Угловая комната

1. Посетитель

В моем архиве хранится описание множества дел, которые в начале казались чередой незначительных происшествий, нелепиц или совершеннейших пустяков, но заканчивались самым ужасным и драматичным образом. Таким было дело о «Пляшущих человечках», поначалу представлявшееся невинной детской проделкой, или дело о странном «сумасшествии» преступника, разбивающего вдребезги гипсовые бюсты Наполеона. К таким делам, пожалуй, стоит отнести и историю о призраках старого дома, которая в моих записях значится под названием «Угловая комната»; сейчас, по прошествии значительного времени, я наконец нашёл время и силы собрать давние разрозненные заметки в единое связное повествование.

Вторая декада сентября тысяча девятисотого года выдалась ясной и солнечной, хоть и не теплой: промозглый восточный ветер, налетавший порывами, приносил с Северного моря на улицы Лондона сырость и холод. Я помню, как в один из таких дней ходил на почту, чтобы отправить пару писем, и сильно продрог, на обратном пути соблазнившись прогулкой по залитым солнцем аллеям Риджент-парка. Когда я наконец добрался до дома, было уже время обеда; Холмс, поутру так же выходивший по своим делам, сидел в кресле возле горящего, хвала небесам, камина и задумчиво разглядывал лежавшую на его колене кожаную перчатку.

— Приветствую, Уотсон! Пока мы с вами исследовали все прелести бодрящего сентябрьского бриза, к нам заходил посетитель, — небрежно сообщил он, — но, не застав нас дома, ушел. Впрочем, миссис Хадсон передала мне, что он обещал заглянуть после обеда. Тем не менее, уходя, он обронил на пороге этот любопытный предмет. — Он протянул мне перчатку: — Что скажете о владельце?

Я поднял брови:

— Предлагаете мне попробовать применить ваши знаменитые методы, Холмс?

— Почему бы и нет?

Я повертел перчатку в руке. Это была обычная повседневная перчатка из мягкой кожи, какую могли носить как представители среднего класса, так и обеспеченные рабочие — ремесленники или мастера цехов. Когда-то она была хорошо выделанной и ухоженной, пропитанной для мягкости минеральным маслом, но сейчас выглядела слегка потёртой и утратившей первоначальный лоск.

— Судя по её размеру, мужчина, которому она принадлежит, примерно с меня ростом и такой же комплекции, — сказал я. — Перчатка добротная и практичная, но изрядно ношеная — значит, наш визитер в последнее время был стеснен в средствах. Об этом говорит и тот факт, что он использует на все случаи жизни одни и те же рабочие перчатки, а не купил новые специально для визитов.

— Либо он просто прижимист и не любит лишний раз разбрасываться деньгами. Что-то ещё?

— Он несколько рассеянн в быту, раз умудрился потерять перчатку, и, пожалуй, не слишком аккуратен — на кончике указательного пальца темное пятнышко, похоже, от чернил. Думаю, он клерк или мелкий конторский служащий.

— Блестяще, Уотсон! Могу добавить, что, вероятно, он заядлый велосипедист, — заметил Холмс. — Обратили внимание на потёртости на коже перчатки в тех местах, где рука соприкасается с рулём велосипеда? А темное пятно — не чернила, а велосипедная смазка.

— Возможно, коммивояжер?

— Очень тепло. Но я вам скажу больше: наш недавний посетитель — американский промышленник, представитель фирмы, занимающейся производством и продажей велосипедов. Кроме того, его зовут Джеймс Стэнтон, он младший партнёр компании «Уоррен и Стэнтон», и недавно приехал в Лондон из Бостона.

— На велосипеде? — спросил я.

Холмс укоризненно поцокал языком:

— Уотсон, ваше незатейливое чувство юмора меня порой удручает.

— Вы с ним знакомы, с этим Стэнтоном? — поинтересовался я подозрительно.

— Не больше вашего.

— То есть все эти выводы насчёт названия компании и Бостона вы сделали, всего лишь рассматривая эту старую перчатку?

— Разумеется, — совершенно серьёзно отозвался Холмс. — Не нужно недооценивать силу дедуктивного мышления, дорогой Уотсон, она порой творит чудеса. Впрочем, мистер Стэнтон изрядно облегчил мне задачу, вместе с перчаткой оставив нам и свою визитку, на которой написано его имя и род занятий. — Посмеиваясь, он протянул мне квадратик картона, на котором значилось: «М-р Джеймс Х. Стэнтон. Компания «Уоррен и Стэнтон», велосипеды и трициклы. Безопасные модели. Оптовая и розничная продажа. Хантингтон-авеню, 327, Бостон».

— Вы не представляете, как меня порой удручает ваше чувство юмора, Холмс! — воскликнул я, раздосадованный тем, что вновь попался на такой простой розыгрыш. — Иногда вы бываете решительно невыносимы.

— Не хочу хвастаться, но что есть, то есть, — скромно отозвался Холмс. — А вот, кажется, и сам Стэнтон — явился, как и обещал. Слышите?

Действительно — с улицы донесся шум подъезжающего экипажа. Мы выглянули в окно: напротив нашего дома остановился кэб, из которого вышел джентльмен средних лет в сером кепи и лёгком осеннем пальто и на несколько секунд задержался на тротуаре, расплачиваясь с кэбменом.

— Заметьте, Уотсон: прежде, чем перейти через улицу, он посмотрел налево, а не направо, хотя в Лондоне левостороннее движение, — сказал Холмс. — Это ещё одно свидетельство того, что он в Англии совсем недавно, и ещё не успел привыкнуть к местным правилам... Что ж, сейчас узнаем, что́ его сюда привело.

Внизу зазвякал дверной звонок. Миссис Хадсон открыла дверь, о чем-то недолго переговорила с посетителем; ей отвечал приятный мужской баритон. Через пару минут его обладатель поднялся по лестнице и вошел в нашу гостиную: невысокий и худощавый, начинающий лысеть мужчина в сером, слегка мешковатом костюме свободного кроя и брюках без складок. Он в некотором замешательстве переводил взгляд с меня на Холмса и обратно:

— Мистер Холмс?

— Рад вас приветствовать, мистер Стэнтон, — учтиво откликнулся мой приятель. — Я — Шерлок Холмс, а это мой давний друг и коллега доктор Уотсон. Прошу, проходите, садитесь ближе к камину, на улице ветрено и прохладно. Лондон не слишком приветливо встречает гостей. Кстати, это вы обронили? — он протянул посетителю кожаную перчатку.

Тот радостно вскрикнул:

— Ох, благодарю! Я уж и не надеялся, что она отыщется... Я в Лондоне всего несколько дней, джентльмены, и, знаете ли, ещё не успел толком освоиться. — Он говорил с заметным акцентом, чётко проговаривая каждое «р»; опустился в кресло, вынул из кармана большой носовой платок ужаснейшей клетчатой расцветки и промокнул им бледный лоб. — Впрочем, погода — последнее, что сейчас способно меня напугать.

— Вижу, вы в некотором затруднении, мистер Стэнтон, — мягко заметил Холмс. — Буду рад, если вы позволите мне его разрешить.

— Наверно, мои страхи и опасения покажутся вам совершенно нелепыми, но я никого не знаю в Лондоне и не представляю, кто мог бы меня серьёзно и с пониманием выслушать. Мой поверенный посоветовал мне обратиться к вам... Я действительно в большом недоумении, мистер Холмс, и был бы благодарен вам за совет. Складывается какая-то совершенно дурацкая ситуация... — Стэнтон умолк и чуть помедлил, собираясь с мыслями, чтобы начать рассказ. Он явно был чем-то сильно обеспокоен и удручен: лицо его выглядело угрюмым и бледным, под глазами пролегли серые тени, он нервно хмурился, разглаживая на колене злосчастную перчатку. Наконец поднял взгляд на моего друга:

— Скажите, мистер Холмс, вы верите, гм... в потусторонние силы?

— Я больше верю в людское коварство и преступную изобретательность, мистер Стэнтон.

— То есть, по-вашему, призраков не существует? Что ж, до недавнего времени я думал точно так, как и вы.

— Но что-то заставило вас изменить ваши взгляды?

Стэнтон пожал плечами.

— Я уже не знаю, что и предполагать. Видите ли, мои родители эмигрировали за океан, когда мне не было и пяти лет, так что вырос я в Бостоне, и потому не могу считаться типичным лондонцем. Пару месяцев назад мне пришло письмо — меня разыскивал поверенный моей семьи, чтобы сообщить, что мне остался в наследство дом, в котором жила моя тётка, сестра моей матери. Она умерла около двух лет назад. Я видел её лишь пару раз в далёком детстве и помню весьма смутно. Они с матерью никогда не были особо близки, у них большая разница в возрасте, а, уехав в Америку, мать и вовсе редко упоминала о тёте Элизабет. В общем, как бы там ни было, тётка умерла бездетной, и других родственников, кроме меня, найти не удалось.

— Значит, вы приехали в Лондон, чтобы вступить в наследство?

— Для начала я хотел увидеть воочию, что́ оно собой представляет. Это довольно большой дом на Мэйпл-лейн в Ислингтоне, имущество теткиного покойного супруга, Эдварда Белчера, полковника в отставке. Позади дома небольшой сад. Но сам особняк очень запущен. Последние годы тётка жила в паре комнат в правой части дома и только они представляются пригодными для житья. Остальные комнаты — а это вся левая часть здания — выглядят нежилыми и ужасно заброшенными, там, знаете, стоит такая атмосфера мрачности и затхлости, какая свойственна старым пустующим домам. Плесень на стенах, прогнившие полы, старомодная, погрызенная мышами мебель... В общем, там требуется основательный ремонт.

— Понимаю.

— Я обратил на это внимание ещё тогда, когда мы с поверенным в первый раз осматривали дом, дней десять назад — эта ужасно неприятная, тягостная, давящая атмосфера. Но самое странное даже не это. Когда мы спустились на первый этаж в левой части дома, в угловую комнату, я отчетливо услышал детский плач — такой тонкий, писклявый, знаете, когда плачет грудной младенец. Он был слабый, но совершенно ясный, доносящийся словно из-за ближайшей стены. Загвоздка в том, что стена — наружная, за ней небольшой, совершенно глухой участок сада, замыкающийся каменной оградой, и до соседнего дома десятка два ярдов. А подвала в доме нет — только дровяной сарай и угольная яма, но они находятся в совершенно другой стороне, около кухни.

— Младенцы иногда могут плакать очень громко. Возможно, этот плач доносился с улицы.

— Мы с поверенным — он тоже слышал этот плач — так и подумали, потому и не обратили на него особого внимания, к тому же плач быстро умолк. Но в комнате вдруг стало так холодно, просто до озноба, что мы поспешили вернуться в «жилую» часть дома... В общем, в тот раз на этом всё и закончилось; я подписал документы о вступлении в наследство и на следующий день нанял артель рабочих для того, чтобы начать в доме ремонт. Так вот... через пару дней рабочие тоже стали в один голос утверждать, что с этой угловой комнатой что-то неладно. Несколько раз они так же слышали там детский плач и даже как будто смутный невнятный шёпот... глухие удары или шаги... В общем, в последние дни они старались туда не заходить — благо, ремонтные работы до этой части дома пока не добрались.

— Интересно... Вы не будете возражать, если я закурю, мистер Стэнтон? — Холмс взял со столика, заваленного всякой всячиной, свою любимую вересковую трубку и чиркнул спичкой. — А что говорят соседи? Вы их расспрашивали?

— Да, я заходил познакомиться. В доме слева живёт одинокая пожилая дама, забыл её имя... Кажется, миссис Бьорк. Она так удивилась и обрадовалась, что у дома появился хозяин, что угостила меня кексами и домашним вином. По её словам, моя тётка была ей хорошей подругой, когда-то по молодости они обе работали сёстрами милосердия в Лондонском госпитале. Но с тех пор, как Элизабет умерла, миссис Бьорк старается не подходить к дому — такое тяжёлое гнетущее чувство он на неё навевает. А в доме справа находится небольшой галантерейный магазин, его владелец с женой живут там же, в квартире на втором этаже. Их единственный сын, если не ошибаюсь, уже пару лет служит во флоте... Когда я представился галантерейщику, он пробурчал что-то вроде «надо же, и на эту проклятую халупу нашёлся наследник». Я спросил, что́ он имеет в виду, и он — вернее, его жена — неохотно рассказала, что в округе с давних времен существует легенда: в тридцатых годах прошлого века, ещё до того, как дом купило семейство Белчеров, там умерла молоденькая служанка, обесчещенная хозяином. Она была беременна, но долго пыталась это скрывать, а когда тайна раскрылась — покончила с собой, утопившись в небольшом пруду позади дома. С тех пор в саду иногда можно заметить туманную призрачную фигуру женщины в белом саване, а в доме раздаётся горестный плач её нерожденного ребёнка. И это не к добру: с тем, кто услышит плач или столкнется с женщиной в белом, непременно в ближайшее время случится страшное несчастье.

— Любопытный образчик местного фольклора.

Мистер Стэнтон задумчиво смотрел в огонь камина.

— Так-то оно так, мистер Холмс. Но жена галантерейщика сказала, что мою тётку это очень тяготило, и из-за этого она облюбовала для себя правое крыло и никогда не заходила в угловую комнату левого — там, согласно легенде, и жила эта несчастная девушка... В последние годы тётка сделалась угрюмой и вела очень замкнутый образ жизни — в полном уединении, без прислуги, только с одной приходящей служанкой. Лишь с миссис Бьорк она поддерживала более-менее дружеские отношения, а позапрошлой осенью её хватил удар, и дом опустел. Всё это время он стоял запертым, никто не входил в него, и соседи старались вообще к нему не приближаться. И, кстати, ходят слухи, что незадолго до смерти моя тётка тоже видела призрак женщины в белом, потому ей и стало дурно.

От ровного, полного спокойной безнадежности голоса Стэнтона, которым он вёл свой рассказ, мне, признаться, стало немного не по себе, хоть я и не считаю себя очень уж впечатлительным человеком. Холмс, окутанный облаком табачного дыма, сидел неподвижно, только иногда рассеянно постукивал пальцами по подлокотнику кресла.

— Простите за нескромный вопрос, мистер Стэнтон: а какие у вас были планы на этот дом после того, как вы закончите в нем ремонт?

Стэнтон развёл руками:

— Самые предсказуемые: я намеревался сделать там небольшую перепланировку и сдавать внаём меблированные комнаты. Но теперь сомневаюсь, стоит ли овчинка выделки... Трудновато будет найти жильцов в дом, в котором творится какая-то чертовщина. — Он вздохнул. — Я вам ещё не всё рассказал.

— Да?

— Рабочие, занятые ремонтом, приходят рано, около семи. Они не из этого округа, и не знают о легенде, а я им по понятным причинам о ней не рассказывал. Тем не менее сегодня утром один из них видел в саду силуэт женщины в белом... или ему показалось, что он видел что-то похожее, а чуть позже двое других совершенно отчетливо слышали жалобный детский плач в угловой комнате. Буквально через час после этого с потолка холла на голову одного из них обрушился здоровенный кусок лепнины... Бедняга жив, но тяжело пострадал и сейчас находится в больнице.

Холмс, который, положив ногу на ногу, до сих пор рассеянно разглядывал мысок своего ботинка, бросил на Стэнтона быстрый взгляд:

— По вашему, эти события могут быть связаны?

— Вот именно это я и хотел бы узнать, мистер Холмс, — угрюмо заметил Стэнтон. — Как и выяснить, что́ вообще творится в этом странном доме. Наверно, не надо объяснять, что семеро из десяти рабочих после этого случая попросили расчёт? Если слухи о произошедшем распространятся по конторам найма — а такого рода слухи распространяются подобно пожару — мне вряд ли удастся быстро и легко найти ушедшим замену.

— Хорошо. — Холмс решительно выколотил трубку о решетку камина. Поднялся и без долгих разговоров принялся натягивать пальто. — Дело как будто не представляется особенно сложным, но, чтобы сделать окончательные выводы, я и мой друг поедем с вами и осмотрим место происшествия. Уотсон, ведь, я надеюсь, очередная встреча с пронизывающим восточным ветром вас не пугает?

— Разумеется, нет, Холмс, — отозвался я. — Вы же знаете, что абсолютно в любой момент можете на меня рассчитывать, и никакой ветер этому не помеха.

2. Дом на Мэйпл-лейн

В те времена Ислингтон считался скорее пригородом, нежели частью Лондона, и элегантные особняки знати здесь соседствовали с более скромными частными домами. Мейпл-лейн оказалась тихой улочкой, вполне соответствующей своему названию: кое-где вдоль мостовой росли клены, только-только тронутые осенней позолотой, а столбы уличных фонарей украшала узорная ковка в виде кленовых листьев.

Дом Стэнтона на этой чистой ухоженной улочке выделялся разве что своей заброшенностью: его первый этаж едва виднелся за буйно разросшимися перед входом кустами сирени. Это был небольшой двухэтажный особняк строгих очертаний, кирпичный, но когда-то облицованный по фасаду плиткой из портлендского камня, которая местами осыпалась; портик у парадного крыльца и декоративные эркеры по углам здания, хоть и находились в куда более приличном состоянии, уже не придавали дому задуманного архитектором аристократического величия, а скорее выглядели как унылые призраки былой роскоши. От соседних участков дом отделяла высокая, поросшая мхом каменная стена, от улицы — кованая чугунная решетка с неизменными кленовыми листьями в узоре. Дорожка, ведущая от ворот, в ночное время освещалась электрическими фонарями на железных столбах; на площадке перед входной дверью лежали укрытые брезентом штабеля кирпичей и досок, вестники начатого ремонта, который, видимо, слегка застопорился из-за произошедших здесь неприятных событий.

— Полковник Белчер скончался в девяносто втором, — сказал Стэнтон. — Но в конце восьмидесятых он успел провести в дом электричество, и, честное слово, я ему за это сказочно благодарен.

— Вы не знаете, как он умер? — спросил Холмс. — Ему тоже являлась женщина в белом?

— Насчёт этого не скажу, не имею представления, — отозвался Стэнтон. — Но, кажется, он несколько лет тяжело болел.

Внутри дом выглядел не столько мрачно, сколько неприбранно. В небольшом холле пахло известкой и свежей древесиной, пол был усыпан цементной крошкой и опилками; пара дверей справа и слева вели в комнаты первого этажа. На второй этаж поднималась широкая, отделанная мрамором лестница, когда-то натертая до блеска и устланная ковровой дорожкой, но теперь такая же пыльная и запущенная, как и всё вокруг.

— Эта коридор ведёт к кухне, хозяйственным службам и комнатам прислуги, — пояснил Стэнтон, указывая на двустворчатые двери в задней стене. — На первом этаже направо — столовая, налево — бильярдная. Тётка жила в двух небольших комнатах на втором этаже, ей этого вполне хватало для личного комфорта.

Почти посреди холла лежали разбитые куски гипса, некоторые в брызгах крови — большой фрагмент лепнины в углу холла отвалился, и в темную прореху стали видны деревянные перекрытия потолка. Холмс, подняв голову, окинул взглядом стены.

— В каком году был построен дом? Судя по смешению георгианского и викторианского стиля в его архитектуре, я бы сказал, что ему около восьмидесяти лет.

Стэнтон замялся.

— Точную дату закладки не назову, но вы правы — дом был возведен где-то в начале двадцатых годов прошлого столетия. Надо посмотреть в документах.

— Что ж, в таком случае неудивительно, что лепнина начала осыпа́ться, особенно если кровлю давно не перекрывали. Сырость и холод не идут на пользу никому, даже каменным строениям, а недавно начатый ремонт потревожил то хрупкое равновесие, которое сохранялось здесь в последние годы.

— По-вашему, гипс обвалился от совершенно естественных причин?

— Пока что за эту версию больше данных, чем за какую-либо другую. Но давайте осмотрим дом. Поаккуратнее, Уотсон.

Мы поднялись на второй этаж. Миссис Элизабет Белчер, тётка Стэнтона, превратила в свою квартиру — гостиную и спальню, — две небольшие комнаты с окнами, выходящими на правую сторону здания. Здесь, как и повсюду, царило запустение и запах сырости, но комнаты ещё носили отпечаток личности прежней хозяйки: возле зеркала стоял набор разнообразных шкатулочек и флакончиков, на комоде лежали кружевные салфетки, в кресле была навек позабыта старомодная кашемировая шаль, на чайном столике красовался сервиз дорогого ворчестерского фарфора. Широкое французское окно выходило на балкон, уставленный цветочными горшками с землей; цветы, взращенные в них заботами радивой хозяйки, давно завяли, но зато плющ, карабкающийся по стене дома, разросся вовсю, взобрался на балкончик, вольготно оплел резные деревянные перила и дотянулся почти до самой крыши. Нескольких балясин в перилах не хватало, и зияющий пролом в балюстраде был затянут куском брезента. Стэнтон пояснил:

— Дерево в прошлом году повалилось, поломало сгнившие деревяшки, мы только пару дней назад убрали обломки. Но тётка, однако, была заядлой цветочницей, — он вздохнул, глядя на сгрудившиеся в другом углу балкона цветочные горшки. — Жаль, я мало знал её при жизни.

На каминной полке, рядом со статуэткой веселой пастушки в окружении упитанных овечек, стояла в деревянной рамочке старая, пожелтевшая от времени фотография: молодцеватый, с военной выправкой человек в темном офицерском мундире, и рядом с ним — молодая женщина в скромном шерстяном платье с белым воротничком. Оба серьёзно, даже слегка напряжённо смотрели в объектив, словно с опаской и некоторым трепетом пытались проникнуть взором в окружающий их загадочный туман грядущего.

— Вы говорили, ваша тётка в молодости работала в больнице? — спросил я.

— Да, служила сестрой милосердия в Лондонском госпитале, — подтвердил Стэнтон. — Там и познакомилась с будущим мужем. Эта фотография была сделана, должно быть, в первые годы после их свадьбы.

В другой части дома, куда вела дверь из холла, запустение чувствовалось ещё больше. Несмотря на то, что шторы были подняты, в комнатах стоял полумрак; покоробившиеся доски пола неприятно скрипели под ногами, обои, когда-то приятного светло-зеленого цвета, теперь вспузырились и частью отстали от стен. Мебель была основательная, массивная, старомодная, покрытая изрядным слоем пыли; ей давненько не пользовались. Обстановка невольно наводила на мысли о привидениях, и я понял, что́ имел в виду Стэнтон, говоря о царящей здесь мрачной и давящей атмосфере. Особенно это ощущение усиливалось в задней части дома, откуда окна выходили в такой же запущенный, неухоженный сад, заросший сорняками; чтобы привести здесь всё в порядок, требовалась хозяйственная рука опытного садовника.

Угловая комната была холодная и унылая, с низким потолком, с голыми, лишенными обоев стенами; деревья и кустарники, разросшиеся под окном, делали и без того скудно освещенное помещение ещё более темным. В углу стояла старая железная кровать, рядом с ней — массивный рассохшийся шкаф, да под мутным от грязи окном притулился пустой пыльный стол. На стене возле двери тускло поблескивал старый газовый рожок, давно отключенный от сети.

— Здесь вы слышали детский плач? — спросил Холмс, оглядывая неприветливые стены.

Стэнтон кивнул:

— Да. Когда осматривали дом в первый раз.

— Это было десять дней назад?

— Второго сентября.

— Плач слышался только здесь? Больше нигде?

— Нет.

Я невольно прислушался, но вокруг стояла вязкая тишина — лишь поскрипывал старый дом, шелестели под ветром деревья в саду, да погромыхивал на крыше какой-то полуоторванный кусок железа. Холмс тем временем достал из кожаного футляра лупу, внимательно осмотрел дверцы шкафа, обследовал пол и стены, простукивая их в некоторых местах костяшками пальцев, особенное внимание уделил углам и стыкам, поинтересовался газовым рожком, заглянул под стол, потом вынул из кармана латунную рулетку и обмерил ею всю комнату.

— Окно выходит в сад. Но его давно не открывали, стол под ним покрыт пылью и следов на нем нет. Зато пол весь истоптан, словно за последние дни здесь прошлась уйма народу — что, впрочем, неудивительно, учитывая начатый вами ремонт. А зачем вы отодвигали шкаф от стены?

— Это рабочие хотели посмотреть, не скрывается ли за ним что-нибудь вроде потайной дверцы...

— Внизу, под подоконником, трещина в полдюйма шириной, обратили внимание? Это к вопросу о том, почему в этой комнате холоднее, нежели в соседних... А подвала в доме, вы говорите, нет?

— Нет. Только кирпичный фундамент.

— Хорошо. Давайте осмотрим сад. Кажется, один из рабочих утром видел там призрачную фигуру?

— Да, в конце аллеи.

Сад, в последние годы предоставленный самому себе, весь зарос кустарником и сорной травой. Но здесь тоже уже обозначились намёки на грядущее восстановление: под стенами дома были сгружены мешки с песком и цинковые ведра с краской, под деревом стояла стремянка и лежали плотницкие инструменты. От дома через сад шла прямая, как стрела, дорожка, не заросшая только потому, что была вымощена битым камнем; она упиралась в решетчатую калитку в каменной стене позади дома. Направо и налево от центральной аллеи расходились несколько дорожек поменьше, теряющихся в зарослях.

— Эту дорожку хорошо видно из дома, — пояснил Стэнтон. — Утром один из рабочих бросил взгляд в окно, и ему показалось, что в конце аллеи он заметил призрачную белую фигуру. Она была видна несколько секунд, а потом пропала.

— Калитка, насколько я понимаю, выходит на задворки соседней улочки, — заметил Холмс, разглядывая решетчатую дверцу в каменной стене. Вынув из кармана небольшое зеркальце, он просунул его сквозь прутья решетки и внимательно осмотрел замочную скважину с наружной стороны. — То есть зайти в неё мог любой человек, у которого есть ключ.

— Выходит, так, — подтвердил Стэнтон.

Холмс прошёл туда-сюда вдоль дорожки, что-то разглядывая по обе стороны от неё. Лицо его оставалось сумрачным.

— Земля, к несчастью, сухая, да и на каменной дорожке следов не осталось, — сказал он, — а трава вокруг не примята. Значит, если кто-то заходил в сад, то, пройдя через калитку, он двигался прямо по дорожке, никуда не сворачивая.

— Но калитка заперта, — сказал Стэнтон, — и ключ от неё, если верить моему поверенному, утерян.

— Отмычки? — предположил я.

Холмс досадливо поморщился:

— Применение отмычек часто оставляет характерные царапины вокруг замочной скважины. Здесь они отсутствуют.

— А если преступник, кто бы он ни был, перебрался через забор? — спросил я.

Холмс покачал головой.

— Забор порос мхом, и перебраться через него, не оставив следов, практически невозможно. Если здесь действительно был человек, а не призрак, он, несомненно, прошёл через калитку.

— Призракам не нужны ни ключи, ни отмычки, — пробурчал Стэнтон. — Или тому рабочему всё это просто померещилось в тумане?

— Давайте всё-таки исходить из того, что призраков не существует, — заметил Холмс.

— Тогда что́ всё это значит? Можете вы объяснить, мистер Холмс?

— Разумеется. Но — немного терпения, мистер Стэнтон.

Мы шли по мощеной дорожке обратно к дому. Стэнтон зябко ежился, пряча руки в карманах пальто, да и мне было не по себе: сад был тихий, мирный, залитый солнцем, но все же ощущалось в нем нечто зловещее, нечто неправильное, опасное, точно у циничного бандита, пытающегося выдать себя за доброго и приятного человека. Холмс слегка поотстал — он брел, хмурясь, опустив голову, устремив взор в землю, точно что-то искал у себя под ногами. Несколько секунд спустя до нас донесся его изумленно-торжествующий возглас.

— Постойте-ка, — присев на корточки, он что-то разглядывал в земле чуть сбоку от дорожки. — Взгляните, кто-то шёл по дорожке, но нечаянно оступился и оставил след на обочине.

— Наш неуловимый призрак? — оживился Стэнтон. — Или кто-то из рабочих? Кто-нибудь наверняка решил проверить, что это за странная белая фигура бродит в утреннем тумане...

— Это исключено. След явно не сегодняшний. Осадков не было больше недели, земля сухая, в последний раз дождь шёл, кажется, в конце августа... След был оставлен через некоторое время после дождя, пока земля была ещё влажная.

Сейчас земля затвердела, и след — вернее, часть следа, — накрепко застыл в ней, точно отпечаток в гипсе. Дорожка в этом месте была чуть разрушена, а после дождя меж разошедшимися и просевшими брусочками плитки образовалась лужица грязи, и неведомый визитер в неё наступил. Задняя часть следа оказалась смазана, но носок отпечатался отчетливо: закругленный носок крепкого мужского ботинка с ребристой подошвой.

— Выходит, несколько дней назад, ещё до моего приезда, здесь кто-то был? — воскликнул Стэнтон. — Но дом стоял запертым до того момента, как сюда пришли мы с Флетчером, с поверенным... По крайней мере, он так мне сказал. Возможно, он был здесь за день до нашей встречи, осматривал дом перед тем, как показать его мне... Но мне он ничего об этом не говорил.

— Ваш поверенный — надёжный человек? — спросил Холмс.

Стэнтон задумчиво потер подбородок.

— Он потомственный юрист и, насколько я знаю, был поверенным у семьи Белчеров уже много лет. Ещё его отец консультировал Белчеров по юридическим вопросам, так что, полагаю, вполне надёжный.

— А какого он роста, этот Флетчер? Выше Уотсона?

Стэнтон бросил на меня оценивающий взгляд.

— Ну, чуть повыше, пожалуй.

— Судя по размеру следа, визитер невысок, ростом с вас, Уотсон, — заметил Холмс. — Хотя след, к сожалению, несколько смазан, и утверждать что-либо с полнейшей уверенностью было бы чересчур самонадеянно с моей стороны.

— Если это был не Флетчер, поверенный, то кто? — пробормотал Стэнтон. — Какой-то неизвестный мужчина? Что ему вообще было нужно?

— Вот именно это нам и надо узнать, мистер Стэнтон. Что́ там виднеется за деревьями?

— Это пруд.

Пруд был совсем маленький, почти идеальной круглой формы, ярдов десяти в самом широком месте, заключенный в невысокий каменный парапет. За последние годы водоем, видимо, плотно зарос тиной и кувшинками, которые сейчас лежали на берегу темными неприятными грудами, испускающими отнюдь не дружественные ароматы. Тут же рядом сушились растянутые на жердях сети, стояли сложенные шалашиком лопаты и грабли. Холмс покосился на них с неудовольствием:

— Что вы искали в пруду, мистер Стэнтон? Уж не труп ли нашей давней утопленницы?

Стэнтон как будто смутился:

— Просто хотели очистить его от мусора и этих мерзких водорослей. — Он скривил губы, глядя на мутную, зеленоватую, подернутую патиной воду, неподвижно стоявшую за каменным парапетом; кое-где в ней ещё колыхались недовыловленные шматья тины. — Посмотрите, сколько в нем обнаружилось этой дряни! Честное слово, вода так смердит, что я бы не удивился, если бы там и в самом деле нашёлся чей-нибудь труп. Но мы очень тщательно всё прочесали, и на дне ровным счетом ничего не оказалось. Кроме этих вонючих водорослей и дохлой кошки, которая, видимо, упала в воду с парапета.

Холмс явно был раздосадован:

— Ваша деятельность по очистке пруда весьма похвальна, но, если раньше на берегу и были какие-то следы, то теперь они затоптаны вусмерть, как будто тут стадо буйволов на водопой приходило. Что ж, закончим на этом. Больше, полагаю, нам тут делать нечего.

— И что́ вы обо всем этом думаете, мистер Холмс? — спросил Стэнтон, когда мы, закончив осмотр и обойдя сад по периметру, направились по дорожке, огибающей особняк и придомовые службы, обратно к воротам. — Всё-таки хотелось бы узнать, какие мне сто́ит строить планы в ближайшее время.

— Прежде, чем сказать что-то определённое, мистер Стэнтон, мне нужно навести кое-какие справки в городском архиве, — чуть помедлив, ответил Холмс. — Возможно, разгадка действительно таится в прошлом как этого дома, так и вашей семьи. Одно, впрочем, можно сказать с полнейшей уверенностью — призраки здесь явно ни при чем. Пока что все указывает на обычную, хоть и довольно сложную мистификацию... Но ещё не все детали мне до конца ясны, а Уотсон знает, что я не раскрываю хода расследования, пока окончательно не установлю все причины и следствия.

— Значит, мистификация... — Стэнтон, устало вздохнув, снял кепи и пригладил ладонью волосы на затылке. — Знаете, меня уже мало что может удивить, но... Господи, зачем?

— Когда мы это поймем, то найдём разгадку.

— Но... как? Призрак в конце аллеи — это понятно... допустим, кто-то, у кого есть ключ, завернулся в белую простыню и вошел через калитку, а потом через эту же калитку и отправился восвояси... А детский плач в комнате?

— Существуют некоторые технические приспособления, способные воспроизводить различные звуки. Хитроумные устройства, какие, к примеру, используются в куклах-плакальщицах... Или, гм, фонографы с часовым механизмом. Вариантов много, на самом деле. Какое-то из этих изобретений вполне может быть спрятано либо внутри дома — в стенах или под половицами, — либо, что даже более вероятно, снаружи, и замаскировано под что угодно: под лепнину, под элемент фасада, под гнездо на соседнем дереве. Я бы на вашем месте тщательно проверил тот декоративный эркер, который находится почти над окном угловой комнаты.

Стэнтон провел рукой по лицу.

— Может быть, вы и правы. Но я мог бы поклясться, что это был именно детский плач, плач живого младенца! Могу утверждать это со стопроцентной уверенностью! Да и зачем кому-то устраивать все эти дикие представления? Других наследников у дома, насколько я понял, все равно нет...

— Возможно, кто-то рассчитывает, что «дом с привидениями» сильно упадет в цене, — заметил я. — И тогда вам придётся продавать его по дешевке.

— Если так, то черта с два им удастся меня запугать! — проворчал Стэнтон. — Не знаю, как у вас в Англии, а у нас в Америке не принято отступаться от задуманного по пустякам.

— Мне нужно навести кое-какие справки, — повторил Холмс, — но, думаю, через пару дней появятся новые сведения, и всё станет окончательно ясно. Я свяжусь с вами, мистер Стэнтон, когда у меня будет, что́ вам сообщить. Вы, со своей стороны, тоже не сочтите за труд поставить нас в известность, если случится что-нибудь новенькое.

— Непременно, мистер Холмс, — сдерживая вздох, Стэнтон пожал руки нам на прощание.

— А что́ вы на самом деле думаете, Холмс? — спросил я, когда мы вышли на Мейпл-лейн, и стэнтонский особняк с «привидениями» и его озадаченный владелец остались позади, за коваными воротами. — Неужели в доме действительно может быть спрятан хитроумный фонограф или что-то в этом роде? Звучит довольно фантастично. То есть, по-вашему, этот преступник-мистификатор должен каждую ночь приходить в дом, чтобы настроить скрытый механизм, а потом вновь исчезать до следующей ночи?

— Если у преступника есть ключ от садовой калитки — почему бы и нет? — меланхолично откликнулся Холмс. — Допустим, он приходил и сегодня утром, чтобы настроить механизм, но не успел вовремя исчезнуть, и его заметил один из рабочих. А в первый раз этот таинственный визитер явился в конце августа — как раз для того, чтобы установить устройство, — и нечаянно оставил нам след на дорожке. Пока все звучит довольно логично, разве нет?

— Выходит, преступник знал о приезде Стэнтона? Раз решил заранее подготовиться?

— Такой вывод как будто напрашивается. И сразу за всеми этими событиями начинает маячить загадочная фигура Флетчера, нашего доброго знакомого поверенного, не правда ли? Он — единственный, кто знал о приезде Стэнтона, и у него действительно мог быть якобы «утерянный» ключ от садовой калитки... Но — ни слова больше, Уотсон, у меня пока слишком мало данных, чтобы делать окончательные выводы. Кстати, давайте-ка, раз уж представляется случай, познакомимся с соседями. Галантерейная лавочка открыта... Зайдём, мне как раз нужно купить кое-что из канцелярии.

В соседнем доме, как и говорил Стэнтон, действительно располагался небольшой галантерейный магазин, который так и назывался «Галантерейный магазин Фолла», и его хозяин — среднего роста пухленький человечек — неспешно курил сигару, стоя в дверях своей лавки. Он внимательно наблюдал за нами из-под полей старой фетровой шляпы, потом, убедившись, что мы направляемся к дверям магазина, затушил сигару и, держа её в руке, вошел следом за нами:

— Чем могу служить, джентльмены?

Холмс приветливо улыбнулся:

— Мне нужна дюжина носовых платков, мистер Фолл, и я бы хотел посмотреть паркеровские пишущие перья. Уотсон, глядите, какой великолепный котелок. Примерьте, мне кажется, вам будет очень к лицу.

Я вздрогнул:

— Спасибо, как-нибудь в другой раз...

Помещение магазина, освещавшееся тускловатыми электрическими бра, было уставлено и заполнено множеством самых разнообразных вещей: каминными часами и стеклянными вазами, посудой и лампами, зонтами и наборами для письма, сувенирами и статуэтками на любой вкус и цвет. Холмс, прохаживаясь вдоль витрин и беспечно мурлыкая под нос, разглядывал бумажники, портсигары, сумки, перчатки, галстуки, запонки и шляпные булавки, что-то рассеянно бормоча и прицениваясь то к одной вещице, то к другой. Взял из подставки одну из тростей, чтобы полюбоваться набалдашником, искусно вырезанным в виде головы волка:

— Да у вас отличный ассортимент, мистер Фолл, даже универмаг Хэрродс позавидует. А какой великолепный фарфор... Это ведь настоящий ворчестерский фарфор, этот розоватый оттенок слоновой кости ни с чем не спутаешь. И выбор галстуков просто ошеломляет... Гм, кстати, не подскажете, есть ли где-нибудь поблизости магазин готового платья?

Галантерейщик, заложив руки за спину и покачиваясь с носка на пятку, посматривал на нас вроде бы лениво и без интереса, но очень внимательно; его темные приметливые глазки остро поблескивали:

— В соседнем квартале есть, через пару улиц. Но зачем далеко ходить: жена работает модисткой, как раз шьёт мужские костюмы и дамские туалеты на заказ. Не интересует?

Действительно — за открытой в глубине помещения дверью был виден краешек соседней комнаты и зеркало на стене, в котором отражалась женщина, стоявшая за столом и гладившая спиртовым утюгом новенькие брюки. Рядом на вешалке размещались ещё несколько брючных мужских костюмов, видимо, ожидавшие своей очереди.

Холмс коротко кивнул:

— Спасибо за предложение, буду иметь в виду. Гм, а не могли бы вы записать для меня адрес магазина? — Достав из внутреннего кармана блокнот, он вырвал из него чистый листок бумаги и протянул галантерейщику. — Благодарю, вы очень любезны. — Вновь спрятав записку в блокнот, он расплатился за перья и носовые платки и вышел на улицу. Я последовал за ним:

— Холмс, а для чего вам понадобился образец почерка галантерейщика? Этот субъект кажется вам подозрительным?

Холмс сдержанно хмыкнул:

— Незачем упускать удобную возможность... Никогда не знаешь, какие сведения могут по-настоящему пригодиться.

— Кстати, он невысок ростом и носит ботинки с круглыми носами.

— А, вы и это заметили! Уотсон, вы определенно делаете успехи в сыщицком деле... Кстати, смотрите, а вот, должно быть, и другая добрейшая соседка, миссис Бьорк. Очень удачно...

Мы шли по тротуару и остановились как раз напротив домика, который соседствовал с особняком Стэнтона с левой стороны. Как и дом Стэнтона, он отделялся от улицы невысокой решёткой, за которой находился ухоженный палисадник, весь усаженный цветами. Лето закончилось, но здесь по-прежнему буйно цвели астры и хризантемы, а сама хозяйка — далеко не молодая, но ещё крепкая женщина в соломенной шляпке — возилась над клумбой с флоксами, и была так увлечена своим делом, что не замечала ничего вокруг. Дорожки между клумбами были присыпаны песком, розовые кусты заботливо подвязаны, у стены флигеля, прятавшегося в глубине садика, за кустами шиповника, стоял садовый инвентарь — лопаты, мотыги, небольшая садовая тачка.

Холмс остановился напротив решетки и небрежно раскрыл блокнот, чтобы вынуть из него записку с адресом, который дал ему галантерейщик. В этот момент налетел очередной порыв ветра, и записка, весело им подхваченная, упорхнула сквозь решетку к ногам пожилой дамы.

Холмс вскрикнул от досады:

— Ох, сударыня, простите! Не будете ли вы так добры... Большое спасибо. Сегодня так ветрено...

— Не за что, сэр. — Миссис Бьорк подошла ближе. Лицо её было затенено полями соломенной шляпки, а передник для садовых работ, надетый поверх серого домашнего платья, был измазан землей, как и выглядывающие из-под подола резиновые галоши. Тем не менее было заметно, что в молодости она была женщиной статной и привлекательной, да и сейчас следы былой красоты в её облике сохранились, а уютное добродушие в сочетании со сдержанной строгостью во взгляде делало её похожей на ушедшую на покой школьную учительницу, отдыхающую от шалостей своих подопечных. Она со вздохом протянула Холмсу поверх решетки листок с адресом:

— Погода и впрямь неудачная, слишком прохладно для сентября, мои петунии этого не любят. И ветер просто ужасен, боюсь, как бы у яблони ветки не поломало. — Она переводила вопросительный взгляд с меня на Холмса и обратно. — Вы — друзья мистера Стэнтона, джентльмены? Я видела, как вы выходили со двора.

— Скорее — хорошие знакомые, — небрежно пояснил Холмс. — Зашли поздравить его со вступлением в наследство. Замечательно быть хозяином настоящего старинного особняка, не правда ли?

— Замечательно? Да, конечно. — Мне показалось, что миссис Бьорк слегка вздрогнула при этих словах. — Я рада, что дом больше не пустует. Он... был жутковатый, знаете ли, как это свойственно старым брошенным домам. Даже Лиззи... миссис Белчер шутила, что порой чувствует себя в нём привидением.

— Да, это неудивительно... Вы хорошо знали Элизабет Белчер, сударыня?

Миссис Бьорк мягко улыбнулась:

— Мы с ней были давними подругами. Нас сблизила любовь к цветам и работе в саду. Она подарила мне этот замечательный куст пурпурной гортензии, видите? Но... прошу прощения, джентльмены, мне нужно закончить работу, флоксы не терпят небрежения в уходе.

— Да, разумеется. Ещё раз благодарю вас, сударыня. Моё почтение. — Холмс любезно откланялся.

3. Несчастье

К некоторому нашему удивлению, мы увидели мистера Стэнтона гораздо раньше, чем ожидали. Он явился в нашу квартиру на Бейкер-стрит на следующее же утро и явно пребывал в сильнейшем волнении.

— Что-то случилось? — спросил Холмс.

Стэнтон криво усмехнулся:

— Наш мистификатор, кто бы он там ни был, опять шалит. Сегодня утром на стене дома появилась надпись, написанная кровью: «Beware» — «Берегись». Большие такие красные буквы с потеками... Ей-богу, не знай я, что это всего лишь чьи-то злостные проделки, мне бы, пожалуй, стало не по себе.

— Кровью? — переспросил я. — Вы уверены?

— Я уже ни в чём не уверен. Может, это краска или там клубничный джем — но сам факт! Кто-то пытается мне угрожать, каков молодчик, а? Честное слово, мистер Холмс, мне это надоело! Вы должны найти этого «шутника» и как можно скорее, разрази его гром...

— На какой стене была надпись? — спросил Холмс. — На каком расстоянии от земли?

— На северной стене, со стороны сада. На расстоянии девяти-десяти футов... Это важно?

— Холмс, — сказал я. — Десять футов — это намного выше человеческого роста.

— Если человек при этом не воспользовался стремянкой, — проворчал Холмс, — которая, насколько помню, стоит там же в саду в абсолютно свободном доступе. Ну или, на худой конец, не принёс небольшую лестницу с собой. Ведь ночью дом был пуст?

Стэнтон тяжело опустился в кресло. Мне показалось, что от него едва заметно тянет спиртным; временами этот запах заглушался ароматом крепкого мужского одеколона.

— Да, я живу сейчас в гостинице «Золотое яблоко» неподалеку. Ночью в доме никого не было, и, по совести говоря, любой мог в него зайти. В смысле, тот, у кого имелся ключ от садовой калитки... Какой же я дурак, что не нанял сторожа! Но я не думал, что...

— А как насчёт детского плача? Вы вновь его слышали?

Стэнтон покачал головой.

— Нет, не слышал. Правда, я в угловую комнату и не заходил.

— И устройство, значит, не нашли?

— Мы пока и не искали. Я вчера весь остаток дня договаривался с рабочими, и мне, к счастью, удалось убедить их, что потолок обвалился по совершенно естественным причинам, и никаких привидений в доме нет. В общем, они вновь приступают к работе с завтрашнего утра. Полковник, оказывается, проводил в доме водопровод и канализацию, но в последние годы ими никто не занимался, так что я хочу всё прочистить и привести в порядок. Но, черт возьми, первое, что мы сделаем — это поднимем полы в угловой комнате и проверим на стенах дома все ниши и эркеры! И знаете что, мистер Холмс? Я намерен сегодня ночью устроить засаду около той калитки в саду и поймать этого зловредного шутника, кто бы он там ни был! Пусть только посмеет ещё хоть раз сунуться в мой дом!

Холмс поднял брови:

— Смелое решение. Кстати, с вашего позволения, мы с Уотсоном могли бы составить вам компанию. Для такого дела иметь под рукой двух крепких мужчин никогда не помешает.

Стэнтон просиял.

— Отлично, джентльмены! Я не смел и просить вас о таком одолжении, надеялся уговорить на эту авантюру пару рабочих, но, раз уж вы сами хотите принять участие, отговаривать вас не стану. Подъезжайте на Мейпл-лейн часам к девяти-десяти, я буду там сегодня весь вечер. Кстати, — он подмигнул, — я позабочусь о том, чтобы в засаде нам не заскучать и не замерзнуть... Бутылочка домашней наливки — как раз то, что надо, чтобы скрасить долгое нудное ожидание.

— Полагаю, подобные дела всё же лучше делать на трезвую голову, — с прохладцей заметил Холмс.

— Ну, как по мне, пропустить стаканчик для храбрости все же не повредит. — Стэнтон с предвкушением потер ладони. — Значит, до вечера, договорились? — Он пожал нам руки и удалился, напевая под нос арию Кармен из одноименной оперы.

К вечеру слегка похолодало. Восточный ветер так и не унимался: порой налетал бешеным шквалом, завывал за стенами, тоненько повизгивал в водосточной трубе. Одеваясь, Холмс сунул в карман брюк заряженный пистолет, он явно относился к делу серьёзно:

— Весьма вероятно, это излишняя предосторожность, Уотсон. Но иногда не знаешь, какая именно рыбка попадётся в садок: карась или щука.

Глядя на него, я тоже взял свой верный армейский револьвер, надеясь, что мне не придётся пускать его в ход. Мы вышли из дома в десятом часу вечера; уже давно стемнело, и улицы освещал жёлтый тускловатый свет фонарей, размазанный в толще густого лондонского мрака. В городе по-прежнему свирепствовал ветер, гонял по тротуарам первые опавшие листья, заставлял редких прохожих плотнее запахивать полы одежды. Подзывая кэб, Холмс был мрачен:

— Поспешим, Уотсон. У меня дурное предчувствие.

Увы, предчувствие Холмса оправдалось: первое, что мы увидели у ворот особняка Стэнтона — это стоявший у тротуара полицейский экипаж, а чуть дальше во дворе виднелись очертания кареты «первой помощи» с надписью Ambulance на закрытых дверцах. Холмс нахмурился и что-то пробормотал под нос; едва кэб остановился у ворот, мой приятель выскочил на тротуар и стремительным шагом направился к дому. Во дворе нас встретил инспектор Лестрейд, который, завидев Холмса, судя по всему, нисколько не удивился:

— Мистер Холмс, а вы откуда? Быстро же до вас новости доходят.

— Что произошло? — резковато спросил Холмс.

— Несчастный случай, по всей видимости. Хозяин дома, — Лестрейд сверился с какими-то бумагами в руке, — Джеймс Стэнтон, погиб — разбился насмерть. Вероятно, сорвался с крыши.

Холмс отодвинул Лестрейда рукой с дороги и бросился к дому, где уже топтались полисмены, медики, ещё какие-то люди. Нашим глазам открылось печальное зрелище: Стэнтон, ещё несколько часов назад энергичный и довольный жизнью, лежал на земле, раскинув руки и ноги, устремив в пространство недвижный взор. Над ним склонился врач в темном одеянии, двое санитаров возились у дверей медицинского экипажа, вытаскивая носилки.

— Вы знали погибшего, мистер Холмс? — спросил Лестрейд.

— Да. Пару дней назад Джеймс Стэнтон обращался ко мне по поводу странных происшествий в доме. — Холмс обвел присутствующих взглядом. — Кто его обнаружил?

— Соседка. Маргарет Фолл. Говорит, проходила мимо дома и заметила, что Стэнтон лежит на земле. Она тут же позвала другую соседку, миссис Бьорк, и они вместе попытались ему помочь, но он был уже мёртв.

Миссис Фолл — невысокая женщина с круглым лицом, обрамленным мелкими белокурыми кудряшками — стояла неподалеку, бледная и потрясенная, закутанная в шаль; миссис Бьорк, поджимая губы и скорбно покачивая головой, ободряюще придерживала её под локоть. Миссис Фолл нервно сжимала в дрожащих руках носовой платок:

— Это случилось... наверно, ещё часа не прошло... Мы с мужем живём здесь, рядом, в соседнем доме. Я шла домой от заказчика и увидела... что с мистером Стэнтоном случилась беда. Я позвала миссис Бьорк, и мы бросились сюда, но он... Он... Боже, это так ужасно! Наверно, он упал с крыши и ударился головой о край бордюра. Видите — кровь...

Действительно: Стэнтон лежал головой на ребре невысокого парапета, когда-то ограждавшего клумбу, и на камнях мощёного двора под его телом виднелись темные потеки. Я осторожно приподнял голову несчастного — затылок его был размозжен, и в проломе черепа запеклась кровь вперемешку с осколками костей и розоватой кашицей мозга.

Миссис Фолл всхлипнула и прикрыла руками рот. Миссис Бьорк, бледнея, что-то испуганно прошептала и, мне показалось, украдкой перекрестилась. Ласково погладила соседку по плечу:

— Успокойтесь, дорогая... Наверное, вам лучше пойти домой и прилечь.

— Да... Д-да, наверно...

— А где ваш муж, миссис Фолл? — спросил Холмс. — В магазине? Может, стоит позвать его сюда?

Миссис Фолл судорожно глотнула:

— Он... уехал по делам. И вряд ли успел вернуться.

— Миссис Фолл, вас, насколько я понимаю, в последние пару часов не было дома. А вы, миссис Бьорк, может быть, слышали или видели в это время что-нибудь подозрительное? — спросил Лестрейд. — Крики, шум, звук падения тела?

Миссис Бьорк покачала головой:

— Нет... нет. Я весь день была в доме и ничего не слышала, кроме завываний ветра... да ещё этот кусок железа на крыше гремит почти беспрерывно, тут невозможно ничего услышать.

В самом деле: где-то в темноте высоко вверху от порывов ветра что-то угрожающе скрипело и громыхало. Лестрейд направил туда свет фонаря: почти над нашими головами висела искореженная полоса жести и, безжалостно швыряемая ветром, билась о карниз, издавая громкий скрежещущий звук.

— Вон оно что, — пробормотал Лестрейд. — Кусок железа отстал... Вы что-то хотели сказать, миссис Фолл?

— Я... Д-да, — миссис Фолл нерешительно оглянулась на миссис Бьорк, точно ища у неё поддержки. — Я только хотела сказать, что... Впрочем, это такая ерунда... Наверно, мне просто почудилось.

— О чем вы, сударыня?

Миссис Фолл нервно ломала пальцы:

— Когда мы с миссис Бьорк вбежали во двор, чтобы помочь мистеру Стэнтону, мне показалось, будто вон там, в кустах, мелькнуло что-то белое... Похожее на человеческую фигуру... Но было уже темно, и я не приглядывалась. — Губы её испуганно задрожали. — Что́ это могло быть, а?

Миссис Бьорк ободряюще похлопала её по руке:

— Ничего особенного. Возможно, просто игра света, блик от уличных фонарей... Или что-нибудь в этом роде.

— Вот именно, — Лестрейд сердито засопел. — Но мы это проверим.

— Вы осматривали дом, инспектор? — спросил Холмс отрывисто.

— Ещё нет. Но смотрите, как занятно. — Лестрейд перевёл луч света на стену. На ней темнела надпись: «Beware», нанесенная чем-то, в свете фонарика казавшимся почти черным.

— Это та надпись, о которой Стэнтон говорил утром, — заметил я. Сейчас, в ночи, над телом мёртвого человека, она выглядела пророчески зловеще.

Холмс, тем временем осматривавший тело, поднялся:

— Несите фонари. Проверим сад, а потом поднимемся на крышу.

В кустах, на которые указала миссис Фолл, ничего подозрительного обнаружить не удалось, кроме нескольких мешков со строительным мусором, обсыпанных мелом и известкой; впрочем, судя по лицу Холмса, ничего иного он найти и не ожидал. Мы поднялись на крышу, передвигаться по которой следовало осторожно: кое-где железные листы обшивки, основательно разъеденные ржавчиной, шатались и отходили друг от друга, и при малейшем неверном шаге сорваться вниз ничего не стоило. Лестрейд озабоченно поцокал языком:

— Видимо, Стэнтон оступился, когда шёл по краю. Понесло же его наверх в такую погоду! Хотел бы я знать, что́ ему тут понадобилось...

— Он собирался восстанавливать дом, — сказал я. — Наверно, намечал план будущих работ... Рабочие должны были приступить завтра утром.

Холмс бросил на меня быстрый взгляд:

— Держу пари, Уотсон, вы сейчас размышляете о том, не мог ли Стэнтон за несколько мгновений до падения тоже увидеть «женщину в белом».

— Он мог увидеть что-то такое, что́ показалось ему похожим на призрака... как и миссис Фолл, — сухо ответил я: от Холмса скрыть свои мысли мне, к моей досаде, никогда не удавалось. — Этого было бы достаточно для того, чтобы заставить его испугаться и сделать неверный шаг.

Осмотрев крышу, мы спустились в квартиру Элизабет Белчер. Стэнтон, видимо, превратил эти две комнатки в свой временный «кабинет»: на стуле стоял его портфель, на столе были разложены какие-то документы и стояла початая бутылка виски. Холмс внезапно заинтересовался чайным столиком, на котором поблескивал фарфоровый сервиз. Лестрейд бегло просмотрел бумаги:

— Он составлял смету для будущего ремонта. Замена полов, электропроводка, прочистка канализации, восстановление кровли. Ну, неудивительно, что он поднялся на крышу — хотел прикинуть, во что ему обойдутся работы... или посмотреть, что́ это там так назойливо громыхает. А если учесть, что он при этом был слегка под хмельком, — он покосился на бутылку с виски, — и в сумерках ему могло привидеться всё, что угодно, то здесь, кажется, всё кристально ясно.

— Не всё, — негромко сказал Холмс.

— А-а. Опять ваши замысловатые теории...

Французское окно, занимавшее восточную стену гостиной, было закрыто. Холмс распахнул его, вышел на балкон, и мы услышали оттуда его тихий возглас. Он быстро вернулся и внимательным взглядом окинул каминную полку:

— А где наша весёлая пастушка, а?

— Что?

— Уотсон, помните, рядом с фотографией стояла статуэтка пастушки? Где она?

Я осмотрел комнату. Статуэтки действительно на было.

— Где? Не знаю. Вы хотите сказать, что её украли?

— Кстати, две чашки из сервиза тоже пропали. Сервиз на восемь персон. Все блюдца на месте, а двух чашек не хватает.

— Чашки из чайных сервизов имеют способность очень легко биться.

— Нет. В прошлый раз, когда мы осматривали эти комнаты, все чашки были на месте, можете мне поверить.

— Что вы хотите этим сказать, мистер Холмс? — мрачно вопросил Лестрейд.

Глаза Холмса лихорадочно поблескивали:

— Боюсь, у меня есть основания предполагать, что Стэнтон погиб вовсе не в результате несчастного случая. Это было убийство, Лестрейд.

— Убийство? Вы уверены?

— Выйдите на балкон. Взгляните на брезент, который закрывает дыру в балюстраде. Он привязан верёвками к уцелевшим балясинам. Так вот — верёвки справа кто-то аккуратно перерезал, а потом связал снова, видите обрезанные концы? Это было сделано, чтобы отогнуть брезент и открыть пролом. В месте, где отсутствуют перила, плющ сорван, а пыль на полу сильно стерта. И... дайте-ка фонарь... вот здесь, свежая царапина у основания балясины, видите? О чем это говорит?

— Вы хотите сказать, что Стэнтон упал не с крыши, а с балкона?

— Упал, а потом привязал брезент обратно и закрыл окно? Его сбросили, Лестрейд. Кроме того, обратите внимание на отсутствие в комнате двух чашек и статуэтки.

— Неужели его могли убить из-за этих финтифлюшек?

— Боже, Холмс! — вскричал я. — Что, если в этой статуэтке было спрятано что-то ценное? Кольцо или драгоценный камень... Поэтому её и украли!

— Вы просто неиссякаемый генератор идей, Уотсон. Но это не объясняет, зачем преступнику понадобилось разыгрывать весь этот спектакль с призраками и детским плачем. Кроме того, я не говорил, что статуэтка похищена. Я сказал: обратите внимание на её отсутствие.

— Любите вы напускать тумана, мистер Холмс, — проворчал Лестрейд. — По мне, так все эти странные выводы весьма спорны и притянуты за уши... Может быть, сам Стэнтон этот ваш брезент и перевязал заново, э? Можете вы сказать что-нибудь по существу? Если это и впрямь убийство, в чем я сомневаюсь... то где нам искать убийцу, например?

— Не сейчас, Лестрейд. Мне нужно кое-что уточнить. Идемте, Уотсон.

Мы спустились во двор. У ворот по-прежнему стоял унылый темный экипаж, в который грузили тело Стэнтона, уложенное на носилки и закрытое простыней. Я невольно поежился. Холмс наблюдал за скорбным действом, опустив руки в карманы пальто, сдвинув брови и плотно сжав губы. Лицо его было сурово и бледно.

Я коснулся его плеча:

— Не корите себя, Холмс. Никто не мог предугадать, что дело так обернётся.

Холмс неподвижным взором смотрел в пространство:

— Этот человек пришёл ко мне за помощью. Я не сумел ему помочь. Нет мне прощения, Уотсон.

— Вы сделали, что могли.

— Нет. Я был слишком самонадеянн. Мне это дело показалось пустяковым, и я не счел нужным вникать в него всерьёз — так, как следовало бы. Но теперь я просто обязан найти убийцу и проследить за тем, чтобы он был наказан.

— Флетчер? — пробормотал я. — Неужели он отважился...

— Флетчера уже несколько дней нет в городе, — перебил Холмс. — Накануне вечером я ходил к нему в контору и наводил о нем справки. На прошлой неделе он уехал в Колчестер по делам другого клиента, так что вчера и сегодня никак не мог здесь появляться.

— Бросьте, Холмс. Может, он только сделал вид, что уехал, а на самом деле вернулся и живёт где-нибудь неподалеку инкогнито?

— Нет. Я отправил телеграмму в гостиницу в Колчестере, в которой Флетчер снял номер, и они подтвердили, что он там. Он каждый раз останавливается в этой гостинице, когда приезжает по делам, и там хорошо его знают. Впрочем, — добавил Холмс после небольшой паузы, — всё это отнюдь не исключает того факта, что он мог действовать через помощника.

— Помощника, который явился ночью, написал на стене слово «Берегись», а потом вернулся днем и убил Стэнтона? Но кто это мог быть? Кто-то из соседей? Или рабочих? Только крепкому мужчине по силам было бы справиться со Стэнтоном и сбросить его с балкона.

— Если при этом Стэнтон уже не был мёртв.

— Мёртв? По-вашему, он погиб не от травм, вызванных падением?

— Разумеется, нет. Убийца ударил его основанием статуэтки по голове. Поэтому она и пропала — преступник забрал с собой орудие убийства. А мёртвого человека сбросить с балкона не так уж и сложно, тем более погибший был отнюдь не богатырского сложения. Достаточно вытащить его через французское окно и столкнуть в пролом в балюстраде.

— Тогда все становится ещё непонятнее...

— Ясно одно: кто-то настолько не хотел, чтобы Стэнтон оставался в этом доме, что решился на убийство. Но почему? Только ради того, чтобы дом был выставлен на аукцион и пошел с молотка? — Холмс тревожно хмурился. — Можете считать это интуицией, «шестым чувством», Уотсон, или чем хотите, но мне кажется, что дело не в этом. Уж неужто старый законник Флетчер не сумел бы найти более простого пути завладеть домом, не прибегая при этом к столь отчаянным мерам? Нет, нет... тут что-то другое.

— Что другое, Холмс? Месть? Ревность?

— Вряд ли некий мститель или злостный ревнивец мог примчаться сюда через океан только для того, чтобы убить Стэнтона в Лондоне, хотя мог бы сделать это и в Бостоне с куда, надо признать, бо́льшим успехом и меньшими затратами. Да и мотив преступника — отвадить Стэнтона от дома — прослеживается чётко. Вопрос — какова цель?

— Смотрите, Холмс! — прошептал я.

За оградой стоял галантерейщик, мистер Фолл, и, втянув голову в плечи, тоже наблюдал за происходящим во дворе стэнтонского дома: за тем, как тело Стэнтона поднимают на носилки, грузят в экипаж и закрывают за ним глухие черные дверцы. Перехватив мой взгляд, он ссутулился ещё больше и опустил руки в карманы.

— Бедняга, — пробормотал он, нервно кивнув головой в сторону медицинской кареты.

Потом повернулся и медленно побрел в темноту — к своему магазинчику.

— Холмс, — негромко сказал я. — А ведь это миссис Фолл рассказала Стэнтону ту старую легенду про утопленницу и её ребёнка... И якобы видела белую фигуру в саду... И это именно она обнаружила тело! Почему после этого она сразу побежала к соседке, а не домой и не к телефону?

— Хороший вопрос, Уотсон.

— Может, хотела обеспечить себе алиби? Или убедиться, что миссис Бьорк на самом деле ничего не видела и не слышала? Что, если миссис Фолл или её муж как-то замешаны в этом деле? Если у них есть ключ от калитки... Они могли попытаться запугать Стэнтона и устроить всё это представление с призраками и прочим. Рассчитывая впоследствии выкупить дом за бесценок. И... ну, не знаю... расширить засчёт этого свой магазин, что ли...

Холмс посмотрел на меня.

— И решиться ради этого на убийство? Я, конечно, уже ничему в этой жизни не удивляюсь... Но — молчок, Уотсон. Здесь и стены имеют уши, не слышали про такое?

4. Развязка

Утро началось гораздо раньше, чем мне бы хотелось. Ушераздирающие вопли скрипки разносились по дому; Холмс сидел в кресле в гостиной и, прикрыв глаза, рассеянно водил смычком по струнам. От концентрации табачного дыма в воздухе даже у меня, заядлого курильщика, запершило в горле.

— Холмс! Нельзя же так! Пилить скрипку в семь утра! Что скажет миссис Хадсон!

— Миссис Хадсон не скажет ничего, Уотсон: она уехала первым утренним поездом навестить какую-то дальнюю родственницу в Суррэе, так что своим «пилением скрипки», как вы изящно выразились, я её вряд ли расстроил. Тем не менее наша добрая волшебница позаботилась о завтраке, который, может, и чуть подостыл, но ничуть не потерял во вкусовых качествах и терпеливо ждёт вас на столе. Так что восстаньте и припадите.

Я так и сделал. Отложив, к счастью, скрипку, Холмс рассеянно наблюдал за тем, как я расправляюсь с яичницей и наливаю себе кофе.

— Ну, как продвигается дело, Холмс? — спросил я. — Этот невыносимый утренний концерт наверняка вдохновил вас на какие-то новые рассуждения?

— Вполне возможно. Знаете, Уотсон, нет ничего хуже при расследовании подобных дел, чем пытаться делать выводы, исходя из неверных предположений. До вчерашнего вечера мы были уверены, что загадочный мистификатор желает заполучить дом, и строили все умозаключения именно на этом допущении, так?

— Вы строили.

— Ну, неважно. Вчерашнее трагическое событие заставило меня задать себе другой вопрос — что, если на самом-то деле преступником движет совершенно иной мотив? Который, тем не менее, должен укладываться в общую картину.

Я неторопливо намазывал джем на кусок тоста.

— И?

Поставив локти на подлокотники кресла и сложив пальцы «домиком», Холмс поверх этого сооружения задумчиво разглядывал невидимое пятнышко на стене.

— Посмотрим, что мы имеем. Некто, узнав, что в доме появляется новый хозяин, устраивает довольно хлопотную мистификацию с целью если уж не отвадить Стэнтона от его наследства, то хотя бы заставить приостановить ремонт и как можно реже там появляться. Но это не удаётся, Стэнтон полон решимости продолжать восстановление дома, и тогда этот Некто решается на крайнюю меру — убийство.

— И все ради того, чтобы не позволить Стэнтону начать ремонт?

— Получается, так. Но отсюда можно сделать вывод: в доме находится что-то такое, что́ могли найти при ремонте, и чего допустить этот Некто никак не мог. Тот след, оставленный на дорожке за пару дней до приезда Стэнтона... Дом пустовал, и, допустим, Некто, узнав, что в доме спрятано нечто ценное, пытался найти это ещё в конце августа — но не преуспел, и решил приступить к поискам позже. Но через два дня, к его досаде, объявился Стэнтон, и доступ в дом стал опасен.

— Если этому Некто нужно было просто забрать спрятанное, почему он не забрал его в одну из тех ночей, когда дом пустовал?

— Возможно, добраться до этого спрятанного не так-то просто, либо наш таинственный мистификатор точного местонахождения не знает сам, и потому не рассчитывал справиться с поисками за одну ночь. Физическое устранение Стэнтона позволило бы ему оттянуть начало восстановительных работ на неопределённый срок и тем самым выиграть значительное время. И вот вчера этот Некто своё намерение осуществил... Причем Стэнтон сам его впустил — значит, визитер не вызывал его опасений.

— Это опять возвращает нас к соседям или нанятым Стэнтоном рабочим.

— Да, но вовсе не обязательно. Это мог быть кто-то из людей, знакомых Стэнтону, но о существовании которых мы с вами не знаем. Либо вообще совершенно иной человек, просто переодетый тем, кому мы привыкли доверять: полицейский, почтальон, молочник, посыльный, коммивояжер.

— Поверенный, — пробормотал я. — Но в доме не пропало ничего, кроме чашек и этой злосчастной статуэтки...

Внизу раздался дверной звонок. Пришёл мальчик-почтальон, принёс Холмсу телеграмму и плотный коричневый конверт с внушительным лиловым штемпелем на лицевой стороне.

— Ага! Это ответ на запрос, который я посылал в архив насчёт нашего многострадального особняка. И послание от Лестрейда, я вчера просил его провести в доме тщательнейший обыск, — пояснил Холмс. — Держи, приятель. — Он дал мальчику несколько пенсов на чай и, разорвав телеграмму, быстро пробежал её глазами.

— Что там? — не утерпел я.

Холмс покачал головой.

— Ничего. Никаких звуковоспроизводящих устройств они не нашли — ни внутри дома, ни снаружи. Что, впрочем, вовсе не удивительно — убийца наверняка позаботился о том, чтобы забрать все эти хитроумные штучки с собой. Ладно, возможно, ответ из архива окажется более информативным. — Открыв коричневый конверт, он принялся читать вложенное послание. — Посмотрим, посмотрим... Эге.

— Есть что-нибудь любопытное?

— Более чем. — Голос Холмса звучал мрачно. — Этот дом, как и весь квартал, был построен в 1821-ом году. А раньше на этом месте стоял детский приют, который в начале века сгорел чуть ли не дотла, осталась только пара ветхих сарайчиков во дворе. Говорят, при пожаре были жертвы...

— Жертвы? — на какое-то мгновение мне стало не по себе. — Если никаких фонографов в доме не нашли, то... тот детский плач... в угловой комнате...

— Давайте без уклонов в мистику, Уотсон. Самое интересное даже не это.

— Что же?

— Детский приют располагался в большом здании с несколькими пристройками, которые имели разветвленную сеть подвалов. Смотрите, друг мой! Вот приблизительное расположение старого здания приюта, а вот точный план современного Лондона. Если их мысленно совместить, становится видно, что здание приюта стояло ровно на том месте, где сейчас находятся дома Стэнтона, миссис Бьорк и, частично, галантерейного магазина.

— Боже, Холмс. — От мысли, пришедшей мне на ум, по спине моей пополз холодок. — Вы хотите сказать, что под всеми этими тремя домами могут сохраниться те давние подземные коммуникации?

— Это более чем вероятно. Как и то, что где-то мог уцелеть доступ к ним. Например, в доме Стэнтона.

— Убийца искал именно его! Доступ в эти старые подвалы! Наверно, он приходил в дом неделю назад для разведки и что-то нашел, а потом ему мешало присутствие Стэнтона...

Холмс лихорадочно листал документы.

— Так, так... Что тут ещё интересного? Планы дома... Во всех этих домах действительно нет подвалов, только фундаменты... В 1839-ом году дом купила семья полковника Белчера... ну он тогда, конечно, ещё не был полковником... В конце пятидесятых он женился на мисс Мэйсон, это тётка Стэнтона, дом остался ему в наследство... Тут ещё сведения о перестройках и улучшениях. Облагорожен парк, возведены в саду флигель и оранжерея — тётка Стэнтона увлекалась цветоводством... а события 58-ого года, когда Лондон окутала Великая Вонь, сподвигли полковника устроить в доме водопровод и канализацию... — Холмс внимательно разглядывал планы дома и прилегающей территории. — Ну да, вот и схема водопровода... Дом, сад... Пруд, кстати, был облицован и приобрёл нынешний вид только в начале семидесятых.

— А, — пробормотал я. — Тот грязный пруд, в котором Стэнтон опасался найти чей-нибудь труп? Полковник в него вывел канализационные стоки, что ли?

— Что?.. — Холмс бросил на меня быстрый взгляд. — Что вы сказали?

— Да ничего... Канализационные стоки...

— Не это! Раньше.

— А что́ я сказал? Когда мы осматривали пруд, Стэнтон выразился в том смысле, что не удивился бы, если бы там нашёлся труп той несчастной служанки-утопленницы...

— Пруд! Господи, Уотсон! — Холмс изменился в лице. — Да что же... — Он замер, зацепившись взглядом за невидимую соринку на скатерти. — Постойте-ка, — он принялся торопливо перебирать документы на столе, выхватил какой-то сложенный вчетверо листок. — Да, вот она! Схема расположения канализационных колодцев... Боже мой! Один колодец находится в десяти ярдах от дома, а другой — в глубине сада, неподалеку от пруда!

— И... что?

— Колодец! Возле пруда! — Холмс резко выпрямился в кресле и запустил обе руки в волосы. — Боже, Уотсон, я был слеп, как крот! — Он издал короткий, полный горечи стон. — Какой же я осел...

— Но при чем тут...

Холмс вскочил.

— Быстрее! Едем! Мне нужно проверить одну догадку... Но может быть уже поздно... Лондонский госпиталь... Утопленница в пруду... Сметы на расчистку канализации у Стэнтона на столе... Ну, конечно, всё сходится! И ребёнок... Который день он уже не плачет?! Скорее, Уотсон!

Это было похоже на бред сумасшедшего. Как и вид Холмса: побледневшее лицо, нездоровый румянец на щеках, воспаленно горящие глаза... Спорить с ним сейчас казалось не лучшей идеей. Мы выбежали из дома и вскочили в первый попавшийся экипаж.

— В полицейский участок! — крикнул Холмс кэбмену. — Мне нужно найти Лестрейда, чтобы он распорядился немедленно выписать ордера на обыск и на арест, — пояснил он мне.

— Вы знаете, кто преступник?

— Знаю. Я всё знаю, Уотсон! Но скорее всего уже поздно... Поздно, поздно!

Болезненное волнение Холмса передалось и мне. Но я не рискнул его расспрашивать — он был не в том состоянии, чтобы отвечать на расспросы, — к тому же так или иначе всё должно было вскоре открыться... Кэб остановился у ворот полицейского участка, Холмс выскочил из экипажа и отсутствовал около получаса, потом вернулся обратно в сопровождении двоих дюжих констеблей — и мы помчались на Мейпл-лейн.

Холмс обратил ко мне бледное лицо:

— Она... миссис Бьорк... и Элизабет Белчер были хорошими подругами, верно, Уотсон?

— Ну да, миссис Бьорк сама об этом упоминала... А что?

Холмс нервно усмехнулся:

— Они были не только подругами, но ещё и вместе работали в Лондонском госпитале. Вот почему Маргарет Фолл, обнаружив Стэнтона, первым делом побежала к соседке — вспомнила, что у той есть медицинское образование.

Я всё ещё ничего не понимал:

— А это имеет какое-то отношение к делу?

— Конечно! Самое непосредственное. Господи, какой же я остолоп! Ведь я ещё вчера мог бы обо всем догадаться!

Кэб остановился у особняка Стэнтона. Холмс что-то вполголоса сказал полисменам, потом решительно направился к соседнему дому, где жила миссис Бьорк. Калитка, ведущая во двор и сад, оказалась заперта, и один из полисменов постучал по ней железным кольцом:

— Откройте, полиция!

Никто не отозвался. Дом был темен и молчалив, и стоял за кустами в глубине сада, тихий и настороженный, точно пытаясь не привлекать к себе внимания и спрятаться от назойливых визитеров в тени деревьев.

— Домик опустел, птичка упорхнула, — мрачно заметил Холмс. — Но неизвестно, как надолго... Что ж, придётся обойтись без хозяйки. У нас нет времени ждать! — В руке его появились блестящие стерженьки отмычек.

— Слава богу, мистер Холмс, что вы работаете на стороне полиции, а не против неё, — с кривой усмешкой заметил один из констеблей. — Шеф не устаёт это повторять.

Буквально через несколько секунд замок сдался, калитка распахнулась. Мы вошли во двор — чистый, мирный, приветливый дворик, наполненный кружевом света и тени и ненавязчивым ароматом осенних цветов. Дверь дома, как и следовало ожидать, тоже оказалась закрыта на ключ.

— Миссис Бьорк? Вы полагаете её убийцей Стэнтона? — спросил я у Холмса, пока тот возился с отмычками.

Он покачал головой.

— Да. Но, боюсь, дело куда хуже, Уотсон.

Хуже?.. Что Холмс имел в виду под этими словами? Я вспомнил милую благообразную даму, копавшуюся над клумбой флоксов, и почувствовал недоумение и даже некоторое раздражение на своего друга, не потрудившегося, как обычно, ничего мне разъяснить. Кто она была, эта странная женщина? Зачем ей понадобилось убивать Стэнтона? Да по́лно! Какое отношение она вообще могла иметь ко всему этому делу? Лихорадочный вид Холмса, его бешеный взор и нервное возбуждение вызывали во мне тревожные, неприятные опасения...

— Не кидайте на меня такие красноречивые взгляды, Уотсон, я не сумасшедший, и с рассудком у меня всё в порядке, — с усмешкой бросил Холмс. — Вы скоро сами всё поймёте.

Возле дома остановился полицейский экипаж, оттуда вышли Лестрейд и ещё с полдюжины полицейских. Отдав полисменам пару коротких указаний, инспектор решительно направился к нам.

— Вы уже здесь, мистер Холмс? — спросил он угрюмо — Ей-богу, когда-нибудь мне придётся вас арестовать за взлом чужой собственности и проникновение на частную территорию.

— Нельзя медлить, Лестрейд, возможно, речь идёт о жизни и смерти. Вы ведь привезли ордер? Кстати, поставьте-ка крепкого полисмена у калитки, Мэри Бьорк следует арестовать немедленно, как только она появится.

— Если появится...

— Она уверена, что находится вне подозрений, так что вряд ли задумала сбежать. Но, конечно, нам следует быть готовыми ко всему.

Лестрейд хмуро кивнул:

— Кстати, эта почтенная леди, оказывается, нам давно знакома. Я бегло просмотрел картотеку, как вы и просили, мистер Холмс. Мэри Бьорк действительно много лет работала в Лондонском госпитале, но была уличена в некоторых... злоупотреблениях служебным положением и с позором уволена. Я подал на неё в розыск. Если она попытается уехать из города, мы успеем её перехватить.

— Хорошо. Ищите вход в подвал, он должен быть в доме, — велел Холмс. — Возможно, он спрятан под ковром или обоями или замаскирован под чулан, зеркало, декоративный камин, что угодно. За дело!

Внутри домик был чистенький и уютный: прихожая, столовая, пара небольших спален. Кругом были салфеточки, пуфички, цветочные панно на стенах, фарфоровые слоники, которыми так любят украшать своё жилище пожилые дамы — ничто не наводило на мысль о том, что здесь может находиться логово жестокого убийцы. Потайная дверь обнаружилась под гобеленом, висящим на стене гостиной: она оказалась крепкая, основательная, и с ней пришлось повозиться. Холмс был бледен и суров; несмотря на кажущееся внешнее спокойствие, я заметил, как он хмурится и нервничает.

Наконец дверь сдалась. За ней обнаружилась лестница в десяток ступеней и потом — короткий подземный коридор, вовсе не сырой и мрачный, вполне современный: с деревянным полом, крытым ковровой дорожкой, и светлыми обоями на стенах. Коридорчик, освещающийся тусклыми электрическими лампами, упёрся в очередную дверь. Холмс посмотрел наверх, в низкий, нависавший над головой потолок:

— Мы сейчас прошли под садом миссис Бьорк, под стеной, разделяющей участки, и находимся возле дома Стэнтона. Ну-с, посмотрим, что здесь.

Последняя дверь не имела замка, но внутри нас встретил непроглядный мрак... Холмс посветил фонариком на стену, чем-то щелкнул, и под потолком вспыхнули лампы: электричество было проведено и сюда.

Кто-то ахнул.

Я сам застыл в удивлении. Перед нами открылась подземная комната, небольшая, с низким потолком, обшитая деревянными панелями. Вероятно, попутно это помещение использовалось в качестве погреба, у дальней стены были устроены полки, на которых можно было разглядеть пыльные банки и бутыли с невнятным содержимым, а в углу прятался бочонок для мочения яблок. Но комната явно служила и для других целей: в центре стояла железная кушетка с приваренными к ней по бокам металлическими ручками и упорами для ног, и над ней возвышалась стойка с яркими лампами. На обитом плотной тканью матрасе, лежащем на кушетке, виднелись тщательно замытые, но все же заметные глазу темные бесформенные пятна. Тут же находился длинный стол со множеством ёмкостей и посудин; в цинковой кювете поблескивали медицинские инструменты: щипцы, зажимы, ножницы, ланцеты, проволочная пила Джильи.

На широком табурете возле стола стояла большая корзина, наполненная тряпьем. Холмс бросился к ней и сорвал закрывающее еë детское одеяльце:

— Пуста... Впрочем, этого следовало ожидать.

Я осмотрел инструменты на столе: спицы, зонды, зубчатые и пластинчатые крючки, кюретки, пинцеты, расширители, различных размеров акушерские шипцы. Холмс обернулся ко мне:

— Что скажете, Уотсон?

Сказать тут было особо нечего:

— Это инструменты для родовспоможения и... проведения абортов, Холмс.

— Да. Это тайный абортарий. Мэри Бьорк, бывшая акушерка Лондонского госпиталя, делала подпольные — подпольные в прямом смысле слова! — аборты частным образом. А также принимала роды.

— Роды! Боже мой! — Теперь, конечно, многое становилось понятным; тягостное чувство охватило меня при мысли о том, что... — В этой корзине лежал ребёнок!

— Да, — сказал Холмс сквозь зубы. — Это колыбель. Или была ею некоторое время назад.

На столе рядом с корзиной стояла бутылочка с остатками молока. Холмс осторожно понюхал содержимое, потом взял одну из пустых стеклянных ампул, валявшихся поблизости и прочитал надпись на этикетке. Протянул мне:

— Опиум. Эта ведьма добавляла опиум в молочную смесь, чтобы ребёнок спал. Но иногда он все же просыпался и начинал плакать. — Холмс указал пальцем на потолок. — Обратите внимание, мы находимся если не прямо под угловой комнатой, в которой Стэнтон слышал детский плач, то где-то совсем рядом.

— Значит, здесь был живой ребёнок... Ужасно, Холмс! Где же он теперь?

— Я не знаю. Хочется надеяться, что он жив, и Мэри Бьорк куда-то сумела его пристроить. Но, к сожалению, этого нельзя утверждать наверняка.

— А его мать? Кто она? Где она?

— Кто она? Я пока не знаю. А где — отвечу... Лестрейд! Пусть ваши люди внимательно осмотрят берега пруда, где-то там, невдалеке от дорожки, должен находиться канализационный колодец, в который Мэри Бьорк сбросила тело этой несчастной женщины. Именно это Стэнтон никак не должен был обнаружить, Уотсон, — сказал он мне. — И именно ради сохранения своей страшной тайны эта женщина не остановилась перед убийством.

5. Тайное становится явным

В приоткрытую дверь гостиной заглянул полисмен:

— Мэри Бьорк задержана, господин инспектор. Прикажете доставить её в участок?

Лестрейд довольно хмыкнул:

— Оперативно, Джонс! Где вы её ухватили?

— Здесь, буквально за углом, сэр.

— Значит, она и не пыталась бежать?

— Если бы она намеревалась скрыться, то сделала бы это уже давно, — заметил Холмс. — И тогда ей не было бы нужды ни убивать Стэнтона, ни так тщательно заметать следы. Но она была уверена, что ничем не привлекла внимания полиции и бояться ей нечего... Будьте добры, приведите её сюда, Джонс. Нам с инспектором необходимо задать миссис Бьорк несколько вопросов.

Мэри Бьорк вошла в гостиную собственного дома в сопровождении полисмена, держа голову высоко и прямо, скользнула невидящим взглядом по нам с Холмсом и, отведя глаза, тяжело опустилась в кресло. Я поразился мгновенно произошедшей в ней перемене... Куда подевалась аккуратная пожилая учительница, милая соседка и добродушная садовница, любительница астр и флоксов? Перед нами была женщина суровая и хладнокровная, даже безжалостная, твердая, как кремень. Внезапный арест, несомненно, стал для неё ударом, но самообладанию её можно было позавидовать: бледная, как призрак, она старалась держаться спокойно и с достоинством, лишь руки её, закованные в наручники и сложенные на коленях, слегка дрожали.

— Что... всё это значит, господа? — холодно спросила она, но тут взгляд её остановился на приоткрытой двери, ведущей в подземелье — и губы её жалко задергались. Заданный секунду назад вопрос явно не слишком нуждался в разъяснениях.

— Где ребёнок? — резко спросил Холмс.

— Какой ребёнок? — Голос её звучал хрипло.

— Которого вы около двух недель держали в подвале. Вы знаете, в чем вас обвиняют?

— Понятия не имею.

— В убийстве Джеймса Стэнтона. В проведении подпольных абортов. В организации нелегальной «детской фермы». В сокрытии тела женщины, умершей от родов, и убийстве её ребёнка.

— Я не убивала никакого ребёнка!

— Все остальное вы, значит, не отрицаете? Не отпирайтесь, мы вскрыли ваш подвал, и все доказательства вашей деятельности налицо.

Мэри Бьорк стиснула зубы. Она уже взяла себя в руки, вновь была невозмутима и внутренне собранна, но в то же время напряжена, как хищница, загнанная в угол, и я вновь невольно восхитился её выдержке. Она резко выпрямила спину:

— Какой деятельности? Докажите, что я действительно проводила в подвале какие-то медицинские манипуляции, а не солила там огурцы и не потрошила кур. У вас нет ни свидетелей, ни потерпевших.

— Улики косвенные, вы правы. Но для предъявления обвинения этого будет достаточно.

— Всё, что вы пытаетесь мне приписать — бред!

В дверях вновь появился Джонс:

— Доктор Уотсон?

— Нашли? — быстро спросил Холмс.

— Да, мистер Холмс. В канализационном колодце неподалеку от пруда, как вы и говорили. Отверстие колодца настолько заросло травой и кустами, что крышку было совсем не видно в этих зарослях. Труп... расчленен и завернут в простыню. В стадии примерно двухнедельного разложения. Женщина, около двадцати пяти лет. Точную причину смерти установят в морге, но я бы просил доктора Уотсона провести предварительный осмотр.

— Конечно, — сказал я.

Не стану утомлять читателя описанием жутких и отвратительных подробностей извлечения и осмотра останков несчастной женщины, захороненной в колодце, скажу лишь, что причину её смерти установить было нетрудно — обширная кровопотеря в результате сложных родов и приращения плаценты. Женщине явно пытались оказать помощь, сначала — отделяя плаценту вручную, а затем, когда это не привело к успеху, прибегнув к удалению матки... Когда я по прошествии получаса вернулся в дом, Мэри Бьорк все так же сидела в кресле, сложив на коленях руки, закованные в наручники, и глядя в окно — спокойная и неподвижная, как причудливое изваяние, и её бледное осунувшееся лицо казалось застывшим ликом древней каменной статуи.

— За доказательствами, как видите, дело не стало, — с коротким вздохом заметил Холмс. — Что ж, миссис Бьорк, вы и дальше станете опираться? Сдаётся мне, это не в ваших интересах: обнаружение тела вашей жертвы со следами хирургического вмешательства оставляет вам мало места для манёвра... Кто эта женщина? Разумеется, мы сами рано или поздно установим её личность, но вы могли бы помочь нам сэкономить время.

Миссис Бьорк долго молчала, глядя на воробья, чистящего перышки на оконном карнизе, и я уже решил, что ответа не будет. Но наконец она повернула голову — медленно, как на заржавевшем шарнире — и посмотрела на Холмса. У неё был отчаянный, полный обреченности и тоскливой злобы взгляд затравленной лисы.

— Женщины, которые обращаются ко мне, не говорят своих истинных имен, — неохотно процедила она, – а то, которым она назвалась мне, ни о чем вам не скажет... Она может быть кем угодно: продавщицей, гувернанткой, «ночной бабочкой»... или горничной, не желающей потерять хорошее место. Для меня она была просто женщиной, оказавшейся в трудной жизненной ситуации, и я, признаю́, всего лишь пыталась ей помочь.

— Вы всё расскажете сами или предпочтете предоставить это мне?

— Сделайте... одолжение, — миссис Бьорк говорила через силу, будто слова застревали у неё в горле.

— Хорошо. — Холмс прошёл по комнате и остановился, глядя в окно, на аккуратный цветник, разбитый вдоль песчаной дорожки. У ворот дома, о чем-то переговариваясь, топтались полицейские, на траве ветерок забавлялся стайкой опавшей листвы, у стены флигеля неподалеку всё ещё стояли лопаты, грабли и садовая тачка, в которой спал серый кот. — Вы и Элизабет Мэйсон, тётка Стэнтона, познакомились давно, в молодости, когда работали сёстрами милосердия в Лондонском госпитале. Потом мисс Мэйсон вышла замуж за полковника Белчера, а вы остались работать в больнице и в конце семидесятых, закончив акушерский курс, даже получили профессиональное свидетельство. За что вас уволили, миссис Бьорк?

— Какое это сейчас имеет значение?

— Весьма серьезное. Вы уже тогда начали проводить первые подпольные аборты... иногда, время от времени, когда подворачивался случай... а также продавали в частные руки госпитальные лекарства. Когда это вскрылось, вас уволили и замяли дело, желая избежать публичного скандала.

Мэри Бьорк холодно молчала.

— Элизабет Белчер тоже была в этом замешана? — спросил Холмс. — Вы её чем-то шантажировали? Ведь это она помогла вам купить этот дом по соседству со своим?

Мэри Бьорк коротко усмехнулась. Мне показалось, что горечи в её тоне было больше, нежели бессильной досады:

— К чему ворошить столь давние дела? Почему бы вам не считать, что она помогла мне с домом лишь потому, что мы по-прежнему оставались хорошими подругами? — Она с вызовом вздернула подбородок. — А дом был куплен на средства, доставшиеся мне по наследству, если уж вам так интересно это знать.

— Мы это проверим. Впрочем, сейчас это несущественно... Но ваш дом, как и дом Белчеров, был возведен на месте сгоревшего приюта, имевшего сеть глубоких подвалов, и вам каким-то образом удалось обнаружить вход в одно из этих старых подземелий.

— Не мне. Его обнаружил и обустроил ещё предыдущий хозяин.

— Пусть так. Некоторое время вы использовали этот подвал просто как чулан и кладовку. Но потом, после того, как несколько лет назад полковник Белчер умер, вам пришла в голову мысль взяться за старое... Вы не только вновь начали проводить тайные аборты, но иногда и скрытно принимали роды. Что вы делали с незаконнорожденными детьми?

Мэри Бьорк смерила его ледяным взглядом:

— Повторяю ещё раз: я не проводила никаких абортов. А что касается участия в родах... Да, я была частной доулой и повитухой. Это не запрещено законом.

— Судя по тому, что вы оборудовали в подвале настоящий врачебный «кабинет», на отсутствие клиенток вам жаловаться не приходилось.

— Я брала недорого, и у меня было хорошее медицинское образование.

— Вас лишили свидетельства.

— Никто из моих клиенток его не спрашивал.

— Элизабет Белчер знала, чем вы занимаетесь?

Миссис Бьорк как будто запнулась — всего на секунду:

— Нет. Возможно, она догадывалась, но никогда мне об этом не говорила.

Холмс медленно кивнул:

— Хорошо, пусть так. Два года назад миссис Белчер умерла, и соседний дом опустел. Вам это было только на руку: меньше народу — меньше лишних глаз и ушей. А пару недель назад к вам обратилась очередная «клиентка». Вы должны были оказать ей помощь при родах и пристроить ребёнка. Но что-то пошло не так, у женщины открылось сильное кровотечение, и несчастная умерла. В тот день днем шёл сильный дождь. Ночью, когда дождь утих, вы расчленили тело умершей, чтобы его проще было вынести из дома, завернули останки в простыню и погрузили на садовую тачку — вон ту, что стоит возле флигеля, — потом прошли в сад Стэнтонов через дальнюю калитку и сбросили труп в заросший канализационный колодец. Напоминаю: дом к этому моменту уже два года стоял пустым и заброшенным, и вы могли не опасаться, что в ближайшее время тело кто-нибудь обнаружит. При этом вы один раз нечаянно оступились и оставили след на краю дорожки. Вы были в мужских башмаках, в которых обычно работаете в саду. — Холмс помолчал. — Впрочем, в тот момент, когда мы с вами разговаривали возле ограды, у вас поверх обуви были надеты резиновые галоши, и это ни о чем мне не говорило. Кстати, откуда у вас ключ от калитки?

Мэри Бьорк бесстрастно смотрела в пространство прямо перед собой:

— Лиззи сама дала мне его. Мы с ней любили вспоминать былое, прогуливаясь по саду... когда он ещё не был заброшенным. Мы обе увлекались цветами и садоводством.

— Я обнаружил след, оставленный вами возле дорожки, и обратил внимание на примятую траву возле пруда. Но там в это время уже вовсю хозяйничали рабочие, нанятые Стэнтоном, и трудно было отличить следы, оставленные ими, от каких-либо других. Стэнтон заметил странный запах рядом с водоемом — тело к этому времени уже начало разлагаться, а канализационный колодец там неглубок, футов девять от силы, — но решил, что миазмы исходят от воды и гниющих водорослей. Я не счел нужным осмотреть берега пруда более внимательно и потому не обнаружил истинный источник запаха... Это была моя главная ошибка.

Мирно тикали ходики на каминной полке. За окном что-то с громким чириканьем делила стайка неугомонных воробьев. Время перевалило заполдень — и тени, прятавшиеся под стенами дома, вновь медленно поползли прочь, пытаясь дотянуться до решетки забора.

— Итак, — продолжал Холмс, — буквально через три дня после того, как вы спрятали тело в колодце, появился Стэнтон — это было второго сентября, — и тут же развил бурную деятельность по осмотру и ремонту дома. Вы поняли, что, если так будет продолжаться, труп вскоре найдут, а вы не могли ни достать его, ни допустить, чтобы его обнаружили, по крайней мере, сейчас, пока процесс разложения ещё не зашёл достаточно далеко для того, чтобы нельзя было определить причину смерти. Понять, что женщина умерла от неудачных родов, было несложно, и, если такое произошло бы, это вызвало бы массу вопросов и выяснений обстоятельств, и рано или поздно в результате расследования ваша преступная деятельность была бы раскрыта. Поэтому вы предприняли несколько довольно наивных попыток запугать нового соседа и отвадить его от дома хотя бы на некоторое время. Вы открывали ключом дальнюю калитку, ходили ранним утром по саду, появлялись в конце аллеи в белых одеждах, писали на стенах угрожающие надписи. Новорождённый ребёнок в это время находился внизу, в подвале, и его плач порой слышался в доме Стэнтона, что так же подтверждало жуткую легенду о призраке несчастной служанки, которую, не сомневаюсь, вы сами придумали и распространили несколько лет назад.

Миссис Бьорк растянула чуть подрагивающие губы в улыбке:

— Ничего подобного. Этой легенде уже не один десяток лет. Я тут ни при чем.

— Так или иначе, все это тоже играло вам на руку. Тем не менее Стэнтон не устрашился, более того — заявил, что буквально на днях начнёт расчистку канализации. И тогда вам пришлось действовать решительно. Вчера вечером, когда в доме не было никого, кроме Стэнтона, вы пришли к нему, и...

— Я пришла к нему только для того, чтобы принести пару бутылок домашней наливки, он сам просил меня об этом. Я не собиралась его убивать.

— Собирались. Или вы всегда носите в сумочке флакон с опиумом просто так?

— Да. Всегда ношу просто так. Пью его на ночь, как снотворное.

— Значит, этот план созрел у вас после того, как вы увидели смету предстоящего ремонта у Стэнтона на столе. Вы предложили Стэнтону выпить по глоточку наливки чисто «за знакомство» и, за неимением бокалов, взяли две чашки из сервиза, стоявшего на чайном столике. В чашку Стэнтона вы подмешали немного опиума, а, когда он задремал — ударили его по затылку статуэткой пастушки. Он умер почти мгновенно... Вы прибрались в комнате, потом вытащили тело Стэнтона на балкон и столкнули в пролом в балюстраде, после чего покинули дом. Чашки и статуэтку вы забрали с собой, чтобы не оставлять улик.

Мэри Бьорк хранила надменное молчание — особенно выразительное в стоявшей вокруг мирной полуденной тишине. Возле дверей, украдкой позевывая, переминался с ноги на ногу скучающий полисмен.

— Потом вы спустились вниз, — продолжал Холмс, — чуть-чуть поправили тело Стэнтона и вымазали кровью край бордюра, чтобы создать впечатление, что он разбил голову именно от удара о камень. После чего вернулись домой — вам оставалось только дождаться, когда тело обнаружат, и сыграть роль сострадательной соседки. Что ж, с этим вы справились на отлично, миссис Бьорк, могу констатировать, что среди ваших талантов явно затесалось и недюжинное актёрское дарование.

— Постойте, Холмс, — сказал я, — а тот эпизод с рабочим, которому упал на голову кусок гипса? Выходит, это действительно был всего лишь несчастный случай?

— Да. Случайное стечение обстоятельств, которое удачно для миссис Бьорк вписалось в общую картину. Вот и всё. Собственно говоря, — Холмс внимательно смотрел на задержанную, — для меня некоторой загадкой остаётся только одно: почему вы не умертвили ребёнка сразу после рождения, следом за его матерью?

Миссис Бьорк горько усмехнулась:

— Потому что я вовсе не такая кровожадная тварь, какой вы пытаетесь меня тут представить, и честно пыталась найти для него приёмную семью. У меня есть кое-какие связи в определённых лондонских кругах, о которых я не стану вам распространяться. В былые времена ко мне за анонимной помощью обращались не только служанки и «ночные бабочки».

— Нашли? Семью?

— Да. И передала ребёнка доверенному лицу не далее, как сегодня утром. Настоящее имя посредника мне неизвестно, как и имя усыновителя... И я больше ничего не стану вам говорить — по крайней мере, пока мне не предъявят официального обвинения.

Холмс закусил губу.

— Дело ваше. Но я бы хотел убедиться, что ребёнок жив. Я — частное лицо, миссис Бьорк, и могу дать слово, что дальше меня информация не пойдет. А вам уже нечего терять. На ваших руках по меньшей мере два убийства — Стэнтона и этой несчастной женщины, не говоря уже обо всём прочем.

— Я не убивала её. Напротив — я пыталась её спасти.

— Если бы в тот момент, когда вы поняли, что дело идёт не так, вы бы обратились в больницу, у неё действительно был бы шанс на спасение. Но вы не сделали этого, потому что в таком случае вскрылись бы все ваши темные делишки, и вас ждало уголовное преследование.

Мэри Бьорк покачала головой:

— Нет. Она бы не доехала до больницы, мистер... Холмс или как вас там. Кровотечение было слишком сильным, ей бы никто не успел помочь. Вы можете винить меня... а можете — лицемерные законы, или ханжескую мораль, или общественное мнение, которое побудило эту несчастную женщину скрывать беременность до последнего и искать моей помощи. На самом деле виновных в этой ситуации много, и вам прекрасно об этом известно, а отвечать за всё пришлось только ей... и мне, хотя я всего лишь хотела ей помочь.

— Подозреваю, что вы были движимы всё же куда более меркантильными интересами, миссис Бьорк, — негромко, после небольшой паузы проговорил Холмс. — Но, даже если это не так, там, куда ведут дороги, вымощенные благими намерениями, не я буду вам судьёй. Высший суд рано или поздно вынесет вам справедливый приговор, и всё, что я могу вам сейчас пожелать — это выдержать его с честью.

* * *

— Как вы думаете, Холмс, удастся найти пропавшего ребёнка живым? — спросил я вечером, когда мы наконец вернулись домой; весь день мой друг был мрачен и молчалив, и лишь потрескивающие в камине поленья да верная вересковая трубка наконец развеяли какие-то донимавшие его тягостные мысли. — Или Мэри Бьорк солгала насчёт усыновления и на самом деле избавилась от малыша более... простым способом?

Прежде чем ответить, Холмс долго молчал. Выпускал колечки из своей трубки, наблюдая, как они медленно рассеиваются в воздухе, и облака дыма, окутывая комнату, принимают самые причудливые очертания.

— Я не знаю, Уотсон, — ответил он наконец. — Она назвала кличку посредника, но пока неизвестно, удастся ли найти и его, и того, кому он передал пропавшего ребенка. Впрочем, если бы она намеревалась малыша убить, то, несомненно, сделала бы это сразу после смерти его матери, так что надежда на благоприятный исход все-таки остаётся... Увы! — он яростно выпустил из ноздрей две сизые струйки дыма. — Как ни прискорбно это признавать, но жизнь таких «ничейных» детей часто не сто́ит и ломаного гроша, а простые обыватели, да и местные власти чаще предпочитают закрывать глаза на подобные вещи, нежели пытаться как-то решать назревшие проблемы... Это удручает.

Я смотрел в окно, затянутое холодной туманной мглой — осень вступала в свои права, и за окном тихо плакал дождь, точно извечный одинокий странник, отчаявшийся найти приют в теплом жилище. Восточный ветер наконец стих, и туман, лепившийся к стенам домов и медленно оседающий на мокрые крыши, превращал действительность в размытую свинцово-серую акварель.

— Когда-нибудь мир изменится, Холмс, — сказал я. — Туман рассеется, и наступит утро. Общество станет гуманнее и справедливее, найдёт разумный подход к решению тех деликатных вопросов, о которых не принято говорить в приличных гостиных, и маленькие дети перестанут плакать... в угловых комнатах. Только, боюсь, это случится ещё не завтра.

Холмс слабо улыбнулся:

— Вы оптимист, дорогой Уотсон. Но, как ни странно, я разделяю ваши чувства... вернее, хочу разделять. Меня искренне трогает ваша непоколебимая вера в людей. Что ж, мы стоим на пороге нового века, друг мой — а людям свойственно, переворачивая прочитанную страницу жизни, надеяться на лучшее.

Я мысленно вздохнул. Да, если бы всё это было так просто... Впрочем, Холмс был прав: неизвестно, радости или горести принесёт нам грядущее столетие, ясно одно — двадцатый век для всего человечества действительно станет временем перемен.

— А что касается нашего дела... возможно всякое. — Взяв кочергу, Холмс задумчиво помешивал головешки в жаркой пасти камина, черные и кривые, точно чьи-то длинные шевелящиеся пальцы. — Возможно, в этот раз Мэри Бьорк действительно отдала дитя на усыновление, хоть надежда на это и слаба — но ведь могли быть и другие дети, те, которым повезло меньше и о которых мы пока не знаем. Представить страшно, что́ наша милейшая цветочница могла закапывать под своими обожаемыми клумбами или в заброшенном саду Белчеров... Тем не менее поначалу она не вызывала у меня особых подозрений, я слишком сконцентрировался на Флетчере, поверенном, хоть у него и не было достаточно внятного мотива. И лишь в тот момент, когда я узнал о существовании подвалов, а вы упомянули слова Стэнтона о замеченном им возле пруда странном запахе, передо мной забрезжила истина. Что, если в саду действительно спрятан труп? — спросил я себя. Не в пруду, но где-нибудь совсем рядом — скажем, в канализационном колодце? И наш таинственный злодей не желает, чтобы его нашли? Но чей это может быть труп и как он туда попал? Разумеется, я тут же вспомнил о детском плаче и допустил жуткую, но уже не казавшуюся невероятной мысль: что, если это действительно плакал живой ребёнок, спрятанный в подземелье под домом? Остальное — связать воедино детский плач, работу Бьорк в Лондонском госпитале, отпечаток ботинка возле дорожки и неприятные миазмы на берегу пруда — было уже делом техники... А окончательно все стало на свои места, когда я навёл справки в полицейском участке и выяснил, что в конце семидесятых Мэри Бьорк закончила курсы акушерок, а в восемьдесят седьмом была уволена из больницы за некие «злоупотребления»... Вот и всё, Уотсон. — Он печально вздохнул. — Не скажу, что блестяще проявил себя в этом деле, но тем не менее оно все же обрело свой логичный конец. Предстоит ещё много работы — надо установить личность погибшей и найти, если удастся, пропавшего ребёнка, но с этим, полагаю, справится и Лестрейд.

Тем и завершилось это странное дело об угловой комнате. Мэри Бьорк была осуждена на пожизненное заключение и, насколько мне известно, через несколько лет умерла в лондонской тюрьме Холлоуэй от пневмонии. А ребёнка, к счастью, все-таки удалось найти — мальчика (через целую цепочку посредников и доверенных лиц) усыновила бездетная чета людей не знатных, но уважаемых и живущих в достатке, чьи имена упоминать в моем скромном рассказе вряд ли было бы уместным. Не известно, насколько счастливый билет малышу удалось вытянуть, но всё же хочется надеяться, что его действительно ждёт щедрое и безоблачное будущее, и ему никогда не доведется узнать, какими мрачными и трагичными обстоятельствами сопровождалось его появление на свет.