Убийство в электричке

Вступление

-Вот, садись сюда.

-А ты?

-А я… сейчас подойду.

Россия села на полутвердую кушетку электрички, поближе к окну и отвернулась от уходящего попутчика. Пейзаж снаружи уже тронулся, но пока неспешно, утренним ленивым движением. Кусты за окном подтверждали всеобъемлющую медлительность шести часов утра, перебирая ветвями с завидной плавностью. И плавностью же, будто отливом в холодном Балтийском море, было затянуто все вокруг.

Россия про себя задалась вопросом, откуда в голове взялась такая ассоциация, которую если положить на язык и долго-долго смаковать, будет появляться вкус постоянного присутствия и неясной этимологии и больше почти ничего, не считая мелких привкусов, включающих принадлежность всем людям, но только во сне и прочее. Ответ, как и все ответы на фундаментальные вопросы, нужные человеческому существу, не нашелся, но проявился сам собой, вылез на поверхность скрюченным подснежником.

Для России все четыре времени дня, по своей продолжительности и тягучести имели вес, причем разный, варьируемый от ее личных предпочтений, мировосприятий в конкретный момент жизненного пути. Но какое бы отношение и понимание у нее не возникало ко дню, к вечеру или ночи, утро, с самого детства России, ощущалось необычайно одинаково. Да, утро, несомненно, было наидлиннейшим из всех времен дня, даже если делить их поровну, на шесть часов. Утро в ее жизни являлось гостем редким, в отличии от трех остальных, и, возможно, поэтому с ним складывалось такое взаимодействие. Чаще России приходилось вставать ближе к полудню, когда утром уже не пахнет. И эти дни, начинающиеся в полдень, за ее некороткую жизнь наложились друг на друга, став уже не каждый новым, а просто трафаретом. Но утро, в силу своей редкости, еще не успело задеревенеть в хитросплетенных закоулках мозга. Потому, встав сегодня в пять утра, и через час уже сидя в этой электричке, следующей до Заволжья, Россия все видела гораздо расторопнее, за присутствием приставки «не».

Помимо всех вкусов и привкусов, у ассоциации – вполне может быть, что не у нее, а просто у затуманенных ранью рецепторов, путающихся в пудре органолептических свойств – имелось также послевкусие. Не кремово-пряное, не язвенно жгучее. Оно пощипывало мелкими пузырьками по стенкам горла; когда же пузырик лопался, из него вырывалось пение, декларирующее русские стихотворения про природу и все эти звуки до ужаса сильно коррелировались с органом чувств, под названием глазное яблоко, ибо в миг, в который Россия смотрела на проплывающую мимо березу, пение затягивало: «Белая береза…». Когда другой пузырик взрывался, вытесняя лишний воздух из горла, на место пения приходил обычный голос, шепчущий прямо в уши, минуя пространство вне тела, проходящий сквозь ткани. Голос, тоже на удивление вязко, чуть дородно, растягивая безударные «о», говорил: «куда пошел твой попутчик, Россия? Не кажется ли тебе, что он тебя оставил навсегда? Ты опять доверилась, значит, опять можешь быть обманута».

Мысль, в противопоставление всему происходящему рядом с ней, не замедлилась. И, так как Россия была филологом по образованию, следующая созданная мысль возникла в форме пятиконечной звезды, на концах которой, будто париками, болтались волосы разных цветов. В основном все они были с оттенками седины. То – форма. Что касается содержания, его составляли стройные, параллельные, идентичные друг другу, как ходы в шахматном дебюте, конструкции. Они то сливались воедино, образуя жирную комбинацию букв, то опять расслаивались.

Россия посмотрела на чуть помутненное стекло окна, где грязный налет вывел слова: «нет, этот не обманет. Не бывает так, чтобы меня обманули, который раз подряд». И дыхание ее успокоилось.

Россия продолжала ехать в электричке, уже набравшей достаточную скорость, наслаждалась неторопливым ходом времени. Ждала возвращения своего товарища.

«Но, а если все-таки обманет? Что тогда?», - все не унималось послевкусие, и сейчас складывалось впечатление, что пол поддакивает ему.

-Тогда я больше никогда никому не поверю, - вполне громко и уверенно говорит Россия, и все пассажиры вагона, а их было ровно ноль, оборачиваются.

Россия ухмыляется сама себе, производя еще одно сложное по форме размышление где-то в красивой голове и в очередной раз отмечает то, как долго тянется время – табло под потолком сообщает, что прошло всего пять минут с отправки состава.

Впрочем, двадцатисантиметровая отвертка, проткнувшая Россию насквозь, вдоль всего туловища, кажется самым быстрым мгновением, бывшим в ее жизни. И по случаю это мгновение становится последним.

1

Оставив Россию в одиночестве, Вадим вышел в тамбур электрички, постоял в нерешительности у обшарпанных дверей, мельком глянул обратно, на спутницу, и поспешно прошел в следующий вагон, с трудом раздвинув шарнирный проем.

Объявление на стене гласило, что туалет находится через один пролет. Мужчина ускорил шаг, все желая обернуться, но в последний момент ловя себя на этом бессознательном движении и останавливая непослушный шейный порыв.

Электричка покачивалась из стороны в сторону, как задетая минуту назад неваляшка. Вадим придерживался за края спинок, попутно всматриваясь в лица пассажиров. В отличии от вагона, где осталась Россия, здесь людей было несколько: двое подростков, с сонными очертаниями щек, сидящие вповалку, потом женщина в возрасте, спрятавшаяся подбородком за громоздкой сумкой, в конце – мужчина, на вид ровесник Вадима, но сходства на том заканчивались, ведь грузный топот Вадима колебаниями подбрасывал худые ботинки сидящего, а светло-русые, блестящие на попадающем в окно свете волосы отражали его густые черные пряди.

Туалетная кабина была не занята, да и кому в шесть часов утра, на воскресной заволжской электричке она могла понадобиться? Вадим втянулся внутрь и прикрыл за собой дверь, не поворачивая замка. Тесное пространство занимал рукомойник, над которым, неодобрительно косясь, висело зеркало. Мужчина включил воду, полившуюся тонкой струйкой, одновременно рассматривая отражение. То, что осталось от некогда существовавшего Истомина В., сохранившегося лишь в памяти тетрадной обложки, составляло зеркальную рябь. Потускнелые губы и брови, и сам цвет кожи были под цвет поверхности, а не наоборот, как бывает обычно. Не обращая внимания на подробности своего лица, при этом все же не отнимая взгляда от трясущегося зеркала, он стоял, затаив внутри смутное ощущение ожидания.

Из отстраненной задумчивости его вывели руки, самостоятельно протянувшиеся к крану. На правом запястье туго держалась черная шелковая лента и, когда Вадим увидел ее, то будто бы весь собрался, включившись в происходящее снова.

Намочив смачно руки и вобрав некоторое количество воды в ладони, мужчина окропил голову, активно поднимая и опуская веки, чтобы глаза больше не застлало непонятным туманом дум. Мимо туалета прогрохотали чьи-то ноги, и на секунду Вадиму показалось, что сейчас дверь откроется и за ней объявится обладатель шумной походки. Впрочем, ничего такого не произошло: шаги, уже гораздо тише, удалились дальше, в сторону, противоположную стороне, откуда пришел Вадим. Он подождал достаточно для того, чтобы человек не обратил на его выход внимания, но при этом он сам смог бы в подробностях рассмотреть фигуру уходящего. Дверь с тихим звуком открылась, вовлекая на время описывания дуги в поездную качку еще сильнее, чем чувствовалось прежде. У Вадима сложилась картина следующая – он и поезд, как одно целое, сначала плавно качаются, идя по рельсам со скоростью около восьмидесяти, затем они уже не просто качаются, они едут в самый шторм, и вот-вот волной собьет поезд и его самого с рельс…

Вадим отпустил ручку. Даже спины прошедшего уже не было видно – по крайней мере, в ближайшем от него проходе. Про себя выругавшись, мужчина заспешил обратно к России. Минуя тех же пассажиров второй раз, он отметил неизменность их количества и то, что позы у них поменялись незначительно, ничьи ботинки больше не подпрыгивали.

Россия сидела также, как и при нем. Приближаясь к ней, Вадим начал паниковать, судорожно перебирая в голове всевозможные сценарии. «А вдруг?..»

Но нет, Россия была мертва, и голова теперь как-то неестественно лежала на стекле, открытый рот не дышал, а на просматривающихся мелких зубах виднелись красные прорези крови. Небольшая лужица бултыхалась под кушеткой.

С этого момента Вадим начинал действовать, потому что до прибытия электрички оставалось чуть меньше часа. Взгляд, уже целенаправленно, остановился на запястье правой руки, на черной ткани, до боли сжимающей кожу и одновременно душу.

2

Итак, электричка, идущая из пункта А в пункт Б. Средняя скорость – 80 километров в час. Остановок нет, кроме той, откуда отправляется и той, куда прибывает.

Вадим убедился, что орудия убийства на месте нет.

«Судя по всему, каким-то колющим предметом, что-то наподобие длинной отвертки… да, как специально заготовленной для того, чтобы четко, быстро, одним движением убить».

В электричке всего двадцать пять человек на восемь вагонов, не считая машиниста. Если убрать Россию и самого Вадима, остается двадцать три.

Вадим кинулся обратно, уже почти наверняка зная, что убийца проходил мимо него в туалете.

«Со спины, она, скорее всего, ничего и понять-то не успела, прямо через обивку спинки».

Среди этих двадцати трех совершенно точно есть тот, кто совершил сегодня убийство и еще одно полтора месяца назад.

Четверо пассажиров в смежном вагоне теперь все сидели какие-то подобранные, словно почувствовав общее настроение, пронзившее состав.

«Я не уверен, что это преднамеренно. Может, какой алкаш или просто единичная сволочь. Не стоит считать, что это маньяк и будет серия».

В совершенно замкнутом пространстве этого человека не составит труда найти. Время в пути – один час десять минут. Сейчас уже меньше, чуть меньше часа или около того.

Вадим припал к лицу мужчины, сидящего в конце, и шепотом, на ухо, спросил: «сейчас, с минуты две назад, передо мной в ту сторону, - он указал, - проходил кто-то. Как он выглядел, вы не видели?».

«Решительно ничем не могу помочь. Тут любое следствие зайдет в тупик. А что ты хочешь? Электричка допотопная, камер нет, пассажиров тоже почти нет, все уже бессмысленно. Если бы еще тогда…».

Так думал, делая, Вадим и все-все грозным водоворотом перемешивалось в его воспаленном сознании. Поэтому, когда мужчина ему отвечал, он на секунду замешкался, пытаясь не дать голосу затеряться в нестройном ряду мыслей.

-Кроме вас здесь проходил только один человек, да, я как раз помню, потому что он задел меня. У него лицо было такое красноватое и не особо бритое, а глаза, кажется, да, очень голубые…

Вадим перебил:

-А ничего особенного не заметили в нем?

-Нет, но, почему же вы спрашиваете? Что-то случилось?

Мужчина, хоть и вчуже нервничая, пытался как-то соответствовать напору Вадима, что тот сразу уловил, впрочем, не придавая особого значения.

-Нет, ничего, просто потерял знакомого, он должен сегодня здесь ехать. И вы мне очень помогли, спасибо, пойду найду его и сделаю сюрприз.

-Так, значит, с красным лицом, ваш знакомый?

Вадим уже собрался побежать дальше, но громкий вопрос, на который отвлеклись и сидящие вповалку подростки и зашевелилась женщина, и который сопроводила хватка за локоть, остановил его.

-Да, я же сказал, - Вадим чересчур резко освободился от руки, так, что чуть не стукнулся запястьем о стену, - спасибо.

Ответив, он, почти бегом, покинул вагон. Дальше – уже знакомый туалет по правую сторону, потом – следующие за ним места, проход между которыми вилял, улыбаясь обшарпанным полом. Какой-то пенсионер, сидящий рядом с рассадой в пластиковых стаканчиках, встрепенулся, увидев Вадима. Но в тот момент он лишь убедился, что лицо пенсионера не красное, а глаза, кажется, не светлые и проскочил вперед. Сердце натягивалось в груди и через каждые несколько ударов выстреливало с такой силой, что дрожала грудь, дрожала и легкая футболка. Ладони вспотели и прозрачный холодный пот уже капал с них.

Все дело было в том, что вагон, в который заходил Вадим, был первым в составе. К нему примыкала кабина машиниста, и на этом заканчивалась вся электричка. Времени больше не оставалось: проходя через тамбур, мужчина понимал – сейчас решится вся жизнь. Он раздвинул шарнирный проем и вступил, как в другой мир, в вагон.

Свет внутри падал как-то по-особенному. Лучи карабкающегося в зенит солнца здесь трепетали с усиленным старанием. Вадим уже видел необходимую голову, торчащую над кушеткой. Хоть человек и сидел спиной к нему, его темноватые волосы словно росли из красноты, описанной минутой ранее. А отвертка, длиннющая, похожая на жало, та, пронзившая Россию вдоль всего туловища, лежала прямо за ним, на предыдущем месте. Легкие кровоподтеки огибали акварельными взмахами всю ее конструкцию. Отвертка лежала не вызывающе, почти незаметно, почти западая в щель. И для Вадима этот аргумент оказался решающим в его обвинительном приговоре.

Звук открывающейся двери не мог быть неуслышанным, однако убийца не пошевелился. Вадим замедлил шаг, только желая собрать все свои силы, ведь действия были продуманы заранее. У него не было с собой никакого оружия, голые руки и желание воздать за страдания. Черная лента добавляла кулаку, сжатому до предела, увесистости. Ему почему-то вспомнилось, как в молодости он ходил в опасные районы, выложив из кармана нож, желая надеяться на возможности своего тела, а не на смертоносный инструмент.

Вадим максимально приблизился сзади, поравнявшись с отверткой. Обернулся, дабы убедиться, что за ним никто не пошел. Но убийца, слыша все звуки, обязательно заподозрив неладное, передвинул корпус и теперь во всю таращился на мужчину. Лицо полностью подошло под словесный портрет, разве что приплюснутый иссиня нос можно было добавить. Серые глаза выражали по-детски наивное удивление. Это и то, что от холодного корпуса отвертки источалась невыносимая боль, будто проникающая через бедра Вадима, разъярило его окончательно.

Мясистый кулак мужчины рассек солнечный луч и со всего маха прилетел прямо в центр красного лица. Убийца на секунду дернулся вперед, пытаясь неумело уклониться от удара, но безуспешно: сильное попадание сбило его с места и уронило на пол. Он сразу же вяло застонал, пытаясь подняться, но путаясь в собственных ногах. Одной рукой он держался за кресло, другой вцепился в нос, и через щелочки пальцев начинала просачиваться кровь. Вадим схватил его за ворот рубашки, до смешного не шедшей к красному лицу, и потащил к тамбуру, соединяющему состав и кабину машиниста.

Убийца, поняв, что дело серьезно, и удар – не ошибка, начал сопротивляться. Отцепившейся от сидения рукой он стал беспорядочно бить по ногам Вадима, а второй – заслоняться от ответных ударов. Вадим отпустил ворот и, двумя ладонями зажав голову лежащего, дернул ее в сторону железной перекладины под кушеткой. Голова легко поддалась и приглушенно стукнулась о металл. Опешивший убийца схватил, из последних сил, штанину и пытался, как краб, клешней, видимо, остановить Вадима. Тот же был неумолим и ногой, за которую цеплялся убийца, попадал раз за разом ему по лицу, до тех пор, пока противник окончательно не обмяк.

Пот стекал уже и по спине Вадима. Мужчина сгреб в охапку убийцу и затащил, наконец, в крайний тамбур. Дверца в кабину машиниста покачивалась соразмерно электричке, но все равно как-то не так. Вадим бросил бессознательное тело в угол, встал, чтобы отдышаться. Посмотрел на часы: до прибытия оставалось пятьдесят минут. «Слишком долго, слишком, - пронеслось в голове, - если кто-то зайдет, то будет нехорошо. Боже, вот я его и достал. Моя жена, моя Ксюша, Ксюша… нет, я не сделаю из него мученика». Убийца зашевелился, снова хрипя что-то. Вадим выжидал, ничего не предпринимая.

Прошла еще минута. Избитый потихоньку поднимался, одну руку, по направлению к Вадиму, держа выставленной. Раскинутые полурозой ветров пальцы дрожали, линия жизни в свою ложбинку вобрала кровавый росчерк. Вадим хорошо вгляделся в лицо, найти которое хотел последние полтора месяца. С тем, что ему представлялось, оно не имело ничего общего. Ему виделось некое эфемерное зло, вобравшее в себя все черты всех преступников мира, с диким, животным оскалом и наглыми, бесстрашными глазами. Пред ним же вставал обыкновенный мужчина, из тех, кто обычно встречается в толпе по утрам, тогда, когда идешь на работу. Красноватое лицо вследствие чрезмерной пьянки вчера, а сегодня – бесконечная нелюбовь к себе и все. Но, и Вадим теперь это знал, внешний вид бывает обманчив.

Электричку значительно тряхнуло, и убийца дернулся в сторону Вадима. Натянутые до предела нервы сделали свое дело: мужчина нанес очередной сокрушающий удар, уложил того на спину, для убедительности еще и выбив воздух из легких. Злость вскипала с новой, еще более утонченной силой. Убийца шарил в своем кармане, задыхаясь, но, несмотря на это, не оставляя попыток что-то достать. «Отвертка, сейчас он будет доставать отвертку и попытается меня тоже проткнуть, - соображал Вадим, совсем забыв, что она так и осталась лежать в вагоне, - давай, я тебя ей же и порешу».

Заплывающие глаза убийцы, как шары Ньютона, бегали туда-сюда. Рот уже не двигался, а просто застыл в гримасе ужаса. Вадим стоял над ним, разместив одну ногу между его двух раскоряченных, второй упершись чуть поодаль. Мужчина ждал, готовясь сорваться и вместе с тем дернуться секундной стрелкой часов.

Из кармана показался край телефона. «Рукоять», - решил про себя Вадим и кинулся, нацелив крепкие руки, с часами и черной лентой на запястьях, на шею. Сцепив, он их больше не отпускал, пока убийца не задохнулся.

Телефон выпал из мертвой руки и выполз из обмякшего кармана. Мужчина заметил, что это никакая не отвертка, но ему было без разницы: он давным-давно все решил.

До прибытия оставалось сорок пять минут и он, аккуратно сложив тело перпендикулярно выходу на будущий перрон, вернулся в вагон, где давеча сидел краснолицый.

3

Лазеры солнечных лучей теплом щекотали волосы на оголенных предплечьях. Вадим шел и задумчиво рассматривал распухшие костяшки пальцев на правой руке. Он хотел забрать отвертку и снести ее к телу убийцы, чтобы тому следователю, которому вскорости предстоит раскрывать это дело, было проще понять произошедшее сегодня в электричке. Это все, чего он хотел в оставшееся время: потом только ждать прибытия и поскорее улизнуть, да, именно улизнуть, билеты куплены без фамилий, никто его не найдет, как никто не мог найти и убийцу. Никто, кроме него.

Однако его мутило, а в ногах отдавало слабостью, обычно возникающей после долгих пеших прогулок. «Только отдам ему отвертку обратно и присяду отдохнуть». Но вот вагон закончился, и впереди оставался шарнирный проем, ведущий к туалетам и далее. Вадим вернулся назад, рассматривая внимательно каждое место и не мог понять, куда исчезла отвертка, где-то тут совершенно точно лежащая. Он вспомнил, где сидел убийца, подошел к его кушетке, увидел на полу мелкие капельки крови и размазал носом ботинка их по нескольким метрам вокруг. «Если он – здесь, то она за одно место до него, значит – там», - думал он и смотрел на пустое сидение. Электричку подбило.

«Может, закатилась-таки в щель?». И мужчина сунул ладонь в глубокую морщину мягкой синей обивки. Словно орудуя невидимым ножом, расположенном у него на пальцах, он постепенно прорезал всю щель и уперся в стену электрички, где сверху уже зияло окно. Толчок страшного осознания будто изнутри прорубил Вадима.

Вдруг шарнирный проем разъехался. Мужчина впился глазами во входящего, пытаясь придумать, что будет делать, если тот все же решит пройтись до крайнего тамбура. Входящим оказался один из двух подростков с соседнего с Россией вагона. Это был худощавый парень лет пятнадцати, среднего роста, большие уши угловато оттопырены. Вадим шумно выдохнул, пытаясь успокоиться.

Подросток неуверенно постоял в проходе, что-то решая, и направился прямиком к Вадиму. Шагая, он сразу начал говорить:

-Извините, вы в нашем вагоне спрашивали у того мужика… В общем, мне просто интересно стало, я подслушал что вы говорили…

Вадим смотрел, сложив края бровей на переносицу. Парень подошел к нему и тараторил, при этом начав жестикулировать тощими руками, выглядывающими из какого-то безразмерного балахона, какой-то странной смеси футболки и мешка.

-Вы же спрашивали, про того, кто там, кроме вас, проходил… Так вот, он же вам соврал, - продолжал мальчишка и на мгновение Вадиму показалось, что электричка взорвалась.

Еще не до конца понимая полного значения для себя этих слов, он тяжело сел и уставился на живот подростка.

-Я хотел вам сразу сказать, догнать и сказать, но, когда вы ушли, и я уже за вами побежал, из туалета вышел тот, который на самом деле проходил. Мне захотелось посмотреть, куда он пойдет…, и я вернулся, а они уже с тем мужиком вдвоем сидят и разговаривают!

Вадим схватился за то место, где с изнанки бьется сердце.

-Я, как ни в чем не бывало, сел к Толяну, и опять хотел подслушать. А тот мужик напуган прям конкретно был, на нем аж лица не было, даже шепотом говорить у него не выходило. И он ему начал что-то доказывать, говорит, мол «он, походу, знает, он с ней был, стопудово, теперь и менты узнают», а потом второй говорит, «где он сейчас?», и этот ему говорит, что вас обманул и послал якобы к тому мужику в первом вагоне, которого он на перроне увидел и запомнить успел. Типа это он проходил мимо. И я тогда опять к вам хотел побежать, но они что-то друг другу на ухо заговорили сначала, встали и пошли уже вдвоем в эту сторону, - парень обвел руками вагон, - я решил подождать. Жду, жду, через минуту возвращаются и идут мимо меня, в следующий вагон. И оба прям взвинчены как-то. Ну, после я уж ждать ничего не стал, сказал Толяну, чтоб один посидел, и вот, до вас дошел. Я подумал, что вы должны узнать это и, может быть, вы мне расскажете, почему он вас обманул?

Подросток сел напротив Вадима, заглядывая в напряженное лицо. Вадим осмысливал все сказанное. Затем внезапно что-то словно стрельнуло в нем, он вскочил, его качало, поэтому траектория вскакивания получилась неровная, направленная на парня. Мужчина постарался удержать равновесие, взявшись за края спинок. Его очень сильно тошнило. Воздуха катастрофически не хватало, не помогал даже открытый до предела рот, жадно глотающий подсвеченное солнцем пространство.

-Вот что, - смог выдавить Вадим, - мы сейчас оба пойдем обратно в твой вагон. Хотя нет, сперва позвони своему другу, пусть сюда придет.

Подросток согласно кивнул и принялся возиться с телефоном. При виде телефона у мужчины что-то оторвалось внутри, и уж больше никогда не присоединялось. Черная ленточка на руке засворобела пуще прежнего. Но сейчас он не хотел, да и не мог позволить себе взглянуть на нее. Вместо этого он поднес часы так близко к глазам, что почувствовал ресницами стекло корпуса. Увиденное его ничуть не обрадовало.

Парень, очень живо и громко, но для Вадима беззвучно, договорил с товарищем и вернулся на прежнее место.

-Идет, - коротко заключил тот.

Вадим взялся за подбородок, словно желая его удержать:

-Когда он придет, мы вернемся обратно, - четко, почти по слогам, проговорил, - вы останетесь в тамбуре перед вагоном, а я зайду и стану ждать их.

-Так что случилось-то? Ну, мне просто чтоб понимать…

-Они преступники, убившие человека, пацан, одного сегодня и… полтора месяца назад. И нам надо… мне надо их задержать, - парень хотел что-то добавить, спросить, скорее всего, но Вадим не дал ему ввернуть слова, - ничего не спрашивай теперь, делай все, как я скажу. И скажи тоже самое другу, ясно?

И то ли состояние духа, то ли физиономия, выражающая что-то такое, чего подросток никогда доселе не видел, убедили его и заставили замолчать.

Вошел осторожной поступью второй подросток, заспанный полнотелый, но при том достаточно высокий парень. Вадим, силясь не шататься, прошел мимо него. Друзья, негромко совещаясь, пошли за ним.

-Они не вернулись? – спросил Вадим у второго парня, судя по всему, Толика, останавливаясь возле пенсионера с рассадой. Пенсионер, бережно накрыв рассаду платком, заинтересованно слушал.

Толик помедлил с ответом, повернувшись к другу, будто спрашивая: «он про тех, о ком я думаю?» и после некоторого замешательства, говорил:

-Нет, никого не было. Только та бабушка оставалась.

Вадим двинулся дальше. Останавливаясь возле туалетов и проверяя, не заняты ли они, мужчина думал, что обязательно нужно увести женщину из того вагона, чтобы спокойно дождаться подельников. Что и как он будет делать с ними двумя ему пока не представлялось. В его расчетах, в его поминутном планировании дела, конечно, не учитывались всевозможные обстоятельства, и уж, конечно, в них не существовало и намека на такой резкий поворот вектора событий. От его давешней злости мало что осталось, только удивительно чистейшее осознание совершенного, до странности сильно резонирующее с затуманенностью движений. Туалеты были пусты.

-Все, ждите тут, - сказал он, - не шумите, если увидите, что они вернулись и скручивают меня, идите к деду тому и звоните в полицию. Бабушку ту я к вам отправлю. Ей наплетите что-нибудь, главное, чтобы не совалась обратно.

Вадим хотел было уходить, но ушастый подросток придержал его за руку и какое-то тихое дежавю просквозило через грузное тело:

-Дядя, вы извините, но, если это преступники… ну, в общем у меня есть пистолет, знаете, такой, он просто шумовой… со вспышкой. Там два патрона и можно ими припугнуть… со стороны ведь так и не разобрать, шумовой это был или бабахнуло реальным?

Парень достал откуда-то из закромов огромной футболки небольшой пистолет, больше напоминающий пластиковую игрушку.

-Убери это, - ответил лишь Вадим, - я так справлюсь.

Он оставил друзей одних, у туалетов, а сам прошел очередной тамбур, поглядел в дверное стекло в вагон. Старушка сидела лицом к нему, сумку она отставила на противоположную кушетку, а сама, находясь в засаленных очках, читала какую-то пухленькую книгу в мягкой обложке.

Вадим заспешил к ней.

Подойдя, уже не обращая внимания ни на что вокруг себя, перестав замечать и потускневшее в этом вагоне солнечное освещение, мужчина упал рядом с сумкой старушки. Другого выхода не предвиделось, он именно упал, потому как резко ощутил такое сильное удушье, что потемнело в глазах. На него тотчас напал невыносимый страх, холодный пот пробил лобовую кожу и вылез наружу. Женщина оторвалась от книги, что-то прошептав себе под нос от неожиданности, и вся завозилась. Вадим жестом показал ей, что сам сможет продышаться и действительно старался унять непослушное тело. Хотя и мысли его словно задыхались: уже не грезилось то спокойное и умиротворенное чувство честного и неумолимого отмщения, чувство справедливости и чистота совести перед женой, все те гордые чувства, которые могли бы в нем появиться после единственно верного для него выхода – спасения чести себя, но, главным образом, жены, посредством умерщвления убийцы. Задыхающиеся мысли уже как бы посинели от асфиксии и начинали чернеть, все они визжали и пищали что-то о том, что отныне его ждет исключительно мучения, стыд перед родственниками убитого, покойной женой, своими когда-то бывшими товарищами, знакомыми, даже перед неопределенным следователем.

Однако, он еще мог кое-что сделать. «Чертов бренный, бессмысленный сосуд, неужто ты не способен и взять себя в руки?» - одна-единственная, но очень сильная, ибо почти не страдающая от нехватки воздуха, мысль пронеслась у Вадима. Он сделал попытку трезво посмотреть на мир за окном. Темное, исполосованное временем стекло скрывало за собой подробности августовского неба, с облаками, все ближе опускающимися к земле.

В момент, когда взгляд, по мнению Вадима, был готов ко встрече со взглядом женщины, сбоку началось очень резвое движение, таившее опасность в своих полутемных тонах. Мужчина сжал кулак, и выбросил его в сторону опасности, уверив, что не ошибется. Но его кулак опередило что-то очень тяжелое, прилетевшее откуда-то сверху, заставившее весь мир вздрогнуть так чертовски сильно, что никоим образом было невозможно остановить последовавшее за этим землетрясение. И земля тряслась так, что отбросила Вадима вбок, стукнула о стекло, потом уронила на пол, стукнула опять сверху и еще, еще…

Улетая в неопознанную даль, Вадим смог различить истошный, резко обрывающийся вопль женщины и почувствовать, как на него падает нечто тяжелое.

Оставшаяся на сидении книга, а это был том Пушкина «Евгений Онегин» с комментариями, раскрылась на странице, где черные ровные буковки выводили следующее: «Уж небо осенью дышало…».

4

Вадим, судя по всему, умер.

Кругом стояла тишина. Он сидел в том же вагоне, ни о чем не беспокоясь. Напротив обнаружилась женщина в очках. За окном было темно, изредка мелькали подсвеченные полустанки, уносящиеся вдаль на огромной скорости. Скорость ощущалась очень натурально: по сравнению с незаметными восьмьюдесятью километрами в час, электричка теперь ехала настолько быстро, что вжимало в сидение, как при вертикальном взлете. Вадима так придавливало, что он не мог пошевелиться, сколь бы не пытался. Единственное, чем получалось двигать – это лицевыми мышцами.

Мужчина с любопытством осмотрел женщину, которую, по всем законам физики, должно было прибивать в его сторону. Но она была вжата и ее, видимо, не беспокоили такие тонкости. Он внимательнее изучил все излучины лица. Да ведь он знал эту пенсионерку! Она вспоминалась по далекой прошлой жизни, по той счастливой и беззаботной жизни, некогда принадлежавшей ему. Вадим во весь рот улыбнулся, едва ли заметив свою радость.

-Тамара Санна! Тамара Санна! ВЫ? – звенящим от восторга голосом спрашивал он.

-Я, Вадим, я.

-Здравствуйте, Тамара Санна!

Она поздоровалась в ответ, но какая-то перемена резко произошла в мужчине.

-Вы как же тут?

-На дачу еду, как же еще.

-Но ведь…

-Что?

-Вы умерли.

Пенсионерка невесело усмехнулась:

-Так из-за тебя, милый, из-за тебя.

У Вадима задрожали губы.

-Что замолчал? Прекращай это безобразие, - хмурясь, продолжала говорить женщина.

-К-какое?

-И Варечка моя тобой недовольна. Давай, остановись, пока не поздно. А то и не увидишься с ней больше.

Вадим молчал. Про себя он срывал голос: «Может получиться с ней увидеться? Может?».

-Эх, ты, герой. Что, пригорюнился? Не уберег жену? А? Доченьку мою не спас?

Вадим хотел ответить, но у него уже физически не получалось: губы и язык перестали слушаться, словно даже не онемев, а вовсе исчезнув. Тем временем Тамара Александровна стала раздаваться в размерах, надуваясь воздушным шаром, за той поправкой, что ее заполняло что-то посерьезнее обычного воздуха.

-Никому этого не надо, поверь, - голос изменил тональность, став басом, - уж похоронили Вареньку.

Вадим издал гортанный звук, похожий на мычание.

-Вот тут ее убили, - женщина огромных размеров, занимающая большую часть места в вагоне, ростом под потолок, скрюченной рукой тыкала в Вадима, - прямо где ты сидишь. Не доехала она до дачи… И у меня пока не получается.

Женщина вернулась к привычным размерам. Голос утих.

-Но я доеду. Вот увидишь, скоро доеду.

Вадим понял, что губы и язык снова на месте.

-Так что же?.. – прошептал он.

-Я думаю, ты понимаешь, что тебе остается делать.

-Тамара Санна, я бы все отдал, чтобы она была жива… Я не существую тоже после ее смерти, я знаю, это не жизнь, но я не смогу спокойно уйти, пока не убежусь в мире ее памяти.

Женщина налилась пунцом. Покраснело все тело, и нотка дежавю скользнула в ушной раковине Вадима.

-Ей это не надо. Ей нужен покой. И твой в том числе. Окстись, зять.

Какой-то свет показался на крыше электрички, помимо лампочного. Вадим украдкой задумался о природе его возникновения и постепенно понимание приходило к нему. Никакого вдавливания не было; он встал, не борясь с сопротивлением. Тамара Александровна сидела.

-Вы, значит, Тамара Санна. Теща, значит?

Женщина непонимающе подняла голову.

-Так вы не доедете, Тамара Санна. Вы же самоубийца. А Варя моя на даче, куда в этой вшивой электричке не доехала, там ей хорошо. И мне лучше знать, как поступить. Она бы одобрила, поверьте.

Вместо крыши электрички образовалась сияющая дыра. Все полустанки закончились.

-Я пошел, Тамара Санна.

-В сумке газовый баллончик, - кивнула на белую дамскую сумочку женщина, - в боковом отделе.

Красный цвет кожи Тамары Александровны в складках стал расползаться светом. Она не выражала больше эмоций. Вадим криво ухмыльнулся.

Свет появлялся везде.

Вадим, судя по всему, не умер.

5

За время отсутствия Вадима в вещественном мире вагонная обстановка переменилась. Случилась, можно сказать, рокировка. Он нашел себя лежащим под сиденьем. Сбоку от него распласталась пенсионерка, упершись подбородком вниз. Очки отлетели на десять-пятнадцать сантиметров. Сзади на подкрашенных седоватых волосах краснела рана. Вадим чувствовал, что приблизительно такое же положение и у его головы, ибо ломило все кости черепа.

Электричку шарахнуло.

Занятая телом Вадима позиция отличалась своей невыгодностью. Насколько он понимал, после падения его переложили, специально таким образом, чтобы он не сумел осмотреться без видимого шевеления. Обратная сторона сидения, занимающая практически все поле зрения, блокировала доступ взгляда к происходящему в вагоне.

Зато заскорузлая и потемневшая от времени жвачка вырисовывалась во всех мельчайших подробностях.

Вадим пытался хоть что-то определить, сконцентрировавшись на слухе. Но шум стука колес и ветра, ударяющего об дно электрички и вообще вполне свободно гуляющего по всему ее периметру, особенно хорошо слышащиеся на полу, не позволяли воспользоваться прелестной возможностью ушей, как некогда кстати необходимой и если не горячо желанной, то тогда вообще неизвестно, что есть температура и разрывающее на части «хочу», и какое место эти понятия могут занимать в человеческой жизни, а главное – нужны ли они и обоснованно ли их появление?

Кисть Вадима сильно зачесалась под шелковой ниткой. Это стало последней каплей в чаше раздумий; он полез, точнее, сначала перевернулся на живот, после чего пополз, минуя распластанную женщину, к междурядью. Там было заметно светлее. Ударенная голова сразу во сто крат сильнее заныла, как будто впитав через глаза весь бликующий свет. Мушки, мушки, мушки, много мушек, то есть черных разъедающих пятен проявилось на сетчатке. Это уж явилось совсем нестерпимым сюрпризом и Вадим, крепко зажмурившись, зарычал, рукой цепляясь за затылок, опять возвращаясь к спинному положению.

Когда Вадим в следующий раз открыл глаза, потолок, который ему рисовался за опущенными веками, принял черты еще незнакомого человека. Весь обзор закрывало лицо, пышущее отвратительностью, сводящее с ума одним своим нахождением перед ним. Таких слов, способных описать всю его карикатурную гибельность, безграничную отталкивающую, ядовитую небывалость, как и людей, способных опознать это лицо, встретив на улице, попросту нет. Именно в этот момент Вадим узнал настоящего убийцу своей жены. Он усиленно заморгал. Заскорузлая жвачка под нижней губой превратилась в поросшую коротким волосом бородавку. А в самой середине этих губ, все моргая, он различил довольно толстую сосиску низкого качества, впрочем, явившуюся наконец ровным, но слишком вычурно морщинистым пальцем.

«Это совершенно точно жест», - подумал Вадим. Один из тех, вероятно, составляющих повседневную жизнь жестов, чье применение очень естественно в обычной обстановке. Однако, не тут, и Вадим все никак не мог припомнить значение этого жеста. Он бы может и засмеялся в придачу, только кожа под нитью угрожающе заболела, словно отдаленно предупреждая о чем-то. Вадим продолжил моргать.

Вторая рука, принадлежащая вышестоящему лицу, имела более прозаичный и вполне не таящий в себе никаких скрытых смыслов жест: конец длинной отвертки сверкал близ вадиминого живота. Мужчина, окончательно проморгавшись, оценивал сложившуюся ситуацию. Ярость, как и не исчезая, опять прогорклым комком заполняла его члены. Необузданный порыв вдруг одержал победу и Вадим, выпадом, почти выпрямился.

За сим следует два связанных друг с другом события. Первое: Вадим понял, что в расчете своих сил он был довольно далек от истины. Толчка, которому было бы под силу поставить его в вертикальное положение не хватило даже на половину дистанции и Вадим смачно приземлился обратно, при том стукнувшись кровоточащей головой. Неудачное приземление оборвало цепь логических реакций мужчины, но явственно обострило физические чувства и отсюда вытекает второе: при попытке подъема отверточное жало встретилось с его футболкой, прикрывающей беззащитный живот и, не проникая, соединилось с ней, поэтому теперь, лежа в изначальном положении, отчаянно мучаясь несоображающей больной головой, Вадим сознавал, что находится под «прицелом». В месте, где отвертка соприкасалась с телом, закипала кровь.

Импровизация нежданного появления вполне успешно провалилась. Вадиму оставалось только ждать: позволить себе рискнуть, не добившись цели, означало сделать глупость, которая заменила бы ему отягчающее обстоятельство на том свете. Ждать, между прочим, долго не пришлось, ибо умопомрачительное лицо заговорило:

-Еще раз так сделаешь, проткну раньше, чем вскочишь.

Вадим свирепо выдохнул.

Лицо дернуло мускулом и продолжило:

-Сейчас ты медленно, под моим контролем, - кивок на отвертку, - поднимешься. Только уже как человек, держась руками за что-нибудь.

Вадим утвердительно мотнул головой и поморщился от боли.

-Давай, - скомандовало лицо.

Начался подъем, во время коего Вадим, еле соображая, но все же стараясь уличить любую малейшую возможность выйти из затруднения, почему-то казался себе лифтом. Таким, начала двадцатого столетия, с одной полой стеной, где по отбытии и по прибытии возникнет раздвижная шторка-дверь.

Задвинулась шторка на первом этаже. Вадим со скрипом поехал вверх, презирая, в глубине души, слабосильные тросы, поднимающие его. Второй этаж, и Вадим только сейчас, с этой высоты, разглядел неестественность позы пенсионерки, безжизненность ее рук и ног, красное темя, слишком глубоко зияющее для несмертельного удара. Третий этаж и легкое дребезжание фонаря под потолком, то есть в его голове, ознаменовали взор на следующее: там, где сидела пенсионерка давеча, лежало орудие ее убийства – это был вырванный с корнем кран, точно такой, в каком Вадим мыл руки. Дамская сумочка стояла поодаль, немного отстраненно и безвольно опустив тоненькие ручки. Скрип четвертого этажа, грубое трение несмазанных деталей, секундное замешательство лифта, выражающееся в извечном его философском вопросе: «упасть или не упасть?», затем ответ - болезненная физиономия сообщника, возникшая ничего не значащей деталью на заднем плане. Наконец, пятый, последний (выпрямленный) этаж, все изгибы новой шторы, почти не протертой, разве что чуть запыленной, самое тривиальное прощание с лифтом – ведь с кем, как ни с ним, ты увидишься раньше, чем со всеми остальными своими прощаниями; и уже ничего не скрипит и не болит, все вокруг стало понятно, и штора раскрывается, Вадим отходит на два шага назад по мановению отвертки.

Сердце громко сучит ногами, но Вадим, предвосхищая открывающийся рот враждебного лица, готов слушать дальше, потому что забрюзжала в нем какая-то часть былой силы, значит, любое сказанное слово может превратиться в шанс на оборот ситуации в свою пользу.

Между тем, расстановка в вагоне вышла такая, что Вадим стоял между двумя сообщниками, повернувшись к ним обоим в анфас, правой стороной к лицу с отверткой, кстати, оказавшимся очень крупным в сравнении с мужчиной, выше его на целую голову, шире в кости на значительную часть костной массы; левой же стороной к его подельнику, который, в свою очередь, заслонял выход из вагона.

-Во-о-т, теперь садись вот сюда, - лицо поспешно переложило вырванный кран и подбородком (больше не рискуя, к неудовольствию Вадима, использовать отвертку как указку) кивнуло на старое место, - и подождем все вместе, еще недолго осталось.

Вадим, не переставая отыскивать выход, неспешно начал выполнять указание, мельком глянув на электронное табло с часами. Вспомнить время прибытия оказалось не сложно, однако мужчина сначала не хотел верить правильности своих воспоминаний, ибо из этого следовало, что в пути осталось всего пятнадцать минут. «15, пятнадцать, 15», - с содроганием подумал он. Садясь медленно, почти удерживая появившуюся из закромов организма прыть, Вадим решил разговорить убийцу:

-Подождем что?

Сумасбродное лицо усмехнулось, впрочем, нервно и как бы больше для утверждения своей показной беззаботности:

-Как – что? Мы с товарищем задержали особо опасного преступника, который в этом поезде убил двух человек, и полтора месяца назад еще одного. Подождем полицию, которая тебя со всеми уликами задержит, что же еще?

-Вот так ты, получается, - сказал Вадим, ударяя на каждое слово. На самом деле, в момент изречения он разгадывал хитросплетенный план, поэтому фраза вышла без лишней эмоциональной окраски, долженствующей присутствовать в голосе человека, попавшего в такую ситуацию. Это успело заметить заставляющее шалеть лицо, но Вадим выстрелил вопросом, не давая оному успеть развить мысли:

-А как же свидетели?

Сообщники заговорщически переглянулись, кольнув мужчину смутно-отдаленной догадкой.

-Это те, которых ты в соседнем вагоне заблокировал? И как тебе силы-то хватило одному лавку оторвать…

Кто-то из них двоих недобро усмехнулся. Вадиму стало понятно, что выход из вагона с мертвой Россией перекрыт, оставшаяся часть пассажиров так и останется неназванной, но почему они не упоминают про старичка с рассадой и подростков, которых не могли не запомнить? Мужчина не решился развить эту тему дальше, так как не хотел спугнуть не обштопанную дыру в расчете. За безопасность парней он не переживал – этому способствовали слова про убийство только двоих.

Электричку всколыхнуло.

-Что на счет отпечатков, олухи? – лукаво спросил Вадим, уже в какой-то мере ощущая себя кошкой рядом с несмышлёными мышами-первогодками, - их ведь нет нигде.

Лицо, обратно пропорциональное желанию потрафить ему, молчало. Голос подал ранее виданный обманщик с легкими ботинками. В отличии от первого разговора с ним, когда он нагло оклеветал непричастного человека, волнение заметно возросло:

-Будут, будут, погоди немного. Подъедем поближе к станции, к полиции, и все появится.

В его устах слова с одинаковыми окончаниями, сдобренные закономерной сбивчивостью, быстротой выплевывания звуков, слились в едва членораздельное нечто, при повторном прослушивании превращающееся в «санци-полици». Он, похоже, сам понимал собственную нелепость, лишь усложняющую и без того комбинацию отнюдь не легкую. Это заставило его стушеваться все боле, и когда он подвинулся, невольно поежившись, а глаза Вадима следили довольно пристально за каждой перипетией передвижения, стеклянный кусок двери, ее оконце, если угодно, открылось взору полностью. Там – исключительно двадцать пятым кадром – мелькнула шевелюра то ли Толика, то ли его приятеля.

Вадим прикинул расстояние до сумки, до нужного ему отделения с газовым баллончиком. «Я не буду им пользоваться, я просто за счет него уравняю шансы, и тогда-то…», - утешал он себя, между тем просчитывая все дальнейшие действия. «Теперь следующий раз хорошенько тряхнет и-и-и---». Мужчина, в молчаливом ожидании окинул еще раз взглядом мертвую пенсионерку – и дежавю, потом – кран – и дежавю, после – рудоватую руку, испачканную об мокрый его затылок – и дежавю… «Черт, откуда их столько?».

Правая створка двери отъехала. Два подростка, ворвавшиеся столь внезапно, что оба сообщника вздрогнули, замешкали Вадима своим напором. Толик стоял на корпус назади своего товарища, а тот, в свою очередь…

Вадим сперва не поверил, точнее, отказывался верить, списывая увиденное на вольный характер трактовки происходящего, возникший путем ударенной головы. Но все это появление длилось так недолго, происходило так споро, что за то время, как Вадим не верил, сообщник-лжец успел только поднять в удивленном исступлении брови, интуитивно отойдя ближе к стене. Грянул выстрел, оглушающе громкий, со вспышкой, озаривший вагон еще пуще прежнего.

Все стихло. Друг Толика, направив пистолет куда-то посередине двух сообщников, пользуясь произведенным эффектом, заговорил:

-Стойте на месте! Полиция уже едет!

Первым из ступора вышло отвратительное лицо:

-Пацан, ты что-то перепутал, на кого ты направляешь ствол? – его интонация была усердно приправлена примирительными отзвуками, - вот же виновник, и вы оба об этом знаете, мы же с вами разговаривали, - и лицо показало на Вадима. При этом отвертка держалась им уже не крепко, она была полуопущена к полу, изображая смиренное повиновение. Подросток молчал, и тогда лицо продолжило:

-Вы же видели тот труп в тамбуре, вы же знаете, что это он убил. Мы договорились его осторожно сопроводить до станции, что вы мозги делаете?

Вадим старался даже не дышать, настолько громким ему чудился звук собственного дыхания. Капля пота с ладони затекла под черную нить и ослабила нестерпимый зуд. Он осторожно всматривался в Толика (тяжелая тень стены падает и очерняет его взрослеющие черты, или это страх пролегает таким небанальным способом?), в его друга (губы дрожат, пистолет тоже, там один патрон, шумовой, глупый, глупый блеф… «Он видел труп?»), в гнусного лжеца (прижат, почти забился в угол, пытается спрятать руки за спиной, волосы очень грязные, «под стать, они вторят, отражают его мерзкую сущность»), в сумку.

-Нет, это вы, все вы, - сказал Толя, - у нас есть запись.

-Какая еще запись? – удивилось лицо.

-Как вы выскакиваете вон из-под того сидения и бьете краном старушку и ему по голове даете.

-И где эта запись?

-Узнаете, когда приедем к полицейским на станции.

Одиозное лицо запыхтело, зло сверкая глазными выемками. Именно выемками, потому что на месте его глаз Вадим не видел никакого просвета белка и томного зияния зрачка.

-Ты ошибаешься, пацан. Не знаю, что там у тебя за запись, но я ударил его краном по голове, чтоб обезвредить. А старушка случайно под удар подставилась…

-Все равно, дождемся полицию, они сами во всем разберутся, - перебил друг Толика, - мало ли что может быть, согласитесь, а так - все пройдет тихо.

-Это вы зря, он же невменяемый, - прошипел сообщник.

Вадим молчал, находясь в преддверии чего-то значительного. Его жилы бурлили в предвкушении. На мгновение в вагоне замерли все пять фигур, замер будто и сам вагон.

Электричку вскинуло неровностью. Все, кроме сидящего, пошатнулись.

Вадим бросился рукой к сумке, запустил в боковой карман, раз схватил, два схватил, три – нащупал холод корпуса газового баллончика. «Спасибо, Тамара Санна», - подумал он. Затем мужчина вскочил, выставив вперед свое преимущество, наставив его по направлению ненавистных выемок. Оба подростка устремили взоры к нему, друг Толика отвлекся от сосредоточенности, а потом его физиономию словно что-то исказило.

-Сейчас! – рявкнуло лицо своему сообщнику. Кто-то вскрикнул.

Вадим хотел было брызнуть, но не смог найти большим пальцем кнопку спуска, посмотрел на баллон…

Отвертка воткнулась ему в живот, вышла насквозь. Он машинально взялся за отпущенную рукоять…

Друг Толика с грохотом упал, Вадим повернулся к нему, и увидел, как того также пронзает мужчина, лжец, сообщник, убийца, незнакомец…

Сам Толя кинулся из вагона прочь, еле открыв никак не поддающуюся, непослушную, заржавелую дверь.

-Вот и отпечатки, - сказало жестокосердое лицо, похлопав Вадима по тыльной стороне ладони, обхватившей отвертку.

Сообщники как-то нарочито медленно побежали за Толей. Его друг лежал мертвым, шумовой пистолет вповалку.

Вадим испытал дежавю, после чего разжал пальцы.

Женские духи цилиндрической формы выпали, стукнулись оземь.

Нет, просто выпали.

6

(Жизнь им ощущалась так: детство, притом на фоне детского сада, с постоянным знанием о содержании завтрашнего дня – расписание имеется, понедельник, вторник, среда, четверг, пятница, суббота, с восьми до восемнадцати, в воскресенье дома, родители, ошарашенные работой, почти не пересекаются с ним, редко праздники, из года в год все повторяется; детство плавно перетекает в школьные годы, плавно перетекающие же в юность – время убыстряется, рядом, кроме родителей, появляются друзья, с которыми теперь он делит четкое расписание, до комичного глупо придуманное однажды кем-то, видно, не особо разбирающимся, впрочем, слывущим явно умницей в бытность своего существования, да и сейчас бы точно не обойденного стороной, может быть даже приласканного такими людьми, как ---

все предельно ясно: семь дней в неделю, семь, именно семь – это нечетное число, потом так по четыре раза – это уже четное, оно образует месяц, дополняемый разным количеством дней, в зависимости от того, до какого числа надо добраться – иногда тридцать, иногда император, а бывает и двадцать девять –, когда месяцев становится двенадцать, тогда получается год, один, другой, школа кончается, начинается молодость, она ознаменована университетами и работой, работой и университетами, хотя может чего-то и не было, но однажды обдумав себя, он понял, что больше не живет согласно календарю, во сне перестало появляться красно-черное и причиной всему – она, Варя, девушка, ставшая ушатом ледяной воды для него, вызвавшая счастье, счастье, все, до одной поры, под эгидой шести букв)

Вадим сморгнул и будто немного покачал головой. Сморгнуть требовалось обязательно, потому что в глазах совсем разбушевались черные молнии. Он оценил свое положение: вся тридцатисантиметровая, наитончайшая отвертка прошла через его живот, найдя упор только уткнувшись белой рукояткой с красными вспышками. Мужчина уже довольно давно не трезво оценивал действительность, но в тот момент он был готов поклясться, что рукоять была выделана из слоновой кости, с какими-то инкрустированными элементами.

В ушах у Вадима звенело, но все равно различался отдаленный шум криков и топот ног. Взявшись за рукоять и тем самым попытавшись ее зафиксировать, он быстрым шагом пошел по направлению скрывшихся. Приближаясь к двери, отпахивая ее на ходу десницей, Вадим споткнулся о бездыханного друга Толика. Его занесло и стукнуло в левую створку, сильнейшая боль разлилась по телу, отходя, как из эпицентра, от ранения. Дыхание перехватило. Но в голове разразился салют, словно тушивший все физические недомогания. Салют был трехкратным: Вар-вар-ааа.

Больше Вадим внимания на боль и скованность легких не обращал.

Он застал всех четверых в последнем, там, где лежал краснолицый мужчина. Толя стоял у дальней стены, спрятав руки за спину. Перед ним, видимо, загораживая его, стоял дед из второго вагона. Двое же сообщников, повернувшись спиной к Вадиму, медленно подступали к ним, что-то при этом говоря.

Вадим вступил на порог тамбура.

-Стоять! Стоять! Остановись! – закричал дед, махая ногами и пытаясь достать ими до паха надвигающейся крупной фигуры.

-Да все хорошо, что вы как всполошились, дедушка? – приторным баском отвечала фигура.

-Володь, - обратился сообщник-лжец, заметив вошедшего, - он здесь.

Вадим думал и мысли его летели со скоростью электрички, пропускающей мимо тамбурных окон десятки и десятки деревьев. Однако его мыслям не суждено было найти решение: кое-что произошло.

Увидев, что Вадим завладел взглядами, Толик вытащил руки из-за спины – в них показался мобильный телефон, на который он снял смерть пенсионерки. Он моментально засунул его себе куда-то под пояс штанов и, с освобожденными руками, кинулся вбок. Вадим сперва не понял, что он собирается делать, поэтому на всякий случай приготовился ко вмешательству от себя. Впрочем, этого не понадобилось, ибо парень уже дергал вниз, почти повиснув на нем всем телом, стоп-кран.

Что-то внезапно зашипело. Следом протяжный скрип и – полная неразбериха. От резкого торможения Вадим не смог устоять на ногах, упал и увидел перед собой, вперемешку с черными провалами, красное лицо. Рукоятка отвертки, казалось, вошла полностью внутрь от падения.

По суете рядом Вадим понял, что совершается какая-то борьба. Он попытался перевернуться и рассмотреть происходящее. Вместо желанного, мужчина сполз с трупа убитого и провалился сквозь устланный грязью пол. Так, по крайней мере, ему показалось изначально. Произошедшее напоминало утопление во сне, за тем исключением, что тут Вадим смог превозмочь себя и вырвался из цепкой хватки пропасти. Каким образом у него вышло – вопрос открытый. Как бы то ни было, спустя всего пару секунд, мужчина лежал на правом боку. В тамбуре стоячей электрички взору открывалась такая картина: «Володя», судя по всему, совсем озверев от неудачи, перестал жеманничать и попер напролом. Дед в последний раз выкинул ногу и тут же был пойман за нее (примечательно, что волосатая рука Володи, торчавшая из сального рукава футболки, по размерам ей ничуть не уступала). Дед, потеряв равновесие вследствие дернутой вверх ноги, заметался, падая, в воздухе. Володя не позволил ему даже упасть перед Толиком, теперь сидевшим в углу, у дверей наружу, и в полете откинул его в противоположную сторону, шугнув своего напарника, держащего наготове еще одну длинную отвертку – ту, которой был убит второй мальчик.

-Давай телефон, - просипел Володя, наклоняясь к Толе.

Но тот словно этого и ждал: выпростав согнутую в колене ногу, он-таки превратил бесплотные попытки деда в законченное дело. Кроссовок прилетел точно в цель и Володя, как прошибленный током с головы до пят, подскочил на месте, затем распрямился и зашипел, держась за причинное место.

Сообщник, с дрожащей отверткой, начал подходить к Толе. Шаг, еще шаг. Он стал замахиваться, собираясь ударить по совсем небольшой траектории, когда Вадим из своего лежачего положения пнул его в ботинки, да так, что они подпрыгнули вместе с хозяином.

Дежавю.

Дверь в кабину машиниста открылась. Сбитый с толку сообщник-лжец повернулся к открывшейся кабине. Из нее, удивленно таращась, выходил человек в форме железнодорожника.

-Что?.. – только и выговорил он, прежде чем полностью осмыслил картину.

Следующие его действия были настолько молниеносны, что Вадим услеживал за ними не до конца, тем более, что это становилось все затруднительней – чернота наплывала, а во рту мужчина нащупал четкий железный привкус.

Машинист, вылетев в тамбур, ухватился за длинное тело отвертки. Началась драка. В глазах машиниста засела твердая решимость. Заблокировав возможность противника пользоваться оружием, он, разделенный с ним тридцатью сантиметрами железа, начал напористо атаковать всеми возможными способами. Удар, толчок, рывок, удар, удар.

-Вова!

Неожиданное нападение возымело действие: вскоре в потасовке машинист начал добивать почти не сопротивляющегося, визжащего и пищащего.

-Вова, да помоги… Помоги! – задыхаясь, кричал избиваемый, почти ничего не видя из-за заплывающих гематомами глаз.

Вадим начал осторожно пытаться сесть. Но всякое движение из бокового положения вызывало адские боли, ибо чтобы принять сидячую позу, а потом встать, хотя бы и придерживаясь за стену, надо было согнуться, то есть потревожить и так раненные внутренности. Он, стиснув зубы, смог только подвинуться ближе к Толе, все также, ничком.

Володя продолжал с непонятной гримасой стоять чуть поодаль, держась за ушиб. Вот он отодвигает руку к карману, оскаливаясь от злости, и хочет через карман оценить ущерб – Вадим следит внимательно.

Толик резко кричит. Струя крови брызгает на Вадима и заляпывает ему глаза.

«Что, что?..»

Хрипы, стоны, шипение, дождь.

Что-то убирает кровавую завесу с глаз Вадима. Это практически обезумевший от страха Толя протер рукавом своей толстовки его лицо.

Машинист, выпучившись на Володю и совместив в этом выпучивании две эмоции, примерно в равных долях – по половине на удивление и на страдание – упал, непослушными кистями пытаясь зажать кровоточащую с страшным напором шею. Лежа вповалку

Дежавю.

на ногах краснолицего мужчины, он раскрывал и закрывал рот, как выброшенная на сушу рыба. А напор, тем временем все истончался и истончался, как в моменты, когда Вадим в детстве, бывало, стоял с ведром перед краном, в котором кончается отключенная вода. В какой-то момент происходит два рассеянных пшика, а в третий раз просто падает капля. И машинист навечно замирает, обхватив руками голову, обнажив белые, чуть с прорезями крови, зубы.

Дежавю.

Володя перехватил тычковый нож, извлеченный им из штанов, сгреб в охапку своего осевшего сообщника, похлопал его по щекам:

-Давай, соберись, почти все. Сейчас иди в кабину к ним, там еще помощник должен быть, - он встряхнул его, - слышишь?

-Да…

-Пусть откроет двери и кончай его. Будем сваливать в лес просто, понял?

-Да.

-Я пока тут закончу.

Инструктированный, пошатываясь, двинулся в сторону поста управления. Володя осмотрел всех остальных. Дед, придя в себя, затих, не зная, что делать. Толя беззвучно сотрясался в рыданиях, все также в углу, обхватив колени руками. Вадим улыбался.

Володя сделал шаг к нему, сказал:

-Ну что, все?

Вадим шире улыбнулся.

-Ты просто поехавший. Ладно, - Володя вернулся к Толе, - телефон, пацан.

Толя трясся, прерывисто дыша. Володя наклонился к нему:

-Ну же, куда ты убрал его? – он начал обшаривать карманы штанов. Подросток сидел не сопротивляясь.

-Здесь? – Володя похлопал по области, где расположен ремень, - доставай.

Толя не двигался.

-Тогда, можно я?

Тычковый нож, сверкая, был занесен над головой. Свободной рукой мужчина стал вытаскивать телефон из-под толстовки.

Тем временем дед вопросительно взглянул на Вадима. Вадим, улыбаясь, пытался показать тому, что следует сделать – малозаметно дернул руками, изобразив охапку. Расположение Вадима было таким, что Володя стоял к нему в профиль. Дед же находился сзади.

Но больше Вадим не мог позволить себе упустить шанс. Поэтому он поднял палец: «один момент» и, опершись о продавливающуюся грудную клетку краснолицего, кособоко вырастал.

Володя, достав телефон и заметив движение, нахмурился:

-Куда собрался?

Но теперь у него не осталось свободных рук.

Вадим с такой силой кивнул деду, что будь там живая Россия, она обязательно сказала так: «казалось, что голова вот-вот сорвется с шарниров шейных позвонков».

На Володю со спины напрыгнула живая и костлявая сила, что вцепилась руками в его мощные предплечья. Дед завис на крепкой фигуре, как на канате. Затем он всем телом дернул вниз, перетягивая центр тяжести на себя. Володя не упал назад, но сделал шаг – и Вадим тоже, на ходу вырывая из себя отвертку; второй шаг – и Вадим тоже, подходя вплотную и нацелившись острым концом.

Володя практически зарычал, собираясь правой рукой с ножом ударить Вадима. И у него бы это получилось, потому что сил у деда на сдерживание явно не хватало. Но тот в очередной раз, почти отвесно, дернулся вниз, теперь уже заставив Володю грузно повалиться на него.

Вадим, падая от слабости и целясь, целясь и падая, что-то бормотал, кажется, про Варвару. Впрочем, ни он, ни, тем более другие, его не слышали.

Отвертка вонзилась прямо в правый зрачок, расширив его на толщу диаметра. Какая-то ее часть зашла поглубже, в мозг. Володя вздрогнул. А Вадим все же не упал и даже не споткнулся о лежащих, а оперся на стену, содержащую за собой кабину машиниста.

Одновременно с этим во всей электричке открылись двери.

7

Придавленный ста десятью килограммами дед постепенно выползал, размеренно кряхтя. Толя бездумно пялился в одну точку, находящуюся где-то на уровне отверточной рукояти. Из отрезанных скамьей вагонов с неудовольствием спускались остальные пассажиры. Они напряженно оглядывались, пытаясь узнать остановочный пункт. Однако такого пункта на картах и в маршруте не было. Обманутые, они шумно переговаривались и что-то хотели узнать у машиниста. Кто-то кричал: «не по расписанию! Мы уже приедем не по расписанию!» - и слышалось в том возгласе такое всесильное разочарование, что солнце затмилось тучами.

Сквозная рана Вадима истекала кровью. Весь низ одежды пропитался густой жидкостью. В тамбуре, даже проветриваемом сейчас через выход, пахло железом. «Ванадий», - подумал мужчина.

-Бери мальчика и выходите наружу, - сказал Вадим поднявшемуся деду, который растирал ушибленное плечо и искал, куда ему встать, чтобы не испачкать ботинки.

-Что? – вопросительно уставился тот.

-Спасибо… за… помощь, - теряя голос, выдавливал Вадим, - проследи, чтобы никого из… живых людей в поезде не осталось.

-Чего ты хочешь?

Вадим уже не слушал. Он, ухватившись за дверной косяк, пробирался в кабину машиниста. Внутри лежал зарезанный помощник. Володин сообщник давно скрылся – на это указывала полуприкрытая щель природы, видневшаяся около служебного выхода.

Не спеша ставя немевшие ноги друг за другом, мужчина дошел до пульта управления, занял место машиниста. Крупное зеркало заднего вида, слева, изображало картину неизвестного художника. На ней случилась проблема с перспективой: небо, затянутое бело-серыми тучами, занимало большую часть полотна. В его округлости виднелся несуществующий на самом деле объем. Ближе к нижнему краю можно было заметить много-много фигур-муравьев, слившихся по росту, весу, полу и возрасту в одну массу. На переднем плане выделялись двое – мальчик в одежде, выглядевшей как мешок и дедушка без рассады. Вадим полюбовался картиной чуть дольше, чем хотел изначально. Мысленно похвалил художника: «не без ошибок, но очень, очень точно отражает замысел. Иди, пять». Голова налилась, будто спелый анис, непонятной субстанцией. Чем-то напоминало ощущение при долгом отсутствии отдыха, когда, порой, невозможно уследить за тонкой гранью сна и бодрствования, нельзя не упустить момент, в который стирается пролегающая полуденная тень, с тем условием, что утро – это бдение, а все последующее – его синоним. И было еще не очень понятно, какой все-таки синоним верен.

Сон или смерть?

На центральной рукоятке (у Вадима больше не было дежавю) разные буквы. Он заторможено поставил ее в первое положение, означенное буквой «М». Поезд наэлектризовался и активизировался в движении. В ветровое стекло стало видно оставляемую позади местность. Замелькало что-то зеленое по бокам от железной дороги, хлопнула неприкрытая дверь служебного выхода. Ветром, загулявшим во всю прыть вдоль целого состава, пожурило растрепанную разбитую голову мужчины. Скорость все увеличивалась.

-Эх, ты, Пуаро недоделанный…

-Еще жив?

-А что, мне вперед тебя предлагаешь?

-Придется.

-Это мы еще посмотрим.

-Что… что ты сделал с… Россией?

-С какой Россией?

-Ну как, с какой…

-С той, что ли?

-Да.

-Я убил ее.

-Зачем?

-Как – зачем? А ты бы на моем месте что, не убил бы?

-Нет… не думаю.

-Зря. Ты просто пока не понимаешь.

-Кха-ха. Объясни.

-Как тебе объяснить?

-Просто, чтобы я понял.

-Я попробую. Ты тогда слушай и не перебивай.

-Угу.

-Вот представь, что она так и так умрет. Представил? Непонятно как, непонятно чья, непонятно где, с кем, при каких обстоятельствах. Допускаешь такую мысль?

-Допу…скаю.

-Так вот. Но есть еще я – я могу, так сказать, изменить ситуацию, потому что это в моей власти, понимаешь? Есть у меня возможность. Коль ей в любом случае придется, то я, великодушно, дам ей умереть от моих рук, от меня. Чтобы больше никто и никогда не мог позариться. Да, она мертва и больше живой не окажется, но это случилось бы в любом случае. А так – я смог сделать все быстро и аккуратно. И не дал ей потерять свою честь и самобытность… убрал на пике, что ли? Она и останется, благодаря мне, такой молодой и красивой, где-то, может, строптивой, но в сущности – самой лучшей. Ты меня, конечно, винишь, но, знаешь, что?

-Что?

-Частное мнение меня не интересует. Ты мыслишь узко и низко, со своей колокольни. Я же делаю историю, здесь и сейчас, пока ты, остальные, или даже все, меня не понимают. Ты скажешь, я эгоист и упиваюсь властью, и я тебе отвечу, что у тебя даже этого нет. Об одном и том же явлении люди могут рассуждать на равных только тогда, когда они оба его прожили. Иначе это уже марксизм получится. Что, засыпаешь? Засыпай-засыпай. Я уж довезу, доведу дело до конца. Можешь на меня положиться.

Убийца схватился за отвертку и вырвал ее из объявшей плоти. Что-то чвакнуло. Большой Володя упал и тотчас стал маленьким.

Убийца сидел в кресле машиниста и чего-то не мог вспомнить. Все расплывалось, словно железную дорогу раскатывали скалкой. Все кругом заволакивало мутью. Пульт управления, тамбур, стекло, зеркало, Истомин В…

Оставалось лишь одно – сзади Россия. И впереди – Россия. И рамки уже стираются и убийца вдруг вспомнил (вспомнил?) как ----

Заключение

Россия стояла на дебаркадере вокзала. Это было в городе среднего значения, который в девятнадцатом веке гарантированно являлся бы уездным. Такие города всегда вызывали у нее чувство неотъемлемой принадлежности, полного единения с ней и – видит Бог – невозможности существования без нее.

С малых лет Россия имела одну интересную особенность – ту, про которую она еще не решалась поведать своему попутчику (вот он рядом, не хмурый, а сильный, не дерганый, а коренастый, не бледный, а светловолосый, не с черной подвязкой на руке, а просто с мужественной, поросшей крепким волосом рукой), ту, про которую она ему обязательно сообщит, как только они доедут. И следующий час и десять – о, дивный час природы и умиротворения – станет вполне достойной прокламацией этого.

Дело заключалось в том, что всю сознательную жизнь Россию преследовали одни и те же мотивы, разноцветными ниточками прошивающие ее жизнь. Они неизменно и безысходно повторялись, сколько бы она не жила, хотя жила она очень и очень давно. И никогда Россия не могла понять их назначения, предназначения, если угодно, то есть смесь назначенного с предначертанным. Это же отнюдь не мешало ей и, главное, всем вокруг, снова и снова, с завидной постоянностью натыкаться на эти мотивы. Нет, они не были гибельны, хотя и подразумевали где-то в своей глубинной неразгаданности нависший рок. Но самое занимательное, в общем-то, состояло в попытке понять. Россия даже как-то раз решила взять белый холст для вышивки (белый, собственно, потом пришлось заменить бесцветным, так как и такие мотивы бывали) и стала вышивать на нем тоненькими ниточками эти самые цветные узоры. Частенько, просовывая в иглу очередную нить, будь она синей или зеленой, Россия укалывала себе палец. Она вздрагивала; когда же многострадальная и местами загрубевшая кожей подушечка разрешалась каплей крови, кропящей собой полотно России, то она замирала и рассматривала получившийся узор. Что ей становилось известно, исходя из него? Гораздо легче показать, чем пытаться объяснить и, дабы избежать грубого и несправедливого суда эпитетных неаппетитных судей, Россия дала зарок, что однажды, всенепременно, она сделает это на должном уровне, равно поможет всем причастным к повторным бесконечным мотивам своим, возможно, в силу не полной опытности и, уж тем более, в силу неисчерпывающего знания, путаным, но расставляющим все же на свои места, объяснением. Пусть они будут покойны, ибо ничего не должно сбить Россию с намеченного пути. Но пока – легче показать.

Россия, перехваченная по диагонали туловища маленькой сумкой-бананкой, посмотрела на таблоид: их электрический поезд прибывает через минуту. Она пошаривает рукой в темных закоулках внутренностей сумочки и извлекает оттуда небольшой флакон духов. Попутчик задумчиво всматривается то в движения ее тоненьких пальцев, то в даль рельсовых артерий, где уже призывно грохочет, трубя похоронным маршем, их поезд. Россия делает всего два пшика, может быть, расточительных, потому что не на шейную впадину, а просто пылью мелких капелей на кожу, и вообще, во флаконе, кажется, осталось не больше десяти-пятнадцати взбрызгиваний. Что-то в душе подсказывает, глубоко таясь, но уверенно науськивая, мол: «сегодня можно, сегодня не будет затратно, сегодня – не в счет». Поэтому Россия, улыбаясь себе, земле, попутчику – в каком угодно порядке – кокетливым движением изворачивает запястье, рисуя им полукруг относительно штормового моря, и посылает россыпь мокрых точек на свое тело еще дважды: семо и овамо, влево и вправо, то есть на незакрытые легким летним платьицем участки. Влажная плеяда точек, постепенно становящихся запятыми, вполне комфортно устанавливается на обоих ее плечах, ликуя, гнездясь и прочая и прочая.

Попутчик обращается к ней с каким-то призывом, но она не вслушивается, витая в мыслях, по своей легкой структуре напоминающих облака, которые сейчас, августовским днем, закрывают голубоватый настил неба. Россия хочет додумать про облака, порываясь даже припомнить их классификацию, когда-то давно небезызвестную, однако электричка подъезжает и магнитом затягивает ее и его от дебаркадера к худому, местами выщербленному перрону. Россия поспешно убирает духи, замечает боковым зрением какого-то краснолицего мужчину, торопящегося с южной стороны перрона, других людей, чьи лица остаются просто тусклым фоном, ведь попутчик настойчиво, взяв ее за локоть, уже засасывается в жерло вагона, переступая через пропасть ступеней.

Войдя, она отмечает, что электричка опережает график. Такая данность не может не радовать: Россию всегда раздражала и удручала эта смиренная пунктуальность, безысходность четкости прибытия… когда же, пусть хоть и поезда, приходили, на минуту обгоняя назначенный срок, Россия почти ликовала, готова была расцеловать холодный металл состава, наброситься на проводника с радостными криками: «вот! Вот! Не вовремя! Раньше, раньше, раньше, я не потратила свои пятьдесят минут с точностью до секунды, их-то у меня есть в запасе еще целых шесть-де-сят, мне они достались благодаря…». Выход за пределы строки расписания грел солнечным огнем душу России. В сущности, тогда у нее появлялось больше, гораздо больше, чем одна минута.

Попутчик уверенно идет впереди России через тамбур, ставя ноги как-то по косолапому, валко. Вдобавок, Россия чувствует, как десны замироточили, в очередной раз заставляя ее обтирать языком костные отростки во рту. Сейчас ей бы точно не помешал кран, желательно с водой, чтобы избавиться от надоедливого привкуса. Но она быстро переключает, не совсем осознанно, свое внимание: теперь ее привлекает летняя природа августовского дня, видная в противоположное от дебаркадера окно. И будто электричка уже с нетерпением хочет пронестись мимо, сначала неторопливо, потом с такой скоростью, с какой обычно электрички не ездят. В противовес лету Россия вспоминает Финляндию, запомнившуюся ей строгостью зимы, впрочем, не такой безжалостной к чужакам, как ее собственная зима. «А попутчик?.., - спрашивает она себя, - он не чужак», - отвечает. Мысль России снова переключается, она думает уже о Норвегии, потому что «Крик» написан именно норвежцем.

Вот такие узоры.

Но Россия, так как она филолог по образованию, вдруг поняла, что давно не главный герой этой повести.

Попутчик и Россия подходят к полутвердой кушетке перед предпоследним рядом. Попутчик указывает рукой на крайнее место, говорит:

Год двадцать двадцать четвёртый

Двадцать первого века