между мирами. Только наблюдение.

— И как ты выдержал 25 лет?

— А у меня выбора не было. Сила не принята — я привязан. Как собака на цепи. Только цепь длинная — весь город.

— А сейчас?

— А сейчас я с тобой. И это лучше.

Глава 7

В Следственном комитете их встретил Лёша.

Он стоял у входа и явно кого-то ждал — рыжий, веснушчатый, в форменной рубашке, которая была ему велика размера на два.

— Надежда Дмитриевна! — выпалил он, увидев её. — Здравствуйте!

— Здравствуй, Лёша. Чего такой взбудораженный?

— Дело! Ночью! Убийство в спальном районе!

— Лёша, успокойся. Убийства не убегают.

— Я понимаю. Но первый раз с вами! Я так ждал!

— Ждал убийства?

— Нет! Ждал, когда вы вернётесь! Говорят, вы лучшая!

— Говорят, — усмехнулась Наденька. — Поехали.

Отец скользнул следом. В машине он устроился сзади и принялся разглядывать Лёшу.

— Рыжий, — сказал он. — Настоящий рыжий. Я таких только в кино видел. Интересно, у него веснушки везде или только на лице?

— Пап, не начинай.

— А что? Я культурно интересуюсь. Для общего развития.

— Лучше помолчи.

— Я молчу.

Лёша обернулся.

— Вы что-то сказали?

— Нет, — ответила Наденька. — Воздух в трубах.

— В машине?

— В машине тоже бывает.

Лёша пожал плечами и уставился в окно.

На место преступления приехали через полчаса.

Обычная девятиэтажка, каких в этом районе сотня. Серый панельный дом, облезлые скамейки у подъезда, бабки на лавочке, которые проводили их настороженными взглядами.

— Третий этаж, — сказал Лёша. — Квартира 47.

Они поднялись. Дверь была открыта, в квартире работали криминалисты. Пахло так, как пахнет всегда в таких случаях — в основном страхом и немного кровью, — Наденька не могла объяснить словами, но узнавала с порога.

Она вошла.

На кухне на полу лежала женщина. Лет сорока, в халате, с разметавшимися волосами. Рядом стоял перевёрнутый табурет, на полу валялся нож. В углу сидел мужчина в одних трусах, закрыв лицо руками, и тихо выл. Отец вошёл следом. С видом Шерлока Холмса, только что раскрывшего дело о пропавшей скрипке.

— Ну, — сказал он, потирая руки. — Показывай. Где у вас тут криминал?

— Пап, только без фокусов.

— Какие фокусы? Я профессионал. Я сто пятьдесят детективов прочитал. Я знаю как надо.

Он гордо шагнул вперёд, поправляя воображаемые очки, и посмотрел на тело.

И вдруг замер.

— Ох, ты ж, — сказал он тихо.

— Что?

— Это... это... это оно?

— Что «оно»?

— Тело. Настоящее. Свежее.

— Ну да.

— А почему оно такое... настоящее?

— А каким оно должно быть?

— Ну, в книгах пишут «тело лежало в луже крови». А тут... оно просто лежит. И кровь есть. И оно... настоящее. И пахнет.

— Пап, ты в порядке?

Он не ответил. Он смотрел на женщину на полу. Смотрел долго не отрываясь. Лицо его медленно меняло цвет, с прозрачного на бледно-зелёный, с зелёного на… в общем, палитра была сугубо обморочного цвета.

— Надь, — сказал он тонким голосом. — Кажется, меня...

— Только не здесь!

— Не могу... оно само...

И тут его вывернуло, громко со звуком, похожим на работу старого пылесоса, который пытается всосать чугунную батарею.

Криминалист поднял голову.

— Что за звук? — спросил он.

— Трубы, — ответила Наденька каменным голосом. — Старый дом.

— А, — кивнул криминалист и вернулся к работе.

А отец сидел в углу, зелёный, и тихо, но очень выразительно матерился:

— Твою мать... твою мать... я же готовился... я же книжки читал... думал, сейчас, как зайду, как увижу, как раскрою... а оно... оно настоящее... и пахнет... господи, как же оно пахнет...

— Пап, выйди на воздух.

— Не могу... ноги не держат...

— У тебя нет ног!

— А ощущение есть! И голова кружится. И тошнит. И стыдно. Очень стыдно.

— Сиди тут. Я быстро.

Она подошла к криминалисту.

— Что у нас?

— Ножевое. Три удара. Муж пьяный, сознался сразу. Соседи слышали крики, вызвали полицию.

— Поняла.

Она начала работать. Всё как обычно, осмотр места, опросить соседей и всё это зафиксировать. Отец тем временем выполз в коридор и сидел там, привалившись к стене.

Через час она вышла.

Отец сидел на лестнице, зелёный, как молодая трава, с несчастным выражением лица.

— Живой? — спросила Наденька.

— Не очень.

— Вытошнило?

— Ага.

— Я же говорила.

— Говорила. А я крутой детектив. Книжки читал. Думал, сейчас приду, всех раскрою.

— И что?

— А ничего. Как увидел эту... ну, её... и всё. Поплыл.

— Привыкнешь.

— Надо?

— Надо. Если хочешь со мной работать.

Отец помолчал. Потом встал, отряхнулся, что бесполезно, призраки не пачкаются, но привычка есть привычка.

— Ладно, — сказал он. — Пошли дальше. Буду привыкать.

— Может, домой?

— Нет. Я должен. Я же мужик.

— Пап, ты призрак.

— Мужик-призрак. Это ещё круче.

Он решительно направился обратно в квартиру. Сделал два шага, затем остановился, схватившись за стену.

— Надь, — сказал он жалобно. — А можно я ещё минуту посижу?

— Сиди.

— Я быстро. Я просто соберусь с духом.

Он сел обратно. Он сидел и глубоко дышал, затем резко встал.

— Пошли, — сказал он. — Теперь я готов.

Он вошёл в квартиру и посмотрел на тело. Побледнел, сглотнув, отец отвернулся.

— Надь, — сказал он. — А можно я буду спиной стоять? Я буду слушать и делать выводы. Мне не обязательно смотреть.

— Можно.

— Спасибо. Ты настоящий друг.

— Я дочь.

— И это тоже.

Он простоял так всё расследование. Спиной к трупу. И делал вид, что он и есть великий сыщик, просто у него сегодня метод такой, дедукция через слух.