Убийство - это красиво

Кабинет редкостей. Глава 1

Мистер Джонатан Смолл сошел с поезда, закинул на плечо мешок и, прихрамывая и опираясь на трость, двинулся по тропинке в сторону деревни.

Бывший военный моряк, списанный на берег по инвалидности, был доволен своей жизнью «сухопутной крысы». В немалой степени это довольство объяснялось тем, что у мистера Смолла была хорошая работа: он был сторожем «с проживанием», то есть присматривал за богатыми поместьями, которые хозяева, уезжая на континент надолго, не хотели оставлять без надзора. Ответственный, дисциплинированный, не пьющий, любитель поработать в саду (постричь газоны, подрезать декоративные кусты, почистить искусственные водные горки) и сторонник безукоризненного порядка в помещении – Джонатан пользовался доверием и уважением клиентов, всегда дававших сторожу самые наилучшие отзывы и рекомендовавших бывшего моряка друзьям и знакомым.

Нынешняя работа, по меркам мистера Смолла, была, с одной стороны, рутинна: нужно было в отсутствие хозяйки пожить на вилле Тринити-Хауз. С другой, сторожить дом предстояло всего-то пару недель, а Джонатан привык обустраиваться основательно и не любил скакать, как белка, с места на место. Впрочем, компенсация за нарушение привычного распорядка была предложена солидная, а агент мисс Шейлы Дьюиз – владелицы Тринити-Хауз, - безукоризненно вежлив, приятен в общении и убедителен в просьбах «выручить молодую леди, которая больше никому не может довериться».

Поэтому, после недолгих раздумий (да и на другие предложения в середине лета рассчитывать не приходилось), мистер Смолл согласился.

***

К поместью, расположенному на холме чуть в стороне от поселка, и окруженному высокими липами, мистер Смолл подошел, когда уже стемнело. Две строгие пушистые ели, охранявшие главный вход, раздвинули широкие лапы, пропуская гостя, и Джонатан вошел в ярко освещенный просторный холл.

Как ни странно, новоприбывшего встретила не горничная и не лакей, а сама хозяйка – юная темноволосая девушка с огромными темными глазами.

- Я уже отпустила прислугу, - пояснила мисс Дьюиз в ответ на слегка удивленный взгляд мистера Смолла. - Пойдемте, я покажу вашу комнату – она на втором этаже.

Джонатан удивился уже всерьез: обычно ему выделяли жилье в домике прислуги или в сторожке. Но если хозяйке поместья хочется, чтобы сторож жил в главном доме, – ее право. Возможно, барышне так спокойнее.

Через полчаса, после чая с бисквитами (пить чай с прислугой! Вот уж действительно, таких леди мистеру Смоллу раньше встречать не приходилось), мисс Дьюиз повела сторожа осматривать дом.

Конечно, можно было этого не делать: поместье ничем не отличалось от большинства виденных Джонатаном стандартных викторианских особняков. На первом этаже – холл, просторная гостиная, смежная с курительной; кухня, откуда винтовая лестница ведет в подпол, и комнаты прислуги. На втором, как и полагается: длинный коридор с расположенными по обеим сторонам спаренными комнатами - спальнями и будуарами для хозяев и гостей.

Необычным было только наличие целых трех отдельных умывальных комнат: такой заботы о жильцах бывшему моряку раньше встречать не доводилось.

Коридор заканчивался с одной стороны традиционным витражным окном, выходившим в сад (сейчас, в темноте, за темными стеклами было смутно видно только кроны высоких деревьев и бледно-желтую луну в третьей четверти), а с другой - запертой дверью.

Мисс Дьюиз нашла на связке длинный узорчатый ключ и повернула его в жалобно скрипнувшем замке.

- Здесь жил мой дедушка, - пояснила девушка сторожу. – Там была его спальня, а тут – библиотека и кабинет. Дедушка любил коллекционировать всякие редкости. Посмотрите, это саламандра, - юная леди указала на чучело мифологического животного, скорее всего, сделанного по рисунку из какого-то старинного бестиария. - Это – бивень мамонта. Друг-путешественник привез дедушке из Сибири. А вот - рог единорога.

- Простите, мисс, - не выдержал мистер Смолл. – Но это рог нарвала.

- Я знаю-знаю, - улыбнулась Шейла. – И дедушка, думаю, знал. Но ему нравилось шокировать приходящий в гости дам, строго научно доказывая, что единороги существовали… Он был странным человеком, читал странные книги, собирал странные вещи. Я бы отдала всё это в музей, если бы не условия завещания… Кстати, миссис Лессиди говорила, что вы любите читать. Пожалуйста, можете пользоваться библиотекой, если не боитесь привидений.

- Вы хотите сказать, что здесь водятся призраки?

- Всего один. Иногда, по вечерам, дедушка приходит проверить: все ли в порядке с его драгоценной коллекцией и книгами, не пропало ли что.

- Мисс Дьюиз… При всем уважении к вам и к памяти вашего деда… Я не верю в привидения.

- Я тоже не верю. Я сама его видела много раз. Когда была девочкой и приезжала сюда летом навестить бабушку, и в последние годы, когда переехала насовсем. Но вы не бойтесь: дедушка тихий и никого не пугает.

- Я и не боюсь.

- Вот и славно… Всего вам доброго, мистер Смолл, чувствуйте себя как дома.

- И вам хорошо отдохнуть, уважаемая леди.

***

На следующее утро, после скромного завтрака и привычной трубочки под чашку ароматного кофе, Джонатан Смолл отправился осматривать сад, окружавший поместье. Перед домом, кроме строгих стражей-елей (даже сейчас, при солнечном свете, они выглядели мрачно и сурово) и традиционной липовой аллеи, по обеим сторонам центральной лестницы росли сиреневые и розовые флоксы, что соблазняли пчел и бабочек нежным ароматом. Окинув взглядом ухоженные газоны и огороженные осколками кирпичей клумбы, сторож покачал головой: похоже, работы здесь будет немного, если вообще найдется.

Узкая тропинка, окаймленная невысоким можжевельником, вела к идеально круглому прудику, где в темной прозрачной воде резвились золотые рыбки. Здесь тоже все было чистенько и аккуратно: садовник у мисс Дьюиз работал безукоризненно.

Мистер Смолл обошел пруд, прошелся по опушке дубовой рощи, служившей границей владений и вернулся к дому по тропинке, аккуратно посыпанной золотистым песком с кирпичной крошкой.

Перекусив остатками привезенных с собой продуктов, Джонатан решил сходить в бакалейную лавку, которая, по словам мисс Дьюиз, находилась в деревушке у подножия холма.

Спустившись, мистер Смолл оглянулся. Тринити-Хауз тонул в серо-голубой туманной дымке, кое-где прорезаемой светло-золотыми и розовыми лучами закатного солнца. Сейчас дом казался ветхим и полуразрушенным. Казалось, постарели даже кариатиды возле главного входа, а окна с закрытыми ставнями были подобны глазам слепца, прячущимся за темными очками. Белый фасад потемнел и облупился: сквозь местами осыпавшуюся штукатурку виднелись куски кирпичей. Камни фундамента поросли мхом; некоторые выпали, и теперь в основании дома зияли темные провалы, подобные дырам на месте вывалившихся зубов в старческой челюсти. Высокие, когда-то стройные липы скрючились, как древние старушки, и опирались на стволы-трости изуродованными артритом сухими руками-ветками.

Бывший моряк потряс головой, и наваждение исчезло. Джонатан усмехнулся: видимо, дело было в составе воздуха или в местных туманах. В море мистеру Смоллу доводилось видеть и не такие миражи.

Пожав плечами, сторож направился к сияющей огнями деревушке.

***

В бакалейной лавочке, где пахло пряностями, свежевыпеченным хлебом и копченостями, хозяйничала привлекательная пышнотелая особа с роскошными косами, короной уложенными вокруг головы.

Собрав продукты по зачитанному мистером Смоллом списку и рассчитавшись, лавочница полюбопытствовала:

- Недавно, видать, в наших краях? Местных-то я всех знаю.

- Только вчера приехал. Сторож я, из поместья на холме. Буду следить за домом, пока хозяйка в отъезде.

- Господи Иисусе! – лавочница побледнела и начала мелко креститься. – Другой работы, что ли, не могли найти, поспокойнее?

- А в чем дело?

- Нехорошее место этот Тринити-Хауз. Странные дела там творятся, чудные. Проклятый дом, как есть говорю вам, мистер, - проклятый.

- Милая, да не верю я ни в какие проклятья!

- Ох, мистер, попомните мое слово: не след вам там оставаться. Не приведи Господь, случится что-то плохое.

- Да что со мной случиться может?

- Разное люди говорят, - бакалейщица поджала полные губы и махнула рукой, показывая, что не хочет даже и разговор продолжать.

Джонатан решил не настаивать и поинтересовался:

- Скажите-ка мне, любезная, а можно ли с кем-нибудь договориться, чтобы по утрам свежее молоко приносили?

- Да коров-то у нас многие держат. Только не пойдет на холм никто, и детишек не пустит. Вот ежели договоритесь, чтобы оставляли вам молочка, да сами будете приходить… Можно у старой мистрис Кетлин спросить: она на краю деревни живет, вам поближе будет. Небольшой у нее домишко, ставни в синий цвет крашенные.

- Спасибо, непременно к ней загляну.

Когда мистер Смолл, попрощавшись, направился к двери, женщина трижды перекрестила его вслед и, поцеловав ладанку, прошептала слова молитвы.

***

После ужина Джонатан прошелся по дому, проверяя, заперты ли двери и ставни, и мысленно посетовал, что Тринити-Хауз не огорожен ни кованой решеткой, ни каменной стеной, ни даже деревянным забором.

Судя по реакции хозяйки лавки и старой мистрис Кетлин, тоже начавшей охать и креститься при упоминании поместья, нападения местных воров можно было не опасаться. А вот пришлые разбойники или каторжники, которым посчастливилось сбежать с корабля перед отправкой в австральную землю, могли и заглянуть. Эти не то что в слухи, - ни в черта, ни в бога не верят!

Так что надо будет поближе к полуночи обойти поместье еще разок. А уж потом спать ложиться.

С этими мыслями мистер Смолл поднялся в библиотеку старого мистера Дьюиза: посидеть у камина с чашкой чая, почитать в ожидании времени полуночного обхода.

Судя по содержимому книжных шкафов, дедушка мисс Шейлы был господином ученым и разносторонним. На полках нашлось много книг с рисунками животных и растений далеких стран, записок путешественников; были и художественные романы - как смог догадаться мистер Смолл (за время путешествий нахватавшийся словечек из разных языков), не только на английском, но и на французском, испанском и итальянском языках. Труды по астрономии и оптике соседствовали с редкими инкунабулами по черной магии и еретическими богословскими трудами, неведомо как избежавшими давно погасших костров инквизиции.

Видать, случайно узнав (от приходящей горничной или другой прислуги) о последних, жители деревушки и стали бояться обитателей Тринити-Хауз. Возможно, покойный дедушка мисс Дьюиз был человеком свободомыслящим и не посещал церковные службы. Да и коллекция редкостей, собранная в кабинете, тоже могла добавить страхов суеверной бестолочи.

Витрины с разноцветными минералами и редкие гербарии, развешанные по стенам, вряд ли кого напугали бы. Но вот старинные портреты в потемневших рамах, наблюдающие сверкающими очами за присутствующими; мутные зеркала, составленные в одном из углов комнаты; стеклянный шкаф, заполненный заформалиненными уродцами; развешанные в простенках жутковатые маски африканских шаманов и колдунов Нового Света, - все это могло произвести впечатление на какую-нибудь Мегги или Сьюзан, которая потом и растрезвонила по всей деревушке страшилки об обитателях Тринити-Хауз.

Мистер Смолл усмехнулся, покачал головой, дивясь человеческой глупости, и только было потянул руку к облюбованному тому отчетов Британского Археологического Общества, как за спиной раздался легкий скрип.

Джонатан обернулся. Посреди комнаты, освещаемый неровным золотисто-оранжевым светом камина, стоял сухонький старичок в красном бархатном халате, перехваченном на поясе шнуром.

- Книжечками интересуетесь, молодой человек? – проскрипел старичок.

- Да, достопочтенный сэр. Но если вы против…

- Нисколько, - старичок махнул рукой и проследовал к креслу возле камина. – Читайте на здоровьичко. А сами-то вы кто будете?

- Сторож я новый, Джонатан Смолл. Внучка ваша, мисс Шейла, попросила меня приглядеть за домом, пока она в отъезде.

- Ой, не верю, мил человек! Прежние-то сторожа при виде меня такого дёру давали, что я их топот и крики аж за пару миль, возле станции слышал. Да и не любят сторожа читать. Раньше-то чем занимался?

- Моряком был, военным. А потом был списан на берег, по ранению.

- Ну-ну! Моряки да вояки – они смелые. Их старыми хрычами, из ниоткуда берущимися, не напугаешь. Да ты садись, в ногах правды нет. Скучно мне здесь одному. А ты, глядишь, историйку какую расскажешь из служебных времен, позабавишь старика. Если ты не против, конечно.

- Ну что вы! Буду рад, если смогу развлечь.

Глава 2

Джонатан проснулся от настойчивого стука дверного молотка. Странно, что в таком богатом и оборудованном новомодными техническими новинками поместье, как Тринити-Хауз, не было электрического звонка. Впрочем, не его это дело.

Причесавшись пятерней и на ходу застегивая рубашку, мистер Смолл поспешил к входу.

За дверью стояла худенькая девочка лет семи: рыженькая, веснушчатая, в полосатом передничке.

- Я вам, дядечка, молока принесла – целую пинту! – звонко сообщила девчушка, протягивая сторожу глиняную крынку, накрытую тонкой тряпочкой.

- Спасибо, лапочка. Сколько я тебе должен?

- Четыре пенса.

- Держи. А это тебе, - мистер Смолл протянул малышке еще пару медяков. – Купи себе пряник.

- Спасибо, дядечка!

Девчонка развернулась и побежала вниз по тропинке. Тоненькие косички, перевязанные шпагатом, смешно подпрыгивали у нее за спиной.

«Наверное, внучка мистрис Кетлин, - подумал Джонатан, возвращаясь в прохладный холл. – Бледненькая какая, да худенькая. И ножки босые. Видать, не слишком богато живут. Надо будет завтра тоже ей дать мелочь какую-нибудь. Всё порадуется ребенок».

***

После завтрака бывший моряк занялся перетиранием пыли в кабинете редкостей покойного мистера Дьюиза. Особой нужды в этом не было, но мистеру Смоллу хотелось сделать что-то приятное для милого старичка-призрака, с которым они вчера так приятно болтали, сидя у камина.

Кстати, после возвращения с ночного обхода сторож никого в комнате уже не застал, поэтому, дождавшись, пока прогорели дрова, отправился спать, размышляя о странном графике привидения, которое исчезало не с рассветом (как, собственно, призраку и положено), а вскоре после полуночи.

Часа три, если не больше, Джонатан потратил на перетирание сухой тряпочкой книжных корешков; на отряхивание метелкой пыли с картин в фигурных рамах, хрупких редкостей в шкафах и деревянных масок причудливой формы. Хотя поначалу казалось, что в кабинете довольно чисто, и руки сторожа, и тряпка, и метелка к окончанию работы были покрыты липкой, жирной, плохо отмывающейся грязью.

Мистер Смолл, уставший, но довольный результатом трудов, быстренько сообразил себе пару сэндвичей, заварил чаю и отправился на лужайку перед домом – перекусить под теплым летним солнышком.

Неся в обеих руках поднос, а ногой придерживая входную дверь, чтобы не захлопнулась, Джонатан вышел на улицу и остановился на пороге в полнейшем изумлении, разинув рот. Резко отпущенная створка двери поддала сторожу под пятую точку так, что мистер Смолл клюнул носом в крышку чайника и чуть было не выронил поднос, но, пусть и с трудом, восстановил равновесие (морская школа, как-никак!) и удержался на ногах.

Не было никакой лужайки с ровно подстриженной зеленой травой. Вместо нее под ветром колыхались высокие стебли пожухлой, с осыпавшимися листьями крапивы; из-под огромных лопухов выглядывали, как из-под зонтиков, тонконогие, мертвенно-бледные поганки; багровые, с зелеными прожилками репьи торчали вперемешку с колючими кустами терновника, тянувшего лапы с острыми когтями к опешившему сторожу.

Темно-зеленые ели рухнули, погребая под широкими лапами нежные флоксы, что беззвучно плакали, трепеща изломанными лепестками. Дорожка, окаймленная странными деревьями (мистер Смолл никогда не признал бы в них с детства знакомые липы), изуродованными чудовищными грибами-паразитами и задушенными хищным плющом, - почти полностью исчезла под сухими листьями и обломанными ветками.

За спиной сторожа раздался резкий звук. Джонатан обернулся: под неизвестно откуда взявшимся ветром хлопнула полуоторванная ставня на втором этаже. Входная дверь, скрипя, распахнулась, и бывший моряк увидел потемневшие от времени мраморные плитки пола в пятнах грязи; оборванные лоскуты ковра на лестнице; разбросанные по всему холлу осколки фарфоровых ваз, некогда украшавших перила; перекошенную люстру, грозившую в любой момент рухнуть на голову смельчаку, что рискнул бы войти в дом.

- Какого черта! – мистер Смолл, продолжая держать в руках поднос с едой, двинулся было обратно к двери, но она снова захлопнулась - перед самым носом сторожа.

И тут же наваждение исчезло. Джонатан стоял на белоснежной площадке перед центральным входом, вдыхая аромат цветов и смолы, стекавшей по стволам красавиц-елей.

«Надо будет у дедули в библиотеке поискать книжку про особенности местного климата, - подумал мистер Смолл, спускаясь на лужайку. – Кто знает, может, тут поблизости торфяные болота есть, или какие-нибудь травы в лесу растут, из-за которых появляются видения».

***

Перерыв кучу географических справочников и энциклопедий и так ничего и не найдя по теме, Джонатан решил спуститься в деревню – поболтать с местными жителями. Как знать, может, удастся вытянуть что-то интересное. Да и о «проклятом поместье» послушать забавно. За время службы моряк слышал немало легенд и примет, которые, по зрелом размышлении, оказывались всего лишь глупыми суевериями, коренившимися в необразованности и невежестве, - потому и любил проводить личные «социологические исследования», изыскивая: как и откуда рождаются подобные истории.

В небольшом трактирчике – единственном в деревушке – было полно народа. Похоже, вечерняя болтовня за элем и пивом была излюбленным развлечением местных жителей.

Джонатан взял пива (просто чтобы не выделяться) и устроился возле барной стойки. Соседкой бывшего моряка – к его немалому удивлению - оказалась мистрис Кетлин. Похоже, старушка неровно дышала к элю («Попробуйте, мистер! Наш трактирщик по самому что ни на есть правильному шотландскому рецепту делает!»), и стоящая перед ней порция напитка была далеко не первой. Это было заметно и по покрасневшим глазам почтенной дамы, и по украшенным остатками пены усикам над верхней губой, и по тому, с каким трудом рука мистрис удерживала кружку в равновесии.

- А что ж вы, господин хороший, молочко-то утречком взяли, а не заплатили? Негоже так себя вести с бедной вдовой.

- Как же так, уважаемая? – удивился мистер Смолл. – Внучка ваша рано утром приходила, приносила молоко. Славная такая девочка. Я ей деньги и отдал.

- Какая внучка, милок? – почтенная мистрис махнула рукой, чуть не уронив недопитый эль, но трактирщик, видать, привычный к поведению пожилой дамы, успел удержать кружку. – У меня и детишек-то нет. Не дал Бог нам с мужем. Да мы и прожили вместе всего одну весну, а потом поехал он на ярмарку, да и сгинул по дороге: даже косточек не нашли, - старушка шмыгнула покрасневшим носом. – А вы меня, вдовицу несчастную, одинокую, еще и обидеть норовите, последние пенсы отнимаете. А с виду такой приличный человек!

- Да вы не беспокойтесь, почтенный, - вмешался трактирщик. – Это, наверное, чья-нибудь девочка решила подзаработать да подшутить над нашей уважаемой мистрис.

- Вполне возможно, - кивнул Джонатан. – Но мне бы не хотелось, чтобы мадам Кетлин чувствовала себя обиженной, - и сторож выложил на стойку четыре пенса, которые старушка тут же смахнула в кармашек передника.

- Ну вот и славно, вот и все в порядке. А что за девочка-то была, уважаемый? Надо сказать родителям, чтобы последили за ребенком: действительно, не хорошо вышло.

- Может, и не надо говорить. Накажут еще девчонку, а ей, похоже, и так не сладко живется. Уж больно она бледненькая и худенькая, и платьишко на ней старенькое. А девчушка симпатичная, рыженькая, с косичками. И личико, что солнышко – всё в веснушках.

- А в косичках ленточки какие были, не заметили? – поинтересовался трактирщик, как-то странно взглянув на мистера Смолла.

- Не было ленточек. Бечевкой косички перевязаны. И передничек полосатый. Знаете эту девочку?

Стеклянная кружка, которую в этот момент протирал хозяин заведения, выскользнула из рук трактирщика, грохнулась об пол и раскололась с таким звоном, что посетители, сидевшие за ближайшими столиками, аж подскочили на лавках.

- Сестренка это моя, младшенькая.

Мистер Смолл в недоумении уставился на трактирщика. Высокому, полнокровному мужчине было, судя по внешнему виду, около пятидесяти лет. Откуда у него могла взяться малолетняя сестра? Хотя, если подумать: может, от второго брака отца с какой-нибудь молодухой.

- Ой-ой, говорила ж батюшке твоему: не связывайся ты с этим старым хрычом из поместья на холме! Проклятое оно! – запричитала мистрис Кетлин. – И люди там проклятые!

- А что случилось-то? – поинтересовался Джонатан. – Нет-нет, если не хотите, не рассказывайте…

- Да что уж теперь, - вздохнул трактирщик. – Столько лет прошло, могу и рассказать.

- Не хочу я такие истории на ночь глядя слушать, - махнула рукой старушка. – Так что пойду я до дому, а ты, если хочешь, можешь и рассказать. Глядишь, поймет человек, что не надо с этими – из Тринити-Хауз – знакомство водить!

Мистрис Кетлин сползла с высокого табурета и, пошатываясь, направилась к двери.

- Дойдет ли сама? – побеспокоился Джонатан.

- Дойдет, - махнул рукой трактирщик. – Ей не впервой… А история с сестренкой моей такая случилась… Она-то всего на пару лет младше меня была. Мы тогда бедно жили, батюшка еще не обзавелся трактиром. Да и нас у него пятеро было: мал мала меньше. Помощи никакой, а ртов голодных хватало. Ели мы скудно, одевались плохо. Вот Мерион и простудилась холодной зимой. Кто его знает, что там было: то ли горячка, то ли сразу чахотка приключилась. В общем, лежала бедная девочка, вся в жару да в бреду. А старый мистер Дьюиз прослышал о том и пришел к нам помощь оказать. Он был человек ученый и добрый. Так вот он сестренку забрал в свой дом: дескать, там теплее и кормежка лучше. И лекарства какие-то у него были, чтобы с лихорадкой справиться. Две недели выхаживал бедняжку, только не вышло у него ничего – умерла Мерион… Но вы не думайте, мы только благодарны были старому мистеру Дьюизу. Он и отцу деньжат подкинул – на обустройство трактира, и сестренку за свой счет на церковном кладбище похоронил, и могилку обустроил, и доску памятную поставил. А что не смог спасти Мерион – так на всё воля Божья.

- Сочувствую вам, почтенный. Но скажите, почему и бакалейщица, и мистрис Кетлин так боятся Тринити-Хауз и его обитателей?

- Да бабы – они бабы и есть! Им лишь бы языком помолоть, да посплетничать. Как видят что непонятное да ученое, так и начинают чертовщину выдумывать… Пойдете уже? А, может, еще пива? Нет? Ну, как знаете. Доброй вам ночи и спокойной работы.

***

Возвращаясь в поместье на холме уже в полной темноте, мистер Смолл только головой качал, дивясь неистребимой глупости рода человеческого (особенно женской его половины), склонного даже в добрых делах видеть происки нечистого.

Тем не менее, вопрос появления уже двух привидений не переставал занимать бывшего моряка. А раз есть вопрос – на него должен был существовать какой-то разумный ответ. И вот его-то следовало поискать.

Спрашивать призрак старого мистера Дьюиза не хотелось. Во-первых, они только-только познакомились. Во-вторых, не факт, что привидение само знает: почему душа не обрела покоя и время от времени приходит в мир живых?

Ну-ка, ну-ка… А ведь это вполне логично! Если считать, что душа существует (а никто еще не доказал обратного), то для эфирной субстанции, обладающей разумом, вполне естественно снова и снова возвращаться туда, где она была счастлива. Старику - к своим любимым книжкам и редкостям, девочке – в дом, где о ней заботились и пытались помочь.

Удовлетворенный найденным объяснением, мистер Смолл тщательно запер входную дверь и отправился на кухню заваривать чай. Надо обойти все комнаты, проверить, закрыты ли ставни.

А потом можно подняться в кабинет. Кто знает, может быть, старый мистер Дьюиз уже ждет сторожа. Вчера бывший хозяин поместья с интересом слушал морские истории, приглашал заходить еще.

Джонатану не в тягость развлечь пожилого джентльмена, пусть и призрачного. Да и время в компании проходит быстрее.

Глава 3

Прошло еще несколько дней, и мистер Смолл окончательно смирился с маленькими странностями Тринити-Хауз. Прежде всего потому, что был человеком здравомыслящим и дотошным, и всему пытался найти разумное (желательно, научное) объяснение. Кстати, после долгих поисков в библиотеке старого мистера Дьюиза Джонатан-таки ухитрился раскопать изданную в прошлом веке историю графства, в которой, в числе прочего, сообщалось следующее: «В местных речках, озерах и иных водоемах произрастает неизвестная в других местах водоросль, наименованная ученым ботаником сэром Грейвзом Causa Visionis, потому что всякий, кто находится неподалеку от источника воды, надышавшись невидимыми парами, от сей водоросли исходящими, видит предметы и людей не таковыми, каковыми они являются на самом деле, а, напротив того, словно состарившимися в миг единый».

Этот пассаж прекрасно объяснял (принимая во внимание наличие прудика на территории поместья) ежедневные «одряхлевания» дома и сада вокруг.

Кроме того, и миражи, и два симпатичных привидения (а Мерион по-прежнему приносила мистеру Смоллу молоко по утрам) – были сущими мелочами по сравнению с теми причудами и странностями, с которыми сторожу приходилось сталкиваться у других хозяев.

Чего стоила одна только мистрис Брауни, у которой бывший моряк прожил полгода в компании с восемью кошками. Впрочем, будем справедливы к кискам: все они были приучены ходить в специально отведенные лоточки с песком. Но ежедневно убирать эти лотки и кормить животных – задачка не из легких! Самое же страшное началось в марте, когда на запахи и песни желающих брачеваться кошечек (а желали этого пять из восьми. Хвала Господу, оставшиеся три пребывали уже в преклонном возрасте!) сбежались коты со всей округи, оглашавшие громкими призывными воплями окрестности и ломившиеся в усадьбу через щели в заборе, и в дом – через чердачное окошко.

Три дня – без перерывов и почти без сна – посвятил мистер Смолл выискиванию и заделыванию всех отверстий, после чего смог спокойно отдохнуть (если счесть спокойным отдых с засунутой под подушку головой и заткнутыми бирушами ушами).

Или вспомнить милейшего мистера Крони, который так беспокоился о своих обожаемых орхидеях, занимавших оранжерею, втрое превышавшую по размеру и стократно превосходившую по комфортабельности господский дом, - что требовал ежедневно слать телеграфические отчеты о состоянии любимых цветочков. Мистер Смолл и два садовника головы сломали, в каких выражениях составлять телеграммы, потому что в каждом, даже самом невинном слове, хозяин ухитрялся найти скрытые намеки на опасность, угрожающую тому или иному редкому растению.

Так что, в общем и целом, пребывание в Тринити-Хауз можно было назвать спокойным и приятным. Особенно после того, как у мистер Смолл нашел себе друга.

Лохматый, огромный (вдвое больше шотландской овчарки) пес удивительного светло-желтого окраса появился возле центральной лестницы ровно в тот момент, когда Джонатан докурил трубку и собирался отправиться на ежеутренний обход территории.

Пес уселся напротив сторожа и принялся внимательно изучать человека круглыми карими глазами, слегка повиливая хвостом.

- Тебя угостить вкусненьким? – поинтересовался мистер Смолл.

- Бу! – негромким басом ответствовал пес.

Сочтя сказанное за согласие, бывший моряк открыл дверь и, стоя на пороге, обернулся к гостю:

- Подожди здесь, я сейчас вернусь!

Спустя десять минут, откушавши пару кусочков ветчины, новый знакомец позволил потрепать себя по загривку, а когда сторож двинулся по тропинке к пруду, пес побежал следом.

- Помочь хочешь? – улыбнулся Джонатан.

- Бу! – утвердительно сообщил добровольный охранник и мотнул мордой.

***

Голди, как назвал нового приятеля мистер Смолл - за редкий окрас (на предложенное поначалу Бэби пес категорически отказывался откликаться), - появлялся строго после завтрака, проводил со сторожем весь день, патрулируя территорию или спокойно сидя возле крылечка, а вечером исчезал в неизвестном направлении. В дом Голди заходить не хотел, поэтому Джонатан устроил собаке место возле лестницы и там же поставил миски для еды и воды.

Пес был ласковый, дружелюбный и прекрасно воспитанный, и сторож начал было подумывать о том, чтобы забрать Голди с собой после возвращения мисс Дьюиз. Проблема состояла в том, что собака, похоже, привыкла жить на улице. Как уговорить ее не только пойти с мистером Смоллом на станцию, но и зайти в вагон поезда? Впрочем, до этого нужно было еще дожить, а пока два друга вместе обходили Тринити-Хауз или сидели рядышком на зеленой лужайке, любуясь окрашенными в нежно-розовое закатными облаками.

***

Гроза началась внезапно. Только что ласково светило солнышко, ветерок играл листьями старых дубов, росших на дальнем берегу пруда, и гонял мелкие барашки волн, пугая золотых рыбок.

В единый миг небо почернело, откуда-то появилась свинцовая, набрякшая туча, закрывшая и солнце, и белые облачка. По поверхности пруда помчались высоченные штормовые валы, возможные где-нибудь посреди океана, но не здесь, в мелкой «лужице». Но, тем не менее, они были и неслись прямиком к мистеру Смоллу и Голди.

Бывший моряк, на несколько секунд оглохший от свиста обезумевшего ветра и грохотания грома, остолбенело смотрел на превратившийся в бушующее море прудик. Голди же слегка прихватил хозяина зубами за руку и потянул.

Джонатан посмотрел на пса. Тот отбежал на несколько шагов и обернулся, словно призывая следовать за ним. Доверяя звериному инстинкту, мистер Смолл быстро пошел, а затем побежал за собакой в сторону дубовой опушки. Там, на самом краю леса, стояла беседка из потемневшего от времени дерева, увитая дикорастущим виноградом. Не удивительно, что раньше мистер Смолл не замечал ее. И спасибо Голди, что он-то заметил: здесь они могли укрыться от дождя, надвигающегося на поляну и пруд сплошной стеной – живой, серебристо-стеклянной, разукрашенной узорами вспыхивающих молний и жемчужными капельками, на мгновение выскальзывающими из общей массы и тут же прячущимися обратно.

Дождь, больше похожий на тропический ливень, поливал уже минут десять, но только над прудом. Опушка и беседка находились, казалось, по ту сторону прозрачной стены, отделявшей буйство стихии от спокойствия летнего дня.

Однако стоило мистеру Смоллу попытаться выйти из-под крыши, как снова взметнулись волны на воде, гром угрожающе загрохотал, а молния ударила прямо под ноги сторожу, вспыхнув бледно-голубым, потусторонним светом. Голди занервничал, зарычал и схватил хозяина за рукав куртки.

Джонатан отступил назад на пару шагов и чуть не споткнулся о порожек беседки.

Струи дождя разошлись подобно тому, как раздвигаются половинки занавеса в театре, и глазам изумленного сторожа предстала удивительная сцена: гладь вновь спокойного пруда, подсвеченного снизу золотом мелькающих под водой рыбок, а сверху – фейерверками молний. В центре застывшей, словно зеркальной или ледяной (но только лед был иссиня-черным) поверхности стояла высокая стройная девушка. По яркому наряду – облегающей кофточке и многослойным юбкам, вплетенным в черные косы монеткам, позвякивающим монистам на шее и смуглой коже - мистер Смолл признал в незнакомке цыганку.

Сверкнув темными глазами на зрителей, девушка поднялась на цыпочки, тряхнула бубном, который держала в руке, и начала танцевать, переступая по воде, как посуху.

Негромкое шелестение дождя и звон колокольчиков, украшавших бубен, были единственными звуками, слышимыми в мире. Стих ветер, успокоился ворчливый гром. Замерли, казалось, даже листочки на деревьях и кустах.

Губы танцовщицы шевелились, словно она напевала что-то, но слов было не различить.

Как завороженный, смотрел Джонатан на движения тонких рук; на стройные ножки, показывавшиеся из-под пышных юбок куда больше, чем это дозволялось приличиями; на разлетавшиеся от резких движений косы.

В тот миг, когда танец достиг экстримума страстности и жизненной ярости, посреди озера взметнулся высокий столб воды. Цыганка исчезла.

***

Спускаясь вечером к деревне, мистер Смолл был полон решимости вызнать всё про нового призрака: очевидно, что девушка не могла быть живым человеком.

Водоросли, знаете ли, водорослями, миражи – миражами, но не слишком ли много привидений на таком небольшом клочке суши… и вод?

В трактире было, как всегда, многолюдно. Джонатан, так и не познакомившийся ни с кем из местных завсегдатаев, ограничился общим поклоном и прошел к ставшему привычным месту возле барной стойки.

Мистрис Кетлин, уже порядком нагрузившаяся элем, опасливо отодвинулась. После истории с призрачной девочкой, приносящей молоко в поместье на холме, почтенная дама свела общение с подозрительным сторожем (с которым почему-то до сих пор так ничего и не произошло страшного) к минимуму. Мистер Смолл, со своей стороны, старался не навязывать свое общество суеверной даме, так что и сейчас, вежливо поздоровавшись и выложив на стойку деньги за молоко, уселся напротив трактирщика.

Последний, уже привыкший к тому, что бывший моряк не любит ни пива, ни эля, ни чего покрепче, налил Джонатану стакан имбирного лимонада.

- Рад, что вы заглянули, почтенный!

- Мне тоже приятно бывать у вас…

- Я вот что хотел вам сказать… - трактирщику явно не терпелось поделиться новостями: он понизил голос и бросил косой взгляд в сторону мистрис Кетлин, но та даже внимания не обратила на перешептывания мужчин. – После того, как я узнал, что вы видели бедняжку Мерион, я просто места себе не находил: так мечталось еще раз на сестренку посмотреть – хоть издалека. Поэтому я пару раз приходил к Тринити-Хауз: утром, в то время, как молоко разносят. Вы стояли на крыльце, как будто разговаривали с кем-то, но я никого рядом не углядел, как ни старался, - трактирщик вздохнул. – Вот почему такая несправедливость на свете творится: вы – чужой человек, уж простите, каждый день Мерион встречаете, а я – родной брат – даже краем глаза увидеть не могу?

- Не знаю, чем вас утешить, - сочувственно развел руками мистер Смолл. – Что мы знаем о потустороннем мире, о призраках? Да, почитай, ничего. Хотите, я скажу Мерион завтра, что вы беспокоились о ней, привет передавали?

- Если вас не затруднит… И вот еще что, - трактирщик на пару секунд замялся, но, решившись, вытащил из кармана небольшой сверток. – Тут вот ленточки, красные, шелковые, с монетками пришитыми. Она очень такие хотела: в косы вплетать, как красавицы-цыганки. Вы ей отдайте, хорошо?

- Непременно… А что, у вас таборы, случается, проходят? – Джонатан порадовался, что разговор сам повернул в нужное русло.

- Нет, цыгане к нам не забредают. Тут же прямых дорог до больших городов нет. Да и до моря есть путь покороче. Мерион на ярмарке с ними повстречалась: отец нас однажды брал с собой. Помню, мать-покойница все боялась, что цыгане украдут девчонку, так просила меня, как старшего, за сестрой присматривать. Может, лучше б и украли – жива была бы. Ну да Богу виднее: кому какую судьбу отмерить.

И трактирщик перекрестился.

***

Вернувшись домой, мистер Смолл заварил чай и поднялся в кабинет. Вечерние посиделки до полуночи со старым мистером Дьюизом стали уже традицией.

Джонатан рассказывал привидению разные случаи из военного житья-бытья, а призрак в ответ делился историями о том, как была добыта та или иная редкость из коллекции; советовал, какую книгу почитать. Мистер Смолл искренне восхищался обширностью познаний старика и радовался, что судьба подарила ему такое удивительное знакомство.

В этот вечер старый хозяин Тринити-Хауз был поначалу не в духе: то ворчал, что дрова в камине плохо прогорают, то ковырялся в шкафах и витринах, ища следы пыли. Наконец, никакой грязи и беспорядка не найдя, покойно уселся в кресло и, хихикнув, поинтересовался:

- Что, юноша, не смогли ничего разузнать про красотку? А хороша девка, ой и хороша! И танцует так, что святого соблазнить может…

Джонатан подавился чаем.

- Откуда вы…

- Ты, сынок, не забывай: призракам многое ведомо, о чем живые даже и не догадываются.

- Так вы знаете, кто эта цыганка?

- Лично не знаком: ни при жизни, ни после смерти, но историю слышал. Это очень старая история, и нам уже невозможно узнать, что в ней правда, что вымысел. Случилась она лет сто назад, когда Тони Дьюиз купил это поместье. Пожил несколько месяцев, обустроился, познакомился с соседями, ухаживать начал за дочкой какого-то сквайра, даже, кажется, предложение успел сделать. А потом появился здесь, в окрестностях, цыганский табор. Так хозяин Тринити-Хауз сразу про свою невесту забыл: дни и ночи с цыганами стал проводить, за той самой красоткой, что ты видел, ухаживать. Подарки дорогие дарил, ножки целовал, только что жениться не обещал. А, может, и обещал – откуда нам знать. Цыганка не против была: и подарки принимала, и на нежности отвечала. Мастер Тони был мужчина видный, в самом соку, - что б с таким роман не покрутить. Только постоял табор на опушке возле дубовой рощи месяц, да и собрался дальше. И красотка с ним. Цыганки, они, известное дело, - особы ветреные да непостоянные. Так вот, поговаривают, что в последнюю ночь, перед уходом табора мистер Дьюиз долго возлюбленную уговаривал остаться, золотые горы сулил. А когда она отказалась наотрез, выхватил нож, вонзил ей в сердце и тело спрятал. Цыгане это полицейскому комиссару рассказывали наутро, когда девицы своей хватились. Только никто им не поверил. Сам понимаешь, мил человек: слово побродяг безродных против слова уважаемого джентльмена ничего не стоит. Да и тела не нашли. В общем, погоревали цыгане и уехали. И с тех пор нашу деревню стороной обходят.

- А с хозяином поместья что случилось?

- Да ничего особенного. Он поначалу тоже горевал, плакал, даже запивать начал, а потом помирился с дочкой сквайра и женился на ней спустя полгода. А на месте, где табор стоял, приказал выкопать пруд и беседку неподалеку поставить. Только, говорят, молодая жена не любила туда гулять ходить: ей все чудилось, что из-под воды то стоны раздаются, то звон бубна. Но ты же знаешь, женщины, даже благородных кровей, любят всякие странные истории придумывать. Да сами ж в них потом и верят.

Глава 4

Мистер Смолл был человеком уравновешенным и абсолютно не походил на изнеженную барышню, страдающую истериками и нервными расстройствами. Но этой ночью – впервые в жизни – бывшему моряку приснился кошмарный сон.

Джонатану чудилось, что он идет темным, извилистым коридором, освещая себе путь факелом (почему не фонарем или лампой?). Сводчатый, неприятно-влажный потолок так низок, что сторожу приходится наклоняться, чтобы не удариться головой. Где-то вдалеке раздается ритмичный стук неведомой машины. Джонатан откуда-то знает, что должен добраться до аппарата и выключить его, иначе случится что-то страшное. Стук становится все громче, все чаще, чудовищные поршни ходят вверх-вниз, скрежещут валы, с тихим свистом выпускают пар клапаны. Сторож ускоряет шаг, потом бросается бежать, но тут стены начинают сближаться, препятствуя движению, потолок спускается все ниже и ниже – как в чудовищном рассказе мистера По. Наконец факел гаснет, а мистер Смолл остается в замкнутом, все уменьшающемся пространстве раскаленных кирпичных стен.

Грохот адской машины становится оглушающим.

… Джонатан вскрикивает и просыпается.

«Вот же ерунда какая! – подумал бывший моряк, дрожащей рукой вытирая со лба липкий, холодный пот – непременный спутник кошмарных пробуждений. – И дернул меня нечистый ночью историческими изысканиями заняться!»

После рассказанной призраком истории про «злодейского убийцу» Тони Дьюиза мистер Смолл, закончив полуночный обход, ради любопытства вернулся в гостиную, где по стенам (как и полагается) были развешаны старинные портреты.

Первого хозяина Тринити-Хауз Джонатан отыскал быстро. Потемневшая от времени картина над каминной полкой изображала Хауарда Энтони Дьюиза и миссис Энн Хауард Энтони Бреквилл-Дьюиз. Жена хозяина поместья оказалась хорошенькой курносой блондинкой, ничего общего не имевшей с мисс Шейлой. Зато в облике мастера Хауарда четко прослеживались фамильные черты: при ближайшем изучении Джонатан обнаружил явное сходство с призраком (безусловно, с поправкой на возраст и разницу поколений).

Трудно сказать, в чем было дело: то ли в неровном освещении фонаря (верхний свет мистер Смолл не включал), то ли в технике живописца, то ли в воздействии только что услышанной истории, - но сторожу показалось, что в глазах мистера Дьюиза таится отблеск какого-то дьявольского огня, а черты лица искажены жестокостью и злобой.

Посмеявшись над собственной впечатлительностью, бывший моряк отправился спать.

***

Утро было ясным и солнечным, поэтому мистер Смолл решил позавтракать на лужайке. К сожалению, в одиночестве, потому что Голди так рано не появлялся.

Сидя на расстеленном пледе и наслаждаясь ароматом свежезаваренного кофе по-турецки, Джонатан увидел идущего от ворот высокого мужчину. Блестящая на солнце каска и темно-синий мундир выдавали в нем служителя порядка. Что могло понадобиться полицейскому в Тринити-Хауз? Удивленный сторож поднялся и поприветствовал констебля.

- Доброго вам утра, мистер Смолл. Прощу прощения за беспокойство. Мое имя Брайан Донован, я – представитель полицейского управления в *** (небольшой городок недалеко от деревушки).

- И вам доброго утра, мистер Донован. Чем могу быть полезен?

- О, сущие пустяки. Даже и тревожить вас не хотел, но, увы, служебный долг требует.

- Да-да, я понимаю. Так что случилось?

- Хотел предупредить миссис Шейлу Энтони Дьюиз, что две недели назад в окрестностях появилась шайка грабителей. За последнее время их жертвами стали пять одиноких путников на дороге в город и трое уединенно живущих помещиков. Все знают, что муж молодой леди слаб здоровьем и большую часть года проводит на континенте, на морском курорте, потому-то я и хотел уведомить миссис Дьюиз о происшествиях и предложить, в случае надобности, помощь местной полиции. Но в деревне мне сказали, что леди нет дома.

- Да, она уехала десять дней назад.

- Мне сказали и об этом. Но я подумал: будет лучше, если я все-таки сообщу о грабителях. Безусловно, такой крепкий и здоровый мужчина, как вы, мистер Смолл, в состоянии постоять за себя, но, как известно, кто предупрежден…

- Я понимаю. Благодарю, что взяли на себя труд оповестить.

- Ну что вы, это мой долг, - и Брайан Донован, взяв под козырек, удалился.

Джонатан Смолл не боялся грабителей и, если уж быть совсем честным, не особенно серьезно отнесся к предупреждению констебля.

Сейчас сторожа куда больше занимала другая мысль. Соглашаясь на эту работу, бывший моряк полагал, что мисс Шейла Дьюиз не замужем. И слова агента о том, что «даме не на кого положиться», и юный возраст, и отсутствие каких-либо признаков пребывания мужчины в доме – всё говорило в пользу подобного вывода.

Но, оказывается, у молодой леди был муж. С одной стороны, если он не посещал Тринити-Хауз, а жил на континенте, то и вещей его тут быть не могло. С другой, - молодая жена, часто навещавшая больного супруга, могла бы озаботиться и нанять постоянного сторожа, а не прибегать к услугам таких охранников, как Джонатан. Впрочем, это совершенно не его дело.

Зато факт замужества прекрасно объясняет, почему леди Шейла не похожа на остальных представителей рода Дьюизов. А посвящать нанятого слугу в перипетии семейных отношений и личные дела дама не обязана ни с какой стороны.

Довольный тем, что в очередной раз нашел простое объяснение еще одному маленькому секрету, мистер Смолл отправился на ежеутренний обход поместья, сопровождаемый неведомо откуда появившимся Голди, радостно прыгавшим вокруг и время от времени ласково покусывавшим друга за полу куртки.

***

Джонатан стоял возле темного пруда, наслаждаясь летним теплом и следя за игрой золотых рыбок, похожих на мелькающие в глубине сияющие солнечные зайчики, нечаянно упавшие в воду. Голди охотился за шмелями, рыча и бросаясь на желто-полосатые мохнатые комочки, отвечавшие псу яростным жужжанием.

Было тихо и спокойно. Ласковый ветерок слегка взъерошил волосы сторожа, подумавшего, как было бы отлично накопить денег, купить домик и поселиться в таком вот малолюдном месте – в небольшом поселке или деревне. Найти себе славную женушку, обзавестись двумя сынишками и доченькой. Днем работать в саду и по дому, по вечерам - ужинать в семейной кругу, по выходным и праздникам - ходить в церковь. Спокойная, размеренная, уютная жизнь – та, которой у бывшего моряка и сторожа «с проживанием» еще не бывало. И о которой он в последнее время мечтал все чаще и чаще.

Погрузившись в свои мысли, мистер Смолл стоял на берегу, глядя в темную воду и словно видя в ней – как в волшебном зеркале – картины, рисовавшиеся в его уме. Постепенно сторож впал в странное состояние на грани сна и яви, такое, когда мы еще замечаем происходящее вокруг, но уже плывем по волнам дрёмы и потаенных желаний. Возможно поэтому Джонатан ничуть не удивился, заслышав звуки цыганского бубна и звон колокольчиков, доносившихся, казалось, из самой середины пруда.

Легкая рябь пошла по воде, поверхность сморщилась, как плохо натянутый чулок, и мистер Смолл увидел искаженное мелкими волнами лицо красавицы-цыганки, потом – крошку Мерион, еще какие-то темные, смутно различимые силуэты. Их становилось все больше и больше, они заполняли пруд, поднимаясь из глубины к поверхности, высовывая кто – руку, кто – плечо, кто - голову, словно мертвецы в неглубокой братской могиле на поле боя. Люди (или то были призраки?) тянулись к сторожу, что-то бормоча; голоса их сливались в странный гул, в котором невозможно было расслышать ни слова – лишь тихий вой и жалобные стоны.

Казалось, мертвые (ибо не могли эти полуразложившиеся трупы, мумии, скелеты быть живыми существами) звали бывшего моряка к себе, тоскуя по общению с живым. Не сознавая, что делает, Джонатан сделал шаг к границе воды, затем еще и еще.

Громкий лай подоспевшего Голди вырвал сторожа из странного мира обратно в реальность. Пес бросался на хозяина, толкал его в грудь подальше от пруда, наконец, больно укусил за руку. Именно это и помогло мистеру Смоллу прийти в себя

Сторож потряс головой, прогоняя остатки дурманного наваждения, ласково потрепал верного товарища по загривку и обернулся к дому.

Над Тринити-Хауз сверкали молнии. Небо было по-прежнему ясным, ни единой тучки не виднелось в безграничной голубизне. Но яркие, отливающие в синеву молнии были. Они вылетали, казалось, сквозь крышу, вертикально взмывали, стремясь досягнуть до самого солнца, и растворялись в вышине, сливаясь с далеким небом.

Мистер Смолл бегом бросился к поместью, гадая, что могло послужить причиной такого странного явления: причуды ли природы или – самое ужасное – замыкание электрических цепей, способное повлечь за собой не только отсутствие света (это было бы меньшей из бед), но и страшнейший пожар, способный привести к гибели всего Тринити-Хауз.

Запыхавшийся сторож ворвался в дом, промчался на кухню, где размещался главный электрический щит и центральный рубильник (мистер Смолл, во избежание неприятностей, всегда отключал его, покидая помещение), распахнул дверцу и замер.

Рубильник находился в положении ВКЛ. Впрочем, помимо этого, никаких явных опасностей не наблюдалось: ничего не искрило, не пахло гарью, нигде – после тщательного осмотра всех комнат - не случилось разрыва проводки.

И, тем не менее, рубильник был включен.

Обеспокоенный Джонатан снова обесточил дом и спешно спустился в деревню, чтобы телеграфировать в ближайшее отделение электрической компании и вызвать специалиста по ремонту.

Глава 5

Прибывший наутро мастер по ремонту электрических сетей, прежде всего, проверил работу рубильника и категорически заявил обеспокоенному мистер Смоллу, что «сам переключиться в другое положение механизм не мог. Наверное, вы, уходя, забыли отключить систему».

Джонатан, провалами в памяти не страдавший, спорить с электриком не стал. Зачем рассказывать постороннему человеку о зародившихся подозрениях, когда их еще и доказать требуется.

Поэтому в ответ на слова мастера бывший моряк только согласно кивнул и повел гостя по всем комнатам: проверять проводку и качество работы электрических сетей.

Через пару часов мастер – человек ответственный и грамотный в своем деле, - облазив весь дом, начиная с холла и заканчивая чердаком, уехал, а мистер Смолл, на всякий случай выключив рубильник и заперев щиток на ключ, отправился на ежедневный обход территории.

Погода стояла чудесная, никаких сверхъестественных или близких к ним приключений со сторожем не случилось, так что сторож вернулся в Тринити-Хауз в прекрасном расположении духа, не отказавшись, впрочем, от своего замысла, который и решил реализовать немедленно.

Как уже говорилось, Джонатан Смолл терпеть не мог непроясненности и загадочных явлений, потому и старался всегда и во всем докопаться до сути. Желательно, научной.

***

Еще утром, сопровождая мастера по электричеству к центральному щиту, сторож заметил то, что должен был заметить еще накануне, если бы не был так обеспокоен странными синими молниями, вылетавшими сквозь крышу дома. А именно: дверца, ведущая из кухни в подвал, была слегка приоткрыта. За все время пребывания в Тринити-Хауз Джонатан не лазил в подпол – нужды не было, - а единственный ключ покойно пребывал на своем месте в связке, выданной сторожу мисс Шейлой.

Если бы в дом пробрались грабители, о которых предупреждал Брайан Донован, они уже, наверняка дали бы о себе знать самым бандитским способом. Да и не было у воров возможности попасть внутрь Тринити-Хауз: окошки в подвал были не только забраны решетками, но и столь малы, что взрослый человек через них не пролез бы. Что же касается иных окон или входной двери, то Джонатан недаром считался прекрасным сторожем: бывший моряк мог голову дать на отсечение, что ни на единую секунду не оставлял открытыми доступы в поместье.

Значит, неведомый человек или имел собственный ключ от подвала; или же вниз существовал другой вход – о котором мистер Смолл не знал.

Поэтому, взяв трость, которая могла послужить оружием, и фонарь (включать электричество Джонатан не стал, да и неизвестно было – проведено ли оно ниже первого этажа), сторож начал спуск по темной узкой винтовой лесенке.

На последней, слегка влажной ступеньке, сторож поскользнулся, едва не упал и, выронив трость, схватился за перила. Переведя дыхание, мистер Смолл наклонился, чтобы поднять палку (нога сегодня разболелась больше обычного, так что ходить без дополнительной опоры было тяжеловато) и, в неверном свете фонаря разглядел на полу электрический провод. Конец кабеля был не оборван и не отрезан, но аккуратно замотан изоляционной лентой (видимо, для защиты оголенных контактов).

Джонатан поднял осветил стену: кабель поднимался от пола на высоту человеческого роста и шел вглубь подвала. Бывший моряк двинулся вдоль стены за новоявленной Ариадниной нитью, не обращая внимания на боковые коридорчики и комнаты, где, судя по волнам холода и доносившимся запахам, хранились солености, копченья, варенья и вина. Но во владениях местной кухарки сторожу делать было нечего.

Мистера Смолла куда больше занимал тот факт, что коридор – темный, мрачный, извилистый, с каплями влаги на потолке и неровными каменными стенами, - точь-в-точь походил на тот лабиринт, который Джонатан видел в кошмарном сне. К счастью, стены и пол были абсолютно неподвижны. Да и звуков адской машины не слышалось.

***

Коридор закончился аркой, пройдя под которой, мистер Смолл очутился в большой комнате со сводчатым потолком. Углы зала тонули в темноте, поэтому определить его размеры не представлялось возможным, но, судя по пройденному расстоянию, сторож находился сейчас в правом крыле Тринити-Хауз, под теми комнатами, которые некогда занимал старый хозяин поместья.

Джонатан двинулся по периметру, подняв фонарь и разглядывая находящиеся в подвале предметы. Казалось, бывший моряк оказался в чудовищной кунсткамере, где были собраны страшные, диковинные предметы – порождения какого-то извращенного ученого ума. Продолжением кабинета редкостей мистера Дьюиза назвал бы его сторож, если бы здесь – в подземной каморе – экспонаты не были столь пугающими и живыми.

Вот фонарь осветил чучело вставшего на задние лапы пса светло-желтого цвета. Присмотревшись, мистер Смолл узнал в собаке своего друга Голди, или зверя, полностью сходного с ним видом. Чучело было сделано с таким искусством, что казалось живым псом, на мгновение замершим, словно для отображения на фотографической пластине.

Дрогнувший луч осветил картину, изображавшую больную девочку, лежащую на богато убранной постели. Личико ребенка покрывала предсмертная бледность, глазки были полузакрыты, рыжие волосы разметались по подушке.

Джонатан развернул фонарь в другую сторону. В темноте мелькнул край высокого, в человеческий рост, зеркала в изузоренной раме. Подойдя поближе, сторож с удивлением обнаружил, что отражающая поверхность темна: ни самого мистера Смолла, ни даже легкого отблеска фонаря не было на ней. Сторож попробовал сдвинуться чуть в сторону, полагая, что находится перед предметом оптического искусства, именуемым кривым зеркалом: в нем можно увидеть свое отражение (часто искаженное – вытянутое, округленное или вверх ногами) только с определенного ракурса.

Что-то дрогнуло в ртутной глубине, появилось, стало приближаться изнутри к краю рамы. Бывший моряк, не верящий ни в черта, ни в бога, вгляделся, вздрогнул и начал креститься, бормоча слова молитвы, не вспоминаемой с детских лет.

По ту сторону отражающей поверхности плясала красавица-цыганка. То приближаясь, то отдаляясь, она, казалось, хотела и не могла преодолеть границу, отделявшую ее от мистера Смолла.

Испуганный сторож сделал несколько шагов назад, стремясь избавиться от дьявольского наваждения, и, споткнувшись обо что-то, чуть не уронил еще один экспонат: модель, предназначенную для студенток-медиков или анатомического театра. Высокий, мускулистый мужчина со спущенной кожей, так что были видны все связки, мышцы и кровеносные сосуды, был сделан из какого-то странного материала, до отвращения напоминающего человеческую плоть, непонятным образом законсервированную и убереженную от гниения и тлена. Модель (да модель ли это?) была одета в темно-синий полицейский мундир. На обнаженной от волос, красно-синей голове в прожилках вен, сосудов и переплетении серо-желтых нервов, сверкала каска.

Мистер Смолл, стиснув зубы, закрыл глаза и постарался успокоить дыхание: сейчас не время бояться и паниковать, он должен разобраться в происходящем.

Вновь обретя душевное равновесие (в той мере, в которой это было возможно), бывший моряк двинулся в обход зала, изучая другие экспонаты. Здесь были и странные засушенные растения – не гербарии, но дурно пахнущие комочки, когда-то бывшие розовыми букетами или лавандовыми венками; были изысканные подвески из кроваво-красных, словно налитых кровью, рубинов и синих, как девичьи очи, сапфиров. Встречались невысокие деревца странной формы в низких кадках (такие, кажется, только начали входить в моду, будучи завезенными из Японии) – изломанные, словно умоляющие о пощаде. Были древние книги со слипшимися страницами, покрытые плесенью; клетки с обломками косточек птичек или мелких зверюшек; растекшиеся пятна грязи, пахнущие гнилью и болотом, и при этом упрятанные под стеклянные колпаки, как ценнейшие из экспонатов; странные фигурные дверные ручки, напоминавшие то человеческий глаз, то оскал черепа. Несколько могильных плит с неразборчивыми надписями лежали на полу.

И по всему залу веял запах тления, смерти животного, непреодолимого ужаса: он впитывался в одежду; проникал под кожу; впивался в корни волос, заставляя их шевелиться. Он был подобен той липкой грязи, что мистер Смолл ежедневно вытирал с полок и витрин в кабинете редкостей старого мистера Дьюиза.

Джонатан почти задыхался в этом обширном склепе, назначения и замысла которого не способен был постигнуть. Отступая назад к арке, сторож поднял фонарь повыше и разглядел в центре зала письменный стол, на котором, словно приглашая к прочтению, лежала раскрытая тетрадь.

***

Спустя пару часов (а, может, миновала целая вечность), закончив чтение ужасающего документа, Джонатан Смолл закрыл тетрадь и вытер липкий пот со лба.

Воистину, первый владелец Тринити-Хауз – мистер Хауард Энтони Дьюиз – был чудовищем в человеческом обличье. И, что самое ужасное, чудовищем многознающим и ученым.

После смерти супруги, скончавшейся родами, сэр Дьюиз стал искать средство, которое позволило бы ему воскресить – нет, не мать своего единственного сына, - но ту красавицу-цыганку, которую он сам же и убил.

Найдя после долгих опытов и экспериментов подходящий, как ему казалось, элексир, Хауард Энтони опробовал его сначала на существах живых, однако, не обладающих разумом, – водорослях в пруду и деревьях возле дома. Однако всё, чего ученый убийца смог достичь, был ежедневно возникающий и вскоре пропадающий эффект мгновенного состаривания означенных растений.

Тогда, углубившись в старинные манускрипты и заклинательные книги темных магов средневековья, мистер Дьюиз начал искать способ, который позволил бы ему воскресить не тело, но эфирную душу живого существа, дабы она потом смогла помочь физической субстанции восстановиться. Но для этого надобно было понять, где именно скрывается та истинная сущность человека, которую именуют душой. И, как следовало из дневника, Хауард Энтони раскрыл сей секрет, хотя и потратил долгие годы на свои исследования. А. раскрыв, обнаружил, что по-прежнему не в состоянии вернуть жизнь умершему, зато в силах – за счет использования чужих душ – продлить собственную.

К счастью, в дневнике первого владельца Тринити-Хауз не сохранилось описания и принципа действия машины, которая позволяла забирать субстанцию души у других людей, дабы воспользоваться ею самому. Тем не менее, Джонатан был абсолютно убежден, что эта тетрадь не должна попасть в руки и пред глаза других людей. Наука призвана служить облегчению трудов, рассеиванию суеверий, продлению человеческой жизни, но никак не отнятию оных.

Мистер Смолл поднялся со стула и взяв дневник, намереваясь покинуть страшный кабинет: сторож уже догадался, что все редкости были – в той или иной степени – сувенирами, памятками загубленных человеческих душ, многие из которых так и не смогли обрести покоя, приходя на место своей гибели в облике привидений.

В этот миг чахнущий фонарь в последний раз вспыхнул, а затем, зашипев, погас.

И тут же загорелась яркая электрическая лампа под потолком.

- Я так и знал, что ты рано или поздно доберешься сюда, - прозвучал странно знакомый голос.

Мистер Смолл обернулся. Под аркой стоял старый мистер Дьюиз – не призрак, нет, но человек из плоти и крови.

- Ты понравился мне, моряк, - Хауард Энтони спокойно проследовал мимо стола в самый темный закуток зала. – Я даже надеялся, что мне не придется тебя убивать. Но теперь у меня нет другого выхода.

И мистер Дьюиз резко сорвал серую ткань с какого-то странного большого предмета, до сей поры укутанного, сливавшегося с темнотой и потому не видимого.

Глазам Джонатана предстал огромный агрегат, с одной стороны которого, почти на уровне пола, находилась большая воронка, переходящая в длинную, изогнутую стеклянную трубку, которая соединялась с другими трубочками и резиновыми шлангами, а через них – с колбочками разной формы и лейденскими банками. По другую сторону (видимо, там, где заканчивался цикл работ машины) размещались конвейерная лента, выезжавшая из нутра, прикрытого прорезиненными шторками, и полукруглый бак для слива отходов, вмонтированный в пол.

- Полюбуйся моим изобретением, ибо это последнее, что ты видишь в своей жизни, - расхохотался бессмертный безумец, нажимая кнопку на передней панели прибора.

Заходили вверх-вниз гигантские поршни, залязгали цепи и шестеренки; в колбочках и шлангах начала подниматься и бурлить какая-то жидкость; голубые и синие искорки замелькали внутри лейденских банок и побежали сквозь жидкость, окрашивая ее во все оттенки от голубого до синего.

Огромный раструб воронки развернулся к мистеру Смоллу, со свистом втягивая в себя воздух и создавая ветер, который повлек сторожа к чудовищной машине.

Джонатан изо всех сил сопротивлялся, хватаясь поначалу за стол, затем за другие предметы, находящиеся в зале, но завихрения воздуха все усиливались, втягивая бывшего моряка в воронку.

- Душа человека хранится в его воспоминаниях! – прокричал мистер Дьюиз, потрясая воздетым кулаком. – Твоих мне хватит еще лет на тридцать спокойного существования.

Уже затягиваемый в раструб сторож, из последних сил цепляясь за края воронки, размахнулся и с отчаянным криком швырнул свою трость в безумного ученого. Тяжелый, окованный железом конец ударил мистера Хауарда Энтони Дьюиза прямо в висок. Обливаясь кровью, первый и единственный владелец Тринити-Хауз упал.

…Поля иван-чая в родном селенье, где Джонни бегал босиком летними вечерами. Синие глаза матери, провожавшей сына на военную служу, – полные слез и бесконечной нежности. Золотые косы Мери-Энн – портовой проститутки – доброй и милой девушки, не по своей воле избравшей такую работу. Пороховой дым сражений, тонущие корабли, развороченная, с торчащими наружу костями грудь командира полка. Цветущие акации парижских бульваров…

Перемалываемые чудовищной машиной кости захрустели, и тогда Джонатан закричал еще раз. А потом мир вокруг погас.

Эпилог

«Миссис Шейла Энтони Дьюиз с прискорбием сообщает о кончине своего супруга – Хауарда Энтони Дьюиза.

Смерть воспоследовала после продолжительной болезни, на континентальном курорте ***.

Тело будет перевезено на родину и захоронено в склепе родового поместья Тринити-Хауз.

Отпевание и прощание с усопшим состоятся в приходской церкви, 15 июля 19** года».

Молодая вдова, небрежно бросив черную шляпку с вуалью на кухонный стол, спустилась в подвал и быстро прошла по коридору в сводчатый зал.

Тони, конечно, жаль – он был снисходительным мужем и умел не замечать ее маленьких проделок, - но, с другой стороны, надо было быть осторожным: и в обращении с машиной, и с этим умником-сторожем.

Конечно, сейчас Шейла еще молода, ей не нужны чужие воспоминания, чтобы продлить свою жизнь, но как знать, может быть, когда-нибудь…

Миссис Дьюиз подошла к агрегату, который (слава Богу!) был оснащен системой автоматического отключения после завершения цикла, - и подобрала выпавшие на конвейер из-под резиновых шторок флакон с дистиллятом воспоминаний и книжку с изображением бравого моряка на обложке.

Флакон Шейла аккуратно поставила на полку в шкафчик, где уже хранились другие такие же: некоторые пустые, а некоторые – еще наполненные, а книжку небрежно бросила на стол.

Мужа забавляла его коллекция редкостей, но молодая дама принадлежала иной эпохе и не страдала излишней сентиментальностью.

К чему ей этот бесполезный сувенир – отходы души мистера Джонатана Смолла?

Завещание. Глава 1

Пролог

«Дорогая Кара!

Если ты читаешь это письмо, значит, меня нет в живых. Это первое.

Второе. Полиция не смогла доказать, что ты причастна к моей смерти, поэтому ты на свободе и сейчас находишься в кабинете мистера Корбе, поверенного. Как только ты закончишь чтение, мистер Корбе огласит завещание.

Письмо – лишь первое из условий, выполнив которые, ты сможешь стать наследницей моего состояния. Но обо всем по порядку.

Я знаю – так же точно, как то, что ты сейчас сидишь напротив мистер Корбе, - что ты убила меня. Это первое. Второе. Ты сделала это потому, что хотела стать свободной и богатой. Нет-нет, в отличие от полиции и моего старого друга и поверенного в делах я не считаю, что причиной послужила твоя связь с Мартином. Ты слишком любишь себя, свое одиночество и свободу – ту, которой у тебя никогда не было, - чтобы полюбить кого-то еще. Третье. Всю жизнь за тебя решали другие. Сначала родители – жалкие, ничтожные, духовно нищие люди. Конечно, у них не было денег, чтобы дать тебе приличное образование. Но для того, чтобы их единственная дочь выросла человеком – добрым, способным испытывать искренние чувства, а не красивой пустышкой, - деньги не нужны.

Когда тебе исполнилось восемнадцать, я решил, что ты станешь моей женой. И я же решил, каким будет наш брачный контракт. Ты не получала ни цента в случае развода, но становилась полноправной наследницей после моей смерти. В день нашего бракосочетания мне было всего лишь пятьдесят три, и я планировал прожить еще лет двадцать в добром здравии. Но судьба и ты – в кои-то веки! – решили иначе.

Ты просто устала, моя дорогая Кара, и я понимаю тебя. Десять лет жизни с человеком, которого ты не любишь и вынуждена уважать, – немалый срок.

Ну что ж, я уже не могу из могилы противиться твоему первому решению – избавиться от меня. Но сейчас тебе придется принять второе решение. Очень важное.

Надеюсь, ты сделаешь правильный выбор.

Прощай, дорогая Кара,

Твой покойный муж, сэр Джонатан Патрик Лоуренс».

- Вы дочитали, миссис Лоуренс? – сухо поинтересовался мистер Корбе.

- Да, но я…

Поверенный посмотрел на молодую вдову с откровенной неприязнью.

- Дорогая миссис Лоуренс, пожалуйста, не пытайтесь убедить меня в своей невиновности. Я не полиция. Более того, если бы не последняя воля моего друга, я бы уже нанял частного детектива для расследования обстоятельств смерти Джонатана. Но в оставленных мне указаниях содержится прямой запрет на подобные действия. К сожалению, я был не только другом вашего супруга, но и его юристом, поэтому вынужден подчиниться. Итак, перейдем к делу. Состояние мистера Лоуренса составляет около двух миллионов фунтов стерлингов, помещенных в ценные бумаги и на долгосрочные банковские вклады. Если нужно, я назову точную сумму.

Кара мотнула головой.

– Нет? Хорошо… Помимо указанных средств, мистер Лоуренс владеет… владел двумя домами в Лондоне, островом в Карибском море и виллой на Крите. Полагаю, эти объекты недвижимости вам известны. Незадолго до своей смерти мой клиент приобрел небольшую виллу в Эссексе, недалеко от Эппинг-Форест, в паре километров от деревни Маурингтон Вэлли. Вилла называется Мори Эбби. Там вы и должны будете провести ближайшие три месяца, начиная с завтрашнего дня. Вам запрещается уезжать и уходить дальше, чем на десять километров от виллы; пользоваться любыми средствами связи, приглашать в гости кого бы то ни было и вступать в разговоры с жителями деревни. Общаться вы можете только с мистером и миссис Метьюз. Она – кухарка и горничная, он – садовник. Не думаю, что они захотят вести с вами длительные беседы, но в случае необходимости к ним можно обратиться за помощью.

- В случае какой необходимости?

- Например, вам понадобится врач. Или вы решите прервать свое добровольное заключение раньше срока. В этом случае мистер или миссис Метьюз свяжутся со мной, я приеду и отвезу вас в Лондон.

- А если я не захочу жить три месяца в Мори Эбби?

- Вы не получите ни цента из наследства мистера Лоуренса. Разумеется, вы можете оспорить завещание в суде, но, сами понимаете, это дело долгое, сложное и затратное. Может начаться повторное расследование обстоятельств смерти вашего супруга, откроются новые обстоятельства…

- Я согласна.

Глава 1

Деревня Маурингтон Вэлли, вопреки своему названию, находилась на невысоком холме, а Мори Эбби – у его подножия. Миссис Лоуренс это показалось странным: все-таки аббатства принято было строить на возвышенностях, а не посреди плоской, как доска, и унылой, как осенний дождь, равнины.

В том, что на территории поместья раньше был монастырь, сомневаться не приходилось. Господский дом – мрачный, приземистый, сложенный из темного камня, с узкими окнами-бойницами и высокими шпилями, - в давние времена был храмом; невысокое белое здание – жилищем настоятеля; а в полуразрушенном строении, увитом плющом и диким виноградом, жили монахи и послушники.

В длинном уродливом здании – то ли трапезной, то ли лечебнице, то ли капитулярной зале – поселились Метьюзы. Они занимали три комнаты в правой половине дома. По словам мистера Корбе, остальные помещения были непригодны для жилья.

Проходя по усыпанной листвой дорожке к центральному входу, Кара заметила еще одно здание: в отдалении, на берегу то ли озерца, то ли пруда. Наверное, раньше эти живописные руины были водяной мельницей.

Впрочем, сейчас география поместья и окрестные достопримечательности Кару интересовали мало. Женщине хотелось как можно скорее избавиться от своего провожатого-тюремщика.

Надо полагать, мистер Корбе испытывал схожие чувства, потому что быстренько представил «хозяйку» Метьюзам – коренастому пожилому садовнику и его супруге, - занес чемоданы в дом и сразу же уехал.

Мадам Метьюз – невысокая горбунья неопределенного возраста – молча проводила Кару на второй этаж, открыла затейливым старинным ключом одну из комнат, ткнула пальцем в боковую дверцу, буркнула: «Ванная там. Ужин в девять, в нижней гостиной», - и, развернувшись, вышла в коридор.

Оставшись одна, Кара осмотрелась. Широкая кровать красного дерева под балдахином, гардероб, секретер. Мебель старинная, наверное, века XVIII, если не раньше. Миссис Лоуренс в этом не разбиралась. В спальне – явно нежилой – не пахло ни плесенью, ни пылью: похоже, комнату регулярно проветривали и убирали. Ванная, к счастью, оказалась вполне современной, со всеми полагающимися удобствами.

А вот окна раздражали. Узкие, с разноцветными витражами (на одном – Господь карающий, на другом – то ли грифон, то ли лев с крыльями) – они почти не пропускали света.

Молодая женщина повернула выключатель: стало немного светлее и уютнее, – и принялась разбирать вещи. Раз уж ей предстоит провести тут три месяца, надо обживаться и обустраиваться. В конце концов, комнатенка, которую Кара делила с младшей сестрой до замужества, была куда теснее.

***

Первые дни после приезда миссис Лоуренс осматривала поместье, куда так нежданно забросила ее судьба, точнее, посмертный каприз супруга.

Впрочем, осматривать было особо нечего. В господском доме было только три пригодных для жилья комнаты: спальня Кары; обитая дубовыми панелями «нижняя гостиная» (сюда миссис Метьюз подавала завтрак, ланч, чай и ужин); и библиотека на втором этаже – огромная зала со полукруглым потолком, расписанным серебряными звездами, алыми метеорами и серо-зеленоватыми планетами по темно-синему фону. В библиотеке было сыро и мрачно, поэтому Кара, полюбовавшись разукрашенными корешками старинных томов и изысканной резьбой книжных шкафов и рабочего стола, решила, что здесь ей делать нечего. Очаровательная миссис Лоуренс и раньше не отличалась любовью к печатному слову, а уж разбираться в старинных закорючках на пожелтевших, покоробленных листах женщине и вовсе не хотелось.

Развалины зданий на территории бывшего аббатства казались живописными только издали. Вблизи эти черные, покрытые мхом, вьюнками-паразитами и какой-то блеклой слизью камни вызывали у Кары отвращение. Коснешься пальцем плиты или обломка – и они оживут, превратятся в мерзких каменных троллей из фентези-фильмов. Или, того хуже, - в порождения ночных кошмаров из ужастиков.

Зато полуразрушенная водяная мельница была классической «туристической достопримечательностью» - романтичной и полной очарования. Каре нравилось сидеть возле запруды, слушать плеск воды, шелест высоких буков – часовых, охранявших и руины, и подступы к реликтовому лесу.

Здесь так хорошо мечталось – о своем, о «девочковом». Например, о том, как через три месяца миссис Лоуренс вернется в Лондон – к нормальной жизни, знакомым. Будет ездить по бутикам, модным кафе, вернисажам, галереям, театрам. Кара ничего не понимала в искусстве, но считала своим долгом посещать все сколько-нибудь значимые мероприятия, проходившие в городе. В конце концов, нужно было поддерживать репутацию просвещенной супруги («Вдовы», – напомнила себе молодая женщина) одного из самых известных и богатых филантропов Великобритании.

Но так было раньше. Теперь все изменилось. Никому нет дела до того, приедет или нет миссис Лоуренс на открытие новой выставки в Тейт Модерн и посетит ли закрытый показ модной коллекции подающего надежды дизайнера. После смерти Джонатана, громкого полицейского разбирательства и унизительных статеек в прессе Кару наконец-то оставили в покое. Поклонники сенсаций и любители копаться в чужом белье найдут себе новых жертв. Три месяца – срок немалый, чтобы тебя забыли.

Но эти три месяца нужно еще прожить. Конечно, в Мори Эбби скучновато: с друзьями в сети не пообщаешься, кино тоже особо не посмотришь – ни телевизора в доме, ни кинотеатра в деревушке. Только и дел, что гулять и думать.

Именно этим Кара и занималась. Идя по тропинке вдоль ручейка, сидя на пожухлой траве, усыпанной палой листвой, гуляя по лесу недалеко от опушки (лучше не уходить далеко, здесь и заблудиться недолго), молодая женщина думала, думала, думала – до боли в затылке, до одури, почти до потери сознания.

Зачем Джонатан отправил ее сюда? Какую загадку загадал, заточив в этом странное поместье, в компании странных слуг? Почему – если уж так был уверен в виновности Кары – не лишил ее наследства? Если уж быть до конца честной, миссис Лоуренс и сама знала, что не имеет никаких прав на деньги мужа. Да и не рассчитывала на них.

Кару всегда все устраивало. Спокойная жизнь с занудным, педантичным «сухарем» - известным физиком-ядерщиком, по совместительству филантропом; вялый, затеянный исключительно ради новых ощущений в сексе роман с племянником мужа; светская жизнь, заключавшаяся в посещении уже упоминавшихся выставок, концертов и благотворительных мероприятий. Все было так спокойно, хорошо, размеренно. И, между прочим, отсутствие необходимости самой принимать решения молодую женщину устраивало больше всего.

Да, вот он – главный вопрос: что имел в виду Джонатан, когда написал, что ей придется принять второе решение? Под первым он разумел убийство. Но второе? Какое?

Нет, не будет Каре покоя, пока она не соберет головоломку, не разложит все кусочки паззла по местам. Муж специально оставил ее без средств связи, запретил общаться с кем бы то ни было, чтобы она не отвлекалась от решения задачки, которую он с того света соизволил ей задать.

***

Вечернее солнце ласково гладило ослабевшими, уставшими за день лучами невысокую беленую ограду, темные камни развалин, неровно подстриженный декоративный кустарник. Причудливые тени танцевали с алыми и желтыми листьями на дорожке, ведущей к господскому дому.

В окнах у Метьюзов горел свет – садовник и его жутковатая молчаливая жена еще не легли. Ужин, будем надеяться, горбунья оставила на столе.

Мисси Лоуренс открыла тяжелую дверь, прошла через холл к лестнице и замерла, не успев поставить ногу на ступеньку. На втором этаже кто-то играл на органе.

Позавчера Кара обошла все комнаты и не обнаружила ничего, кроме прогнивших половиц; покрытых плесенью, разводами, кое-где оборванных шелковых обоев; пары разломанных кресел и нескольких разбитых окон, забитых досками или заткнутых тряпками.

Да, когда-то здесь был храм божий, но это было так давно, что и следов не осталось. Откуда здесь взяться органу?

Грегорианский хорал все звучал и звучал, ликующие аккорды возносились под полутемные своды холла; звуки пронзали потолок, чердак, крышу, возносились к темному вечернему небу, смеялись над Карой, завлекали и манили в темноту, в комнаты и залы, которых Кара не увидела, не разглядела, потому что еще мгновенье назад их не существовало, и через миг они снова исчезнут, растворятся в музыке, создающей и разрушающей миры.

Наверное, нужно было бежать из дома, кричать, звать на помощь Метьюзов. Но миссис Лоуренс стояла возле лестницы, околдованная, не в силах пошевельнуться.

Она была не одна в доме. Но тот или та, кто играл на органе, представлялся молодой женщине не разбойником, не призраком, а неведомым другом, появившимся здесь – в Мори Эбби, – чтобы разделить ее одиночество, разрешить все загадки и ответить на все вопросы.

Кара передернула плечами, сбрасывая музыкальные чары, словно старый плащ, и начала подниматься по лестнице.

Глава 2

Кара шла по коридору, щелкая выключателями. Чем светлее становилось на втором этаже, тем тише звучала музыка. Казалось, звуки не выносят яркого света, прячутся в темных закоулках, просачиваются сквозь стены; мелодии и аккорды вытекают через разбитые стекла.

Коридор закончился. Кара уперлась в окно, забитое досками. Наступила тишина, чары развеялись.

Вообще-то миссис Лоуренс была человеком спокойным и уравновешенным, но сейчас рассердилась всерьез. Запрятать куда-то магнитофон или колонки, включить запись, когда она вошла в дом. Ну, знаете! Метьюзам это с рук не сойдет.

Прихватив фонарик, Кара отправилась искать «улики». Два часа молодая женщина ходила по этажу, простукивала стены, залезала в рассохшиеся шкафы, подсвечивала щели в полу, заглядывала за оторвавшуюся обивку, но так ничего не нашла.

Раздосадованная и уставшая, миссис Лоуренс вернулась в свою комнату, умылась, стряхнула с волос пыль и паутину и легла спать, отложив разговор с прислугой до утра.

Всю ночь молодую вдову мучили кошмары. Она просыпалась то от воя волков, то от криков баньши, то от рычания какого-то жуткого зверя и мерзкого царапанья когтей (клыков?) по двери. Уже под утро Каре приснился Джонатан. Бледный, запеленутый в саван, как мумия из известной страшилки, он влетел в незакрытое окно, уселся на секретер и сидел там, хлопая орлиными крыльями, что-то монотонно бормоча. Кара рассердилась и кинула в покойника подушкой.

Джонатан встрепенулся, словно только сейчас заметил присутствие жены, заухал, как сова, швырнул на кровать какую-то тетрадку или блокнот и растаял в воздухе.

Кара встала, чтобы забрать подушку, но тут тетрадь распахнулась, листы зашелестели, со страниц на пол поползли математические символы, таинственные знаки, странные закорючки. Они превращались в тараканов, муравьев, жуков, змей, росли, шипели, стрекотали, подбирались все ближе, щелкали жвалами, клешнями, притопывали лапками.

Кара закричала и проснулась. В комнате горел свет, а возле кровати стояла миссис Метьюз.

- Завтрак, мэм, - буркнула прислуга.

Миссис Лоуренс спустилась в «нижнюю гостиную», когда горбунья уже собиралась уходить. Кара остановила ее.

- Скажите, пожалуйста, миссис Метьюз, в доме есть магнитофон или проигрыватель?

- Нет, мэм. Нам без надобности.

И, не выказывая желания вступать в дальнейшую беседу, вышла.

После завтрака Кара еще раз обошла все комнаты второго этажа, при дневном свете поискала тайники, в которые можно было бы спрятать технику. И снова безрезультатно.

***

Осень в этом году выдалась на редкость сухая и теплая.

Алые, золотистые, ржаво-коричневые листья бесшумно падали с ветвей, шуршали под ногами, словно обретали голоса только на земле. Кара шла по тропинке вдоль ручья. Сегодня она решила рискнуть и зайти в лес поглубже.

Страшновато, но если не сходить с дорожки и не терять из виду ручей, - не заблудишься.

Тропинка закончилась внезапно. Только что была – и вот, нет ее.

Кара стояла на пороге настоящего лесного храма. Идеально круглая поляна была окружена высокими реликтовыми деревьями – не то колоннами-атлантами, не то стражами места. Потолок зала был свит из причудливо переплетенных ветвей, а могучие корни выползали из-под земли, как щупальца неведомых чудовищ. На ровной, словно только что подстриженной траве по темно-зеленому фону змеились золотистые и желтые узоры.

«Осень – искусный художник», - улыбнувшись, подумала Кара, и тут же нахмурилась.

Конечно, бывают и таинственные круги на полях, и похожие на людей деревья, и скалы необычной формы. Но никаким капризом природы, никакими инопланетными чудесами не объяснить, почему трава пожухла (выгорела?) в форме математических символов. Это лес, не парк, никто не будет закрывать трафаретами лужайку.

Кара задумалась. То, что она видела, невозможно было объяснить законами природы и было непохоже на вмешательство человека.

Задул ветер. Трава всколыхнулась, к древесному своду взлетели прятавшиеся в траве ночные бабочки – мохнатые, толстобрюхие, серо-желтые, мерзкие. Откуда они здесь, да еще и днем?

Одна из бабочек, громко стрекоча, подлетела к молодой женщине, в последний момент резко затормозила, чуть не ткнула Каре в глаз мохнатым рыльцем, развернулась и исчезла в листве. Миссис Лоуренс вскрикнула, замахала руками и бросилась обратно в лес, не разбирая дороги.

Как ни странно, она не заблудилась. Да, считай, что и не поранилась, пробираясь через колючие кусты и жесткий подлесок. Пара царапин на лице и порванный шарф не в счет.

Кара выбралась из леса возле увитых хмелем развалин. Слава богу, отсюда можно без проблем добраться до дома. Только сначала нужно отдохнуть немного.

Отойдя от влажных, покрытых мхом камней, миссис Лоуренс уселась прямо на траву. Ничего страшного, земля прогретая, - зато на солнышке. От этих зловещих каменюк тени, как от того могильника, что захапал Фродо и его друзей.

А вон вьюнки похожи на привидение. Милое, симпатичное, потому что дневное. Стоп, какие вьюнки в сентябре?

Кара, прищурившись, всмотрелась в белое пятно на обломках стены. Это не цветы, не плесень, не листок бумаги. О, господи! Это те самые бинты, в которые была замотана мумия Джонатана в ночном кошмаре. Они шевелятся, колышутся, словно под ветром, хотя никакого ветра нет, тянут к ней тонкие лохматые лапы.

Кара вскочила и бросилась бежать. Куда угодно – хоть в господский дом Мори Эбби, хоть в деревню, хоть к этим чертовым Метьюзам.

Миссис Лоуренс налетела на старика садовника, подстригавшего кустарник вдоль дорожки, схватила за рукав, что-то бессвязно бормоча и всхлипывая.

Метьюз внимательно посмотрел на перепуганную хозяйку («Как рентгеном прожег!»), осторожно отцепил тонкие пальчики от куртки и, бережно обняв Кару за плечи, повел к дому.

Через полчаса миссис Лоуренс сидела в «нижней гостиной» и пила принесенный мадам Метьюз душистый липовый отвар. В камине уютно потрескивали дрова. Завернувшись в клетчатый плед, Кара смотрела в огонь, чувствуя, как уходят в никуда воспоминания о ночных бабочках посреди дня, странных рисунках на полянке, слегка пожелтевших полосках ткани на черных камнях. Всё, всё уходит, сгорает в пламени, растворяется запахе липы, тает вместе с паром, что поднимается над чашкой.

- Мэм в порядке? Доктору позвонить?

- Спасибо, не нужно. Все хорошо.

Удивительно, оказывается, эта жутковатая горбунья на самом деле добрая. Принесла отвар, укутала пледом, камин разожгла. Теперь вот беспокоится. И чего Кара так ее боялась? Может быть, рассказать Метьюзам о вчерашней музыке, спросить совета?

Нет, пока не стоит. Посмотрим, что будет дальше.

***

Вечером Кара предусмотрительно никуда из дома не выходила. Сидела в библиотеке, листала красивую старинную книжку про неведомых животных (кажется, в сети их называют бестиариями) и ждала григорианского хорала или еще каких-нибудь странностей.

Миссис Лоуренс была настроена решительно: докопаться до истины и найти этот чертов динамик или что там вместо него.

Пока все было тихо и спокойно.

Кара перелистывала страницы книги, рассматривала амфисбен и химер, летающих в пустоте; драконов с причудливыми узорами на чешуе и львов, закованных в самоцветные панцири; песьеглавцев и людей со стопами, обращенными задом наперед; единорогов - белых лошадок и черных толстомордых чудищ; исхиаподов и гепардов.

Внезапно один дракон – ярко-синий, с золотым рогом посреди лба, с крыльями цвета ясного летнего неба, - взлетел со страницы, рассыпая голубые и изумрудные искры, которые, падая, прожигали листы, столешницу и мозаичный паркет.

Кара вскочила, сбросила книгу со стола. Тяжелый том бесшумно спланировал на пол, перевернулся, раскрылся на середине. Черно-красная птица рух с горящими очами и растрескавшимися, как гнилая деревяшка, крыльями поднялась к сводчатому потолку библиотеки и оттуда ринулась вниз. Из раскрытого клюва вырывался жуткий клекот, в котором молодой вдове слышалось:

- Убийца! Убийца!

Дракон раскрыл пасть и выпустил струю холодного белоснежного пламени. Валявшаяся на полу книга покрылась коркой льда, что запылал ярче света небесного, горячее огня адского. Темные тени наступали на Кару со всех сторон, выползали из углов, из раззолоченных корешков старинных томов, прыгали с верхних полок шкафов. На колеснице, запряженной сияющими кометами, спустился некто в белом одеянии. Лицо его было скрыто под покрывалом, в волосах шевелились черви и жуки.

- Нет, нет! – закричала она. – Уходи! Ты умер, оставь меня в покое!

- Я не уйду, пока не будет наказан тот, кто убил меня, - прошелестел знакомый голос.

Внезапно призрак очутился совсем близко, холодные пальцы коснулись руки молодой женщины.

Свет погас.

Дневник непричастного

Пролог

Все началось в тот день, когда, вернувшись из супермаркета, я нашел дома труп.

Да, вот так всё просто. И внезапно.

Открыл дверь, поставил пакеты, включил свет. И увидел ее – молодую худенькую девушку в бледно-голубых джинсах и застиранной футболке непонятного цвета, белокожую, с веснушками, которые у настоящих, природных рыжих покрывают не только лицо, но и все тело. Девушка лежала на полу, лицом вниз. Длинные, вьющиеся волосы (всегда испытывал слабость к женщинам с хорошими волосами) поблескивали в свете бра. Один из пакетов – самый тяжелый, со всякими стиральными порошками и жидкостью для мытья посуды, – я поставил прямо на длинную, огненно-рыжую прядь. Само собой, не специально. По моим понятиям, на полу в этом месте ничего и никого не должно было находиться.

Живые так не лежат – это я понял сразу. Осторожно подвинул пакет, присел на корточки, убрал в сторону длинные волосы и посмотрел в лицо покойницы. Я видел ее впервые. Точно, впервые. Девушка не была ни моей соседкой, ни подружкой соседа (хотя они у него и меняются раз в пару месяцев, запомнить внешность я успеваю).

Я поднялся, прислонился к стене и закурил. Обычно я не курю в коридоре, но, полагаю, некоторая необычность ситуации меня извиняет.

Я стоял, курил и смотрел на труп. В голову лезли идиотские мысли, позаимствованные из идиотских американских детективов. Можно упаковать девушку в большой черный мешок и вынести на помойку – пусть разбираются мусорщики. Где только взять такой большой мешок? А можно налить в ванную серной (или соляной?) кислоты и бросить туда тело, чтобы само растворилось. Да, только я не помню, какая именно кислота нужна и понятия не имею, как потом отмывать ванную. Ну не гуглить же, в самом-то деле! Кстати, серийные убийцы предпочитают расчленять трупы. Бензопилой или, в крайнем случае, топором. У меня нет ни того, ни другого. Не брать же, в самом-то деле, нож для разделки мяса. Наверное, им невозможно разрезать кость. Точно, невозможно. И что потом, на минуточку? От кусков тела тоже нужно будет избавляться. Но они, по крайней мере, в мусорный пакет влезут.

Кажется, именно в этот момент я понял, что брежу, поэтому собрался с духом, достал телефон и набрал 999.

Потом осторожно, по большой дуге, обошел труп и прошел на кухню – налить себе виски (а вы как думали?!) и покурить в привычной обстановке. Пакеты так и остались стоять в прихожей.

На кухне меня и нашли приехавшие по вызову полицейские.

Вопреки моим ожиданиям, инспектор (с совершенно незапоминающейся внешностью и фамилией – то ли Джонсон, то ли Смитсон) был вежлив и любезен. Сначала ему потребовалась (естественно) информация о том, как я нашел труп, где был утром и не видел ли чего подозрительного возле двери или дома.

Включил свет и нашел, закупался в ближайшем супермаркете, ничего я не видел, потому что чуть ли в зубах пакеты тащил, да и не знаю я, что из происходящего вокруг можно характеризовать как подозрительное. Никаких нектов в черных масках с ремнем или поясом в руках я не видел. Конечно, я понял, что девушку задушили, я же смотрел на нее… то есть на тело… то есть все-таки на нее. Уж сине-бордовую полосу-то на шее сложно было не заметить.

Да, я касался ее волос и шеи. Про то, что пульс лучше всего прощупывается на шее, я где-то читал. Нет, лица, кажется, не касался. Но отпечатки пальцев, разумеется, дам. И образец ДНК. Звонить адвокату для этого совершенно не обязательно. Да и нет у меня личного адвоката. Нужды не возникало.

Как-то так вышло, что после выяснения «обстоятельств, при которых был найден труп», мы с инспектором переключились на обсуждение личности нашедшего. Наверняка, к делу это отношения не имело, но проверить мою персону полицейские были обязаны. Это ясно даже такому далекому от криминального мира человеку, как я.

Ничего интересного о своей персоне поведать, увы, я не мог. Обычная, ничем не примечательная жизнь. Всё как у всех: нормальная семья, папа - экономист, мама -домохозяйка, старшая сестра – дизайнер интерьера. У меня тоже всё просто: школа, колледж, университет, работа. Вот с работой мне реально повезло. Практически сразу после получения диплома бакалавра-программиста (приколько звучит, согласен) английская фирма – не очень большая, но уважаемая в наших кругах – пригласила меня в швейцарский филиал для работы над проектом. Почему я – мальчишка-выпускник? Думаю, дело случая. Хотя, безусловно, и специализация у меня редкая. Я – программист-«протезист», исправляю баги в не мной написанных кодах, подставляю «костыли». Свое делать, конечно, приятнее и проще, чем чинить криво сделанное чужое. Потому-то нас – «протезистов» – и ценят выше.

Но это к делу не относится. В общем, в Швейцарии я проработал три с половиной года, неплохо получал, кое-что отложил. Месяц назад проект закончился, я вернулся в Лондон. Снял квартиру, повидался с родителями, потусил пару дней у сестры на острове Уайт. Пока не работаю, присматриваюсь. Благо, предложений достаточно – могу себе позволить повыбирать.

Вот, собственно, и всё. Похоже, моя биография инспектора заинтересовала мало. Задав парочку вопросов о соседях и их гостях (надеюсь, мои ответы ничем не повредят личной жизни женолюбивого соседа), записав контакты родителей и сестры (понятно, понятно, это его работа, что поделать), инспектор ушел, оставив бригаду экспертов и посоветовав мне переночевать у кого-нибудь из друзей или в гостинице. Потому что экспертам работы еще на несколько часов. Может, и мне самому будет неуютно в доме, где я сам и нашел труп.

Пожав плечами, я сказал инспектору, что с нервной системой у меня все в порядке, так что спать я предпочитаю дома. Но часов несколько погуляю – нашествие постороннего официального народа в мой тихий дом совершенно не радует.

Потом отдал запасные ключи старшему криминалисту, попросил, когда закончат, оставить их у консьержа, и ушел гулять.

С этого дня, точнее, позднего вечера, я начал вести дневник. Не блог, не аккаунт в соцсети, даже не файлик в Ворде. Обычный дневник: писать ручкой в бумажной тетради на девяносто шесть листов.

Зачем я это делал и продолжаю делать до сих пор – понятия не имею. Может, таким немудреным способом снимаю стресс, может, фиксирую происходящее и одновременно пытаюсь в нем разобраться. А, может, втайне надеюсь, что когда все закончится – как бы оно ни закончилось, – мои мемуары издадут стотысячным тиражом и я прославлюсь, как Агата Кристи или Эркюль Пуаро.

***

Прошло несколько дней, пять или шесть. Полиция меня не беспокоит, и это хорошо. С другой стороны, мне стало неприятно находиться дома, точнее, возвращаться туда. Каждый раз – после утренней пробежки или шопинга – я открываю дверь и невольно опускаю глаза. Смотрю на то место, где лежала мертвая девушка. Невольно переступаю через пустое пространство в коридоре или обхожу его, словно там все еще виден очерченный мелом силуэт.

Разумеется, никакого силуэта нет. Приглашенные клинеры тщательно отмыли всю квартиру. На всякий случай я вызвал и службу дезинфекции. Они ничего не обнаружили, но обрызгали комнату, кухню и коридор какой-то резко пахнущей жидкостью и часа два облучали всё ультрафиолетом.

Понимаю, это нервное. Я, знаете ли, не привык возвращаться домой и находить там трупы красивых девушек.

Придется научиться как-то жить с этим воспоминанием.

Я подумывал было сходить к психологу, но потом решил, что справлюсь сам. Много гуляю, хожу на старые фильмы в Соус-Бэнк, в музеи. Оказывается, в Лондоне их больше двух сотен. Меня это устраивает: есть чем заняться долгими летними днями.

Вечера же я тоже стараюсь проводить вне дома: сижу в спортбарах, гуляю в Хэмпстед Хитс или просто бесцельно брожу по улицам. Домой возвращаюсь только ночевать.

Наверное, стоит съездить к родителям или навестить сестру: судя по видеочатам, ее тоже расстроило случившееся со мной. Энджи – очень чувствительная и нервная девушка, к тому же очень привязана ко мне. Не удивительно, что она так переживает за младшего братишку.

Впрочем, Энджи не настаивала. Лишь робко заикнулась, что была бы рада повидаться со мной. Дескать, у нее сейчас не очень много работы, мы могли бы взять напрокат катер, прокатиться вдоль побережья. Говорила про какой-то симпатичный рыбный ресторанчик, про живописные пейзажи.

Наверное, надо все-таки съездить. Если не ради себя, то ради сестры. Она с детства любила рисовать в компании. Особенно в моей компании. Хоть я и был младшим, свои акварели и работы маслом Энджи прежде всего показывала мне – ждала одобрения или критики. Я-то рисовать не умею, поэтому искренне восхищался всем, что делала сестра.

Решено, на уик-энд поеду. Не годится огорчать мою любимую – лучшую из всех сестер на свете.

***

Сегодня вечером со мной случилось странное и неприятное происшествие. Я возвращался со ставшей уже привычной прогулки по Хэмпстед Хитс, и возле дома ко мне подскочил какой-то странный тип. Поначалу мне показалось, что он пьян или под дозой – покрасневшие глаза, растрепанные волосы, недельная или около того небритость, - но потом я понял, что мужчина чем-то сильно взволнован.

Он схватил меня за рукав – так крепко, что я не мог вырваться, - оттащил от подъезда и, не выпуская моей руки, понес, как мне показалось, какую-то невнятную околесицу.

Мне было трудно приноровиться к его речи: он говорил слишком быстро, заикался, брызгал мне в лицо слюной, словно захлебывался словами. Речь его была бессвязной, голос звучал то слишком громко, то тихо, почти неслышно.

Кое-как мне удалось разобрать, что он расспрашивает о мертвой девушке. Я удивился: единственный, кто знал о случившемся, кроме полицейского инспектора, - был наш консьерж, но он не из болтливых.

Я освободил рукав от цепких пальцев (это, надо признать, удалось мне не без труда), отошел на пару шагов и спокойно сказал:

- Если вас интересует эта бедняжка, обратитесь в полицию. Я ничем не могу вам помочь.

Мужчина замахал руками, протянул ко мне скрюченные пальцы, словно хотел схватить опять, опасаясь, что я сбегу, - и снова залопотал. По небритым щекам потекли слезы.

Наконец мне удалось разобрать, что погибшая приходилась ему дочерью. Он уже был в полиции – и на опознании, и позже заходил выяснить, как продвигается расследование, - но, разумеется, ничего не узнал. Понятно, такие дела редко раскрывают за несколько дней.

Увы, я ничем не мог помочь несчастному отцу. Поэтому увел его в ближайший паб, угостил парой бокалов бренди, произнес все полагающиеся в таких случаях слова сочувствия и ушел, оставив мистера Грина в чуть более спокойном состоянии. Хотя какое уж тут спокойствие. Сплошной стресс и позор.

Наверное, нужно было вызвать ему такси и отправить в гостиницу, но я не знал, где он остановился. Да и осиротевший отец явно никуда не хотел ехать, а хотел сидеть в баре и надрызгиваться дешевым виски. Интересно, почему дешевым? Или у него не было денег на хорошее?

Уже дома я понял, что больше всего зацепило меня в бессвязном, почти бредовом монологе бедняги. Та красивая рыжеволосая девушка приехала в Лондон с острова Уайт. С того самого острова, где последние пару лет живет и работает моя сестра. И куда я собираюсь поехать в ближайшие выходные.

***

Это был, пожалуй, наш самый грустный совместный уик-энд. Энджи и в обычном состоянии не слишком веселая и жизнерадостная девушка. Я бы охарактеризовал ее как серьезную (иногда чрезмерно), задумчивую и витающую в облаках молодую леди.

Но в этот раз все было совсем плохо.

Сестренка ждала меня на пристани. Когда я сошел с парома, - обняла и расплакалась. Я все понимаю: Энджи переживала за меня, и конечно ей было жаль погибшую девушку, - но такой бурной (применительно к темпераменту сестры) реакции я не ожидал.

Не ожидал и того, что увидел у нее дома.

В гостиной, на самом видном месте – над камином – висел портрет погибшей. Я подумал, что сестра нарисовала его по фотографии в газете или в сети. Как ни странно, работа была выполнена в реалистичном стиле (пейзажи Энджи обычно рисует в стиле, близком к импрессионистскому).

- Но зачем, дорогая? – удивился я. – Стоит ли принимать случившееся так близко к сердцу? К тому же эта картина будет напоминать тебе о трагедии. Нужно ли? Ведь это совершенно посторонний человек…

Губы у Энджи задрожали, но она сдержалась.

- Это не посторонний человек, брат. Это Эшли.

Ах да, Эшли! Вот уж не думал, что придется возвращаться к этой малоприятной истории.

Несколько месяцев назад Энджи сказала, что рассталась с Бобби – парнем, с которым прожила три с половиной года. Я, честно говоря, слегка расстроился. Бобби мне нравился: жизнерадостный, веселый, из тех, кто легко идет по жизни. Пожалуй, несколько простоват для моей умницы-сестренки, но, на мой взгляд, они прекрасно дополняли друг друга.

Видимо, Энджи все-таки чего-то не хватало в Роберте, раз она решила с ним расстаться. Тогда я подумал, что самое важное, настоящую близость, родство душ (простите за пафос) сестра нашла в новом партнере – Эшли.

Но, черт побери, кто же знал, что Эшли – девушка!

Я не сую нос в чужие постели, но все-таки испытываю некоторую брезгливость (разумеется, тщательно скрываемую) к людям нетрадиционной ориентации. Как хотите, что-то порочное, извращенное в этом есть. И не говорите мне о толерантности. Я достаточно владею собой, чтобы не показывать своего отношения им – геям и лесбиянкам, - но думать про них я могу все, что хочу. И вообще, от сестренки – натуральнейшей натуралки – такого фортеля не ожидал.

Да, я хочу, чтобы Энджи была счастлива. Собственно, это я и сказал, узнав о новом парне (тогда я думал, что парне). Спросил еще, не хочет ли сестра нас познакомить. Она ответила, что пока рано. Может быть, потом, если все сложится хорошо.

Вот мы и познакомились…

Хорошо, что я не брякнул этого вслух, потому что Энджи опять расплакалась. В тот момент мне не было дела ни до внезапной смены сексуальной ориентации сестры, ни до самой Эшли. Я думал только о том, какую боль должна была переживать Энджи, поэтому постарался утешить ее, как мог.

Да, это были очень грустные выходные. Но хорошо, что я приехал. Одной сестре было бы гораздо труднее справиться со всем этим.

***

Сегодня опять приходил инспектор. Тот, который то ли Джонсон, то ли Смитсон.

Мне показалось, что он выглядит уставшим, каким-то помятым. Под глазами синяки, лицо бледное. Я, без всякой задней мысли, посоветовал ему отдохнуть.

- Отдохнешь тут с вами, - буркнул инспектор. – Расскажите-ка мне о Роберте Брауне.

Значит, они подозревают Бобби.

Это плохо. Бобби – приятный парень, он мне всегда нравился.

С другой стороны, может, у него просто нет алиби, а, насколько я могу судить по детективным сериалам, проверять полагается всех знакомых и близких.

Странно, кстати, почему они не спрашивали об алиби меня. Хотя, опять-таки, если подумать: я же был в магазине, а там камеры. Да и по моей кредитке можно проверить, когда я платил и сколько. Может, - чем черт не шутит, - меня запомнила кассирша. Нет, это вряд ли. У них за день столько народа проходит, забудешь, как сам-то выглядишь.

В любом случае, алиби у меня есть.

Бобби я, разумеется, дал самую положительную характеристику. Он, конечно, парень эмоциональный, сильно расстроился, когда они с Энджи расстались. Приезжал ко мне поговорить. Надеялся, наверное, что я повлияю на сестренку.

Сидел на кухне, стучал кулаком по столу, кричал, что жить без Энджи не может.

Но это все проходяще – эмоции, крики. Да и не будет Бобби никого убивать. Максимум, дал бы сопернику по мордасам. А девушку в жизни бы пальцем не тронул.

Не знаю, поверил мне инспектор или нет, но, уже уходя, стоя в дверях, спросил – словно только что вспомнил:

- Кстати, как вы думаете, откуда у жертвы в мобильнике ваш номер телефона?

Я только улыбнулся. Уж дурачка-то из меня не надо делать. Это же известный прием – ошарашить внезапным вопросом, когда свидетель расслабился, думает, что все уже кончилось.

Пожал плечами.

- Понятия не имею. Мы не были знакомы. Может, Энджи дала?

- Она говорит, что не давала.

Значит, не давала. Сестренка у меня не врунишка. Да и незачем ей обманывать полицию?

- Тогда эта девушка могла сама взять. У Энджи нет пароля на мобильнике.

- Может быть. Но зачем?

- Да кто ж ее знает, - я снова пожал плечами. – Познакомиться решила. Или просто, на всякий случай. Знаете, форс-мажоры никто не отменял: вдруг бы с сестрой что-то случилось. А тут связь есть.

- Возможно. Только саму мисс Грин это от, как вы выразились, форс-мажора не спасло.

- Меня тоже. К сожалению.

***

День сегодня выдался суматошный, поэтому до дневника я добрался только к вечеру.

Не люблю такие дни.

Утром – собеседование в одной достаточно крупной фирме. Нет, я сразу решил отказаться, но, разумеется, не стал говорить этого вслух, а обещал подумать. Хотя условия у них были не самые лучшие. Должны же понимать: специалист моей квалификации стоит дороже. Значительно дороже.

Потом возле дверей меня встретил консьерж. Он начал было о погоде, но, посмотрев на меня, перешел к делу. Точнее, к тому, что он считал делом. Дескать, эта девушка – мисс Эшли Грин – приходила тогда, утром, в день, когда ее убили. Назвалась подругой моей сестры (что в какой-то степени было правдой), просила открыть ей подъезд.

- Она выглядела вполне приличной, эта мисс. Я сказал ей, что вас, скорее всего, нет дома, но она ответила, что подождет. И ключ от квартиры у нее был. А я просто хотел услужить красивой леди.

- Вы оказали ей плохую услугу.

- Дело в том, что… - консьерж замялся, - я был уверен, что вас нет дома. Я знаю, вы человек привычки, и в это время всегда ходите в магазин. Да и леди это подтвердила.

- Так оно и было.

- Нет, не так. Вы ушли спустя несколько минут. Мусорщик сказал, что видел, как вы выходили через заднюю дверь.

- Значит, мы с мисс Грин разминулись.

- Оно да, конечно…

- Послушайте, если вы считаете это важным, расскажите полиции. Мне-то зачем говорить?

Дурак явно пытался меня шантажировать! Вот уж чего не ожидал от него.

Рассерженный, я поднялся к себе. И тут позвонила Энджи.

Захлебываясь слезами, говорила, как Эшли хотела познакомиться со мной, убедить меня, что в их отношениях с сестрой нет ничего плохого.

- Энджи, милая, да я вовсе так не думаю. Конечно, мне нравился Бобби, и ты знаешь, что я думаю про геев, но ведь ты моя сестра. Я люблю тебя. Я бы никогда…

Энджи, кажется, хотела еще что-то сказать, но расплакалась и отключилась.

Я очень переживаю за нее. Кажется, ее чувства к этой Эшли были куда сильнее, чем можно предполагать. Это плохо. Очень плохо.

Может быть, поговорить с Бобби? Пусть он встретится с Энджи, поболтает, пригласит ее куда-нибудь. Так, чисто по-дружески. А там – кто знает, как пойдут дела.

***

Сегодня звонил Бобби. Он виделся с сестрой.

Все оказалось еще хуже, чем мы оба предполагали. Эта мисс Грин (черт бы ее побрал!) повстречалась с Энджи пару месяцев, а потом заявила, что у отношений нет будущего, поэтому продолжать их не стоит. Сестра, которая успела, похоже, серьезно влюбиться (и как ее только угораздило!), расстроилась. Уговаривала подругу подождать, попытаться что-то наладить, но Эшли была непреклонна.

А, может, просто не хотела тратить время зря на девушку, к которой не испытывала серьезных чувств. В общем, они поссорились.

Наверное, эта Эшли была все-таки не совсем пропащей, и по-своему желала подружке добра. Бобби сказал, она пыталась утешить сестру, предлагала «остаться друзьями», советовала помириться с бывшим парнем. Она, видите ли, поняла, что Энджи не создана для таких отношений, и в глубине души по-прежнему предпочитает общаться с мужчиной.

Вот же навязалась на нашу голову! Сначала сбила сестру с пути, поломала ей жизнь, а потом утешать взялась! Лучше бы вообще не появлялась в нашей жизни, чертова кукла.

Бобби тоже расстроен. По-моему, он до сих пор любит Энджи и хочет быть с ней. Я посоветовал ему не торопить события, дать время сестренке прийти в себя. Бог его знает, сколько этого самого времени понадобится, но нужно потерпеть - так будет лучше для них обоих.

Мне все меньше и меньше жаль мисс Грин. Конечно, умереть такой молодой и такой жуткой смертью – ужасно, но она принесла в нашу жизнь столько боли, столько беспокойства. К тому же я начинаю подозревать, что очаровательная Эшли была девушкой, скажем так, не обремененной моральными принципами. Иначе откуда у нее ключи от моей квартиры, мой номер телефона.

И зачем она приезжала ко мне? Знакомиться с братом считай уже бывшей подруги? Глупо. Но тогда для чего?

***

Полночи я проворочался без сна, потом провалился в глубокое забытье, больше похожее на обморок. Когда я проснулся, нет, скорее, очнулся, часы показывали половину пятого утра.

Во сне, который я не запомнил, но в котором мы ругались с Энджи (чего в здравом уме я себе даже вообразить не могу!) ко мне пришло решение задачи. Все фрагменты программы, все строчки кода сложились в красивый, изящный и элегантный в своей простоте рисунок.

Не хватает только одной детали. Почему Эшли Грин нужно было умереть здесь, в Лондоне, в моей квартире?

И на этот вопрос мне может ответить только один человек. Но он никогда мне ничего не расскажет. Прежде всего потому, что я никогда не спрошу.

Эпилог

Все закончилось в тот день, когда, вернувшись из супермаркета, я нашел дома инспектора Джонсона. К счастью, в добром здравии.

Джонсон сидел в гостиной и увлеченно читал мой дневник. Тот самый, в тетрадке на девяносто шесть листов.

По комнатам и кухне ходили какие-то люди, видимо, эксперты. Не знаю, что они искали, но уверен, что так ничего и не нашли.

- Вы очень умный человек, сэр, - сказал Джонсон вместо приветствия. – Но и умные люди совершают ошибки.

- И, как я понимаю, эту… - я ткнул пальцем в дневник, - …вы считаете главной.

- О нет! У меня было достаточно косвенных улик, когда я получал ордера на обыск и арест. Но документ в высшей степени показательный. Думаю, и прокурору, и судье будет интересно с ним ознакомиться…Не беспокойтесь, ваш адвокат тоже получит к нему доступ.

Я вздохнул и развел руками. Ну не драться же с этим то ли Джонсоном, то ли Смитсоном, в самом деле. Это уже ничего не изменит.

Зато теперь я точно знаю, что больше никогда не буду вести дневник. Хотя времени у меня более чем достаточно – пожизненно.

Энджи не пришла повидаться со мной в тюрьму, хоть я и просил ее об этом через адвоката. Не пришла она и на суд. Я ее понимаю. Ей было трудно посмотреть мне в глаза после всего случившегося.

Я люблю сестру. И хочу, чтобы она была счастлива. Несмотря ни на что.

Надеюсь, Энджи когда-нибудь поймет: любовь – это желание блага и добра любимому, а не власть над другим человеком, не всеразрушающая сила.

Но для этого нужно изменить код, переписать «с нуля» всю программу. И никакие «костыли» тут не помогут.