Убийства хорошего тона

Скорпион в шоколаде, или Литературное общество «Семь фонарей»

Лорд Валентайн Томас Эштон понял, что вечер безнадёжно испорчен, ещё до того, как подали шампанское.

Дом леди Уэтерби был залит светом, переполнен людьми и заставлен белыми лилиями. Их тяжёлый сладковатый запах смешивался с сигарным дымом и горячим шоколадом, который разносили из зимнего сада. За высокими окнами моросил мелкий ноябрьский дождь. Кареты одна за другой подкатывали к крыльцу, лакеи принимали мокрые плащи, а из гостиной время от времени долетал смех — звонкий, оживлённый, похожий на посуду, которую пока ещё не успели разбить.

Эштон стоял у высокого мраморного камина и с отсутствующим видом рассматривал шампанское в своём бокале, будто на дне могла обнаружиться уважительная причина покинуть дом.

Чёрный вечерний костюм сидел на нём безукоризненно и при этом выглядел так, словно Валентайн потратил на одежду меньше времени, чем его камердинер — на выбор запонок. Светлые волосы, тёплого тёмно-золотого оттенка, были зачёсаны назад, но длинные волнистые пряди уже начинали выбиваться у лица. На левом виске резко проступала узкая седая полоса. Она появилась слишком рано и шла ему настолько неприлично хорошо, что Эштон давно перестал считать её недостатком.

В левом ухе покачивалась тонкая серьга незнакомой работы — тёмный металл, маленький янтарный камень и длинная подвеска. Высокий воротник скрывал большую часть старого шрама, но возле уха оставался виден светлый неровный край. Оттуда рубец уходил вниз по шее.

О происхождении серьги в Лондоне существовало не меньше версий, чем о шраме. В одной фигурировали Стамбул и ревнивый муж, в другой — Бомбей и нож, в третьей почему-то русский князь. Сам Валентайн никогда ничего не уточнял. Светское общество прекрасно справлялось без его помощи.

Он лениво взглянул на часы.

— Двадцать одна минута, Бернард.

— Двадцать две, милорд.

Валентайн поднял глаза.

Бернард уже стоял рядом с чашкой кофе, хотя просьбы о кофе не поступало. Высокий, сухой, седой, безукоризненно затянутый в чёрный фрак, с годами он всё меньше походил на дворецкого и всё больше — на человека, который однажды будет присутствовать при Страшном суде исключительно затем, чтобы негромко поправить Господа в датах.

— Мы вошли сюда без трёх восемь.

— Без двух.

— Когда-нибудь я вас уволю.

— Вы обещаете это с девятнадцати лет, милорд.

Эштон без сопротивления отдал ему бокал и принял кофе.

— Кто они?

— Литературное общество «Семь фонарей».

— Уже тревожно.

— Их ежегодное состязание предполагает рассказ ровно из семи предложений.

Валентайн попробовал кофе и посмотрел на Бернарда поверх чашки. В тёплом свете люстры ореховые глаза отливали янтарём.

— Почему именно семь?

— Основательница считает, что восьмое свидетельствует об отсутствии дисциплины.

— А шестое?

— О недостатке таланта.

— Исключительно удобная система.

— Для основательницы — несомненно.

Бернард едва заметно повернул голову, указывая куда-то за плечо Валентайна.

— Вон она.

Мисс Агата Брамбл действительно не нуждалась в представлении. Её присутствие само по себе напоминало объявление, сделанное достаточно громким голосом.

Она распоряжалась возле десертного стола в тяжёлом платье густого винного цвета, щедро отделанном чёрным кружевом и несколько тесном в талии. Агате было около пятидесяти. Крупная, широкоплечая, с тяжёлыми руками и мощной фигурой, она двигалась с уверенностью человека, который никогда не проверяет, уступят ли ему дорогу.

Волосы были собраны высоко. Их линия отступала ото лба несколько дальше, чем предписывала нынешняя мода, зато причёску удерживало такое количество жемчужных шпилек, что она, вероятно, пережила бы падение кабинета министров.

Агата расхохоталась чему-то, сказанному молодым человеком рядом, и на другом конце стола едва слышно отозвались чашки.

— Бог мой, — без всякого выражения произнёс Валентайн.

— Именно поэтому я и счёл нужным обратить на неё ваше внимание.

Эштон покосился на дворецкого.

— Вы уже успели собрать сведения?

— Разумеется.

— Мы здесь двадцать две минуты.

— Двадцать три. Мне стало скучно на одиннадцатой.

Когда-то мисс Брамбл приехала в столицу из Йоркшира с двумя чемоданами и твёрдым убеждением, что Лондон давно её ждёт. Сам Лондон, судя по последующим пятнадцати годам, оказался об этом совершенно не осведомлён.

Агата успела обозревать трактиры, писать о театре, поссориться с одним издателем, помириться с ним, снова поссориться и наконец основать собственный литературный салон. Её денежные дела считались предметом исключительно деликатным и потому обсуждались повсеместно. Мисс Брамбл снимала меблированные комнаты, регулярно меняла адреса и обладала редким даром занимать сравнительно небольшие суммы у такого количества знакомых, что по отдельности никто не чувствовал себя настоящим кредитором. Вместе они вполне могли бы открыть банк.

— Трактиры? — переспросил Валентайн.

— Несколько лет она вела колонку о лондонских питейных заведениях. Портер пользовался её особенной любовью.

— Профессиональный интерес?

— Настолько профессиональный, насколько четыре кружки позволяют сохранить беспристрастность суждения.

Эштон чуть улыбнулся.

— Почему перестала?

Бернард выдержал паузу.

— Владелец одной пивоварни пригрозил ей судом.

— Из-за разгромной статьи?

— Из-за неоплаченного счёта.

Валентайн рассмеялся и впервые посмотрел на Агату не из чистого чувства обречённости, а с некоторым интересом.

Сам он давно бы уже покинул этот дом, если бы не покойный лорд Уэтерби. За несколько недель до смерти тот вытребовал с Эштона обещание хотя бы изредка появляться на раутах его жены.

— Она терпеть не может оставаться одна среди этих людей, — сказал тогда Уэтерби.

Валентайн заметил, что весьма неплохо её понимает.

Обещание, однако, дал.

Леди Уэтерби пользовалась им без всякого стеснения и приглашала Эштона регулярно. Он являлся достаточно часто, чтобы не считать себя клятвопреступником, и достаточно редко, чтобы не начать ненавидеть покойного друга.

Сегодня, по его расчётам, долг был исполнен уже минут пятнадцать назад.

Рядом с Агатой как раз расположились миссис Фэллоуз и поэт Арчибальд Крейн. Миссис Фэллоуз, сухонькая женщина с острым носом и жемчужным ожерельем, говорила достаточно тихо, чтобы считать разговор конфиденциальным, и достаточно громко, чтобы его слышали все в радиусе нескольких ярдов.

— Я терпеть не могу сплетен, — заявила она, поправляя жемчуг. — По-моему, это худшая форма человеческого лицемерия.

— Совершенно с вами согласен, — почтительно отозвался Крейн.

— Улыбаются человеку в лицо, а стоит отвернуться — начинают разбирать по косточкам.

— Отвратительно.

— Именно. Кстати, вы слышали, что Агате опять отказали в кредите?

Крейн немедленно придвинулся ближе.

— Нет.

— Я тоже не слышала. Мне просто рассказали.

— Кто?

— Какая разница? Не следует поощрять сплетни.

— Разумеется.

Миссис Фэллоуз ненадолго умолкла, проводила взглядом проходившую мимо Агату и добавила:

— А квартиру она всё-таки меняет.

Эштон отпил кофе.

— Кажется, это общество начинает мне нравиться.

— Я знал, что убийство нам не понадобится.

Бернард ошибся приблизительно на двадцать пять минут.

По случаю нынешнего состязания Агата придумала церемонию, которую сама считала особенно изящной. Каждый из семи финалистов принёс небольшую коробку конфет и карточку с названием рассказа. После объявления победителя авторы должны были по очереди прочесть по одному предложению из своих произведений.

Валентайн некоторое время обдумывал услышанное.

— Семь авторов читают по одному предложению?

— Именно.

— Из семи разных рассказов.

— Да, милорд.

— И что в итоге должно получиться?

Бернард оглядел собравшихся.

— Подозреваю, литература.

Тем временем Агата уже приступила к конфетам.

У неё была привычка, хорошо известная постоянным посетителям салона: десертным приборам в чужих домах она не доверяла и потому приносила собственные. Маленькая серебряная вилочка хранилась в тёмно-красном сафьяновом футляре, аккуратно уложенном в сумку. По словам самой мисс Брамбл, эта предусмотрительность избавляла её от необходимости полагаться на добросовестность чужой кухонной прислуги.

Бернард однажды заметил бы, что подобное недоверие к серебру удивительно для женщины, столь охотно доверявшей окружающим оплачивать её счета.

Пока, однако, он промолчал.

Конфеты Агата тоже не кусала. Это, по её мнению, было привычкой людей, не умеющих обращаться ни с шоколадом, ни с собой. Каждую она клала на небольшую фарфоровую тарелку, аккуратно рассекала серебряной трёхзубой вилочкой, изучала начинку и лишь затем пробовала половину.

Первая вызвала лёгкое движение бровей.

— Слишком много сахара. Попытка скрыть отсутствие содержания.

Вокруг послушно засмеялись. Автор подарка, судя по лицу, предпочёл бы умереть немного раньше.

Вторую конфету Агата признала «неплохой, но вторичной», третью — «приятной безделицей, не заслуживающей повторного прочтения».

Валентайн наблюдал за ней с чашкой в руке и понемногу начинал понимать, почему у этой женщины так много знакомых и так мало друзей.

— Она рецензирует десерт.

— Провинцию можно покинуть, милорд.

Валентайн покосился на него.

— Но?

— Не всегда взаимно.

Четвёртая конфета лежала в маленькой коробке из тёмного картона. Почти чёрный шоколад украшала тонкая полоска засахаренной вишни.

Крейн в это время наклонился к миссис Фэллоуз и шепнул ей что-то на ухо. Оба посмотрели на Агату и почти одновременно отвели глаза.

Мисс Брамбл ничего не заметила. Поддела конфету вилочкой, разрезала пополам и отправила одну половину в рот.

— Вот здесь хотя бы…

Фраза оборвалась.

Агата несколько раз быстро провела языком по нижней губе, словно та вдруг онемела, и попыталась сглотнуть. Не получилось.

Сначала это заметили только стоявшие ближе к столу. У камина ещё разговаривали, возле рояля кто-то засмеялся, лакей разливал шампанское. Вокруг Агаты уже становилось тихо.

Она нахмурилась, посмотрела на собственную руку, будто та вдруг перестала ей принадлежать.

Серебряная вилочка звякнула о фарфор.

Агата судорожно вдохнула и прижала пальцы к горлу. На нижней губе появилась тёмно-красная полоска — она прикусила её до крови.

Валентайн поставил чашку и встал.

Женщина качнулась назад, затем резко подалась вперёд и задела локтем бокал с бургундским. Вино хлынуло на белую скатерть. Бокал покатился следом, сорвался со стола и разбился.

Теперь обернулась вся гостиная.

Агата схватилась за скатерть в попытке удержаться.

Не удержалась.

Жемчужная нить лопнула при падении. Бусины застучали по паркету вперемешку с осколками; одна докатилась до носка туфли подоспевшего Эштона.

Он успел подхватить Агату прежде, чем она ударилась лицом о пол. Вес навалился на руки сразу, без предупреждения. Ещё секунду назад она была шумной, властной, занимала собой половину комнаты. Теперь — просто тяжёлое обмякшее тело.

— Врача, — бросил Валентайн.

Кто-то уже бросился за врачом.

Валентайн опустился на колено, всё ещё поддерживая Агату под плечи. Одна длинная светлая прядь упала ему на лицо; он раздражённо мотнул головой, не имея свободной руки, чтобы её убрать. Тёмная кровь от прикушенной губы стекала женщине по подбородку и уже добралась до кружева на груди.

Глаза Агаты ещё двигались — быстро, испуганно, перебирая лица вокруг. На мгновение она нашла Эштона и будто узнала.

Губы шевельнулись.

Валентайн наклонился ниже, почти коснувшись серьгой её виска, но разобрал только сиплый выдох. Через несколько секунд Агата перестала смотреть на него и уставилась куда-то мимо, в свет люстры.

К счастью, среди гостей оказался врач. Он добрался до Агаты раньше, чем кто-либо успел послать за ним наружу, оттеснил Эштона, расстегнул кружево у неё на горле и коротко потребовал воды. Вокруг немедленно нашлось полдюжины желающих помочь и вдвое больше тех, кто хотел видеть.

Распоряжения звучали всё реже.

Наконец врач замолчал и выпрямился.

Этого оказалось достаточно.

Кто-то всхлипнул. У рояля женщина быстро перекрестилась. Леди Уэтерби стояла у двери зимнего сада, обеими руками сжимая веер, хотя раскрыть его так и не догадалась.

Бернард появился рядом с Валентайном уже без прежней насмешливости.

— За констеблем послали, милорд. Двери я велел закрыть.

Эштон поднялся, расправил затёкшее плечо и только теперь увидел на белой манжете маленькое тёмное пятно.

— Никого не выпускать.

— Я уже распорядился.

— Я обращался скорее к гостям.

Бернард оглядел комнату, где первые потрясённые шепотки уже начинали складываться в версии.

— Они слушаются заметно хуже прислуги.

У десертного стола вскрикнула миссис Фэллоуз.

Звук вышел таким пронзительным, что несколько человек шарахнулись ещё до того, как поняли причину. Она стояла, прижав ладонь к груди, и смотрела в открытую серебряную сахарницу.

Между белыми кубиками лежал скорпион.

Небольшой, чёрный, с подогнутыми лапками и загнутым над спиной хвостом. На фоне сахара он выглядел почти нарочито.

Этого хватило.

По комнате сразу поползло слово «яд».

— Боже милостивый, — выдохнул Крейн.

Миссис Фэллоуз вцепилась в его локоть.

— Я всегда говорила, что подобная экзотика до добра не доводит.

Крейн повернулся к ней.

— Вы знали о скорпионе?

— Конечно нет!

— Тогда о какой именно экзотике вы всегда говорили?

Миссис Фэллоуз выпрямилась и предпочла достоинство дальнейшим объяснениям.

Инспектор Генри Фосс приехал меньше чем через двадцать минут и довольно быстро разочаровал тех, кто ожидал увидеть либо сыщика из дешёвого романа, либо почтительного полицейского, робеющего перед хорошей фамилией.

Ему было около сорока. Худощавый, аккуратно подстриженный, в неброском тёмном пальто, он имел спокойное лицо человека, привыкшего сначала слушать, а уже потом решать, что перед ним идиот.

Фосс бегло осмотрел гостиную, поговорил с врачом, после чего велел развести гостей и прислугу по разным комнатам. Только после этого он подошёл к Эштону.

— Вы держали мисс Брамбл после падения?

— Да.

— Стол трогали?

— Нет.

— Вилку?

— Тоже нет.

— Она что-нибудь сказала?

— Пыталась. Не успела.

Фосс кивнул и посмотрел на испачканную манжету.

— Кровь её?

Валентайн тоже опустил взгляд.

— Насколько мне известно.

— Хорошо.

— Редко слышу это слово применительно к чужой крови на собственной рубашке.

Уголок рта инспектора едва заметно дрогнул.

Бернард тем временем остановился возле сахарницы и рассматривал скорпиона с таким вниманием, будто ему принесли сомнительную антикварную вещицу и попросили назвать век.

— Не трогайте, — сказал Фосс, не оборачиваясь.

— Я и не собирался.

Теперь инспектор посмотрел на него.

— Вы слишком заинтересованы для дворецкого.

— Я не так стар, инспектор, чтобы интересоваться исключительно серебром и временем завтрака.

Фосс подошёл к столу и присел. Несколько секунд разглядывал скорпиона, не касаясь ни сахарницы, ни лежавших рядом щипцов.

— Он умер не сегодня.

Бернард слегка наклонил голову.

— Со вчерашнего дня, полагаю.

— Возможно. Уже подсох.

— Значит, декорация.

Валентайн подошёл ближе.

— Причём весьма старательная.

Фосс выпрямился.

— Именно поэтому она мне и не нравится. Настоящая улика обычно не старается первой представиться полиции.

С дивана донёсся голос Крейна:

— Вам её совсем не жаль?

Эштон медленно оглядел гостиную. Опрокинутые бокалы, бургундское на скатерти, жемчуг среди осколков. Агату уже прикрыли светлой тканью, и только край винного платья оставался виден у пола.

— На четвёртой конфете жалость становится дурным тоном.

Бернард слегка повернул голову.

— Милорд.

— Что?

— Хорошая фраза.

— Не записывайте.

Фосс услышал. По лицу было видно, что профессиональное достоинство сейчас требует от него не реагировать.

Он снова занялся столом и заметно дольше скорпиона рассматривал серебряную вилочку.

— Конфеты пока останутся здесь. Проверим каждую. Но если смерть действительно вызвана ядом, я бы начал с прибора.

Валентайн присел напротив, опершись предплечьем о колено. Седая прядь снова выбилась у левого виска; на этот раз он убрал её пальцами.

— Потому что первые три она ела той же вилкой?

— Именно. Первые признаки могли появиться не сразу. Четвёртая конфета просто оказалась последней, которую она успела попробовать.

Валентайн чуть прищурился.

— Значит, все три предыдущие рецензии она уже произносила отравленной.

— Похоже на то.

— Впечатляющая преданность ремеслу.

Бернард посмотрел на него.

— Милорд.

— Я совершенно серьёзно. Кроме того, вилка принадлежала самой Агате.

Фосс поднял глаза.

— Откуда вы знаете?

Валентайн кивнул на Бернарда.

— Он знает всё. Я лишь вынужден жить рядом с последствиями.

— Мисс Брамбл принесла прибор с собой, — подтвердил Бернард. — Серебряная вилочка хранилась в сафьяновом футляре. Её обычная привычка.

Фосс осторожно убрал вилку отдельно.

— Тогда кухню я пока оставлю в покое. Если яд обнаружится на приборе, интереснее будет выяснить, кто мог добраться до её вещей до десерта.

— Значит, повар оправдан? — спросил Валентайн.

Бернард сложил руки за спиной.

— Повар лишь талантливый соучастник с рекомендациями, инспектор.

Фосс посмотрел на ряд пирожных.

— Если он отвечает за эклеры, готов учесть это как смягчающее обстоятельство.

Эштон впервые взглянул на него с явным одобрением.

— Вы мне нравитесь.

— Не спешите, милорд. Я намерен задержать всех присутствующих, пока не закончу первые опросы.

Валентайн повернулся к Бернарду.

— Нет. Уже перестал.

— Вы так непостоянны в чувствах.

К часу ночи первоначальный хаос утих. Вместо него обнаружилось другое затруднение: почти каждый второй член «Семи фонарей» имел к покойной собственную претензию, а каждый третий считал нравственным долгом сообщить полиции о претензиях остальных.

Агата задолжала деньги нескольким знакомым. У одного автора без разрешения переписала половину рассказа, а когда тот возмутился, объявила произошедшее «совместной редакционной работой». Другого исключила из общества за восьмое предложение. Ещё двое помнили публичные рецензии, после которых несколько месяцев не появлялись на литературных вечерах.

Чем дольше Фосс задавал вопросы, тем меньше убийство походило на загадку с недостатком подозреваемых.

Миссис Фэллоуз подошла к делу тоньше остальных.

— Я ни в чём не обвиняю покойную, инспектор. Это было бы низко.

— Разумеется.

— Просто однажды я рассказала ей замысел.

— Какой?

— Сейчас это уже неважно. Через четыре дня ровно тот же замысел появился в её рассказе.

Фосс сделал короткую запись.

— Вы считаете, она его присвоила?

— Боже упаси. Я вообще стараюсь никого не судить.

Инспектор на секунду оторвался от блокнота.

— Тогда зачем вы мне это рассказываете?

Миссис Фэллоуз слегка растерялась.

— Чтобы у вас была полная картина.

— Понимаю.

— Совпадения бывают.

— Бывают.

— Но не настолько подробные.

Фосс снова что-то записал.

— Хорошо.

— И я никогда не называла её воровкой.

Он поднял глаза.

— Я тоже.

Это, кажется, задело её сильнее всего.

Через пять минут, выйдя после разговора с инспектором, миссис Фэллоуз уже стояла с Крейном в коридоре и говорила особым шёпотом, который существует исключительно для распространения конфиденциальных сведений.

— Я была предельно корректна. В отличие от некоторых.

— Безусловно.

— А вы что ему рассказали?

— Ничего.

— Даже про долги?

Крейн невинно моргнул.

— Какие долги?

Она понимающе покачала головой.

— Вот именно. Совершенно не наше дело.

Ближе к двум Валентайн перебрался в библиотеку леди Уэтерби. После гостиной, где уже несколько часов шептались, плакали, строили версии и требовали отпустить домой, почти пустая комната казалась роскошью. Тёмные шкафы поднимались до самого потолка, на письменном столе горела зелёная лампа, в камине лениво оседали угли.

Эштон устроился в глубоком кожаном кресле, вытянул длинные ноги и расстегнул верхнюю пуговицу жилета. Воротник тоже слегка разошёлся, открыв ещё несколько сантиметров старого шрама на шее. Волосы окончательно перестали повиноваться приличиям и светлые волны легли на воротник.

Кофе на столике давно остыл. Последний час Валентайн только изредка брал чашку в руку, вспоминал о её содержимом и ставил обратно.

Бернард появлялся примерно раз в четверть часа и неизменно приносил новый кусок чужой биографии. Добывал он сведения с такой лёгкостью, что Валентайн временами предпочитал не спрашивать о методах.

— Мисс Брамбл задолжала прежнему издателю сто двадцать фунтов.

Валентайн едва поднял глаза от книги, которую уже минут десять держал раскрытой на одной странице.

— Скучно.

— Его жене ещё сорок.

Книга медленно закрылась.

— Уже лучше.

— Жена не знает о долге мужу.

— Продолжайте.

— А издатель не знает, что его жена давала мисс Брамбл деньги.

Эштон откинул голову на спинку кресла.

— Вот теперь мне почти жаль, что Агата умерла. У женщины обнаруживаются способности.

Бернард позволил себе короткую улыбку.

— Это ещё не всё. Мистер Крейн утверждает, что она увела у него любовника.

— Того светловолосого мужчину, который весь вечер стоял у окна с выражением лица будто он, уже мысленно пересёк Ла-Манш?

— Именно его.

— Он в курсе?

— Отрицает не только связь, но и знакомство с мистером Крейном.

Валентайн прикрыл глаза.

— Великолепно.

— Миссис Фэллоуз считает происходящее доказательством нравственного падения обоих.

— Какая выносливая женщина. Столько осуждения за один вечер и ни минуты отдыха.

Бернард ничего не ответил, только взглянул на часы.

Валентайн проследил за его взглядом и вдруг понял, что сам уже давно перестал считать минуты.

Дворецкий посмотрел на нетронутый кофе.

— Вам интересно.

— Мне совершенно неинтересно.

— Разумеется.

Эштон положил книгу на подлокотник.

— Я всего лишь хочу понять, кто ухитрился убить женщину посреди гостиной в доме, куда я являюсь исключительно во исполнение обещания покойнику.

— Лорд Уэтерби просил вас навещать супругу, а не расследовать убийства на её раутах.

— Он недостаточно подробно сформулировал условия.

— Следовало привлечь нотариуса.

— Я был молод и доверчив.

Бернард посмотрел на него.

— Вам было тридцать один.

— Именно. Практически ребёнок.

Дверь библиотеки открылась раньше, чем дворецкий успел ответить.

Фосс вошёл без церемоний, на ходу снял перчатки и сунул их в карман пальто.

— С вилкой стало интереснее, — сказал Фосс. — Врач отправил соскоб знакомому химику. Тот пока осторожничает, но говорит о растительном алкалоиде. Вероятнее всего — аконит.

Валентайн отложил книгу.

— Уже?

— Уже — только «вероятнее всего». Чтобы утверждать наверняка, ему понадобится больше времени. Но симптомы совпадают. На конфетах, насколько пока можно судить, ничего подозрительного нет.

— А на вилке?

— Есть. И тот же след обнаружили внутри сафьянового футляра.

Бернард тихо вздохнул.

— Шоколад оправдан. Это приятно.

— Не весь, — сказал Фосс, принимая предложенное Эштоном кресло. — Судя по показаниям трёх свидетелей, третья конфета всё-таки была преступлением против вкуса.

Валентайн усмехнулся.

— Инспектор, продолжайте в том же духе, и я прощу вам задержание.

Фосс достал из внутреннего кармана небольшой блокнот и раскрыл его на заложенной странице.

— Вилка принадлежала мисс Брамбл. Она хранила её в сафьяновом футляре, футляр — в сумке. По приезде сумку отнесли наверх, в маленькую гостевую комнату рядом с дамской уборной. За вечер туда заходили пятеро.

— Уже лучше, чем двадцать восемь.

— Двое из прислуги. Были там вместе, приносили бельё для хозяйки. Один из гостей открыл не ту дверь и сразу вышел. Миссис Фэллоуз поднималась поправить пудру.

— Разумеется.

— И мисс Летиция Вейн, секретарь покойной.

Бернард едва заметно поднял бровь.

Другой человек, пожалуй, ничего бы не увидел. Валентайн знал Бернарда слишком давно.

— Что?

— Ничего, милорд.

— Вы сейчас изобразили своё «ничего».

Фосс перевёл взгляд с него на дворецкого.

Бернард смирился.

— Мне показалось любопытным, что мисс Вейн — единственный человек за весь вечер, который ни разу не сообщил мне ничего дурного о своей покойной нанимательнице.

— И вы считаете это подозрительным? — спросил Фосс.

— В другом доме — признаком воспитания. В этом я бы не торопился.

Летицию, Валентайн вспомнил сразу.

Почти весь вечер она просидела чуть в стороне от остальных, с блокнотом на коленях, иногда вставала по просьбе Агаты, что-то находила, кому-то передавала записку и снова возвращалась на место. При жизни нанимательницы на неё почти никто не смотрел. Теперь это обстоятельство само по себе привлекало внимание.

Летиции было около тридцати пяти. Худощавая, с тонким спокойным лицом и каштановыми волосами, гладко собранными на затылке. Простое серое платье без кружев, узкое серебряное кольцо, старые чернильные пятна на пальцах. Говорила она негромко и никогда не перебивала — редкое качество в обществе, где большинство считало паузу в чужой речи личным приглашением.

— Она ведёт дела общества? — спросил Валентайн.

— Практически все, — ответил Бернард. — Переписку, списки участников, взносы, приглашения, программу вечеров. Редактирует тексты.

— А мисс Брамбл?

Бернард чуть помедлил.

— Основывает.

Фосс посмотрел на него поверх блокнота.

— Всё это успела рассказать прислуга?

— Лишь половину. Остальное было достаточно посмотреть.

— Какая половина от прислуги?

— Самая интересная.

Инспектор покачал головой, но спорить не стал.

— Мисс Вейн действительно поднималась в ту комнату. По её словам, за шалью мисс Брамбл. Две горничные это подтверждают. Она знала о вилке, наверняка знала, где та хранится, и могла открыть сумку.

Валентайн несколько секунд смотрел на огонь.

— Но могла — ещё не значит открыла.

— Именно, — спокойно сказал Фосс. — Поэтому арестовывать её я не собираюсь.

Это Эштону понравилось. Он поднялся, одёрнул жилет и убрал с лица светлую прядь.

— Покажите мне стол ещё раз.

Когда они вернулись в гостиную, прежнего шума уже не было. Часть ламп погасили, гостей развели по соседним комнатам, и большой зал неожиданно показался почти пустым. По распоряжению Фосса ничего не трогали. Бургундское на белой скатерти успело потемнеть; возле ножки стола поблёскивали осколки, среди них лежало несколько жемчужин. Одна укатилась дальше остальных и тускло белела возле стены.

Скорпиона уже унесли.

Без него стол выглядел менее театрально. И почему-то хуже.

Валентайн неспешно прошёл вдоль раскрытых коробок.

— Четвёртая.

— Её смерть после четвёртой конфеты ничего не доказывает, — напомнил Фосс. — Если аконит был на вилке с самого начала, первые признаки могли появиться позже.

— Я не о яде.

Инспектор подошёл ближе.

Эштон указал на край стола.

— Сахарница стояла здесь. Рядом с четвёртой коробкой. Скорпиона посадили в белый сахар не ради тонкости замысла — его должны были заметить.

— Но не обязательно именно после падения мисс Брамбл.

— Не обязательно, — согласился Валентайн. — Зато тот, кто его туда положил, знал расположение стола. Возможно, и порядок дегустации.

Фосс помолчал.

— Возможно.

Вот это слово Эштону понравилось заметно меньше.

На столе лежали семь карточек финалистов. Коробки стояли в том же порядке, в каком Агата собиралась их открывать. Всё было заранее пронумеровано.

— Кто это раскладывал?

Фосс потянулся за программой, но за спиной у него негромко кашлянул Бернард.

Валентайн обернулся.

— Вы знали.

— Подозревал.

— И молчали?

— Мне показалось невежливым лишать вас редкого удовольствия самостоятельно прийти к выводу.

— Я вас ненавижу.

— Взаимность с моей стороны была бы крайне непрофессиональна.

Фосс нашёл нужную строку.

— Летиция Вейн. Она составляла программу и раскладывала подарки перед началом вечера.

Пока это ничего не доказывало. Но имя Летиции возникало уже слишком часто.

Её попросили пройти в маленький кабинет рядом с библиотекой.

Горела одна лампа под зелёным абажуром. В этом свете серое платье Летиции почти потеряло цвет. Фосс сел напротив; Валентайн остался возле камина, а Бернард занял место у двери с видом человека, совершенно случайно оказавшегося в центре расследования.

— Вы открывали сумку мисс Брамбл, когда ходили за шалью? — спросил Фосс.

— Нет.

— Футляр с вилкой видели?

Летиция помедлила.

— Нет. Но я знала, что он там. Агата всегда носила вилку с собой.

Фосс сделал короткую запись.

— Где именно?

— Во внутреннем кармане сумки. Под платком.

Карандаш остановился.

— Под каким платком?

Летиция подняла глаза.

— Простите?

— Я спросил, где лежала вилка. Про платок ничего не говорил.

Она замерла всего на мгновение. Этого хватило, чтобы пальцы на коленях сцепились плотнее.

— Я видела раньше. Агата всегда складывала вещи одинаково.

— Когда видели?

— Не помню. На одном из прошлых вечеров.

Фосс не стал прижимать её к ответу. Записал и перешёл к следующему вопросу.

Валентайн всё это время смотрел на её руки. Чернила въелись в кожу возле ногтей, на среднем пальце правой руки темнела небольшая мозоль от пера. Не руки женщины, которая время от времени записывает чужие распоряжения. Она писала много.

— Мисс Вейн, можно ещё один вопрос?

Летиция повернулась к нему.

— Конечно, милорд.

— До сих пор вы называли её мисс Брамбл.

Она ждала продолжения.

— Сейчас сказали «Агата».

Фосс быстро взглянул на Эштона, но вмешиваться не стал.

— Может быть, ничего, — продолжил Валентайн. — Просто при посторонних она для вас мисс Брамбл. А стоило вспомнить, как она складывала личные вещи, — стала Агатой.

— Я много лет у неё работала.

— Именно.

Летиция опустила глаза.

Это не было ни признанием, ни уликой, и Фосс достаточно хорошо знал своё дело, чтобы не делать вид, будто случайная оговорка способна заменить доказательство. Он уточнил время её подъёма наверх, ещё раз прошёлся по сумке, шали и коробкам, после чего отпустил Летицию, велев до окончания опросов оставаться в доме.

Дверь закрылась.

— Этого недостаточно, — первым сказал Фосс.

— Разумеется.

Бернард ещё несколько секунд смотрел на дверь.

— Но уже не скучно.

К четырём утра он вернулся в библиотеку с тонкой бордовой папкой.

— Нашёл не я, — сообщил Бернард с порога. — Уточняю заранее, поскольку вы оба в последнее время смотрите на меня с некоторым предубеждением.

— Это не предубеждение, — сказал Фосс. — Это опыт.

Папку обнаружил один из лакеев в кабинете покойной, между пачкой неоплаченных счетов и приглашениями на следующий литературный вечер.

Внутри лежали работы семи финалистов, каждая аккуратно перевязана лентой. Между ними оказался ещё один лист без имени. Вверху рукой Агаты было крупно написано:

«Победитель».

Фосс прочёл первым и передал лист Валентайну.

Рассказ состоял из семи предложений. Роскошный ужин. Хозяйка, которую ненавидит едва ли не каждый приглашённый. Они улыбаются ей, пьют её вино, говорят о дружбе. В последней строке женщина поднимает бокал и замечает, что особенно смешно в человеческом лицемерии одно: человек всегда уверен, что его не замечают.

Валентайн перечитал концовку.

— Недурно.

— Даже очень. Кто написал?

Бернард перевернул лист.

На обороте стояли инициалы: Л. В.

Ниже, уже другим почерком:

«После небольшой редакторской обработки может быть представлен как мой. Автору пока не сообщать».

На этот раз никто не пошутил.

Фосс ещё раз прочёл приписку.

— Теперь у нас есть мотив.

— Мотив, — поправил Валентайн. — Не доказательство убийства.

— Я знаю, милорд.

Сказано было без раздражения. Кажется, Фосс даже одобрил поправку.

Бернард тем временем достал из папки ещё один лист.

— Боюсь, у мотива есть приложение.

Это был черновик письма для Летиции.

Несколько холодно-вежливых абзацев сообщали, что в её услугах больше не нуждаются. Комнату, предоставленную обществом, следовало освободить до конца недели. Четыре месяца невыплаченного жалованья Агата предлагала считать компенсацией за проживание.

Фосс дочитал до конца и нахмурился.

— Жильё действительно оплачивало общество?

— На бумаге, — ответил Бернард. — Хозяйка комнаты не получила денег за последние три месяца.

Валентайн медленно провёл пальцами по старому шраму на шее — привычное движение, появлявшееся, когда что-то особенно занимало его.

— То есть Агата задолжала Летиции четыре месяца жалованья, три месяца не платила за её комнату, собиралась присвоить рассказ, а потом выставить автора на улицу.

— В общих чертах, — сказал Фосс.

— Всё ещё не доказательство.

— Всё ещё нет. Зато теперь я знаю, о чём спрашивать.

Третий разговор с Летицией оказался значительно длиннее первых двух.

Она не расплакалась, не бросилась оправдываться и не сказала ничего достаточно эффектного, чтобы наутро попасть в газетную хронику. Фосс просто снова провёл её через весь вечер: приезд, шаль, сумка, коробки, вилка. Возвращался к одним и тем же минутам, менял порядок вопросов, уходил в сторону и спустя несколько минут неожиданно возвращался туда, где два ответа не вполне совпали.

Летиция держалась долго.

Потом начала уставать.

В какой-то момент Летиция перестала смотреть на инспектора. Она опустила голову и уставилась на собственные руки — на въевшиеся в кожу чернила, тёмные полукружья у ногтей, мозоль от пера.

— Да, — сказала она.

Одного слова оказалось достаточно, чтобы комната вдруг стала теснее.

Бернард слегка нахмурился. Не от удивления — скорее с разочарованием человека, который всю ночь наблюдал сложную постановку и только под конец обнаружил, что последнюю сцену решили сыграть без декораций.

Фосс не изменился в лице.

— Вы нанесли яд на вилку мисс Брамбл?

— Да.

— Когда она лежала наверху?

— Да.

— Скорпиона в сахарницу тоже положили вы?

И тут Летиция впервые за весь разговор улыбнулась. Не весело, едва заметно, одними уголками губ.

— Нет.

Фосс несколько секунд смотрел на неё.

— Вы уверены?

— Совершенно.

Валентайн встретился взглядом с Бернардом.

Вот теперь старому негодяю снова стало интересно.

Со скорпионом разобрались неожиданно быстро — и совершенно независимо от убийства.

Арчибальд Крейн продержался около десяти минут, прежде чем признался, что мёртвое членистоногое в сахарницу положил именно он. Никакого отношения к акониту это не имело. Несколько недель назад Агата уничтожила в рецензии его новый рассказ, посвятив почти половину текста «болезненной страсти автора к красивостям», и Крейн решил отомстить способом, который до появления полиции казался ему если не изящным, то по крайней мере остроумным.

Он рассчитывал дождаться, пока мисс Брамбл полезет за сахаром, увидеть её лицо и на этом удовлетвориться.

Теперь поэт сидел напротив Фосса, заметно побледневший и уже далеко не так уверенный в собственной изобретательности.

— Это был всего лишь розыгрыш, инспектор.

— Вы положили мёртвого скорпиона в сахарницу женщины, которая через несколько минут умерла от яда.

— Но он был совершенно безопасен.

Фосс отложил карандаш.

— Удивительно, как часто слово «безопасно» появляется в объяснениях уже после полиции.

Из кресла у стены немедленно донеслось возмущённое:

— Какая низость.

Крейн резко повернулся к миссис Фэллоуз.

— Вы сегодня утром собирались подложить ей записку про долги!

— Это совершенно другое.

— Чем?

Миссис Фэллоуз выпрямилась.

— Я, по крайней мере, не использовала членистоногих.

Бернард приблизился к Валентайну и остановился у его плеча.

— Чувствуете, милорд?

Эштон наблюдал за миссис Фэллоуз, которая уже одной осанкой демонстрировала принадлежность к куда более нравственной разновидности мстительных людей.

— Что именно?

— Моральное превосходство.

— Да. Пахнет лилиями и чужими секретами.

Крейна оставили дожидаться отдельного разговора с полицией, а Фосс вернулся к Летиции.

В её преступлении не оказалось ни хитроумной схемы, ни особенной театральности. Чем подробнее она рассказывала, тем неприятнее становилась именно обыденность всего произошедшего. Летиция знала Агату много лет, знала её привычки, знала, где в сумке лежит сафьяновый футляр и как уложена в нём серебряная вилочка. В тот вечер ей досталось несколько минут наедине с чужими вещами. Больше ничего и не понадобилось.

Спустившись к гостям, она почти сразу испугалась собственного поступка. Несколько раз собиралась вернуться наверх: вытереть вилку, заменить прибор, убрать его из футляра — сделать хоть что-нибудь, пока ещё можно было сделать вид, что ничего не случилось.

— Почему не вернулись? — спросил Фосс.

Летиция долго молчала, потирая большим пальцем чернильное пятно на другой руке.

— Потому что Агата сама меня нашла.

— И что сказала?

— Что прочла мой рассказ.

Летиция подняла голову. За несколько часов лицо у неё осунулось, возле рта обозначились складки, которых Валентайн прежде не замечал.

— Она сказала, что он хороший. Очень хороший.

Фосс не торопил её.

— И этого хватило, чтобы вы передумали?

— Нет.

На губах Летиции снова мелькнула та же усталая улыбка.

— Потом она погладила меня по руке и сказала: «Не переживай, дорогая. Когда-нибудь ты тоже научишься писать сама».

Бернард медленно прикрыл глаза.

— Вот теперь мотив приобрёл литературную завершённость.

Валентайн покосился на него.

— Бернард.

— Уже молчу, милорд.

Фосс, кажется, вообще не услышал их.

— Вы её ненавидели?

Летиция не ответила сразу. За дверью кто-то прошёл по коридору; старая половица протяжно скрипнула под шагом. Дождь всё ещё тихо постукивал по окнам, и в наступившей паузе впервые за всю ночь стало слышно, насколько велик дом леди Уэтерби.

— Не всё время, — сказала она наконец.

Валентайн посмотрел на неё.

Вот это почему-то оказалось хуже.

С ненавистью всё было бы проще. Четыре месяца без жалованья, неоплаченная комната, украденный рассказ, увольнение — причины можно было разложить по порядку и получить вполне понятный итог. Но «не всё время» означало, что когда-то Агата была для неё кем-то ещё. Возможно, человеком, которым она восхищалась. Возможно, тем, чьего одобрения ждала слишком долго. И именно поэтому последняя фраза ударила туда, куда четыре месяца без денег не смогли.

Фосс закрыл блокнот.

На рассвете Летицию увели.

С Крейна взяли отдельные показания о скорпионе и после долгого разговора оставили в малой гостиной ждать решения инспектора. К этому времени члены «Семи фонарей», ещё недавно сидевшие тихо и старавшиеся не встречаться глазами с полицейскими, понемногу возвращали себе прежние голоса. Когда у преступления наконец появилось имя, остальные словно получили разрешение снова заниматься друг другом.

Миссис Фэллоуз пришла в себя первой.

— Я всегда чувствовала в этой женщине какую-то скрытую жестокость, — сообщила она Крейну, едва того выпустили из кабинета Фосса.

Арчибальд посмотрел на неё с усталостью, явно вымотанный после ночи объяснений про выходку со скорпионом.

— Полчаса назад вы называли её несчастным ребёнком.

— Одно другому не мешает.

— Ей тридцать шесть.

— Некоторые люди поздно взрослеют.

— А вчера вы говорили, что она выглядит старше своих лет.

Миссис Фэллоуз нахмурилась.

— Арчибальд, сейчас совершенно неподходящее время для сплетен.

Проходивший мимо Валентайн остановился.

— Миссис Фэллоуз.

Женщина немедленно повернулась к нему. Лицо её смягчилось с такой быстротой, будто прежнее выражение просто сняли и заменили другим.

— Милорд?

— Должен признаться, я никогда прежде не встречал человека, который осуждал бы сплетни с такой последовательностью.

Она просияла.

— Благодарю вас.

— Особенно не прекращая их ни на минуту.

Улыбка исчезла не сразу. Сначала дрогнули уголки губ, потом взгляд, и только через пару секунд до миссис Фэллоуз дошло, что комплимент закончился где-то на полпути.

Бернарду это доставило столько удовольствия, что он счёл благоразумным отвернуться к окну.

За стеклом уже светало. Дождь прекратился, но на мостовой ещё дрожал свет газовых фонарей. Из тумана понемногу выступали крыши соседних домов; где-то открывали ставни, вдали прогрохотал первый экипаж, затем ещё один. Лондон начинал обычное утро и пока ничего не знал о том, что ночью в доме леди Уэтерби умерла женщина, рассыпался жемчуг и совершенно невиновный шоколад несколько часов считался орудием убийства.

Валентайн задержался в передней, пока Бернард подавал ему пальто. За ночь волосы окончательно выбились из укладки. На белой манжете засохло маленькое бурое пятно.

Дворецкий заметил его первым.

— Испорчена.

— Переживу.

— Это была ваша любимая рубашка.

Эштон поднял на него глаза.

— Вы сейчас звучите так, будто переживаете о ней сильнее, чем о мисс Брамбл.

— Рубашка, милорд, была совершенно невиновна.

Валентайн протянул руку за перчатками, однако Бернард почему-то не спешил их отдавать.

— Кстати…

— Нет.

— Вы ещё не знаете, что я собирался сказать.

— В этом и преимущество своевременного отказа.

Бернард всё-таки передал ему перчатки. Потом, с самодовольным выражением, полез во внутренний карман и извлёк аккуратно сложенный лист.

— Инспектор позволил мне снять копию последней работы мисс Брамбл.

Валентайн посмотрел сначала на бумагу, потом на Бернарда.

— Вы провели ночь рядом с настоящим убийством и всё равно добрались до конкурсных рукописей.

— Каждый развлекается в меру своих возможностей.

— И зачем она вам?

— Мне показалось, что текст заслуживает внимания.

Эштон вздохнул, взял лист и развернул его.

Первые строки он прочёл без особого интереса. Потом взгляд за что-то зацепился. Валентайн вернулся к началу, прочёл ещё раз, уже медленнее, и наконец начал считать.

По правилам «Семи фонарей» рассказ должен был состоять ровно из семи предложений.

У Агаты было восемь.

Он некоторое время молча смотрел на страницу, потом поднял глаза.

— Бернард.

— Да, милорд?

— Напомните мне главное правило этого замечательного общества.

— Семь предложений. Ни больше ни меньше.

— А здесь?

— Восемь.

— Вы считали?

— Дважды. Зная ваше недоверие, мог бы и в третий.

Валентайн снова опустил взгляд на лист.

Восьмое предложение Агата зачем-то вынесла отдельно. И почерк там был другим — не настолько, чтобы заподозрить чужую руку, но крупнее, свободнее, размашистее. Будто, дописав положенные семь фраз для своего общества, восьмую она оставила уже лично для себя.

«Только посредственность нуждается в правилах».

Валентайн хмыкнул. Прочитал ещё раз. Потом рассмеялся — сначала тихо, но через секунду уже не пытался сдерживаться.

Бернард терпеливо дождался, пока это пройдёт.

— Прекрасно.

— Исправить?

— Что именно?

— Количество предложений, милорд.

Валентайн поднял на него яркие ореховые глаза.

— Ни в коем случае.

Он сложил лист вдвое и вернул Бернарду.

— Даже лишнее?

— Его в особенности.

У выхода их задержали: Фосс оставил ещё какое-то распоряжение Бернарду, потом пришлось ждать экипаж. В доме тем временем понемногу гасили ненужные лампы, хотя гостиную полиция по-прежнему не позволяла трогать.

На крыльце было сыро и холодно. Дождь кончился, но с края крыши ещё срывались редкие капли. Каменные ступени блестели, колёса экипажа стояли в мелкой воде, лошади нетерпеливо переступали и выпускали пар в серый утренний воздух. Седая прядь снова упала ему на висок; он машинально убрал её назад и взялся за дверцу.

Бернард спрятал лист во внутренний карман.

Эштон уже поставил ногу на ступеньку экипажа, когда из открытой двери дома донёсся чей-то громкий голос. Незнакомый мужчина уверял собеседников, что Летиция с самого начала казалась ему подозрительной и что он, разумеется, сразу понял: дело вовсе не в скорпионе.

Эштон оглянулся. Бернард тоже прислушался.

— Какая удивительная ночь, — заметил он. — К утру все раскрыли убийство.

Валентайн усмехнулся и сел в экипаж.

— А лист?

Валентайн посмотрел на освещённые окна дома.

— Оставьте.

— Как эпитафию?

— Нет.

Бернард поднял бровь.

— Тогда зачем?

Дверца экипажа закрылась.

— Как рецензию.

Неприличное исчезновение мистера Розена. Часть I

К тому моменту, когда Валентайн вышел из полицейского участка, он успел трижды объяснить, какой рукой поддерживал Агату Брамбл после падения, дважды уточнить расстояние от камина до десертного стола и окончательно убедиться: мебель для дачи показаний проектируют люди, которым человеческий позвоночник когда-то нанёс личное оскорбление.

На улице моросило. За несколько часов мелкий дождь вымыл мостовую до чёрного блеска; колёса экипажей резали воду у тротуара, лошади нервно перебирали ногами под мокрой сбруей, прохожие жались под зонтами с тем выражением, какое в Лондоне легко принять за погоду, хотя чаще это просто отношение к жизни.

Бернард ждал под навесом напротив участка — сухой, безукоризненный и потому особенно раздражающий.

— Сколько?

Дворецкий достал часы.

— Два часа тридцать восемь минут. Я начал опасаться, что инспектор Фосс решил оставить вас себе.

— Я спрашивал, сколько ждёте вы.

— Это значительно менее интересная цифра.

Они двинулись к экипажу. После духоты полицейского кабинета холод сначала показался приятным, но быстро исправил первое впечатление. Валентайн поднял воротник и покосился на Бернарда. Тот уже приобрёл особое выражение лица: так он выглядел всякий раз, когда провёл несколько часов среди чужих секретов и теперь решал, в каком порядке их разложить перед хозяином.

Самого Бернарда отпустили раньше: свидетель из него вышел не слишком полезный, зато ожидание он, разумеется, употребил с выгодой. Газета, по его словам, заметно уступала в занимательности полицейским коридорам.

Валентайн не стал спрашивать подробности. Всё равно узнает.

Летиции Вейн утром предъявили обвинение в убийстве Агаты Брамбл. Это было ожидаемо. Интереснее оказалось другое: полиция всё ещё не могла понять, откуда у Летиции взялся аконит. Она уверяла, что купила его сама, но сначала назвала аптеку возле Блумсбери, потом засомневалась в улице. Аптекарь её не помнил.

— Покупателей вообще редко запоминают.

— Покупателей яда стараются.

Вот за это Бернарду иногда можно было простить остальное.

Фосс проверял аптеки, но пока без результата. Поэтому постепенно возник второй вопрос: не где Летиция купила препарат, а кто мог ей его дать.

Возле экипажа Бернард остановился и не сразу взялся за дверцу.

Валентайн вздохнул.

— Не тяните.

Среди знакомых Летиции полиция заинтересовалась неким Лайонелом Розеном.

Валентайну понадобилась секунда, чтобы опознать имя. Потом всплыл светский вечер год или два назад: молодой человек со светлыми кудрями, ленивой улыбкой и редким талантом смотреть на рассерженного собеседника так, будто тот наконец начал говорить что-то занятное.

— Поэт?

— Хороший. К глубокому огорчению коллег.

Трое литераторов из «Семи фонарей» подтвердили это независимо друг от друга, а зависть, как заметил Бернард, иногда служит неплохим инструментом критики. Репутация Розена была ещё надёжнее стихов: пил, играл, брачные обязательства окружающих воспринимал скорее как местный фольклор. Один из собратьев по перу до сих пор не простил ему публичного определения собственного сборника как «стихотворного заболевания кожи».

Валентайну человек начал нравиться.

Ненадолго.

Помимо поэзии, карт и чужих жён Розен увлекался токсикологией. Держал дома минералы, лекарственные препараты и растительные яды. Кто-то из знакомых назвал его коллекцию аптекой для вдов, отчего Бернард, кажется, окончательно уверовал в литературную ценность окружения поэта.

Летиция Вейн бывала у Розена дома.

Насколько близко они были знакомы, не понимал никто. Литературный Лондон, судя по всему, уже разделился на тех, кто считал их любовниками, и тех, кто предпочитал версию с обсуждением рукописей; обе стороны страдали от недостатка доказательств, но держались мужественно.

А сам Лайонел исчез.

Со вчерашнего вечера его не видели ни дома, ни в клубе. Дорожных вещей он не взял. Полиция успела проверить две наиболее вероятные любовные связи и одного разгневанного супруга.

Валентайн посмотрел на Бернарда.

— Вас держали внутри меньше двух часов.

— Старому дворецкому рассказывают удивительно много.

— Когда-нибудь вас арестуют…

Валентайн уже поставил ногу на ступеньку экипажа, когда за спиной раздалось:

— Лорд Эштон?

К ним шли две женщины.

Родство угадывалось сразу, хотя похожи они были скорее манерой держаться, чем лицами. Старшей, Мириам Розен, — так она представилась — было за пятьдесят: высокая, сухощавая, с тёмными волосами, в которых седину не прятали, и серьёзными крупными глазами. Её сестра Эстер была ниже, полнее, мягче лицом и явно обладала мимикой, которую всю жизнь безуспешно пытались воспитывать. Обе одеты дорого, но без мучительного старания это доказать.

— Полагаю, речь пойдёт о Лайонеле Розене, — сказал Валентайн.

Сёстры переглянулись.

Мириам быстро поняла, что полиция здесь ни при чём, и оценила Бернарда взглядом, который почти заменял комплимент.

— У вас чрезвычайно способный дворецкий.

— К сожалению, я в курсе.

Бернард принял похвалу с невозмутимостью человека, для которого она являлась не мнением, а констатацией.

Лайонел был сыном их покойной сестры. После смерти родителей рос у тёток, и обе, как подчеркнула Мириам, прекрасно представляли пределы его нравственных возможностей. Сейчас полиция считала, что он скрывается.

Тётки — нет.

— Мы видели, как Лайонел скрывается, — пояснила Эстер. — У него отвратительно получается.

Мириам покосилась на неё, но спорить с очевидным не стала. Если племянник хотел избежать встречи, к вечеру половина города обычно знала, в чьей спальне его не следует искать. Он любил эффектные жесты. Настоящее исчезновение к ним не относилось.

Они проверили друзей, клубы и женщин.

— И мужчин, — добавила Эстер.

Мириам на секунду закрыла глаза.

— Этого можно было не уточнять.

— Лорд Эштон всё равно узнает.

Валентайн решил не спрашивать откуда. День и без того становился богаче сведениями, чем требовалось.

Главное было в другом: Лайонел не пришёл ни к одному человеку, у которого обычно пережидал карточные долги, ревнивых супругов и последствия собственного темперамента. Само по себе это ещё ничего не доказывало, но исчез он в крайне неудачный момент.

Знакомство с Летицией, коллекция ядов и внезапное отсутствие складывались в картину, слишком удобную для чужих выводов.

— Инспектор Фосс не похож на человека, который сначала назначает виновного, а потом подгоняет факты.

— Фосс — возможно, — спокойно ответила Мириам. — Но вокруг него хватает людей, которые уже всё поняли.

После признания Летиции половина «Семи фонарей» внезапно вспомнила, что подозревала её с самого начала.

Впрочем, защищать нравственность племянника Мириам не собиралась. За двадцать с лишним лет обе сестры изучили его достаточно хорошо и семейной преданностью правду не портили. Лайонел мог напиться в день, когда обещал быть трезвым, проиграть деньги, которых ещё не заработал, и влюбиться в человека, которого разумнее было обходить по противоположной стороне улицы. Иногда, если обстоятельства складывались особенно удачно, успевал всё сразу.

— Последнее требует некоторой организованности, — заметил Валентайн.

— Поэтому мы временами им даже гордимся, — сказала Эстер.

Последствия тоже наступали в знакомом порядке: сперва Лайонел совершал глупость, затем объявлял её прекрасной идеей, а после приходил занимать деньги.

— Иногда возвращал, — уточнила Эстер.

— Не отвлекайся.

— Я за историческую точность.

Мириам вздохнула с видом человека, которому этот спор надоел лет пятнадцать назад, но прекращать его теперь уже поздно.

Нынешнее исчезновение в семейную систему не помещалось.

Лайонел не оставил записки, не прислал мальчишку из клуба предупредить, что поживёт у друзей, не взял вещей. Дома осталась даже трость с серебряным набалдашником, без которой в холодную сырую погоду он почти не выходил: старая травма ноги напоминала о себе хромотой.

Дождь ровно шуршал по зонту.

Вот трость уже не вписывалась.

— Возможно, он собирался выйти ненадолго.

— Мы тоже так решили, — сказала Мириам. — Потом наступила ночь.

А утром к ним пришла полиция.

Спрашивали, когда Лайонела видели в последний раз, насколько близко он знал Летицию Вейн, действительно ли собирал яды и был ли среди них аконит.

Сёстры не знали. Коллекцию Лайонел держал под замком; привычки проверять содержимое его шкафов семья пока не выработала.

— И поэтому вы пришли ко мне?

Мириам помедлила.

— Не совсем.

Она не просила считать племянника невиновным и не пыталась приписать ему достоинства, которых обе сестры за ним не замечали.

— Полиция сейчас ищет подозреваемого. Если Лайонел действительно попал в беду, хотелось бы, чтобы кто-нибудь искал ещё и человека.

— И вы решили, что я стану разыскивать почти незнакомого мне мужчину потому, что полиция делает это недостаточно нежно?

— Нет.

Ответ прозвучал слишком быстро.

Эстер отвернулась к улице и с внезапным усердием принялась рассматривать проезжавший кэб.

Мириам выдержала короткую паузу.

— Я рассчитывала, что вы нас выслушаете. Остальное зависит от нашей убедительности.

— И от того, насколько мне будет скучно завтра утром.

— Разумеется.

Вот это было уже ближе к правде.

Продолжить разговор Мириам предложила завтра, у них в Блумсбери. Там были последние письма Лайонела, и там же можно было без лишних ушей поговорить о его недавних встречах, планах и кое о чём ещё, чего она не собиралась обсуждать у дверей полицейского участка.

— Почему не рассказать Фоссу?

Обе замолчали.

Совсем ненадолго.

— Вот теперь становится любопытно.

Мириам предложила продолжить разговор завтра.

— В одиннадцать, — уточнила Эстер.

— Вы уже назначили мне время?

— Приглашать без времени невежливо.

— Обычно приглашение ещё предполагает согласие приглашённого.

— Мы оптимистки.

— Она оптимистка, — поправила Мириам. — Я просто подготовилась.

Валентайн усмехнулся. Тревожные тётушки начинали всё меньше походить на женщин, случайно остановивших его у полицейского участка.

Он сказал об этом почти прямо.

Мириам несколько секунд смотрела на него, затем призналась:

— Ваш интерес необязательно должен ограничиваться Лайонелом.

Вот теперь они наконец добрались до цены разговора.

Эстер с удовлетворением заметила, что предсказывала именно этот момент, только немного раньше. Сестра же напомнила: она дала лорду Эштону время из вежливости.

— Продолжайте, пока ваша семейная дискуссия окончательно не испортила мне настроение.

Мириам достала футляр для визиток.

Им было известно, что в последние месяцы поверенный Валентайна дважды запрашивал сведения о нескольких хозяйствах к северу от города: залоги, состояние земель, порядок наследования.

Бернард не пошевелился.

Валентайн тоже.

— Основательно вы изучили мои дела для двух встревоженных тётушек.

— Мы очень встревоженные тётушки.

— И очень основательные, — вставила Эстер.

На этот раз речь шла о Блэквудах.

Эдмунду Блэквуду через несколько месяцев исполнялось восемнадцать. После смерти отца он унаследовал поместье вместе с долгами и дядей, временно распоряжавшимся делами. Второе, по мнению Валентайна, было почти хуже первого.

Бумаги он действительно смотрел.

Особенно его интересовал яблоневый сад.

Несколько десятков акров хорошей земли, старые сорта, заброшенные деревья, почти не используемый сидровый пресс и управление, состоявшее в основном из равнодушия, долгов и хозяйственной беспомощности. Валентайн уже дважды пытался купить сад — скорее из желания спасти его от владельцев, чем наоборот.

Дважды получил отказ.

— Что с ним?

— Он приносит меньше четверти того, что мог бы.

— Это видно и без тайных сведений.

— Но вам, возможно, неизвестно почему.

Теперь Валентайн перестал смотреть на футляр.

Мириам позволила себе маленькую паузу.

Да, дядя Блэквуда имел к этому отношение.

Как именно — завтра.

Валентайн рассмеялся.

— Нет. Закрытые коробки я покупаю только после того, как мне разрешат хотя бы потрясти их.

Эстер улыбнулась первой. Мириам продержалась ненамного дольше.

Пришлось дать больше.

Сад был вовсе не таким безнадёжным, каким его последние годы старались представить. Большинство деревьев оставались живы, старые сорта сохранились, урожай собирали только с части площади. Хуже того, часть сидра продавалась так, что деньги почти не появлялись в отчётности хозяйства.

Бернард, до сих пор сохранявший вид исключительно дворецкого, спросил:

— Насколько «почти»?

Мириам посмотрела на него с явным одобрением.

Достаточно, чтобы заинтересовать хорошего управляющего. И достаточно мало, чтобы юный хозяин не понимал, куда уходит его имущество.

— Мне казалось, вы сегодня дворецкий, — сказал Валентайн.

— Я стараюсь соответствовать обстоятельствам.

— Не старайтесь.

Кроме сидра существовали старые договоры, спорный долг и кое-что о правах на соседний участок. Всех бумаг у сестёр не было, зато они знали, где искать остальные.

На вопрос, откуда им всё это известно, женщины переглянулись.

На этот раз без улыбки.

— Это связано с Лайонелом?

Мириам убрала футляр в сумочку.

— Завтра.

И протянула карточку.

Кремовая бумага, фамилия Розен, адрес в Блумсбери.

Сделка была проста, хотя Мириам упорно отказывалась называть её сделкой. Валентайн тратит пару часов на разговор о Лайонеле. Если решит помочь — получает сведения о Блэквудах. Если племянник найдётся раньше, сведения достанутся ему бесплатно, а Мириам будет только рада.

— А если я найду его мёртвым?

Эстер перестала улыбаться.

Мириам побледнела едва заметно, но Валентайн заметил.

— Тогда вы всё равно получите всё, что мы знаем.

Он почти сразу пожалел о вопросе.

Не потому, что тот был особенно жесток. Просто впервые за весь разговор перед ним стояли не две умные женщины, ведущие переговоры, а две тётки, у которых со вчерашнего вечера не вернулся домой мальчишка, пусть этому мальчишке давно уже полагалось научиться не коллекционировать яды и чужих супругов.

Эстер опустила глаза.

Мириам подтянула перчатку на запястье и снова стала собой.

— Поэтому я и прошу вас приехать.

Валентайн убрал карточку во внутренний карман.

— Я ничего не обещаю. И если выяснится, что ваш племянник просто пьёт где-нибудь с чужой женой, стоимость моего времени определю сам.

— Тогда, если найдёте, сразу отправьте домой, — сказала Эстер. — Особенно если это будет утром. Натощак он невыносим.

— Эстер.

— Лорду Эштону следует знать правила транспортировки.

Сёстры ушли под одним большим зонтом. Мириам держалась прямо, Эстер почти сразу что-то сказала ей вполголоса и получила резкий ответ. Через несколько шагов обе оглянулись.

Дождь усиливался.

— Очень предусмотрительные женщины, — заметил Бернард.

— Очень назойливые.

— Одно не исключает другого.

Валентайн покосился на него.

Об интересе хозяина к Блэквудскому саду Бернард, разумеется, знал. О двух тётушках поэта, которые каким-то образом добрались до счетов, договоров и неучтённого сидра, — нет.

— Значит, сегодня вы всё-таки узнали не всё.

— Оставляю пространство для профессионального роста.

Они сели в экипаж.

За стеклом поплыли мокрые фасады, вывески и зонты; редкие пятна света дрожали на мостовой и ломались под колёсами. Валентайн ещё раз достал карточку.

Некоторое время оба молчали.

— Завтра в одиннадцать у меня что-нибудь назначено?

— Было.

Валентайн поднял голову.

Бернард смотрел в окно.

— Я ещё не согласился ехать.

— Нет. Но после слов о неучтённом сидре вы перестали смотреть на экипаж и начали задавать вопросы.

Несколько секунд Валентайн изучал его профиль.

— Ненавижу, когда вы наблюдательны.

— Это осложняет службу, но до сих пор вы терпели.

— А если утром я решу остаться дома?

Бернард повернулся к нему.

— Тогда у вас внезапно окажется несколько свободных часов. В вашем возрасте это полезно.

— В моём возрасте?

— Тридцать два, милорд. Практически старость.

Валентайн хмыкнул и откинулся на спинку. Когда-нибудь он действительно уволит Бернарда, вероятно, сразу после визита к Розенам.

Потому что пропавший поэт по-прежнему интересовал его весьма умеренно. Тётушки — чуть больше. Зато мысль о том, что Блэквудский сад вовсе не бесполезен, уже засела в голове и начала скрести изнутри.

Бернард это, конечно, заметил.

К счастью, хотя бы промолчал.

***

На следующий день без пяти одиннадцать Валентайн стоял перед домом Розенов в Блумсбери и рассматривал латунную дверную ручку с тем выражением, какое обычно приберегал для людей, заставивших его пожалеть о данном слове.

Бернард благоразумно оставил вчерашний разговор без комментариев

Утро выдалось холодным и ясным. После ночного дождя мостовая ещё темнела от сырости, а редкое ноябрьское солнце только подчёркивало, насколько мало от него пользы. На Валентайне было тёмно-серое пальто поверх синего костюма с узким жилетом; высокий воротник почти скрывал старый шрам. Золотистые волосы утром привели в безукоризненный порядок, но возле висков уже выбились первые волнистые пряди, и ранняя седина слева особенно резко выделялась на их тёплом фоне. В ухе вместо вчерашней длинной подвески сидело небольшое золотое кольцо с тёмно-зелёным камнем.

Бернард заметил перемену ещё в экипаже и, к удивлению Валентайна, воздержался от комментариев.

— Только не говорите, что мы приехали раньше.

— На сорок две секунды, милорд. Я решил проявить милосердие.

Дом оказался светлее и спокойнее, чем Валентайн ожидал от двух женщин, способных устроить деловые переговоры под дождём возле полицейского участка. Хорошие ковры, старые гравюры, несколько вещей очевидно дороже остальной обстановки, запах кофе и свежей выпечки. Деньги здесь водились давно и потому не считали нужным постоянно напоминать о своём существовании.

Мириам встретила их в гостиной, Эстер уже сидела у камина. Кроме сестёр там находилась незнакомая женщина лет тридцати — крепкая, широкоплечая, с тяжёлой русой косой и простоватым лицом, которое становилось интереснее, стоило посмотреть в почти бесцветные серые глаза. Она сидела у окна с книгой на коленях, чуть отрешённая от комнаты, словно её присутствие здесь было временной уступкой обстоятельствам.

— Офелия Морланд, — сказала Мириам. — Близкая подруга Лайонела.

— Иногда, — уточнила Офелия.

Валентайн передал пальто Бернарду и задержал на ней взгляд.

— Иногда близкая?

— Иногда подруга.

Эстер налила ему кофе.

— Офелия пишет стихи.

— О Севере, — поправила та.

— Она никогда не была севернее Эдинбурга.

Офелия посмотрела на Эстер с терпеливым сожалением.

— Север не география. Это состояние духа.

Валентайн взял чашку.

— Очень удобно. Существенно дешевле путешествий.

Офелия, к его неудовольствию, задумалась.

— Я никогда не рассматривала это с экономической стороны.

— Снова, — вздохнула Мириам. — В прошлый раз после подобного разговора ты написала сорок строк о гибели торговли под снегом.

— Тридцать шесть.

— Для торговли разница была несущественной.

Валентайн поймал взгляд Бернарда и понял, что тот уже вполне доволен своим утром.

Разговор, к счастью, быстро вернулся к Лайонелу.

Мириам не стала смягчать главное. Летиция Вейн действительно бывала здесь довольно часто: приносила Розену рассказы, просила посмотреть рукописи, иногда получала от него рекомендации редакторам. Любовной связи, насколько знали сёстры, между ними не было.

— Почему полиция тогда так заинтересовалась? — спросил Валентайн.

— Потому что «насколько нам известно» в пересказе окружающих мгновенно превращается либо в «безусловно да», либо в «безусловно нет». В зависимости от того, какая версия интереснее.

Это он уже видел у «Семи фонарей» и спорить не стал.

Офелия, всё ещё державшая книгу раскрытой, заметила, что Летиция действительно приходила к Лайонелу за помощью, хотя жаловаться ему было занятием неблагодарным: он либо решал чужую проблему, либо объяснял человеку, почему тот сам её создал.

— Обычно и то и другое, — добавила она. — Иногда в таком порядке, что к концу уже не радуешься решению.

— Вы чрезвычайно нежно о нём отзываетесь.

— Я беспокоюсь.

— Это хорошо замаскировано.

Офелия закрыла книгу и впервые посмотрела на него без прежней отрешённости.

— Я провела всю ночь без сна. Просто не вижу смысла бегать по комнате и повторять его имя. Если он жив, это ему не поможет. Если умер — тем более.

После короткой паузы она добавила:

— У северных народов отношение к смерти вообще было значительно здоровее.

Валентайн отпил кофе.

— Я чувствовал, что Север ещё вернётся.

Эстер фыркнула в чашку.

Мириам решила спасать разговор и достала из бюро небольшой ключ.

Полиция уже осмотрела комнаты Лайонела и его коллекцию. Само слово «коллекция» оказалось почти эвфемизмом: Розен годами покупал редкие минералы, лекарственные препараты, настойки, высушенные растения и яды, которые по отдельности ещё можно было счесть научным интересом, а вместе они производили впечатление очень обстоятельно подготовленного преступления.

Каталог тоже существовал — в меру возможностей человека, считавшего порядок разновидностью домашней тирании.

Аконит в каталоге значился: небольшой флакон настойки, приобретённый около года назад. Теперь на его месте между соседними пузырьками оставался пустой промежуток.

Валентайн поставил чашку на блюдце.

— И Летиция знала о коллекции?

— Наверняка знала, что она существует. Могла видеть и шкаф. Лайонел не устраивал экскурсий, но и тайны из своих увлечений не делал. Ключ держал в столе.

— В запертом ящике?

Эстер посмотрела на него почти с жалостью.

— Вы по-прежнему приписываете нашему племяннику значительно больше здравого смысла, чем мы.

Ответ был понятен.

Картина складывалась слишком аккуратно. Летиция бывала в доме, яд исчез из коллекции Розена и вскоре оказался на вилке Агаты. Сам Розен пропал как раз тогда, когда полиция начала интересоваться происхождением аконита.

Для человека, которому, возможно, нечего было скрывать, он устроил вокруг себя удивительно убедительные декорации.

— Кто видел его последним?

Мириам ещё не успела ответить, когда Офелия произнесла:

— Я.

Книга наконец легла на диван.

Лайонел пришёл к ней вечером, около семи, пробыл примерно час, съел большую часть приготовленного для неё ужина, выпил почти всё вино и сообщил, что в новом стихотворении слишком много снега.

— Там две строфы со снегом, — с заметной обидой уточнила Офелия. — Из девятнадцати.

— Возможно, он предупреждал развитие болезни.

Она посмотрела на Валентайна.

— Вы тоже не любите снег?

— До сегодняшнего утра я относился к нему нейтрально.

Эстер опустила лицо к чашке.

Офелия решила его простить и продолжила. Незадолго до ухода Лайонелу принесли записку. Посыльным был мальчишка, которого она прежде не видела. Розен прочёл письмо, перечитал, после чего совершенно перестал интересоваться вином, снегом и её поэзией.

— То есть положение было серьёзным, — заметил Валентайн.

На этот раз даже Офелия улыбнулась.

— Очень.

Она хорошо запомнила единственную фразу. Лайонел посмотрел на записку и сказал:

— «Какой же он всё-таки идиот».

На вопрос, кого имеет в виду, ответил только: «Мальчик», взял пальто и ушёл.

Мириам и Эстер переглянулись.

Быстро, почти незаметно.

Валентайн поставил локоть на подлокотник.

— Вы знаете, о ком речь.

Мириам вздохнула.

— Скорее предполагаю. Лайонел знаком с Эдмундом Блэквудом.

Вот теперь вчерашняя приманка окончательно соединилась с сегодняшним исчезновением.

Молодой Блэквуд несколько месяцев назад написал Розену после выхода сборника стихов. Тот почему-то ответил. Переписка превратилась в знакомство; Лайонел несколько раз ездил в поместье и однажды привёз Эдмунда к тётушкам обедать.

— Эту небольшую подробность вчера вы сочли несущественной?

— Вчера я обещала вам сведения сегодня.

— У вас поразительно разработанная система рассрочки правды.

— Иначе вы бы не приехали.

Возразить на это было неприятно именно потому, что она была права.

Офелия тем временем смотрела куда-то поверх их голов, словно наконец обнаружила закономерность, доступную только людям, мысленно живущим среди фьордов.

— Это был Блэквуд.

— В записке? — спросила Мириам.

— Лайонел называл его мальчиком.

— Эдмунду скоро восемнадцать.

— Для Лайонела все, кого он пытается спасать, быстро становятся детьми, идиотами или обоими сразу.

Это уже звучало полезнее её обычной скандинавской мистики.

Мириам принесла из бюро тонкую папку. В ней были копии нескольких счетов и долговых обязательств Блэквуда. Суммы для почти несовершеннолетнего наследника выглядели достаточно неприятно, а обстоятельства их появления — ещё хуже. Часть дел поместья до его совершеннолетия вёл дядя, сэр Реджинальд, и Лайонел в последние месяцы всё чаще пытался понять, почему долги племянника растут быстрее его собственных расходов.

Иногда Розен давал Эдмунду деньги.

Судя по лицам тётушек, семейные обсуждения этой благотворительности проходили громко.

— Он действительно настолько привязан к мальчику? — спросил Валентайн, перелистывая бумаги.

Мириам пожала плечом.

— Они друзья. Лайонел его жалеет, хотя слово это при нём лучше не употреблять. У обоих рано умерли родители. Возможно, этого хватило.

Офелия у окна тихо произнесла:

— Сначала он смеялся над его долгами. Потом перестал.

Валентайн поднял голову.

— Почему?

Она задумалась. На мгновение в её лице исчезло всё странное — и выдуманный Север, и равнодушие, и привычка говорить так, будто половина собеседников давно умерла в саге.

— Потому что дело стало не в деньгах. Лайонел однажды сказал: если с Эдмундом случится ещё один несчастный случай, он сам убьёт его дядю.

Мириам резко повернулась.

— И ты молчала?

— Он ежедневно обещает кого-нибудь убить. Обычно по литературным причинам.

Валентайн едва удержался от улыбки.

— Но это вы запомнили.

— Он сказал иначе.

— Как?

Офелия чуть нахмурилась.

— Без удовольствия.

Этого оказалось достаточно.

Мириам объяснила остальное уже без шуток. Лайонел подозревал, что сэр Реджинальд постепенно загоняет племянника в долги и готовит положение, при котором тот либо отдаст часть земли, либо подпишет документы, не особенно понимая последствия. В центре всей истории постоянно возникал старый яблоневый сад — хозяйство почти заброшенное, но далеко не бесполезное. Что именно хотел получить дядя и почему Лайонел вдруг заговорил о несчастных случаях, тётушки не знали.

Зато теперь Валентайн понимал, почему его так старательно заманивали сюда именно Блэквудом.

Он закрыл папку.

— Я хочу посмотреть комнаты Лайонела.

— Полиция уже смотрела, — напомнила Мириам.

— Я видел «работу» полиции последние два дня.

Она взяла ключ.

Офелия проводила его взглядом и, когда он уже направился к двери, попросила:

— Если найдёте его, не говорите, что я переживала.

Валентайн обернулся.

— Потому что?

— Он станет невыносимо доволен собой.

— По вашим рассказам, это состояние у него хроническое.

На её простоватом лице вдруг появилась совсем другая улыбка — тёплая и почти красивая.

— Думаю, вы поладите.

— Исключено.

Бернард последовал за ним в коридор.

— Несомненно, милорд.

Валентайн даже не повернул головы.

— Я уже начинаю сожалеть, что Север не является географическим понятием. Иначе мисс Морланд можно было бы туда отправить.

Позади послышался голос Офелии:

— Он всё равно вас найдёт.

Валентайн остановился на первой ступени лестницы и медленно посмотрел назад.

Офелия совершенно серьёзно допивала чай.

Бернард выдержал около трёх секунд.

— Состояние духа, милорд.

— Я вас ненавижу.

Они поднялись на второй этаж. Мириам уже ждала у двери комнаты племянника и, едва они подошли, повернула ключ в замке.

Валентайну хватило нескольких секунд внутри, чтобы понять: полиция искала здесь прежде всего яд и потому смотрела не туда.

Его интересовал сам Лайонел — точнее, то, что человек оставил после себя, когда исчез.

Кабинет был просторный, тёплый и настолько забит вещами, будто здесь недавно произошло очень образованное ограбление. Книги занимали шкафы, стол, подоконник и часть пола; одна торчала между диванной подушкой и стеной. На кресле висел превосходный бархатный сюртук, из-под него выглядывал женский шарф, сверху лежал неоплаченный счёт от портного. У камина сохли два ботинка, не составлявшие пару. На полке соседствовали китайская курильница, веточка белладонны, сломанные часы и серебряный портсигар с чужими инициалами.

Валентайн оглядел всё это.

— Полагаю, полиция ничего не трогала?

— Почти ничего. Это обычное состояние.

Бернард поднял с письменного стола кружевную перчатку.

Происхождение перчатки оказалось загадкой даже для Мириам

Эстер, заглянувшая через плечо сестры, предположила:

— Может быть его.

Бернард очень аккуратно положил перчатку обратно.

Валентайн решил, что некоторые вопросы лучше оставлять потомкам.

Розен отсутствовал, но успел распределиться по ней так основательно, что отсутствие тела почти не ощущалось. Несколько собственных портретов стояли на полке, зато над письменным столом висела маленькая гравюра с повешенным — подарок издателя. Поля книг были исписаны размашисто, умно и местами непристойно. В трактате о нравственности целая страница оказалась перечёркнута и снабжена единственным комментарием:

Нет.

— По крайней мере один преданный почитатель у него точно есть.

— Лайонел?

— Лайонел.

Бернард уже стоял возле шкафа с ядами.

На фоне остальной комнаты тот выглядел даже респектабельно: тёмное дерево, стекло, латунный замок, внутри — ровные ряды пузырьков и коробочек.

— Всё действительно опасное он хотя бы хранит аккуратно.

— У Лайонела своеобразные представления о приоритетах.

Замок полиция вскрыла раньше них.

Между двумя флаконами зияло пустое место. Под ним рукой хозяина было выведено: Aconitum napellus.

Бернард нашёл каталог.

Четыре унции. Куплена в феврале прошлого года.

— Щедро для литературного интереса, — заметил Валентайн.

— Возможно, собирался написать длинное стихотворение.

— После мисс Морланд не произносите при мне этих слов.

Из коридора немедленно отозвалась Офелия:

— У скальдов были песни по четыре тысячи строк.

Валентайн на секунду прикрыл глаза.

— Она слышит через стены?

— Север обостряет чувства, милорд.

— Бернард.

— Молчу.

Полицейский обыск узнавался по нескольким подозрительно ровным стопкам среди природного хаоса. Валентайн прошёлся по комнате, отмечая пустые места и следы исчезнувших вещей.

Дорожный сундук под окном был закрыт. Хорошее пальто висело в шкафу. Рубашки оставались на полке, возле двери — та самая трость с серебряным набалдашником. В спальне на туалетном столике лежали бритва, духи, щётки для волос, открытая коробочка с запонками.

Человек, решивший внезапно покинуть Англию, оставил дома практически всё, чем ежедневно превращал себя в Лайонела Розена.

Валентайн взял золотую запонку с маленьким гранатом.

Эстер посмотрела мельком.

— Вторую можете не искать. У Лайонела парные вещи долго не живут.

На кровати лежала раскрытая книга, между страницами которой торчал сложенный вдвое лист. Бернард вынул его и пробежал глазами.

Письмо было от женщины, и к последним строкам заметно теряло терпение: автор клялась больше никогда не видеть «этого бесстыдного, бесчувственного животного». Датировано оно было позавчерашним числом.

На обороте рукой Лайонела значилось:

В четверг в восемь.

— Предусмотрительно, — заметил Бернард.

— Возможно, он записал время, с которого намерен больше с ней не встречаться.

— Тогда особенно предусмотрительно.

Внизу хлопнула дверь.

Через несколько секунд на лестнице послышались быстрые шаги и два голоса, один из которых — мужской — безуспешно пытался звучать тише второго.

Мириам поморщилась.

— Именно сейчас?

— Судя по интонации, — сейчас.

Женщина вошла без приглашения.

Ей было около тридцати пяти, и её красота давно уже не зависела от удачного освещения или случая. Селеста Бёрн прекрасно знала, когда задержаться в дверях, как повернуть голову и почему иногда стоит снимать перчатку чуть медленнее, чем требуется. Тёмные волосы были уложены низко и гладко, зелёное платье сидело безупречно.

Она вошла неторопливо, оглядела комнату и сразу дала понять, что явилась за своим. Чужая трагедия могла оказаться досадным обстоятельством, но причиной менять планы — едва ли.

Следом вошёл высокий темноволосый мужчина в полицейском пальто.

Бернард узнал его первым.

— Детектив-сержант Мерсер.

Сержант остановился на пороге чуть дольше, чем требовалось.

— Бернард.

— Рад видеть, что обстоятельства снова располагают к знакомству.

Селеста уже смотрела мимо них, в глубину комнаты.

— Где тетрадь?

Мириам выдохнула через нос.

— Доброе утро, мисс Бёрн.

— Доброе. Где тетрадь?

О том, что Лайонел пропал, она знала: Александр успел рассказать. При собственном имени сержант едва заметно сжал челюсть, и этого Валентайну оказалось достаточно.

— Полиция теперь доставляет новости вместе с дамами?

— Мисс Бёрн располагает сведениями, имеющими отношение к делу, — ответил Мерсер.

— Я располагаю ключом, — уточнила Селеста.

Она открыла сумочку и положила ключ на ладонь.

Мерсер посмотрел сначала на него, потом на неё.

— Вы не говорили, что он у вас есть.

— Ты не спрашивал.

Валентайн покосился на Бернарда. Тот как раз счёл содержимое шкафа с ядами достойным самого пристального изучения.

Мириам же на ключ даже не взглянула. Похоже, для неё новостью он не был.

Тетрадь понадобилась Селесте из-за песен: в четверг репетиция. Если Лайонел жив, потом накричит. Если мёртв — тем более не помешает.

— У вас очень практичные отношения со смертью.

Только теперь она внимательно посмотрела на Валентайна: волосы, седая прядь, серьга, лицо.

— Вы Эштон.

— А вы наблюдательны.

— Лайонел описывал вас хуже.

— Мы не были лично знакомы.

— Ему это никогда не мешало.

Вот это уже было любопытно.

Селеста подошла к низкому книжному шкафу, без колебаний вынула третий том какого-то французского поэта и нажала пальцем на край панели за ним. Дерево тихо подалось; за книгами обнаружилась узкая ниша, в которой лежали две тетради.

Мерсер проследил за её движениями с таким вниманием, что Валентайну почти стало жаль его заранее.

— Откуда вы знаете про тайник?

Селеста достала верхнюю тетрадь и только тогда взглянула на него.

— Александр.

— Я серьёзно.

— Я тоже. Именно поэтому и назвала твоё имя.

Валентайн счёл окно внезапно заслуживающим внимания. Рядом Бернард кашлянул в кулак.

Мерсер перевёл взгляд на него.

— Что?

— Ничего, сэр. Пыль.

— В закрытом шкафу?

— Особенно коварная разновидность.

Селеста тем временем уже листала тетрадь. Сначала быстро, привычно отбрасывая страницу за страницей, потом всё медленнее. Наконец пальцы замерли на одном развороте.

— Чёрт.

Мириам подошла ближе.

У самого сгиба оставалась узкая полоска бумаги: одну страницу вырвали почти вплотную к нитке. Селеста нахмурилась. Вчера утром лист ещё был на месте — там начинался второй куплет одной из песен, и Лайонел обещал переделать последнюю строку.

— А кроме песни?

Она пожала плечами.

— Не помню. Он пишет где придётся. Иногда на полях собственных стихов, иногда поверх счетов, однажды закончил строфу на приглашении к человеку, которого терпеть не мог.

Бернард взял тетрадь и подошёл с ней к окну. На остатке страницы у переплёта сохранились несколько чернильных штрихов.

— Здесь было что-то ещё, милорд.

Валентайн склонился над тетрадью. От слова уцелел только конец:

wood.

Селеста тоже посмотрела.

— Это из песни?

— Очень надеюсь, что нет. Поэзии в этом доме и без того достаточно.

Мерсер протянул руку за тетрадью, но Селеста не отдала её сразу.

— Она мне нужна к четвергу.

— Теперь она нужна полиции.

— Полиции нужны мои песни?

— Полиции нужна вырванная страница.

— Которой здесь нет.

— Именно.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Потом Селеста всё-таки вложила тетрадь ему в руку.

— Вернёшь.

— Если она не понадобится как вещественное доказательство.

— Александр.

В одном его имени прозвучало достаточно, чтобы Валентайн решил: окончательная стоимость этой победы будет взыскана с сержанта позднее и без всякого протокола.

Селеста уже натягивала перчатку, когда вдруг остановилась.

— Кстати, он собирался уехать.

Мириам замерла.

— Куда?

— Не сказал. Позавчера велел забрать записи поскорее, потому что некоторое время его не будет в Лондоне.

Валентайн перевёл взгляд на сестёр. Мириам побледнела едва заметно; Эстер, напротив, застыла с той чрезмерной неподвижностью, которая обычно выдавала больше, чем суета.

Он промолчал.

Селеста тем временем пояснила, что спрашивать Лайонела о направлении поездки почти бесполезно. Тот мог выйти купить сигареты и через три недели прислать письмо из Брюгге. Однажды он отправился на два дня в Бат, а месяц спустя сообщил из Венеции, что город переоценён.

— Почему Венеция? — спросил Валентайн.

— Никто не знает. Возможно, он тоже.

— Утомительный человек.

— Иногда. Зато пишет хорошие песни.

Теперь причина её утреннего визита окончательно прояснилась.

В дверях почти бесшумно появилась Офелия и остановилась, увидев Селесту.

— Ты пришла за песнями.

— А ты, как я вижу, за страданием.

Офелия слегка прищурилась.

— Кто-то же должен воспринимать его исчезновение серьёзно.

— Я воспринимаю. Просто не считаю обязательным делать это на семи страницах со снегом.

— Там было шесть.

— Редактор всё-таки добрался до рукописи?

Валентайн почувствовал, что расследование рискует приобрести совершенно иное направление.

Мириам оборвала их прежде, чем снег успел перейти в метель.

— Лайонел исчез меньше двух суток назад. Может быть, вы поделите его после того, как он найдётся?

— Я его не делю, — сказала Селеста.

Офелия ответила одним взглядом, и на этот раз отсутствие реплики оказалось значительно выразительнее самой реплики.

Бернард негромко заметил:

— Пожалуй, милорд, аконит здесь действительно не единственная опасность.

— Я уже начинаю это подозревать.

Селеста услышала, но спорить не стала. Уже у двери она обернулась к Мерсеру.

— Когда закончишь изображать государственную необходимость, вернёшь мне тетрадь.

Она поцеловала его в щёку — быстро, буднично и потому особенно губительно для остатков служебной невозмутимости — и вышла.

Офелия проводила её долгим взглядом.

— У неё нет внутреннего Севера.

Валентайн уже натягивал перчатки.

— Мисс Морланд, у неё есть ключ от комнаты вашего любовника, тайник с его рукописями и полицейский, которого она целует при свидетелях. Полагаю, внутренним имуществом мисс Бёрн обеспечена достаточно.

Бернард отвернулся. Мириам рассмеялась, а Офелия задумалась с такой серьёзностью, что Валентайн немедленно пожалел о сказанном: ещё немного, и из этой фразы действительно получится поэма.

Он снова взял у Мерсера тетрадь и посмотрел на жалкий остаток слова у переплёта.

wood.

Четыре буквы сами по себе не доказывали ничего. Но теперь у них хотя бы появилось нечто, чего здесь вчера ещё не было: вырванная страница.

Но они слишком хорошо ложились рядом с Блэквудами, вчерашней запиской и той короткой, плохо спрятанной реакцией тётушек на известие о предстоящем отъезде Лайонела.

Комната рассказала достаточно.

Розен действительно собирался исчезнуть из Лондона. Вот только человек, намеренный уехать из собственной квартиры, обычно берёт пальто, трость, бельё и хотя бы один из многочисленных предметов, без которых не считает себя цивилизованным.

Всё необходимое для обычного отъезда осталось дома. И всё же Розен явно собирался уехать.

Значит, отправляться он собирался из другого места.

И Мириам Розен, судя по всему, прекрасно знала какого.

Неприличное исчезновение мистера Розена. Часть II

Для обычного отъезда в комнатах Лайонела оставалось слишком много нужных вещей. И всё же уехать он собирался.

Значит, багаж приготовили где-то ещё.

Судя по реакции Мириам, это открытие для неё новостью не стало.

Валентайн задержал на ней взгляд. Она выдержала его с привычным спокойствием — пожалуй, даже чересчур уверенным для женщины, которая ещё вчера остановила почти незнакомого человека под дождём и просила помочь с исчезнувшим племянником.

Расспрашивать её сейчас он счёл бессмысленным.

Мерсер забрал тетрадь вместе с остатком вырванной страницы и после короткого спора с Эстер — та пыталась выяснить, превращается ли временное изъятие семейной собственности в похищение, если полиция обещает потом всё вернуть, — уехал в участок. Офелия снова погрузилась в свои северные размышления, а Мириам проводила гостей до лестницы и обошла молчанием собственную реакцию на слова Селесты.

К полудню дом Розенов остался позади. Бернард отправился заниматься делами, которые именовал хозяйственными и в которые хозяин предпочитал без необходимости не вникать. Сам Валентайн успел просмотреть почту, отказать одному человеку в деньгах, другому — во встрече, подписать три бумаги и почти вернуть дню видимость нормальной жизни.

Получилось ненадолго.

Около четырёх принесли записку из полиции.

Фосс просил лорда Эштона зайти «по возможности сегодня» и ниже, уже более тяжёлым нажимом, уточнял: желательно до пяти.

Бернард прочёл через плечо.

— Инспектор постепенно расстаётся с представлением, что у вас бывают собственные планы.

— Его можно понять. Вы пережили эту утрату много лет назад.

Внизу Мерсер добавил несколько строк: после утреннего визита в Блумсбери появились новые сведения, а сестёр Розен тоже попросили приехать в участок.

Валентайн окончательно простился с надеждой на спокойный вечер.

Мерсер наверняка уже рассказал Фоссу о предстоящем отъезде Лайонела. Инспектора должен был заинтересовать тот же вопрос, который с утра засел в голове у Валентайна: человек готовился покинуть Лондон, хотя его комнаты выглядели так, будто он вышел всего на час.

К пяти Валентайн второй раз за двое суток входил в полицейский участок и начинал подозревать, что расследования незаметно переходят у него в разряд дурных привычек.

Сёстры ещё не приехали.

— Мы первые? — спросил он, снимая перчатки.

Бернард сверился с часами.

— Полагаю, экипаж за ними отправили позднее. Возможно, инспектор решил дать вам несколько минут, чтобы вы составили собственную версию событий раньше него.

— Я пока никого ни в чём не обвиняю.

— Разумеется, милорд.

Именно это невозмутимое «разумеется» Валентайну совершенно не понравилось.

До обвинений дело действительно ещё не дошло. Его гораздо больше интересовало, какую часть истории Мириам оставила при себе и зачем.

Фосс ждал в знакомом кабинете, за столом, заваленным бумагами. Вид у инспектора был такой, словно за день ему уже пришлось последовательно разочароваться в человеческом роде, железных дорогах и нескольких конкретных женщинах.

Мерсер стоял у окна. После утренней встречи с Селестой Бёрн сержант выглядел ещё сдержаннее обычного, что Валентайн счёл вполне естественным последствием близкого знакомства с этой дамой.

Фосс указал на стул.

— Садитесь. Этот удобнее вчерашнего.

Валентайн опустился в кресло.

— Потрясающий профессиональный рост.

Бернард устроился у стены с тем безупречно нейтральным выражением, которое означало, что дворецкий здесь исключительно ради сопровождения и потому намерен услышать каждое слово.

Фосс сразу перешёл к делу.

— Вчера сёстры Розен сами подошли к вам возле участка и сказали, что Лайонел исчез без предупреждения?

— Да. Особое внимание уделили тому, что он оставил вещи дома.

— О возможном отъезде за границу кто-нибудь упомянул?

— Впервые я услышал об этом сегодня от Селесты Бёрн.

Фосс взял небольшую картонную квитанцию, лежавшую среди бумаг, и придвинул её через стол.

— После доклада Мерсера мы снова проверили вокзалы. Уже с учётом того, что Розен мог заранее приготовить поездку. И на этот раз нашли кое-что полезнее слухов.

Вчера около шести вечера на одном из вокзалов оставили дорожный саквояж с распоряжением хранить его до вечернего поезда. Он простоял там всю ночь, а утром служащий сообщил полиции, что хозяин за багажом так и не появился.

Валентайн взял квитанцию.

— Кто его привёз?

— Кучер Розенов.

Вот теперь утро в Блумсбери начало приобретать совершенно иной вид.

— По чьему распоряжению?

— С этим вышло интереснее. Сначала кучер назвал Мириам, потом решил, что память его подвела, и вспомнил Эстер. Я пока склонен считать существенным другое: саквояж принадлежал Лайонелу.

Валентайн ещё раз посмотрел на квитанцию.

— Покажите.

Фосс распорядился внести багаж.

Саквояж оказался хорошим, почти новым, из тёмной кожи. Уже одного взгляда на него хватило, чтобы Валентайн почувствовал, как утреннее раздражение возвращается с заметно большей силой.

Когда ремни расстегнули, внутри обнаружилось именно то, чего несколько часов назад так убедительно не хватало в комнатах Лайонела: чистые сорочки, бельё, дорожный несессер, щётка, запасной воротник, тёплые перчатки и одеколон. Под ними лежали дорожное пальто, конверт с деньгами и билет.

Фосс протянул билет Валентайну.

Маршрут вёл во Францию, дальше — в Париж.

Валентайн провёл большим пальцем по краю плотной бумаги. Утром две чрезвычайно встревоженные тётушки показывали ему трость у двери, одежду в шкафу и комнату человека, который будто вышел ненадолго. Между тем сорочки, дорожное пальто, деньги и билет уже ждали Лайонела на вокзале.

Причём отправил их туда семейный кучер.

В дверь постучали. Констебль сообщил о прибытии сестёр Розен, и через минуту Мириам вошла в кабинет, стягивая перчатку на ходу. Увидев раскрытый саквояж, она остановилась. Эстер едва не столкнулась с ней и выглянула из-за плеча сестры.

По её лицу Валентайн понял, что багаж они узнали сразу.

— Прекрасно, — сказал он, возвращая билет Фоссу. — Значит, вчера мне показывали комнату человека, который якобы исчез, пока его вещи уже ожидали на вокзале. Теперь хотя бы понятно, зачем понадобились яблони.

Мириам приняла укол спокойно.

— Я собиралась вам рассказать.

— Не сомневаюсь. Вопрос исключительно в выбранном вами столетии.

Фосс жестом пресёк продолжение.

— С этим разберётесь позже. Миссис Розен, саквояж отправили по вашему распоряжению?

Эстер ответила раньше сестры:

— По моему. Лайонел хотел уехать, не возвращаясь домой, поэтому я велела кучеру отвезти вещи заранее.

— Он должен был забрать их лично?

— Конечно. Я дала ему квитанцию и объяснила, к кому обратиться.

— Во сколько?

— Около половины девятого. Может быть, чуть раньше.

Фосс положил билет на стол.

— Тогда у нас возникла проблема. Саквояж простоял на вокзале всю ночь.

Эстер нахмурилась.

— Простите?

— За ним никто не пришёл. Квитанцию не предъявляли, деньги и билет остались внутри.

Она подошла к столу и коснулась лежавшего сверху пальто.

— Но Лайонел всё знал. Я сама объяснила ему, куда ехать.

— Возможно, он передумал, — сказал Фосс.

— Лайонел способен передумать ещё до того, как закончит сообщать вам о первоначальном решении. Он мог пропустить поезд, выбрать другой, внезапно возненавидеть Париж и отправиться в Италию. Но тогда он прежде всего забрал бы деньги.

Домашняя насмешливость исчезла из её голоса настолько естественно, что Валентайну не понадобилось следить за лицом Мириам, чтобы понять: вот этого сёстры не ожидали.

Мириам села.

— Значит, после Офелии он до вокзала не добрался.

— Во всяком случае, до саквояжа, — уточнил Фосс.

Валентайн откинулся в кресле. Раздражение, с которым он ещё несколько минут назад разглядывал билет, быстро теряло смысл. Тётушки действительно провели его за нос, только теперь выяснять меру их изобретательности было поздно.

— Вы устроили исчезновение Лайонела, чтобы дать ему спокойно уехать, — сказал он. — Боюсь, он испортил вам план: исчез по-настоящему.

Эстер побледнела. Мириам посмотрела на сестру, затем на саквояж.

Больше Валентайну от них ничего не требовалось. Направление у него появилось ещё утром; найденный багаж лишь сделал поездку к Блэквудам значительно менее факультативной.

Он взял перчатки.

— Бернард, утром едем в поместье.

— Экипаж будет готов, милорд.

Фосс поднял глаза от бумаг.

— Утром, Эштон.

— Именно это я и сказал.

— Решил убедиться, что мы одинаково понимаем значение слова.

Валентайн натянул перчатки и поднялся. Эстер всё ещё стояла возле саквояжа, придерживая пальцами край дорожного пальто.

— Лорд Эштон…

Он задержался у двери.

— Если Лайонел поехал к Эдмунду и там что-нибудь случилось…

Впервые за всё знакомство она оставила фразу незаконченной.

— Утром я буду там, — сказал Валентайн.

Эстер кивнула и отпустила пальто.

Бернард подал хозяину верхнюю одежду, Мерсер открыл дверь. Фосс уже снова перебирал бумаги, однако вслед Валентайну всё-таки бросил:

— И постарайтесь хотя бы по дороге домой ничего больше не расследовать.

— Постараюсь выбрать улицы поспокойнее.

***

На следующее утро Блэквудское поместье встретило их таким количеством сырости, что Валентайн впервые допустил: Офелия Морланд, возможно, всё-таки знала о Севере нечто существенное.

Бернард, обладавший превосходным инстинктом самосохранения, имя её благоразумно предпочёл забыть.

Последние мили дорога шла между голыми изгородями и размокшими полями, где ноябрь успел окончательно свести пейзаж к нескольким оттенкам серого. Сам дом оказался приятнее, чем Валентайн ожидал после рассказов о долгах, запущенном хозяйстве и почти совершеннолетнем наследнике, которому деньги мешали главным образом своим свойством заканчиваться. Старый светлый камень, тёмная крыша, ровный гравий подъездной аллеи; всё содержалось достаточно хорошо, чтобы разорение пока оставалось делом бухгалтерии, а не архитектуры.

Только дом выглядел усталым.

Так иногда стареют большие поместья: ещё задолго до того, как начинают течь крыши и выпадать стёкла.

Сад лежал за западным крылом, и вот там Валентайну стало значительно интереснее.

Яблони спускались по склону длинными неровными рядами. Старые, высокие, давно не видевшие хорошей обрезки, местами почти одичавшие — и при этом вполне живые. На голых ветках ещё держались редкие поздние плоды, под ногами в мокрой траве темнели опавшие яблоки. Ниже, у края сада, стоял длинный каменный корпус с невысокой трубой.

Валентайн задержал на нём взгляд.

— Сидровый дом? — спросил Бернард.

— Похоже.

Для хозяйственной постройки, которой будто бы почти не пользовались, здание выглядело подозрительно бодро. Крыша была цела, под навесом у стены лежали свежие дрова, а в размокшей земле возле ворот колёса недавно продавили глубокую колею.

Кто-то здесь работал.

И явно чаще, чем следовало из счетов.

Мириам Розен хотя бы насчёт яблок сказала правду.

Это несколько портило Валентайну удовольствие от обиды.

Сэр Реджинальд Блэквуд принял их в малой библиотеке и оказался человеком, которого Валентайн заранее приготовился невзлюбить, однако хозяин дома раздражающе долго не давал достойного повода.

Ему было около пятидесяти пяти. Высокий, сухощавый, с аккуратной сединой и лицом, которому спокойствие шло значительно больше улыбки. Серый костюм сидел безупречно и при этом не производил впечатления вещи, выбранной ради произведённого впечатления. Реджинальд говорил ровно, смотрел прямо, не суетился с руками и при упоминании племянника вздыхал именно настолько, насколько полагалось дядюшке, много лет имеющему дело с молодым родственником сомнительной финансовой дисциплины.

Эдмунд, по его словам, был молод, расточителен и пока не освоил важную разницу между капиталом и доходом.

— Говорят, особенно плохо он усваивает её по вечерам, — заметил Валентайн.

Реджинальд улыбнулся.

— Вы уже знакомы с его репутацией.

— Пока только со счетами.

Улыбка стала чуть уже.

Вот теперь разговор начал нравиться Валентайну больше.

Молодой Блэквуд пил, играл, занимал деньги и выбирал общество с той свободой, которая редко радует родственников, временно распоряжающихся семейным состоянием. Среди людей, чьего влияния сэр Реджинальд явно не одобрял, числился и Лайонел Розен.

— Талантливый человек, — сказал сэр Реджинальд с лёгким раздражением, словно талант Лайонела был ещё одной его дурной привычкой. — В этом, пожалуй, и заключается значительная часть беды.

— Обычно талант ставят в вину последним.

— Дурное влияние легче переносить, когда оно хотя бы плохо пишет.

Бернард у окна с неожиданным вниманием принялся рассматривать сад.

Валентайн же поймал себя на мысли, что Лайонел, вероятно, вызывал бы у него куда меньше симпатии, отзывайся сэр Реджинальд о нём с теплом.

— Когда вы виделись с Розеном в последний раз?

Хозяин поместья помедлил ровно столько, чтобы пауза выглядела естественной.

— Несколько недель назад.

— Значит, вчера он сюда не приезжал?

— Нет.

Ответ прозвучал спокойно, и Валентайн оставил его без возражений. Иногда человеку полезнее дать время освоиться с собственной версией, чем сразу загонять её в угол.

Сад им показывал управляющий, мужчина лет сорока пяти с красными обветренными руками и лицом, которому английский климат давно задолжал крупную сумму и возвращать её явно не собирался. Рассказ его оказался вполне ожидаемым: деревья старые, урожаи год от года скромнее, рабочих содержать дорого, сидр нынче приносит мало, молодой хозяин хозяйством почти не интересуется, а сэр Реджинальд делает всё, что возможно в таких обстоятельствах.

До сидрового дома эта версия держалась вполне прилично.

Дверь стояла открытой. Внутри пахло яблоками, влажным деревом и тяжёлой кислой сладостью свежих выжимок. Вдоль стены тянулись чаны, дальше темнел пресс. Каменный пол недавно мыли, однако между плитами ещё сохранились липкие буроватые следы.

Валентайн провёл пальцем по краю ближайшего чана.

— Когда здесь закончили работу?

— На прошлой неделе, милорд.

— И сколько получили?

Управляющий пожал плечами.

— Несколько бочек.

У дальней стены стояла пустая тара. Валентайн насчитал около тридцати и решил, что дальнейшая арифметика вряд ли улучшит его настроение.

— Для нескольких бочек у вас удивительно предусмотрительное количество пустых.

Управляющий сделал вид, что замечание его не заинтересовало, и заговорил о прошлогоднем урожае.

На обратном пути Бернард свернул к боковому въезду у конюшен. Земля там ещё хранила ночную сырость, и в рыхлой грязи отчётливо проступали следы чужой лошади.

— Вчера сюда кто-то приезжал, — сказал он.

Валентайн подошёл ближе. Подкова была узкой, заметно отличалась от тех, которыми пользовались в хозяйстве, а на передней правой недоставало небольшого куска края. Следы шли от дороги к конюшне и обрывались возле привязи.

Бернард присел и осмотрел вытоптанную землю.

— Лошадь простояла достаточно долго. Несколько раз переступала, разворачивалась. Если спросить конюха, он наверняка её вспомнит.

— Иногда мне кажется, что вы тайно прожили ещё несколько жизней до поступления ко мне на службу.

Бернард поднялся и отряхнул перчатку.

— Одной вполне хватило, милорд. Просто она была насыщенной.

Этого Валентайн решил не развивать.

Через несколько минут им встретился Эдмунд.

Первое впечатление оказалось не слишком лестным для наследника: Эдмунд выглядел заметно хуже собственного поместья. Высокий, слишком худой, с тёмными волосами, упавшими на лоб, он был сер после бессонной ночи, а под глазами залегли тени. Судя по всему, вчера вино одержало убедительную победу. В его возрасте подобное ещё могло сойти за романтическую небрежность, хотя хороший врач наверняка выразился бы менее поэтично.

При этом Эдмунд был раздражающе красив и, судя по всему, совершенно этого не замечал.

— Лорд Эштон. Дядя сказал, что вы интересуетесь садом.

— В вашей семье удивительно быстро распространяются сведения о моих новых увлечениях.

Эдмунд пожал плечом.

— Здесь вообще всё быстро распространяется. Развлечений немного.

Валентайн оглянулся на сидровый дом.

— Уже заметил.

Уголок рта Эдмунда едва заметно дёрнулся, и Валентайн решил перейти к тому, ради чего приехал.

— Лайонел Розен был здесь вчера?

Голубые глаза сразу поднялись к нему.

— Нет. Я его не видел.

Второй ответ прозвучал осторожнее первого. Валентайн оставил это без замечаний и спустя несколько шагов спросил:

— Тогда, пожалуй, поговорим о записке, которую вы отправили ему вчера вечером.

Эдмунд замолчал.

— Около семи её принесли Розену в Лондоне. Он прочёл несколько строк, назвал автора идиотом и почти сразу ушёл. Я допускаю, что у него есть ещё один молодой знакомый, которого он зовёт мальчиком и считает идиотом, но пока выбор невелик.

На лице Эдмунда мелькнула обида, неожиданно искренняя и явно обращённая к Лайонелу. Валентайн невольно улыбнулся.

— Значит, всё-таки вы.

— Он действительно сказал «идиот»?

— Боюсь, именно это вас сейчас выдаёт сильнее всего остального.

Эдмунд отвёл глаза и некоторое время смотрел на мокрую дорожку.

— Записку отправил я.

— И Розен приехал?

После короткого колебания Эдмунд кивнул.

— Вечером.

Выяснилось, что сэр Реджинальд собирался дать племяннику на подпись бумаги по старому долгу и участку земли возле сада. Эдмунд видел их раньше, однако в новой редакции несколько пунктов изменились, а суммы стали заметно менее приятными. Лайонел ещё несколько недель назад велел ничего не подписывать без независимого поверенного и повторял это с такой настойчивостью, словно заранее ждал именно подобного случая.

Поэтому Эдмунд и послал за ним.

Розен приехал вечером, прочёл бумаги и, по выражению хозяина дома, устроил скандал.

— Насколько содержательный?

Эдмунд помедлил.

— Назвал дядю вором.

— И ограничился этим?

— Разумеется, нет.

Остальное он пересказывал уже с явной неохотой. Лайонел потребовал счета по сидровому хозяйству, затем стал выяснять у управляющего, куда уходит часть урожая и почему записи в книгах плохо согласуются с тем, что хранится в подвалах. После этого разговор окончательно перестал напоминать семейное обсуждение финансов.

— А вам досталось что-нибудь помимо полезных советов?

Эдмунд нахмурился.

— Он велел мне ничего не подписывать.

— Это я уже понял.

— Ещё сказал, что сломает мне пальцы, если подпишу.

Валентайн приподнял бровь.

— Трогательно.

— У него такой способ беспокоиться. От обычного человеку становится неловко.

Эта реплика прозвучала неожиданно просто и окончательно отделила Эдмунда от Лайонела, чью манеру он до сих пор невольно напоминал лишь общей склонностью защищаться насмешкой.

Валентайн некоторое время шёл рядом, обдумывая услышанное. Тётушки, Офелия и сам Эдмунд всякий раз останавливались примерно в одном месте, когда разговор касался отношений между молодыми людьми. Никакой особой тайны здесь могло и не быть; скорее существовала граница, за которую окружающих давно приучили не заходить.

— Вы с Розеном близки?

Эдмунд посмотрел на него уже без прежней растерянности.

— Насколько близкий ответ вам требуется?

— Правдивого будет достаточно.

— Тогда спросите у Лайонела.

— Его сейчас несколько затруднительно найти.

— Значит, придётся потерпеть неизвестность.

Эдмунд отвёл взгляд. Продолжать эту тему он явно не собирался, и Валентайн оставил её в покое. Сейчас его куда больше интересовало, когда Лайонел покинул поместье.

По словам Эдмунда, произошло это утром, однако свидетелей его отъезда не нашлось. Около десяти вечера камердинер принёс в комнату Эдмунда ужин на двоих; позднее горничная забрала посуду и пустую бутылку бренди. Конюх подтвердил, что вечером поставил чужую лошадь в крайнее стойло. К утру стойло опустело, но кто вывел животное и в котором часу, он не видел.

При этом сэр Реджинальд продолжал уверять, что Лайонел Розен вчера в доме вообще не появлялся.

К полудню Валентайн успел устать от Блэквудов так же основательно, как накануне от рассуждений Офелии о Севере.

У парадных ступеней Эдмунд догнал его.

— Лорд Эштон.

Валентайн остановился. Юноша сбежал по ступеням, но возле экипажа куда-то растерял прежнюю решительность и некоторое время смотрел мимо него.

— Если найдёте Лайонела, не отдавайте его сразу полиции.

— После нашего разговора просьба довольно смелая.

— Я знаю.

— И всё же решили попросить.

Эдмунд провёл ладонью по волосам.

— Потому что Лайонел считает, что дядя пытается меня убить.

Пальцы Валентайна замерли на застёжке перчатки.

— Почему?

— Он толком ничего не объяснил. Велел не есть то, что подают отдельно от общего стола, и держаться подальше от серой кобылы.

— Давно?

— Недели две назад.

— Что с кобылой?

Эдмунд чуть помедлил.

— Через два дня лопнула подпруга.

Валентайн уже смотрел на него без прежней насмешки.

— Вы были верхом?

— Да. Разбил плечо, но обошлось.

Слишком быстрое «обошлось» звучало так, будто Эдмунд успел повторить его несколько раз — и себе, и окружающим.

— А Розен?

— Пришёл в ярость.

— На кого?

Эдмунд взглянул на окна дома.

— Вот этого он мне и не сказал.

Бернард уже держал дверцу экипажа открытой, однако Валентайн задержался ещё на минуту.

— Если вспомните что-нибудь ещё, пришлите записку. Желательно раньше, чем успеете придумать версию поудобнее.

Эдмунд на этот раз принял укол без возражений и только кивнул.

Обратная дорога заняла несколько часов. Дождь почти прекратился, но колёса по-прежнему вязли в размокшей земле, и первые мили Валентайн молчал, глядя на мокрые поля за стеклом.

Поездка оставила после себя слишком много вещей, которые плохо уживались друг с другом. Сэр Реджинальд уверял, что Розена в доме не было, хотя ужин на двоих, чужая лошадь в конюшне и рассказ Эдмунда говорили обратное. Сидровое хозяйство тоже оказалось куда деятельнее собственных счетов. Сам Эдмунд сначала соврал о визите Лайонела, а затем почти сразу выдал и записку, и семейный скандал, и страхи Розена насчёт дяди.

Самым неприятным было даже не это.

Лайонел приехал сюда вечером, провёл ночь в доме, а утром снова исчез.

— Что думаете? — спросил Валентайн наконец.

Бернард некоторое время смотрел в окно.

— Думаю, мистер Розен знал больше, чем собирался рассказывать окружающим. Вопрос лишь в том, насколько больше.

— А Блэквуды?

— Мальчишка напуган сильнее, чем хочет показать. Дядюшка сердится сильнее, чем имеет основания.

На этом Бернард вернулся к окну, и Валентайн оставил его в покое.

В Лондон они въехали в сумерках. На улицах уже зажигали газ, колёса экипажей шуршали по мокрой мостовой, и после нескольких часов среди полей город казался даже уютным.

У дома ждал полицейский посыльный.

Бернард принял конверт, расплатился с пареньком и передал записку хозяину. Валентайн узнал почерк Фосса ещё до того, как развернул бумагу.

Сообщение состояло из одной строки:

Мистер Розен нашёлся. К сожалению, живым.

Валентайн перечитал её и передал записку Бернарду.

— Похоже, наш пропавший поэт снова существует.

Бернард пробежал глазами сообщение.

— Судя по формулировке инспектора, весьма деятельно.

— Фосс редко жалеет о том, что подозреваемые живы.

— Вероятно, мистер Розен успел дать ему повод пересмотреть взгляды.

После последних суток Валентайн был готов считать это отдельным преступлением.

Две тётушки выдавали ему правду небольшими порциями. Офелия Морланд сумела превратить исчезновение человека в философский спор о Севере. Селеста Бёрн обладала ключом от чужой комнаты, доступом к тайнику и странным влиянием на одного полицейского сержанта. Молодой Блэквуд несколько часов врал, прежде чем признался, что сам вызвал Розена. Его дядя продолжал врать значительно профессиональнее. Управляющий объяснял тридцать бочек несколькими бочками сидра.

А человек, вокруг которого всё это происходило, теперь просто взял и нашёлся.

— Экипаж не распрягать, — сказал Валентайн.

Бернард уже собирался отдать соответствующее распоряжение.

— Я так и предполагал.

— Разумеется.

Валентайн развернулся к дому, потом передумал и снова направился к экипажу.

— Если он сейчас сидит у Фосса совершенно здоровый, я буду крайне недоволен.

— Полагаю, инспектор уже справился с этой обязанностью.

На лице Бернарда ничего не изменилось.

И именно поэтому Валентайну захотелось выгнать его из экипажа.

Когда они снова подъехали к полицейскому участку, настроение успело испортиться окончательно. Второй визит за день уже трудно было считать случайностью. Дежурный констебль узнал Валентайна и без объяснений показал наверх, что оказалось почему-то особенно неприятно.

Фосс находился в прежнем кабинете.

На этот раз рядом с ним сидел Лайонел Розен.

Он устроился боком к столу, вытянув левую ногу. Светлое дорожное пальто лежало на соседнем кресле, рубашка была смята, жилет застёгнут неверно. После сырости почти льняные волосы высохли беспорядочными завитками возле лба. Лицо немного осунулось; под глазами легли тени, однако общего впечатления виновности это почему-то совершенно не прибавляло.

Лайонел выглядел так, будто последние сутки обошлись с ним скверно, но уже успели дать достаточно материала для наблюдений.

Он поднял светлые серые глаза и некоторое время рассматривал вошедших, прежде чем остановиться на Валентайне.

— Лорд Эштон. Кажется, мы уже встречались.

— Однажды.

— Рад, что мне не придётся освежать вам память.

По выражению Лайонела было ясно, что именно на это он, возможно, и рассчитывал.

Фосс поднял голову от бумаг.

— Прекрасно. Тогда хотя бы выяснение обстоятельств вашего знакомства можно исключить из сегодняшней программы.

Розен устроился в кресле удобнее.

— Инспектор с утра чрезвычайно бережёт время.

— С тех пор как вы отняли у меня значительную его часть.

Фосс произнёс это настолько сухо, что продолжать тему Лайонел благоразумно не стал.

Бернард остался возле двери, и инспектор заметил его лишь через несколько секунд.

— Вы тоже намерены присутствовать?

— Если это не помешает, инспектор.

— А если помешает?

— Тогда подожду снаружи.

Фосс посмотрел на него, словно прикидывал, стоит ли тратить ещё минуту на совершенно бесперспективный спор, и в конце концов махнул рукой.

На столе лежала тетрадь, которую утром забрал Мерсер. Лайонел заметил её сразу.

— Это Селестина тетрадь.

— Сейчас она находится у полиции.

— Селеста об этом знает?

— Уже знает.

Лайонел чуть помедлил.

— Тогда, пожалуй, вам действительно есть о чём беспокоиться.

Фосс оставил замечание без ответа и вернулся к акониту.

Розен подтвердил, что настойка принадлежала ему, но определить время исчезновения флакона не смог. Летиция Вейн бывала в его кабинете достаточно часто, иногда оставалась там одна и прекрасно знала, где он держит коллекцию.

— А ключ? — спросил Фосс.

— В верхнем ящике письменного стола.

Инспектор посмотрел на него поверх листа.

— Удобное место для человека, который хранит яды.

— До этой недели я несколько переоценивал способность гостей не красть их из чужих кабинетов.

— Советую пересмотреть систему.

— Уже.

Последний ответ прозвучал серьёзнее прежних, и Фосс задержался на Летиции. Он подробно расспросил, когда она приходила в последний раз, о чём говорила, просила ли денег, жаловалась ли на Агату Брамбл и проявляла ли особый интерес к коллекции.

Лайонел отвечал без спешки и довольно точно. Иногда останавливался, восстанавливая последовательность событий, один раз сам поправил названную дату. В такие минуты от привычного светского бездельника, которого наперебой описывали его знакомые, оставалось немного.

Валентайн слушал молча.

Закончив очередной ответ, Розен повернулся к нему и вдруг задержал взгляд на серьге.

— В прошлый раз у вас была другая.

Валентайн не сразу понял, о чём речь.

— Серьга, — пояснил Лайонел. — Длиннее этой, с красным камнем.

Они виделись всего однажды, около полутора лет назад, на вечере, от которого у самого Валентайна сохранилось лишь несколько разрозненных воспоминаний.

— Вы всегда настолько внимательно рассматриваете вещи незнакомых людей?

Лайонел задумался, словно вопрос и правда требовал ответа.

— Нет. Только когда человек выбирает их правильно.

Комплимент прозвучал настолько буднично, что Валентайн не сразу решил, был ли это вообще комплимент.

Фосс медленно положил карандаш.

— Могу я хотя бы в собственном кабинете рассчитывать, что вы оба некоторое время будете отвечать на те вопросы, которые задаю я?

Лайонел повернулся к нему с выражением безукоризненной готовности сотрудничать.

— Разумеется, инспектор. Постараюсь не разрушить эту надежду в первые же пять минут.

— Было бы приятно для разнообразия.

Дальше разговор снова вернулся к делу, и некоторое время Розен действительно держался почти образцово. Перемена стала заметна лишь тогда, когда Фосс упомянул Блэквудов и сообщил, что Валентайн провёл в их поместье добрую половину дня.

Лайонел, до этого сидевший в кресле весьма лениво, выпрямился и опустил ногу на пол.

— Зачем вы туда ездили?

— Искал вас.

Улыбки на этот раз не последовало.

— И что нашли?

Розен без особого сопротивления признал, что накануне вечером приехал к Эдмунду по его записке, но подробности семейных дел Блэквудов оставил при себе. По его словам, сэр Реджинальд вполне способен сам объяснить, почему предпочёл сделать вид, будто визита вообще не было.

— Уже объяснял, — заметил Фосс.

Лайонел чуть повёл плечом.

— Тогда вы представляете, насколько содержательной оказалась беседа.

Валентайн всё это время наблюдал за ним. Нахальство никуда не делось, однако рядом с именем Эдмунда оно начинало работать иначе. Привычная лёгкость стала способом держать остальных на расстоянии.

— Молодой Блэквуд, к слову, тоже врёт, и плохо, — сказал Валентайн.

Лайонел повернулся к нему.

— Эдмунд вообще многое делает плохо.

— Ложь особенно. Полдня уверял меня, что вы уехали утром и беспокоиться совершенно не о чем.

На этот раз ответ задержался. По лицу Лайонела промелькнул вопрос, который он успел удержать прежде, чем тот добрался до языка, и Валентайну эта короткая тревога понравилась значительно меньше обычного бесстыдства.

Фосс предпочёл не превращать допрос в исследование чужих отношений и закрыл папку.

— На сегодня хватит. До выяснения истории с аконитом останьтесь в Лондоне.

— Насколько настоятельна эта просьба?

— Достаточно, чтобы вам не захотелось проверять границу между просьбой и распоряжением.

— Формулировка почти заботливая.

— Не привыкайте.

Лайонел поднялся. После долгого сидения левая нога слушалась хуже; он опёрся ладонью о край стола, переждал боль и только потом потянулся за пальто.

Фосс заметил это движение.

— А трость?

— Осталась дома. Вчера я рассчитывал выйти всего на несколько часов.

Валентайн усмехнулся.

Лайонел, уже надевавший пальто, покосился на него.

— Вас что-то развеселило?

— За последние двое суток слова «всего на несколько часов» приобрели вокруг вас довольно зловещий оттенок.

— Учту на будущее и стану сообщать, что исчезаю на неопределённый срок.

На этот раз Фосс даже головы не поднял.

— Просто не исчезайте.

Когда дверь за Розеном закрылась, инспектор ещё немного полистал бумаги, затем отложил их и устало провёл ладонью по лицу.

— Меня в нём смущает одна вещь.

— Только одна? — спросил Валентайн.

— Для начала. Он слишком спокойно признаёт всё, что другой подозреваемый постарался бы спрятать. Флакон принадлежит ему, Вейн бывала в кабинете одна, знала, где стоит шкаф, а ключ лежал в верхнем ящике стола. Она могла взять аконит сама, могла получить его от Розена. Пока обе версии одинаково возможны.

— А Блэквуды?

Фосс посмотрел на него с нескрываемым недовольством.

— Моё дело пока называется «Брамбл».

— Потрясающая привязанность к названиям.

— Благодаря таким привязанностям у меня иногда остаётся работа после того, как вы заканчиваете помогать.

Валентайн натянул перчатки и дошёл почти до двери, когда Фосс всё-таки окликнул его.

— Эштон. Постарайтесь хотя бы сегодня не углубляться в историю Блэквудов сильнее, чем уже успели.

На улице морось перешла в мелкую ледяную крупу. Лайонел стоял под навесом табачной лавки, без особого успеха пытаясь прикурить: ветер гасил спичку за спичкой.

Заметив Валентайна, он убрал очередную в коробок.

— Если Фосс прислал вас вернуть меня, передайте, что я глубоко тронут масштабом государственной заботы.

— Фосс рассчитывает справиться с вами собственными средствами. Меня интересует Блэквуд.

Лицо Лайонела сразу стало серьёзнее.

— Что Эдмунд рассказал?

— Значительно меньше вас.

— Тогда разговор у вас получился короткий.

Лайонел спрятал спички в карман и прислонился плечом к витрине. Некоторое время они слушали, как вода стекает с края навеса тонкими холодными струями.

— Про подпругу он всё-таки сказал?

— Сказал. Остальное, судя по вашему тону, оставил при себе.

Лайонел кивнул.

— Через три недели после падения случился камин. Эдмунд проснулся ночью с тяжёлой головой и тошнотой. Сначала решил, что опять перебрал вечером, но состояние быстро ухудшалось. Он вышел в коридор скорее по инстинкту, чем по здравому рассуждению, и через несколько минут уже едва держался на ногах.

— Угарный газ?

— Похоже на то. Я потом осмотрел камин и дымоход. Сам дымоход был исправен, проблема оказалась в заслонке.

Валентайн взглянул на него с невольным удивлением.

Лайонел уловил его реакцию.

— У меня встречаются полезные навыки, Эштон. Просто светское общество редко создаёт условия, в которых ими удобно хвастаться.

— Пожалуй, оставлю происхождение этих навыков для другого раза.

После камина, продолжил Лайонел, произошла история с каретой. На спуске разболтался крепёж переднего колеса; Эдмунд отделался ушибами и сильно разбитым плечом. Кучер уверял, что утром проверял экипаж, а мастер после ремонта выразился предельно просто: железо само себя так не раскручивает.

— Получается три случая за несколько месяцев, — сказал Валентайн.

— Четыре.

Лайонел отвернулся к улице и некоторое время следил за прохожими под зонтиками.

— Летом Эдмунд несколько дней болел. Желудок, жар, слабость. Врач решил, что дело в испорченной пище, а через несколько дней всё прошло, поэтому никто особенно не встревожился. Потом выяснилось, что остаток паштета он отдал собаке. К утру она умерла.

Валентайн уже понимал, к чему ведёт рассказ.

— Еду тогда не проверяли?

— Никому не пришло в голову. В тот момент это выглядело как две отдельные неприятности: молодой человек с расстроенным желудком и мёртвая собака. Последовательность появилась гораздо позже. Большие дома вообще удивительно хорошо умеют объяснять каждую неприятность отдельно.

С этим Валентайн спорить не собирался.

— И поэтому вы начали следить за Реджинальдом?

— Я начал присматриваться к нему. Это всё-таки разные вещи.

— Формально.

Лайонел пропустил замечание.

— Если Эдмунд умрёт прежде, чем окончательно вступит во владение имуществом, дядя получит куда больше свободы в распоряжении хозяйством. Мотив достаточно очевидный, хотя сам по себе он ничего не доказывает.

— Зато вполне оправдывает любопытство.

На этот раз Лайонел чуть улыбнулся.

— Вот поэтому с вами иногда можно разговаривать.

— Не превращайте это в привычку.

Улыбка исчезла так же быстро, как появилась.

— Есть ещё кое-что. Я видел сэра Реджинальда там, где человеку его положения появляться было бы довольно трудно объяснить.

Дважды Блэквуд ездил к востоку от Сити без своего экипажа. Оставлял привычного кучера, пересаживался на наёмный кэб, выходил в районах, где дорогой костюм быстро превращался из преимущества в примету. Среди дешёвых скупщиков, подпольных игорных комнат, сомнительных лавок и трактиров, возле которых приличные люди обычно ускоряли шаг.

— Вы следили за ним?

— Один раз.

— Почему один?

— Он меня заметил бы.

Ответ был настолько простой, что Валентайн поверил.

Реджинальд вошёл в небольшой трактир возле Севен-Дайалс и провёл там около сорока минут. Лайонел внутрь не пошёл: лицо его знали слишком многие, особенно среди людей, знакомства с которыми в молодости казались ему достоинством.

Через два дня один из старых приятелей сообщил, что сэр Реджинальд расспрашивал о человеке, способном уладить «частное затруднение» без лишних вопросов.

— Имя есть?

— Нет.

— Что именно требовалось?

— Тоже не знаю.

— Значит, пока у вас слух из трущоб. И четыре несчастных случая.

— Да.

— И дядя, которому смерть наследника довольно выгодна.

Лайонел отвернулся к дождю.

— Я очень хочу, чтобы всё это оказалось совпадением.

Вот теперь в голосе не осталось ничего привычно лёгкого.

Валентайн некоторое время смотрел на его профиль. Впервые перед ним стоял не известный половине города поэт с отвратительной репутацией и прекрасным мнением о себе, а человек, который несколько месяцев наблюдал, как рядом с кем-то дорогим одна за другой происходят вещи, каждую из которых ещё можно объяснить.

Все вместе эти случайности объяснялись уже заметно хуже, и Валентайн некоторое время молча смотрел на дождь, прежде чем повернуться к Лайонелу.

— Фоссу вы всё это расскажете. Желательно сегодня и в том же объёме, в каком рассказали мне.

— Расскажу, — после короткой паузы ответил Розен. — Хотя не понимаю, почему для вас так важно, чтобы я явился к нему лично. Он вряд ли станет больше доверять сведениям только потому, что я принесу их собственными ногами.

— Дело не в доверии. Просто мне хотелось бы хотя бы раз увидеть, как вы сами доводите до конца что-нибудь полезное.

Лайонел посмотрел на него, явно решая, стоит ли отвечать, затем только хмыкнул.

— Хорошо. Сам схожу. Теперь вы удовлетворены?

Странным образом именно это спокойное согласие прозвучало серьёзнее всего, что он говорил за последние несколько минут.

Лайонел достал часы и поморщился.

— А теперь, если бесплатный допрос закончен, мне всё-таки придётся заняться билетом. После вчерашнего мой прежний маршрут, кажется, окончательно утратил практическую ценность.

— Вы всё ещё собираетесь в Париж?

— Собираюсь. Хотя последние сутки убедительно показали, что между намерением куда-нибудь уехать и фактическим отъездом существует неприятно широкое пространство.

— Вот эту мысль я бы на вашем месте запомнил.

— Поверьте, Эштон, после двух пропущенных поездов подряд я уже достаточно восприимчив к воспитанию.

Он убрал часы и собирался выйти из-под навеса, когда Валентайн неожиданно окликнул его.

Мысль появилась совершенно без необходимости и потому сразу показалась заманчивой.

— Розен, подождите.

Лайонел обернулся.

Валентайн достал визитную карточку, перевернул её и несколько секунд писал на обороте, прикрыв бумагу ладонью от дождевых брызг. Потом протянул карточку Розену.

Тот прочёл имя и адрес дважды.

— Я полагаю, это женщина.

— Ваши способности продолжают меня тревожить.

— Парижский адрес и женское имя оставляют не так много вариантов. Мы знакомы?

— К счастью для неё, пока нет.

Лайонел поднял взгляд.

— Тогда почему я держу её адрес?

— Вы всё равно едете в Париж. В какой-то момент вам наверняка станет скучно, а скуку вы, насколько мне удалось понять, переносите особенно разрушительно. Можете нанести визит.

Теперь Лайонел заинтересовался по-настоящему. Он ещё раз прочёл имя, уже внимательнее, словно надеялся обнаружить в нескольких буквах объяснение чужой прихоти.

— Вы часто снабжаете почти незнакомых мужчин адресами женщин, которых они никогда не видели?

— Исключительно в особых случаях.

— А этот чем заслужил такую честь?

Валентайн застегнул перчатку и только потом ответил:

— У меня с этой дамой достаточно сложная история.

Лайонел медленно поднял глаза от карточки. На этот раз он не торопился превращать догадку в шутку.

— Бывшая возлюбленная?

Валентайн выдержал паузу.

— Иногда вы понимаете слишком много для человека, который так старательно производит впечатление беспечного идиота.

— Это один из моих немногих устойчивых талантов.

Он снова посмотрел на имя.

— Значит, вы действительно хотите, чтобы я с ней встретился.

— Я дал вам адрес. Всё остальное оставляю на вашей совести, если она когда-нибудь объявится.

— А она красивая?

Валентайн посмотрел на него с некоторым раздражением.

— Да, Лайонел. Она красивая, умная, свободная и вполне способна самостоятельно решить, следует ли выставить вас за дверь через пять минут или позволить задержаться дольше. Этого описания достаточно?

— Вы её всё ещё любите?

На несколько секунд между ними остался только шум дождя.

Потом Валентайн протянул руку.

— Верните карточку.

Лайонел сразу убрал её во внутренний карман пальто.

— Теперь уже поздно. Но вопрос можете считать снятым.

По выражению его лица было ясно, что снятым он считал только вопрос, а ответ получил.

Валентайну это совершенно не понравилось.

— На всякий случай предупрежу: обычный набор ваших достоинств на неё может не подействовать. Стихи, лицо, дурная слава и привычка входить в чужую жизнь без разрешения — всё это она уже переживала в более качественном исполнении.

Лайонел чуть прищурился.

— Начинаю подозревать, что вы надеетесь увидеть меня униженным.

— Я рассчитываю на её здравый смысл.

— Значит, именно на это и надеетесь.

Розен рассмеялся, но уже тихо, почти себе под нос.

— Господи, Эштон. А вы гораздо мстительнее, чем кажетесь.

— Наконец за весь день вы сделали правильный вывод.

— И всё же мне понадобится способ сообщить о результате. Исключительно из уважения к человеку, который так щедро организовал мою парижскую программу.

— Никаких сообщений.

— Даже если встреча окажется исключительно удачной?

— Особенно в этом случае.

Лайонел некоторое время смотрел на него, затем кивнул с таким видом, будто они только что заключили соглашение, условий которого Валентайн сам до конца не понимал.

— Хорошо. Теперь Париж хотя бы обещает что-нибудь помимо дождя и долгов.

— Вы до него сначала доберитесь.

Розен приподнял шляпу и шагнул под дождь.

— Лайонел.

Он остановился и обернулся.

Имя прозвучало само собой, хотя прежде Валентайн ни разу его так не называл. Розен это заметил; лицо сразу стало серьёзнее.

— Насчёт Эдмунда. Я передам Фоссу всё, что вы рассказали, и сам посмотрю, что происходит у Блэквудов. Оставлять эту историю на семейного врача и здравомыслие мальчика я бы тоже не стал.

Лайонел несколько секунд ничего не говорил. В обычной ситуации он наверняка нашёл бы подходящую реплику, но сейчас обошёлся без неё.

— Спасибо.

Он ушёл, заметно прихрамывая, и вскоре растворился среди зонтов и серой уличной мороси.

Бернард появился рядом только после того, как Розен скрылся за углом. Валентайн услышал его шаги, но оборачиваться не стал.

— Если вы сейчас собираетесь сообщить, что случайно ничего не слышали, сберегите силы.

— Я и не собирался, милорд. На таком расстоянии было бы трудно сохранить убедительность.

Они направились к экипажу. Бернард молчал дольше обычного, и постепенно само это молчание стало раздражать.

— Ну?

— Я пока ничего не сказал.

Бернард открыл дверцу и только тогда позволил себе вопрос:

— Я хотел убедиться, что правильно узнал имя на карточке. Это действительно была та самая дама из Парижа?

Валентайн остановился, положив руку на край дверцы.

— Вы прекрасно знаете, что правильно узнали.

Бернард помог ему сесть и больше к этой теме не возвращался, чем окончательно испортил хозяину удовольствие от последнего слова.

К вечеру дело Агаты Брамбл наконец сдвинулось к завершению.

Фосс прислал записку, из которой следовало, что после очередного допроса Летиция Вейн отказалась от последней версии, которую ещё пыталась защищать. Аконит она действительно не покупала. Несколько недель назад, оставшись одна в кабинете Розена, она взяла флакон из шкафа и унесла с собой, рассчитывая, что хозяин не заметит пропажи небольшой части настойки.

Флакон нашли там, где она спрятала его после убийства.

Таким образом, Лайонел к происхождению яда отношения не имел.

На полях Фосс добавил несколько строк уже от себя.

Розен дал показания относительно Блэквудов. Я совершенно определённо велел ему не покидать Лондон до окончания проверки.

Следующая фраза была написана с таким нажимом, что перо почти прорвало бумагу.

Через несколько часов он уехал.

Валентайн передал записку Бернарду.

Тот прочёл её от начала до конца и вернул.

— Куда?

— В клубе сказали, что он успел на поезд до Дувра. Видимо, на этот раз решил не давать обстоятельствам третьей попытки сорвать ему Париж.

Валентайн раскрыл газету, нашёл нужную страницу и некоторое время делал вид, что действительно собирается читать.

Потом всё-таки спросил:

— Он уехал один?

Бернард посмотрел на хозяина внимательнее.

— Да, милорд.

Валентайн опустил глаза к газете и добрался примерно до третьей строки, прежде чем поймал себя на совершенно неуместной улыбке.

Он ещё несколько секунд смотрел на текст, уже ничего в нём не видя, затем сложил газету и отправился за коньяком.

Сажа и засахаренные фиалки

Место встречи выбрал Бернард.

Это был небольшой кинематографический зал неподалёку от Лестер-сквер, устроенный в бывшем театре варьете и сохранивший от прежних времён красный бархат, золочёные завитки на балконах и стойкий запах пыли, которой, казалось, было больше лет, чем самому зданию. У входа горели электрические лампы. Над кассой висела афиша с бледной красавицей, привязанной к железнодорожным путям, и молодым человеком, который явно собирался спасти её в последнюю секунду.

Валентайн задержался перед афишей.

— Если поезд всё-таки успеет первым, вечер уже нельзя будет считать совершенно потерянным.

Бернард отдал билеты контролёру.

— Боюсь, публика не простит такой смелости.

Они пришли не ради движущихся картин.

После возвращения из участка Бернард исчез на несколько часов, а к ужину сообщил, что один из его старых знакомых сумел кое-что узнать о недавних прогулках сэра Реджинальда Блэквуда по Севен-Дайалс. Каким образом старые знакомые Бернарда раз за разом обнаруживались именно там, где приличный дворецкий не должен был знать вообще никого, Валентайн спрашивать перестал несколько лет назад.

На этот раз знакомой оказалась женщина.

— Мисс Маклейн, — повторил он, когда они проходили в практически пустой зал. — И чем занимается мисс Маклейн?

— Живёт, милорд.

— Исчерпывающе.

Встречу назначили после последнего сеанса. Мисс Маклейн должна была подойти к боковому выходу, когда публика разойдётся. Почему нельзя было встретиться в кафе, гостинице или, в крайнем случае, в доме Эштона, Бернард не объяснил.

Валентайн подозревал, что объяснение ему не понравилось бы.

Они заняли места ближе к проходу. В зале набралось человек двадцать: пожилая пара впереди, две девушки в одинаковых тёмных пальто, несколько мужчин, пришедших поодиночке, семейство с сонным ребёнком и дама в огромной шляпе, из-за которой половине заднего ряда приходилось знакомиться с искусством по слуху.

Пианист лениво перебирал клавиши.

Валентайн снял перчатки, положил их на колени и машинально оглядел зал. Женщины, которую Бернард мог бы приветствовать хотя бы взглядом, среди зрителей не обнаружилось.

— Она придёт после сеанса?

— Если сказала, что придёт — то да.

— Ваша вера в человечество начинает меня тревожить.

— В человечество — нет.

На свободное кресло справа опустилась молодая женщина в персикового цвета шляпке.

Не просто персиковой — Валентайн успел это оценить, потому что шляпка оказалась непосредственно перед его глазами, пока её хозяйка устраивалась. Широкая лента была завязана сбоку в бант, а у поля торчали две маленькие искусственные фиалки.

— Простите, — сказала она и тут же улыбнулась так, словно прощение уже получила. — Она всё время цепляется. Я говорила модистке, что поле слишком широкое, но она уверяла, будто именно такие сейчас носят в Париже. Вы были в Париже?

— К сожалению.

— Не понравилось?

— Напротив. Поэтому и к сожалению.

Она секунду подумала, потом рассмеялась.

У женщины были светлые кудри, круглое живое лицо и удивительная способность смотреть на собеседника так, будто разговор между ними шёл уже по меньшей мере четверть часа.

— Мейбл Хьюз. Мы уже разговариваем, а вы до сих пор не знаете, как меня зовут.

Она протянула руку с такой естественностью, словно знакомство состоялось давно и теперь требовало лишь формального завершения. Валентайн на секунду задержал взгляд на её пальцах, потом всё-таки пожал ладонь. На среднем осталась белая крупинка сахарной пудры.

— Валентайн Эштон.

— Я знаю.

Сказано это было настолько буднично, что он невольно заинтересовался, но Мейбл уже раскрывала маленькую сумочку.

— Хотите фиалку?

На ладони у неё лежали крошечные засахаренные цветы.

— Нет, благодарю.

— Зря. Они хорошие. Я беру их на Ковентри-стрит, там недавно открылась совсем маленькая кондитерская. У них ещё чудесный бисквит с персиками. Настоящими, представляете? Хотя хозяйка говорит, что французские, а я думаю — консервированные. Французы ведь тоже умеют консервировать персики?

Валентайн медленно посмотрел через свободное кресло на Бернарда. Тот с безупречным спокойствием разглядывал экран, хотя фильм ещё даже не начался.

— Ни слова.

Свет погас прежде, чем Мейбл успела выяснить, что именно Бернарду запрещено. На белом полотне задрожал вокзал, пианист подобрал музыку поживее, и первые три минуты Валентайн ещё питал слабую надежду, что темнота вместе с необходимостью следить за сюжетом окажутся сильнее его соседки.

На четвёртой Мейбл наклонилась к нему.

— Этот актёр ужасно красивый. Но я бы ему не доверяла.

Валентайн повернул голову.

— Почему?

— Глаза близко посажены. И подбородок слабый.

Мейбл серьёзно кивнула, очевидно считая вопрос решённым, и снова посмотрела на экран, где герой как раз садился в поезд.

— Вы удивительно наблюдательны.

— Спасибо.

Валентайн понял, что сарказм погиб, не встретив сопротивления.

Ещё до того, как поезд успел прибыть на следующую станцию, он узнал, что девушка из билетной кассы тайком встречается с женатым аптекарем, пианист пьёт, хотя уверяет мать в обратном, а в булочной через два дома по четвергам продают вчерашние эклеры как свежие.

Бернард всё это время смотрел прямо перед собой. Лишь едва заметное движение плеч выдало его настроение.

Мейбл опять потянулась к нему через подлокотник.

— А вон тот человек наверху всегда сердитый.

Валентайн проследил за её взглядом. За стеклом будки мелькнуло узкое мужское лицо; киномеханик склонился над аппаратом, и его вытянутая тень качнулась по стене.

— Вы знакомы?

— Нет. Но я часто сюда прихожу. Мистер Пайк. По средам покупает в той же кондитерской булочки с корицей.

Она отправила в рот ещё одну фиалку, немного пожевала и продолжила:

— У него руки всегда чёрные. Не грязные, знаете, а будто в саже. Даже монеты после него пачкаются. Миссис Бейкер ужасно сердится, потому что приходится вытирать прилавок. А сегодня он ещё с каким-то мужчиной ругался.

Вот теперь Валентайн посмотрел на неё внимательнее.

— Где?

— Наверху. Я пришла раньше. Дождь начинался, а моя шляпка его совершенно не переносит.

Мейбл с лёгкой тревогой тронула пальцами персиковое поле, словно речь шла не о предмете гардероба, а о существе с очень слабым здоровьем.

— Мужчина был в сером пальто. Очень хорошего кроя, между прочим. Я сначала решила, что это хозяин. Но мистер Хартли умер, теперь всем заведует его вдова.

Мейбл указала глазами в сторону прохода, и Валентайн без труда понял, о ком речь. Женщину он заметил ещё при входе. Высокая, лет сорока пяти, в простом тёмном платье, она почти не стояла на месте, но при этом не производила впечатления человека, который куда-то спешит. Проверила что-то у кассы, остановила билетерку одним коротким вопросом, поправила занавес у двери и исчезла прежде, чем кто-нибудь успел обратиться к ней дважды.

Теперь миссис Хартли разговаривала со служителем у боковой стены. Тот слушал внимательно и кивал чаще, чем, вероятно, требовалось.

— И о чём спорили? — спросил Валентайн.

— Я не подслушивала.

Бернард очень медленно повернул голову.

Мейбл, к счастью для себя, этого не заметила.

— Дверь была открыта, — продолжила она. — Я просто проходила мимо. Мистер Пайк сказал, что больше не станет держать наверху какие-то коробки. А тот мужчина ответил про деньги. Не помню точно. Потом они дверь закрыли.

— Какие коробки?

— Не знаю.

В голосе её прозвучало такое неподдельное огорчение, будто именно эта часть разговора была личным оскорблением.

На экране появилась очередная надпись. Мейбл прочла её вслух, не снижая голоса, хотя все присутствующие вполне справлялись сами.

Валентайн откинулся на спинку кресла.

— Удивительно, что вас до сих пор никто не убил.

— Мне часто говорят, что со мной легко разговаривать.

Бернард кашлянул в кулак.

Валентайн даже не обернулся.

— Не начинайте.

Мейбл засмеялась, совершенно не понимая, что стала предметом разговора, и наконец умолкла. На экране герой как раз обнаружил исчезновение своей возлюбленной. Пианист воспринял случившееся чрезвычайно близко к сердцу и принялся изображать тревогу всеми доступными ему октавами. Через два ряда ребёнок окончательно заснул у матери на плече.

Валентайн посмотрел на часы.

До конца оставалось около двадцати минут и Бернард пока сохранял невозмутимое выражение лица, которое обычно означало либо полный порядок, либо очень хорошо спрятанное отсутствие такового.

Вдоль ряда прошла миссис Хартли.

Мейбл заметила её первой и сразу оживилась.

— Вот она.

Хозяйка услышала своё имя и остановилась.

— Всё в порядке, мисс Хьюз?

— Да, благодарю. Только душновато сегодня.

— Сейчас попрошу открыть дверь в фойе.

Голос у миссис Хартли оказался низким и приятным. Она говорила без нарочитой приветливости, которую владельцы заведений обычно припасают для постоянных посетителей, и уже собиралась идти дальше, когда Мейбл неожиданно посмотрела ей за плечо.

У входа появился мужчина. Он постоял секунду под лампой, стряхивая с полей шляпы мелкие капли, затем прошёл вдоль стены и скрылся за дверью, ведущей к лестнице наверх.

Мейбл проводила его взглядом.

— Вот он.

— Кто? — спросила миссис Хартли.

— Тот самый. Который ругался с мистером Пайком.

Валентайн посмотрел вслед мужчине.

Мейбл вдруг нахмурилась: лицо сразу стало старше и серьёзнее. Она ещё несколько секунд смотрела на закрывшуюся дверь.

— Я его где-то видела.

— Здесь?

— Нет… не думаю. Я вообще хорошо запоминаю лица.

С этим спорить было трудно.

Она взяла из сумочки ещё одну фиалку, но не съела её сразу, а покрутила между пальцами, продолжая что-то искать в памяти.

— Нет, я всё-таки его знаю. Только никак не соображу откуда, — пробормотала она наконец.

Уверенности в этом у неё было больше, чем у Валентайна желания дождаться окончания сеанса.

Миссис Хартли улыбнулась.

— Возможно, кто-нибудь из постоянных посетителей. Лица быстро становятся знакомыми.

— Может быть, — легко согласилась Мейбл и наконец отправила фиалку в рот. — Я потом вспомню.

Хозяйка ещё раз кивнула Валентайну и двинулась дальше вдоль ряда.

На экране тем временем приближалась развязка. Поезд вынырнул из-за поворота, злодей довольно потирал руки, связанная героиня лежала поперёк рельсов с особенным достоинством, которое доступно лишь женщинам в смертельной опасности и очень хорошем гриме. Герой со слабым подбородком мчался к ней через поле, опережая локомотив исключительно благодаря нравственному превосходству.

Мейбл беспокойно заёрзала рядом.

— Я в уборную. Только пусть никто не занимает моё место.

Валентайн оглядел несколько пустых кресел вокруг.

— Буду защищать его ценой жизни.

— Очень мило.

Шляпка проплыла у него перед глазами, чуть не задев полем висок. Мейбл протиснулась к проходу, задержалась возле двери, пропуская пожилую даму, и скрылась за тяжёлой портьерой.

Ещё несколько секунд Валентайн смотрел туда, где мелькнула последняя полоска персикового цвета.

— Вы тоже слышали? Она знает этого человека.

Бернард чуть повернул к нему голову.

— Нас сегодня интересует другая женщина, милорд.

Валентайн взглянул на часы. До конца оставались считаные минуты, а мисс Маклейн пока не обнаружила ни малейшего желания облегчить им вечер и прийти раньше.

Надежды действительно не было. Герой бросился на рельсы, одним движением освободил возлюбленную и вместе с ней перекатился в сторону буквально за мгновение до того, как мимо промчался локомотив.

По залу прошёл довольный смешок.

Пианист, до этого героически состязавшийся с поездом, обрушил обе руки на клавиши.

Последний аккорд ещё звенел под потолком, когда свет исчез.

Не погас, а будто его выдернули из комнаты.

Экран разом почернел, лампы вдоль стен не вспыхнули, и зал оказался в такой плотной темноте, что на первое мгновение люди словно перестали существовать. Потом вокруг зашевелились кресла, кто-то недовольно спросил, что случилось, женщина впереди нервно рассмеялась. Проснувшийся ребёнок заплакал и тут же получил от матери шёпотом обещание, что всё хорошо.

— Прошу оставаться на местах! — донеслось из фойе.

Голос миссис Хартли.

Рядом зашуршала ткань. Бернард уже поднялся.

Где-то за дверью быстро простучали шаги.

Потом хлопнула створка.

Шаги оборвались.

На мгновение стало очень тихо.

Из коридора донёсся короткий женский возглас — даже, скорее удивлённый вдох.

Следом ударило тяжёлым, вязким звуком. Металл, плоть — в темноте невозможно было понять, что именно столкнулось первым.

Кто-то рядом с Валентайном замолчал на полуслове.

Из-за двери послышалось шарканье, быстрый судорожный вдох.

Второй удар пришёл почти сразу — короче, с мерзким влажным причмокиванием. Что-то металлическое мазнуло по стене.

И больше ничего.

— Бернард.

Дворецкого рядом уже не было.

Валентайн поднялся и пошёл к проходу, одной рукой скользя по спинкам кресел. В темноте люди успели забыть о всякой дисциплине: кто-то тоже пытался встать, кто-то требовал света, женщина возле двери торопливо шептала молитву. Его задели локтем, чей-то каблук наступил ему на носок.

— Сядьте, ради бога.

За портьерой наконец вспыхнул газовый рожок.

Сначала один, слабый, дрожащий. Потом второй.

Жёлтый свет медленно пополз по фойе, добрался до дверного проёма и лёг длинной полосой на ковёр между креслами.

Валентайн увидел Бернарда.

Тот стоял у входа в боковой коридор и не двигался.

Само по себе это было достаточно необычно, чтобы Эштон ускорил шаг.

— Что?

Бернард не ответил.

Валентайн прошёл мимо него.

Персиковый цвет он увидел первым.

Шляпка лежала почти посреди коридора, странно аккуратно, полями вверх, словно кто-то снял её и положил на пол. Широкая лента выбилась из банта. Одна из искусственных фиалок оторвалась и застряла у плинтуса.

Немного дальше лежала Мейбл.

Она упала боком, неловко подвернув под себя левую руку. Правая вытянулась вперёд, и пальцы её всё ещё были согнуты, будто в последний момент она пыталась ухватиться за стену. На тёмной панели действительно остались четыре коротких следа.

Один каблук слетел с ноги.

Светлые кудри рассыпались по полу и закрывали лицо. Возле виска они были мокрыми, тяжёлыми, почти чёрными. Кровь медленно собиралась под головой, уходя тонкой дорожкой в шов между половицами.

Валентайн присел рядом.

Рана оказалась страшнее, чем виделось из дверей. Первый удар пришёлся над ухом, разорвав кожу и сбив светлые кудри в мокрый тёмный ком. Второй лёг почти туда же. Под кровью угадывалась уже неправильная линия черепа, а между волосами и на виске чернели мелкие крупинки.

Он провёл взглядом по волосам, не протягивая к ним рук.

— Сажа.

Бернард опустился на корточки с другой стороны. Два пальца легли к шее Мейбл, задержались там ненадолго.

Валентайн уже знал ответ.

Несколько минут назад женщина рядом с ним рассуждала о слабых подбородках, французских персиках и чужих коробках. Теперь рот её остался чуть приоткрыт, на ресницах дрожал жёлтый свет газового рожка, а возле локтя валялась ещё одна засахаренная фиалка, выпавшая из раскрытой сумочки.

Бернард убрал руку.

— Мертва.

За их спинами кто-то ахнул.

Валентайн медленно поднялся и посмотрел в тёмный конец коридора.

Потом снова на Мейбл.

— Ну вот, — тихо произнёс он. — Я ведь говорил, что удивительно, как её до сих пор никто не убил.

Бернард бросил на него короткий взгляд, и ничего не ответил.

За его спиной снова ахнули, на этот раз громче. Кто-то из зрителей всё-таки добрался до двери и теперь стоял в нескольких шагах, вытянув шею поверх чужого плеча.

— Назад.

Мужчина явно сомневался, однако отступил и тут же столкнулся с женщиной в лиловом платье, которая уже пыталась протиснуться мимо него.

Новость разошлась по залу быстрее, чем вернулся свет. Слово «убили» возникло неизвестно откуда, его подхватили сразу несколько голосов, и через минуту происшествие успело обзавестись подробностями, которых никто не видел. Возле кресел плакал разбуженный ребёнок. Его мать, ещё недавно убеждавшая сына, что ничего страшного не случилось, теперь требовала немедленно открыть двери. Пожилая дама возле прохода жаловалась на сердце, а мужчина с аккуратно подстриженными бакенбардами сообщал каждому, кто готов был слушать, что в темноте кто-то задел его локтем и это, несомненно, имеет значение.

Миссис Хартли появилась из фойе сразу же.

Валентайн невольно проследил за ней взглядом. Она не бросилась к телу и не стала задавать вопросов. Сначала остановила женщину, уже направившуюся в коридор, потом отправила одного из служителей к телефону, другого — узнать, нет ли среди публики врача. Мальчику велела принести воды, его матери предложила пройти в соседнюю комнату. Всё это она произносила тем же спокойным низким голосом, каким несколькими минутами раньше обещала открыть дверь в фойе.

Только закончив с живыми, миссис Хартли подошла к Мейбл. На мгновение её лицо стало совсем другим.

— Господи… Мисс Хьюз.

Она прижала пальцы к губам.

— Вы её хорошо знали? — спросил Валентайн.

— Она приходила почти каждую неделю. Иногда дважды.

Из зала снова донеслись требования выпустить всех наружу. Миссис Хартли глубоко вдохнула, опустила руку.

Через секунду она уже снова была среди зрителей.

Валентайн проводил её взглядом.

Бернард тоже поднялся и теперь рассматривал коридор. Газовые рожки давали достаточно света, чтобы увидеть тёмные панели, дверь уборной дальше по проходу и узкий служебный проём напротив. У самого порога чернело грязное пятно, будто кто-то прошёлся по угольной пыли и потом мазнул носком по доскам.

Бернард заметил след одновременно с Валентайном, но ничего не сказал. В этом не было нужды: тёмная полоса у порога говорила сама за себя.

Со стороны лестницы послышались торопливые шаги. Через секунду из-за поворота показался мужчина и едва не налетел на служителя.

Киномеханик.

Вблизи мистер Пайк оказался лет сорока, сухощавый, с узким лицом и короткими тёмными усами. Рукава рубашки были закатаны выше запястий. Пальцы, ногти, края манжет чернели так, будто Мейбл и здесь ни слова не преувеличила.

Он прошёл ещё несколько шагов и увидел тело.

Остановился так резко, что задел плечом стену. Сначала посмотрел на кровь, потом — почему-то — в тёмный конец коридора. Следом оглянулся на лестницу за спиной и лишь тогда перевёл взгляд на людей возле Мейбл.

На мгновение Пайк словно забыл, что от него ждут какой-то реакции.

— Мистер Пайк?

Киномеханик настороженно посмотрел на Валентайна.

— Что произошло?

— Мисс Хьюз убита. Вы всё это время были в проекционной?

— Разумеется. Шёл последний барабан, я не мог уйти от аппарата.

Ответ прозвучал слишком аккуратно для человека, только что обнаружившего труп.

Пайк вытер ладони о брюки и оставил на тёмной ткани две широкие серые полосы.

— Она незадолго до смерти рассказывала о вас, — сказал Валентайн. — В частности, о коробках, которые вы больше не хотели держать наверху.

Пайк перестал смотреть на Мейбл. Перемена была едва заметной: рот стал жёстче, пальцы сжались у бокового шва брюк.

— Какие ещё коробки?

— Вот это я и надеялся узнать у вас.

— Там ничего нет.

Валентайн чуть улыбнулся.

— Я ведь ещё не спросил, что там есть.

Пайк открыл рот и тут же закрыл.

— Мне нужно вернуться наверх. Аппарат нельзя оставлять.

Он двинулся к лестнице, но Валентайн не преградил ему дорогу — просто остался стоять там, где стоял.

— У вас нет права меня задерживать.

— Совершенно верно. Но через несколько минут здесь будет полиция. Если до её приезда вы исчезнете наверху после того, как женщине, рассказывавшей о ваших тайных коробках, проломили голову, объясняться придётся уже с ней.

Пайк снова посмотрел на Мейбл.

— Вы не слышали?

— Нет. Из будки плохо слышно.

Валентайн, однако, не стал давить дальше. Он ещё не знал ни устройства проекционной, ни того, что оттуда можно было увидеть и услышать. Пайк вполне мог говорить правду. Или успел придумать её раньше, чем возник вопрос.

До приезда Фосса годились оба варианта.

Только теперь Валентайн заметил, что Бернарда рядом нет. Дворецкий умел исчезать из комнаты с той же естественностью, с какой другие люди в неё входили.

Пайк опять покосился на лестницу.

— Я могу хотя бы вернуться к себе?

— Можете попробовать.

Это подействовало лучше запрета.

Через пару минут Бернард появился со стороны бокового выхода. Валентайн отошёл с ним на несколько шагов.

— Её нет?

— Мисс Маклейн решила не подходить.

— Вы в этом так уверены?

Бернард взглянул через стеклянную дверь. В сыром ночном воздухе уже качнулся свет приближающегося экипажа.

— Мораг умеет отличать встречу от места, которое пора покинуть.

Валентайн медленно повернул голову.

— Мораг?

— Мисс Маклейн, — невозмутимо поправился Бернард.

— Поздно. Теперь мне особенно интересно, насколько хорошо вы знаете женщину, чью профессию определили словом «живёт».

— Для некоторых людей это вполне достаточное описание, милорд.

Валентайн ещё несколько секунд смотрел на него, но продолжить не успел.

У входа остановился экипаж, сразу за ним второй.

Миссис Хартли на мгновение закрыла глаза, словно позволила себе одну короткую передышку, затем снова повернулась к публике.

— Полиция приехала. Прошу всех оставаться на местах.

По залу прокатился недовольный гул. После убийства присутствующие, кажется, готовы были смириться со смертью куда легче, чем с невозможностью немедленно уехать домой.

Фосс вошёл в фойе без шляпы, с расстёгнутым пальто и раздражённым выражением на лице.

Он увидел Мейбл. Потом Валентайна. Потом Бернарда.

На последнем задержался чуть дольше.

— Разумеется.

— Добрый вечер, инспектор.

— Я пока не решил.

Фосс отдал констеблю перчатки и опустился возле тела. Несколько секунд молча изучал раны, затем осторожно коснулся шеи Мейбл.

— Кто трогал?

— Бернард проверил пульс несколько минут назад. Больше никто.

Фосс убрал руку и наклонился к голове. Среди крови и светлых кудрей хорошо различались мелкие чёрные крупинки.

Он всмотрелся внимательнее, не касаясь волос.

Миссис Хартли подошла сама.

— Инспектор?

— Вы хозяйка заведения?

— Элеонора Хартли.

— Возле этого коридора есть печь или камин?

Она задумалась всего на мгновение.

— В комнате для персонала. Небольшая железная печь. Обычно в это время года её почти не топят, но сегодня было сыро, и я велела развести огонь.

Фосс посмотрел на Валентайна.

Тот уже направлялся к указанной двери.

— Милорд.

— Я только посмотрю.

— Именно с этого всё обычно и начинается.

Служебная комнатка оказалась тесной и неожиданно жаркой. У дальней стены стояла небольшая железная печь; за приоткрытой заслонкой ещё тлели угли, и над ними дрожал горячий воздух. Рядом едва помещались стол, два стула и шкаф с хозяйственными мелочами.

На каменной плите возле печи лежали щипцы, короткий совок и щётка.

Фосс вошёл следом. Миссис Хартли осталась у двери.

Валентайн подошёл к печи. Над ней в стену были вбиты четыре железных крючка. На трёх висели инструменты.

Четвёртый был пуст.

Несколько секунд никто не говорил.

— Здесь должна быть кочерга, — сказала миссис Хартли.

Фосс обернулся.

— Когда вы видели её последний раз?

— Перед началом сеанса. Кажется. Я заходила проверить огонь.

Инспектор присел. На плитке вокруг печи рассыпалась сажа; у самого края её смазал каблук, вытянув тёмный след к двери. На деревянном полу тот быстро терялся.

Валентайн выглянул в коридор.

До места, где лежала Мейбл, было меньше двадцати шагов.

— Похоже, за оружием далеко ходить не пришлось.

Фосс ещё раз посмотрел на пустой крючок и вышел обратно.

— Сначала найдём кочергу. Потом решим, кому именно не пришлось далеко за ней ходить.

Распоряжения он отдавал уже на ходу. Одного констебля отправил осматривать служебные комнаты и двор, второго — лестницы и окна, третьего послал за Пайком.

Киномеханика нашли там же, где оставил его Валентайн. За время их отсутствия тот успел скрестить руки на груди, однако сажа на пальцах от этого менее заметной не стала.

— Наверх, — сказал Фосс.

Пайк не двинулся.

— Зачем?

— Вы несколько минут назад так рвались к своему аппарату. Не хочу лишать вас удовольствия.

— Там нечего смотреть.

— Тем быстрее управимся.

Пайк покосился на Валентайна, словно надеялся найти в нём менее неприятную разновидность любопытства.

— Вы тоже пойдёте?

— Теперь уже непременно.

Бернард присоединился к ним без приглашения.

За узкой дверью у зала начиналась служебная лестница, и здесь кинематограф сразу терял весь свой блеск. Красный бархат и золочёные завитки остались внизу. Стены были покрыты дешёвой светлой краской, местами облупившейся до кирпича, ступени истёрты посередине. В воздухе смешались запахи масла, горячего металла и резкой химии. Валентайну доводилось бывать в фотографических мастерских; сходство было достаточно явным, чтобы не хотелось разбираться в нём подробнее.

Пайк поднимался первым. Почти у самой площадки он вдруг замедлил шаг.

— Что? — спросил Фосс.

— Ничего.

— Сегодня у этого слова удивительно напряжённый вечер.

Пайк промолчал и толкнул дверь.

Проекционная оказалась просторнее, чем казалась снизу. Аппарат ещё отдавал тепло. На столе рядом лежали ножницы, катушки, спички, обрезки плёнки и несколько листков, исписанных торопливыми цифрами. Вдоль стены теснились металлические банки; часть стояла прямо на полу.

За ними обнаружились три деревянных ящика.

Пайк слишком поздно понял, что оказался между ящиками и вошедшими.

Фосс молча обошёл его.

— Это те самые коробки?

— Нет.

— Любопытно. Я ещё не уточнил, какие именно.

Ближайший ящик был закрыт кое-как. Два гвоздя уже приподнялись над крышкой, а маркировку на боку кто-то старательно соскоблил ножом, оставив на дереве светлые борозды.

— Что внутри?

— Рабочая плёнка.

Фосс посмотрел на него.

— Откройте.

— Я не обязан.

— Можете дождаться ордера. Заодно получите несколько часов, чтобы придумать, почему сразу после убийства вам так понадобилось вернуться именно сюда.

Раздражение на лице Пайка уступило осторожности.

— Это не имеет отношения к девушке.

— Тем приятнее будет убедиться.

Несколько секунд киномеханик стоял неподвижно. Потом тихо выругался, взял со стола короткий ломик и сорвал крышку.

Под ней рядами лежали жестяные банки с плёнкой.

Фосс вынул верхнюю, стёр большим пальцем пыль и прочёл название.

— Этот фильм у вас когда-нибудь шёл?

— Нет.

Валентайн взял другую банку. На крышке сохранилась наклейка прокатной конторы из Саутуарка; номер экземпляра был аккуратно выдран вместе с куском бумаги.

— Вот теперь становится интереснее.

— Положите, — резко сказал Пайк.

Валентайн посмотрел на него.

— Теперь особенно не хочется.

Пока Фосс перебирал содержимое первого ящика, Бернард присел возле второго, провёл пальцами вдоль боковой стенки и надавил на плохо закреплённую планку. Дерево легко отошло.

Пайк даже забыл о Валентайне.

— Как вы это сделали?

— Плохо прибито, сэр.

Во втором ящике заводских банок не было. Катушки лежали в бумаге, на обёртках карандашом значились даты, короткие пометки и названия районов.

Фосс прочёл несколько подряд.

— Брикстон. Уайтчепел. Гринвич. Куда это отправлялось?

— Не знаю.

Инспектор положил бумагу обратно.

— Тогда начните с того, что знаете.

Пайк отошёл к аппарату.

— Я никого не убивал.

— А я пока спрашиваю о плёнках.

— Всё равно думаете про убийство.

— Одно из неудобств моей профессии.

Из окошка проекционной был виден почти весь зал. Внизу снова горели лампы, зрители сбились небольшими группами между рядами, констебль у выхода уже кого-то записывал. Боковой коридор скрывался за стеной, и места, где лежала Мейбл, отсюда не было видно.

Пайк долго смотрел вниз, обеими ладонями упираясь в край стола.

— Это копии.

Никто его не торопил.

— Фильм дают на несколько дней, иногда на неделю. Если работать ночью, можно успеть снять ещё один экземпляр. Качество хуже, конечно. Царапины, скачки, иногда приходится склеивать. Но есть залы, где за такие вещи не спрашивают.

— Вы их делали. Кто забирал?

Пайк снова замолчал.

Валентайн до сих пор стоял возле стены, лениво перекатывая в пальцах жестяную банку.

— Например, мужчина в сером пальто?

Киномеханик даже не обернулся.

— Мисс Хьюз слышала вашу ссору, — продолжил Валентайн.

— Мисс Хьюз слышала половину Лондона.

— А вторую половину додумывала?

Пайк коротко усмехнулся.

— Обычно нет. В том и была беда.

Вот это прозвучало уже без привычного напряжения.

— И всё же, — сказал Валентайн, — сейчас она лежит внизу с проломленной головой, а вас куда сильнее тревожат эти ящики.

Пайк наконец обернулся.

— Потому что за ящики меня посадят.

— За Мейбл могут повесить, — заметил Фосс.

Киномеханик замер. До этой минуты перспектива убийства словно существовала для него отдельно, где-то рядом с гораздо более привычными неприятностями. Теперь две истории впервые сошлись в одной точке.

— Я её не трогал.

— Тогда рассказывайте про мужчину в сером.

Пайк провёл ладонью по лицу и только потом заметил серый след, оставшийся на щеке.

— Он привозил заказы. Иногда забирал копии, иногда деньги.

— Имя? — спросил Фосс.

— Не знаю. Мне оно было ни к чему.

Фосс взял со стола листок с адресами.

— Но сегодня вы решили прекратить работу.

Пайк быстро поднял голову.

— Откуда вы…

— Мисс Хьюз. «Больше не стану держать ваши коробки наверху».

При упоминании Мейбл он снова отвернулся к окошку.

— Сначала было две катушки в месяц. Потом четыре. Потом начали таскать сюда чужие копии и оставлять их между показами. Если полиция полезет наверх, кого она найдёт? Меня. Аппарат мой, ключи у меня, помещение перед глазами. А те, кто получает деньги, всегда почему-то оказываются в другом конце города.

— Что он ответил, когда вы отказались?

— Что поздно.

Фосс чуть повернул голову.

— Угрожал?

Пайк невесело усмехнулся.

— Объяснял. Для него разницы не было.

Валентайн встретился взглядом с инспектором. Теперь страх Пайка становился понятнее. При упоминании коробок тот защищался почти рефлекторно; стоило разговору перейти к мужчине в сером, и каждое слово начинало проходить внутреннюю проверку. Мейбл в этой системе координат пока выглядела скорее новой бедой, свалившейся поверх старой.

По лестнице быстро поднялись. Констебль остановился в дверях, переводя дыхание.

— Инспектор, во дворе нашли кое-что.

Хозяйственный двор прятался между задней стеной кинематографа и соседним зданием. Узкий каменный колодец был заставлен ящиками, пустыми вёдрами и мусорными баками; крыши почти сходились наверху, оставляя над головой длинную полоску чёрного неба. Здесь пахло мокрым камнем и золой.

Констебль светил фонарём возле водосточной трубы.

На камнях лежала кочерга.

Обыкновенный железный прут с загнутым концом. В слабом жёлтом свете на нём хорошо различалась уже подсыхающая кровь, а возле рукояти пристали несколько светлых волос.

— Не трогали? — спросил Фосс.

— Нет, сэр.

Инспектор присел возле находки. Валентайн остановился рядом. Сомневаться, кому принадлежали волосы, было трудно.

Фосс поднял голову. Прямо над ними находилось небольшое окно второго этажа.

— Это служебный коридор?

Миссис Хартли осталась внутри, поэтому ответил Бернард.

— Да.

Он оценил расстояние от окна до стены.

— Если просто выбросить, без особого усилия, кочерга упадёт примерно сюда.

— Во всяком случае, оружие убрали от тела сразу, — сказал Валентайн.

Фосс велел констеблю завернуть находку в ткань и передать врачу.

Пайк стоял в дверях. От прежнего раздражения почти ничего не осталось. Он смотрел на кочергу с тем выражением, с каким человек смотрит на вещь, которая до сегодняшнего вечера была слишком обычной, чтобы вообще её замечать.

— Узнаёте? — спросил Валентайн.

— Из комнаты персонала. Я иногда ею пользуюсь.

— Сегодня пользовались?

— Нет.

— Уверены?

Пайк резко посмотрел на него.

— Да, чёрт возьми.

Фосс поднялся.

— Где сейчас мужчина в сером?

Пайк отвёл глаза.

— Не знаю.

— Он оставался наверху или ушёл через служебный выход?

— Я не знаю.

Инспектор подозвал констебля и спросил, что успели проверить. Главный и боковой выходы уже охранялись, задняя дверь оказалась заперта изнутри. Оставались окна во двор и служебная лестница на верхний склад. Оттуда можно было попасть в соседнее здание через дверь, которую держала обычная щеколда.

При последних словах Пайк едва заметно прикрыл глаза.

Фосс этого не пропустил.

— Кто знал про проход?

— Здесь многие знают.

— Мужчина в сером?

Пайк замолчал.

Валентайн подошёл ближе.

— Он ушёл через верхнюю лестницу?

— Я не знаю.

Пайк отвернулся.

Фосс отправил двух констеблей наверх.

Ждать пришлось минут десять. К этому времени сырость успела пробраться под воротник, а публика внутри окончательно поняла, что полиция всерьёз намерена удерживать всех до окончания первых опросов. Через двери то и дело доносились возмущённые голоса. Одна женщина требовала экипаж, какой-то мужчина громко ссылался на необходимость быть утром в Сити, а миссис Хартли всё ещё умудрялась отвечать им так, будто сегодняшнее происшествие было всего лишь крайне неудобным нарушением расписания.

Констебли вернулись без мужчины в сером.

На верхнем складе никого не оказалось. Дверь в соседнее здание стояла незапертой; на лестнице сохранились несколько влажных следов, но дальше, во внутреннем дворе, они растворились среди старой грязи.

Пайк выслушал доклад молча.

Он не удивился.

Зато напряжение в плечах чуть отпустило.

Фосс проводил его взглядом и негромко предложил Валентайну пройти внутрь.

В коридоре было теплее. Оттуда они видели и Пайка у двери во двор, и часть зала, где констебли уже рассаживали свидетелей по одному. Миссис Хартли переходила от группы к группе, кому-то приносила воду, кому-то объясняла, почему домой пока нельзя.

— Что думаете? — спросил Фосс.

Валентайн ещё некоторое время смотрел на киномеханика.

— Врёт. Про плёнки — с самого начала, про мужчину в сером — до сих пор. Но насчёт Мейбл я не уверен. Коробки его напугали, имя этого человека — ещё сильнее. А её смерть выглядит для него новой бедой, а не решённой проблемой.

Фосс посмотрел во двор, где кочергу уже уносили в свёрнутой ткани.

— Думаете, его пугает другое преступление?

— Думаю, преступника мы действительно нашли через несколько минут после убийства. Осталось выяснить, того ли.

Уголок рта Фосса едва заметно дрогнул.

— Это не причина его отпускать.

— Боже упаси.

Инспектор наконец посмотрел на него.

— С вами, милорд, я предпочитаю заранее опасаться понемногу всего.

К половине первого кинематограф окончательно утратил всякое сходство с местом, где ещё несколько часов назад люди собирались приятно провести вечер.

Большую часть публики Фосс отпустил после коротких показаний. Остались служащие, несколько свидетелей, которым особенно не повезло что-нибудь увидеть или услышать, и мистер Пайк. Его усадили в кабинете хозяйки, поставили рядом давно остывший чай и констебля у двери. Кочергу унесли вместе с телом. В боковом коридоре между досками темнела кровь, а возле стены лежала раздавленная засахаренная фиалка — кто-то наступил на неё уже после приезда полиции.

Пайк продержался ещё около часа.

Валентайна к официальному допросу Фосс не допустил. По его мнению, присутствие лорда Эштона развращало свидетелей, работу полиции и, судя по тону, саму идею законности. Валентайн не спорил. Он устроился в фойе с программкой последнего сеанса и прочёл её к концу ожидания столько раз, что начал испытывать личную неприязнь к герою фильма.

Бернард исчез ещё раньше. Как обычно, без объяснений.

Когда дверь кабинета открылась, Фосс выглядел почти довольным, что в его случае означало всего лишь отсутствие желания кого-нибудь немедленно арестовать за глупость.

— Генри Марч. Пайк утверждает, что это настоящее имя.

Валентайн опустил программку.

— Значит, начнём с того, что оно, вероятно, чужое.

Фосс сел напротив.

Пайк знал Марча около полутора лет. Тот приносил заказы, забирал копии и деньги, иногда являлся сам, иногда присылал мальчишку с запиской. Адреса менял часто. Почему — Пайк якобы ни разу не спросил.

Сегодня Марч пришёл около семи. Разговор начался наверху, у проекционной, потом переместился к лестнице. Пайк потребовал забрать оставшиеся ящики и больше ничего не хранить в кинематографе. Марч не пожелал. Голоса повысились. Именно этот обрывок и достался Мейбл.

— А после?

— Марч остался здесь. Пайк вернулся к аппарату и утверждает, что больше его не видел.

Валентайн чуть улыбнулся.

— Хорошее слово.

Фосс раскрыл блокнот.

С Генри Марчем обнаружилась ещё одна странность. В адресных книгах и записях, которые удалось поднять за ночь, он появлялся примерно два года назад. До этого — ничего. Ни прежнего места жительства, ни семьи, ни понятной работы. Рекомендацию хозяину первой квартиры якобы дал человек, умерший несколькими годами раньше.

— Где Марч жил теперь?

— Клеркенуэлл. Людей уже послали.

Фосс вдруг замолчал и посмотрел куда-то мимо его плеча.

Бернард стоял у входа в фойе.

Пальто потемнело от дождя, на полях шляпы блестели капли. В руке он держал сложенную газету.

— Нашли? — спросил Валентайн.

— Полагаю, да, милорд.

Фосс устало покосился на него.

— Я не стану спрашивать, где вы были.

— Разумное решение, инспектор.

Бернард разложил газету на столике между ними.

Бумага пожелтела и почти протёрлась на сгибах. Заметка была небольшой, из тех, которые на следующий день никто уже не помнит. Валентайн сперва увидел дату.

Два года назад.

Потом заголовок о пожаре на складе в Уоппинге и гибели одного из владельцев небольшого кинематографического предприятия.

Ниже помещалась фотография.

Мужчина на ней был полнее человека в сером пальто, волосы зачёсаны иначе, над губой аккуратные усы. Плохая газетная печать съела половину черт, но изменить расположение глаз, длинный нос и близко прилегающие уши оказалось сложнее.

Валентайн узнал его раньше, чем прочёл подпись.

Фосс наклонился над газетой.

— Кто?

Бернард коснулся пальцем строки под снимком.

— Эдгар Хартли.

— Муж хозяйки?

— Покойный муж хозяйки.

Несколько секунд все трое смотрели на фотографию.

И тут Валентайн снова услышал Мейбл.

Не голос мёртвой женщины — совершенно живой, немного назойливый, с шуршанием бумажного кулька между фразами.

Нет, я всё-таки его знаю. Только никак не соображу откуда.

А потом уверенное:

Я потом вспомню.

— Вот откуда, — сказал он.

Фосс уже читал заметку. Пожар начался ночью; к утру среди обгоревших конструкций нашли тело. Опознать его по лицу не удалось. При погибшем были часы, бумажник и кольцо Эдгара Хартли, вещи позже подтвердила вдова. Этого оказалось достаточно, чтобы смерть сочли установленной.

— Удобно, — произнёс Фосс.

— Особенно для покойного.

Инспектор свернул газету.

— Покажем Пайку.

На этот раз потребовалось меньше пяти минут.

Пайк увидел фотографию, выругался и попросил сигарету. Марча он узнал сразу. Имя Эдгара Хартли услышал впервые и выглядел искренне потрясённым открытием, что человек, с которым он полтора года делил весьма земные деньги, всё это время официально числился мёртвым.

После этого версия Фосса обрела приятную стройность.

До сих пор имелись мёртвая женщина, нелегальные копии и человек в сером пальто, успевший исчезнуть из здания. Теперь к ним добавился живой покойник, который два года пользовался чужим именем и слишком неудачно оказался рядом с женщиной, почти узнавшей его лицо.

Для полиции это было почти подарком.

Оставалось найти Эдгара Хартли.

Саму Элеонору к тому времени усадили в её кабинете. За несколько часов она словно уменьшилась. Не стала слабее — Валентайн этого как раз не заметил. Просто ушла та деловая собранность, которая весь вечер заполняла пространство вокруг неё. Остались тёмное платье, уставшее сероватое лицо и обе руки вокруг чашки, к которой она почти не притрагивалась.

Фосс положил перед ней газету.

— Вы узнаёте этого человека?

Элеонора посмотрела на фотографию не сразу.

— Мой муж.

— Эдгар Хартли умер два года назад.

— Да.

— Сегодня вечером он был здесь.

Фарфор тихо звякнул о блюдце.

Если удивление было сыграно, сыграла она хорошо.

— Что вы сказали?

— Несколько человек видели его в здании. Пайк только что опознал фотографию.

Она посмотрела сначала на Фосса, потом на Валентайна.

— Это невозможно. Эдгар умер.

— Мужчина на этой фотографии несколько часов назад находился в вашем кинематографе.

Элеонора снова опустила глаза к газете.

— Я не знала.

Фосс не стал ловить её на интонации, требовать повторить или немедленно задавать следующий вопрос. Просто забрал вырезку.

Валентайну такой способ нравился гораздо больше давления. Ложь иногда полезнее оставить человеку целиком. Тогда позднее её удобнее сравнивать с правдой.

Ближе к двум вернулись люди, посланные в Клеркенуэлл.

Комната Генри Марча оказалась почти пустой. Хозяйка дома рассказала, что жилец платил исправно, редко проводил дома два вечера подряд и не любил получать письма. Последнюю неделю он понемногу выносил вещи. В ящике стола остались несколько счетов, старый ключ, деньги и билет на утренний поезд в Саутгемптон.

В один конец.

Фосс перечитал записку и протянул Валентайну.

— Похоже, покойник собирался умереть ещё раз.

— На этот раз стоило выбрать способ поубедительнее.

— Утром из Саутгемптона можно попасть на два парохода. Отправим телеграммы.

Валентайн ещё раз взглянул на билет.

— На имя Генри Марча. Один пассажир?

Фосс понял вопрос и забрал бумагу.

— Один.

За стеклянной дверью кабинета Элеонора отвечала на вопросы констебля. По-прежнему спокойно. Иногда показывала в сторону зала или лестницы, что-то уточняла, один раз даже поправила служителя, который собирался погасить не ту лампу.

Валентайн посмотрел на билет.

— Трогательная семейная поездка.

Фосс сел и сложил руки на столе.

— По-моему, как раз всё. Хартли подстроил собственную смерть. Потом жил как Марч, связался с Пайком и торговлей плёнками. Сегодня Мейбл начала его узнавать. Он понял, что дело пахнет плохо, убил её, ушёл через соседнее здание и утром собирался покинуть Англию.

— Красиво. Только я пока не понимаю, зачем ему понадобилось её убивать.

— Она его узнала.

— Нет. Она сказала, что где-то его видела. Имени не вспомнила, обстоятельств тоже. Хартли мог через десять минут уйти отсюда, утром сесть на поезд и больше никогда её не встретить.

Фосс постучал пальцем по столу.

— Могла вспомнить позже.

— Разумеется. Но убийство посреди полного зала, с выключенным светом, выброшенным оружием и полицией на всех выходах, едва ли уменьшало риск.

Инспектор ничего не ответил.

Валентайн положил билет рядом с газетой.

— До смерти Мейбл никто не искал Генри Марча. После неё у нас закрытый кинематограф, обыск, раскрытая торговля плёнками и старая газета с фотографией человека, который два года считался мёртвым. Если Хартли хотел исчезнуть, убийство заметно осложнило ему вечер.

— Люди совершают идиотские поступки, когда пугаются.

— Сплошь и рядом. Я лишь хочу убедиться, что это именно его идиотский поступок.

На этот раз Фосс не спорил.

— Что ещё?

Валентайн посмотрел сквозь стекло на Элеонору.

Одна улика была бы удобнее. Одну можно положить на стол, назвать уликой и потом гордиться аккуратностью работы. Здесь пока были только мелочи, каждая из которых легко объяснялась сама по себе.

— Она сказала вашему констеблю, что мисс Хьюз пошла в уборную. Мейбл сказала об этом только мне и достаточно тихо. Из зала видно, как человек идёт по коридору, но не видно, в какую дверь он входит.

Фосс оглянулся туда же.

— Значит, миссис Хартли могла выйти следом.

— Могла. Пока это всё.

Словно решив помочь им с этим «пока», Элеонора сама подошла к кабинету.

— Инспектор, ваш человек спрашивал про освещение. Я объяснила, где перекрывается подача к рожкам в зале. В фойе и служебных помещениях отдельная линия.

Фосс кивнул.

— Благодарю.

Она уже собиралась уйти, когда Валентайн заметил на внутренней стороне правого манжета серую пыль. Ничего впечатляющего: узкая полоска в складке ткани, такую легко получить возле любой печи.

Элеонора проследила за его взглядом.

— Я растапливала печь перед сеансом.

— Помню.

Она ушла.

Фосс дождался, пока шаги стихнут.

— Про рукав даже не начинайте.

— И не собирался. Она возилась с печью. Пока сажа ничего не доказывает.

Фосс посмотрел на него с подозрением.

Следующие сведения пришли около трёх.

Ночного служащего страховой компании подняли с постели по полицейскому запросу, и его недовольство чувствовалось даже в почерке. Полис на жизнь Эдгара Хартли действительно существовал. После установленной смерти сумму получила вдова. Большая часть почти сразу ушла кредиторам; остаток позволил сохранить заведение, которое к тому времени было почти разорено.

За месяц до пожара Хартли пытался увеличить страховую сумму.

Компания отказала.

Фосс положил бумаги рядом с газетой.

— Значит, деньги им были нужны ещё до пожара.

Страховая потребует деньги назад. Полиция заинтересуется обстоятельствами пожара и тем, чьё тело всё-таки нашли на складе. Кредиторы тоже едва ли проникнутся романтикой возвращения из мёртвых.

Фосс задумчиво провёл пальцем по краю бумаги.

— Вы уже сказали «им».

— Если она участвовала в мошенничестве, это ещё не делает её убийцей.

— Вот с этим я согласен.

Фосс откинулся на спинку кресла.

— Вернёмся к Мейбл. Если миссис Хартли знала правду о смерти мужа, зачем рисковать всем из-за девушки, которая ещё даже не вспомнила его имя?

— Для Эдгара это была неприятность, от которой можно уехать в Саутгемптон. Для Элеоноры — несколько хуже.

— Если она знала, что он собирается уехать.

Валентайн посмотрел на билет.

— Это можно выяснить.

Элеонору пригласили снова.

Теперь Фосс оставил чашку в покое и положил перед ней только билет.

— Его нашли в комнате Генри Марча. Утренний поезд в Саутгемптон.

Она едва скользнула взглядом по бумаге.

— Если Марч действительно Эдгар.

— Пайк уверен.

— Мистер Пайк полтора года совершал преступления в моём здании. Простите, если его уверенность больше не производит на меня впечатления.

— Билет один, — сказал Валентайн. — Ваш муж два года назад очень удачно умер и оставил вам страховую выплату, благодаря которой заведение не закрылось. Теперь выясняется, что он жив и завтра утром собирался уехать к морю под чужим именем. Один.

Она побледнела, однако ответила спокойно:

— Вы решили, что я всё знала.

— Пока меня интересует другое. Откуда вы знали, куда пошла мисс Хьюз?

Пауза была почти незаметной.

— Я видела её в коридоре.

— В коридоре несколько дверей.

— Уборная в конце.

— Но не единственная. Почему вы были уверены?

Элеонора посмотрела на Фосса.

— Это становится нелепо.

— Возможно, — сказал Валентайн. — Как и свет.

— Что с ним?

— Зал можно оставить без освещения, не погружая в темноту служебный коридор.

Раздражение на её лице впервые стало заметнее усталости.

— Я управляю этим зданием. Разумеется, я знаю, как здесь устроено освещение.

— Именно. В темноте вы ориентировались бы здесь лучше большинства людей.

Фосс вмешался прежде, чем разговор окончательно превратился в обмен любезностями.

— Когда вы последний раз заходили в комнату с печью?

— Перед сеансом.

— После того как мисс Хьюз вышла из зала?

Элеонора ответила не сразу.

Тишина продлилась всего несколько секунд, но до этого все вопросы она встречала почти без пауз.

Валентайн смотрел на неё и неожиданно подумал, что именно это ему не нравилось с самого начала: не спокойствие само по себе, а количество вещей, которые она успевала держать под контролем одновременно. Испуганную публику. Служащих. Полицию. Печь. Свет. Пайка. Каждую дверь в своём заведении.

Теперь к ним добавился мёртвый муж, который оказался жив.

И билет на одного.

— Он собирался вас оставить, — сказал Валентайн.

Элеонора перевела на него взгляд.

— Вы ничего не знаете о моём муже.

— Нет. Но если завтра Эдгар Хартли исчезает вместе с именем Генри Марча, здесь остаётесь вы. Со страховой компанией, кредиторами, полицией и заведением, спасённым благодаря смерти человека, который не умер.

Вот теперь её спокойствие дало трещину.

Совсем небольшую.

Глаза опустились к билету.

— Он сказал, что всё уладит.

Фосс не пошевелился.

Элеонора поняла раньше, чем кто-либо успел спросить.

Слова уже прозвучали.

— Когда он вам это сказал? — спросил Фосс.

Она закрыла глаза.

— Значит, вы всё-таки виделись с мужем.

Элеонора отодвинула стул и села. Просто расправила юбку и положила руки на колени, словно впереди оставался ещё один тяжёлый разговор, который всё равно придётся закончить.

— Он приехал за деньгами.

— Какими?

— Оставалась небольшая часть. От всего.

Это прозвучало слишком устало, чтобы уточнять сразу.

— Я спросила, куда он собирается. Эдгар сказал, что это уже меня не касается.

Валентайн коснулся края билета.

— А потом Мейбл сказала, что где-то его видела.

Элеонора коротко усмехнулась.

— Она всегда всё вспоминала.

И Мейбл снова возникла в комнате — нелепо отчётливо. С персиковой шляпой, липкими фиалками в бумажном кульке, булочками Пайка, чужими романами и невозможностью увидеть что-нибудь странное и оставить это при себе.

Фосс сел напротив.

— Расскажите, что произошло после того, как она вышла из зала.

Элеонора смотрела на собственные руки.

— Я пошла следом. Хотела понять, что именно она вспомнила.

— Она вас заметила?

— Нет. Уже дошла почти до уборной.

Большой палец Элеоноры медленно провёл по внутренней стороне манжета. Под ногтем осталась серая пыль.

— Что было дальше? — спросил Фосс.

— Я перекрыла газ в зале.

Валентайн чуть подался вперёд.

— Значит, свет погас не случайно.

— Нет. Рожки в зале гаснут вместе. В служебной комнате оставалась лампа. Оттуда хватало света на несколько шагов в коридоре.

После этого в её голосе что-то изменилось. Не сломалось — скорее исчезла необходимость поддерживать прежнюю версию.

Фосс говорил всё так же спокойно:

— Потом вы взяли кочергу. Мисс Хьюз стояла к вам спиной?

Элеонора задумалась.

— Уже поворачивалась. Наверное, услышала меня.

— Первый удар?

— Она упала.

Фосс не отвёл взгляда.

— А второй?

Вот тогда Элеонора впервые за весь разговор замешкалась по-настоящему.

— Я испугалась, что она закричит.

Не слёз. Не попытки объяснить, что всё произошло само. Только усталый голос и две руки на тёмной юбке.

— После этого вы выбросили кочергу из окна и вернулись в фойе?

— Да.

— И начали помогать зрителям.

Элеонора посмотрела на инспектора так, будто вопрос показался ей странным.

— Людей всё равно нужно было вывести из прохода. Там был ребёнок.

Валентайн вспомнил воду, которую она велела принести мальчику. Пожилую женщину, посаженную на стул. Служителя, отправленного искать врача. И только потом — «Господи. Мисс Хьюз».

Странно, но именно это оказалось неприятнее признания.

— Мейбл даже не вспомнила его имя, — сказал он.

— Вспомнила бы.

Резкость в голосе появилась впервые.

— Вы провели рядом с ней один вечер. Я видела её годами. Она вспоминала всё. Могла утром остановить меня у кассы и сообщить, в каком платье я была полгода назад, когда поссорилась с поставщиком. Она бы вспомнила его. Через пять минут, через час — неважно. А потом рассказала следующему человеку.

Валентайн ничего не сказал.

Пожалуй, более точного описания Мейбл Хьюз за этот вечер он не слышал.

Фосс позвал констебля.

Элеонора поднялась сама. У двери задержалась и посмотрела на газетную фотографию Эдгара, оставшуюся возле билета.

— Его найдут?

— Теперь будут искать совсем иначе, — ответил Фосс.

Она уже сделала шаг к двери, потом остановилась.

— Когда найдёте, скажите ему, что билет я видела.

Фосс нахмурился.

— Зачем?

Она чуть повела плечом.

— Никакой особенной причины. Просто скажите.

Констебль увёл её по коридору.

Фосс ещё некоторое время сидел неподвижно. Потом собрал бумаги, сложил полицейскую записку, билет положил поверх старой газеты.

— Ненавижу семейные дела.

— Это было не семейное.

— А что же?

Валентайн посмотрел на дверь, за которой исчезла Элеонора.

— Бухгалтерия. Просто с трупом.

Фосс коротко фыркнул и поднялся.

Когда они с Бернардом вышли в фойе, там уже гасили лишние рожки. Без публики помещение выглядело меньше, чем в начале вечера. На стене всё ещё висела афиша последнего фильма: опасность, любовь, поезд и спасение в последнюю секунду.

У боковой стены на стуле лежала персиковая шляпа. Кто-то поднял её с пола и аккуратно расправил примятые поля. Одна из двух искусственных фиалок исчезла.

Валентайн задержался возле неё дольше, чем собирался.

Потом надел перчатки и вышел под дождь.

***

К дому Валентайн вернулся далеко за три.

Дождь за это время выдохся в холодную водяную пыль. Она висела над улицей, серебрилась вокруг редких фонарей и оседала на стёклах экипажа. Всю дорогу Бернард молчал. После убийств он не имел привычки утешать, расспрашивать о впечатлениях или предлагать господину посмотреть на смерть с какой-нибудь выгодной философской стороны. Валентайн ценил это едва ли не сильнее его способности сохранять безупречный вид рядом с очередным трупом.

В передней дежурный лакей принял мокрое пальто. Валентайн попросил коньяк и направился к библиотеке.

Дверь оказалась приоткрыта.

Внутри горели две лампы. Огонь в камине уже осел, но комната ещё хранила тепло; пахло деревом, углями — и чем-то новым.

У буфета стояла женщина.

На первый взгляд — молодая служанка. Простое серо-зелёное платье, тёмные волосы гладко убраны. Невысокая, крепкая в плечах и руках. Лицо приятное, спокойное, из тех, что легко теряются в памяти. Через час случайный человек наверняка сказал бы: тёмноволосая, молодая, кажется, милая.

Валентайн задержался на этом «кажется».

Женщина налила коньяк в его бокал и только потом повернулась.

— Бернард, мы никого не нанимали?

— Нет, милорд.

Незнакомка спокойно закупорила бутылку.

— Очень разумно. Прислуга нынче ненадёжная.

В голосе едва слышалась Шотландия.

Бернард вошёл следом.

— Мисс Маклейн.

— Бернард.

Имя прозвучало слишком буднично для недавнего знакомства.

Мораг протянула Валентайну бокал.

Вблизи первое впечатление начало понемногу разрушаться. Короткие ногти, крепкая кисть, тонкий белый шрам возле большого пальца. Ещё один уходил под манжету. Руки не горничной — во всяком случае, не той, чьё основное занятие полировать серебро и штопать одежду.

Она заметила его взгляд.

— Проверяете, не отравила ли я?

Валентайн принял бокал, вдохнул запах и попробовал.

— Проверяю коньяк.

Он оказался именно тем, который Валентайн выбрал бы сам.

Мораг едва заметно улыбнулась.

Бернард потянулся к звонку.

— Чай?

— С молоком.

— Я помню.

Вот теперь Валентайн посмотрел на дворецкого.

Семь часов назад он вообще не знал о существовании этой женщины. Бернард не только знал — помнил, какой она пьёт чай.

Мораг тем временем устроилась у камина с такой естественностью, будто часто бывала здесь. Нахальством это не выглядело: она просто выбрала свободное кресло рядом с огнём и больше не проявляла к чужому дому никакого интереса.

Объяснения пришлось вытягивать из Бернарда.

Около семи лет назад, пока Валентайн находился во Франции, Мораг уже появлялась в этом доме под видом прислуги. Её наняли выкрасть письмо из кабинета. Бернард поймал её у выхода, выяснил, кто заказал работу, и вместо полиции предложил сделку: настоящее письмо осталось в доме, заказчик получил подмену и не узнал о провале.

Мораг получила свои деньги.

После этого знакомство почему-то не закончилось.

Бернард время от времени пользовался её услугами там, где обычные методы были слишком заметны или неудобны. Информация, вещи, люди, места, куда человек его возраста и выправки входил бы слишком приметно.

Валентайн слушал и постепенно обнаруживал, что старое знакомство раздражает его сильнее давней попытки ограбить его дом. Особенно когда Бернард поставил перед Мораг чай именно таким, каким она его попросила.

Она отпила и заметно расслабилась.

— Сегодня вы должны были встретиться с нами у кинематографа.

— Я увидела полицию раньше, чем подошла к двери.

— Бернард был уверен, что вы уйдёте.

Мораг посмотрела на него поверх чашки.

— Значит, знает меня лучше вас.

Фраза попала точнее, чем следовало.

Валентайн задержал на ней взгляд. Она не отвела глаз, но и не сделала из этого состязания. Большинство людей под его вниманием либо начинали нервничать, либо слишком старались показать обратное. Мораг просто смотрела в ответ.

Это раздражало.

Через несколько секунд она поставила чашку.

— Бернард сказал, вас интересует сэр Реджинальд.

Валентайн сел напротив.

Мораг выяснила немного, но достаточно. Сэр Реджинальд сам нигде не появлялся; через цепочку посредников искали исполнителя для частной работы. Имени жертвы пока не называли. Молодой мужчина из хорошей семьи. Смерть желательно устроить так, чтобы она выглядела несчастным случаем.

Валентайн перестал пить.

— Эдмунд?

— Имени я не слышала. Но совпадений достаточно.

Было и другое.

Предыдущий исполнитель подобрался к молодому человеку слишком близко, привязался к нему и в последний момент отказался заканчивать работу.

Лайонел возник в памяти Валентайна мгновенно.

Настолько мгновенно, что эту мысль пока следовало оставить в покое.

— Кто вам это рассказал?

— Посредник. Имени пока нет.

Получить его Мораг могла только одним способом: продолжить разговор уже как потенциальный исполнитель.

— Я приму заказ. Получу имя, условия и аванс — и вернусь к вам.

— Нет.

Валентайн поставил бокал.

До сих пор речь шла только о покупке сведений. Теперь Мораг предлагала войти внутрь самого замысла, который должен был закончиться смертью Эдмунда.

Бернард ей доверял.

Валентайн — пока нет.

— А если за смерть Эдмунда вам предложат больше?

Чашка опустилась на блюдце.

— Если я уже договорилась с вами, повышать ставку поздно. Иначе быстро остаёшься без тех, кто готов иметь с тобой дело.

Вот и ответ.

Не совесть и не благородство. Репутация, расчёт, собственные правила.

Валентайну это понравилось больше любых заверений в порядочности.

Что само по себе было слегка неприятным открытием.

— Бернард вам доверяет. Поэтому вы здесь. Но в деле Эдмунда мне понадобится больше, чем его мнение.

Мораг приняла это спокойно. Ни обиды, ни попытки убедить. Она, кажется, вообще не собиралась ему нравиться.

— Я не спрашиваю разрешения, лорд Эштон. Я называю цену.

Только теперь Валентайн окончательно понял устройство сделки. Она всё равно собиралась войти в цепочку. Ему предлагалось не разрешить или запретить, а купить результат.

Он коротко рассмеялся.

— Сколько?

Мораг назвала сумму. Наглую, но не настолько, чтобы после сегодняшнего вечера показаться нелепой.

— Аванс заказчика остаётся у вас?

— Разумеется.

Иного ответа он уже не ожидал.

Валентайн поднялся и подошёл к камину. Угли почти прогорели; один тихо треснул и осел внутрь решётки.

— Тогда условия такие. Вы входите в цепочку, узнаёте заказчика, посредников, способ оплаты и всё, что касается самой работы. Эдмунда не трогаете. Если что-то меняется — сначала сообщаете мне.

Мораг немного помолчала.

— А если сообщить не успею?

Валентайн обернулся.

— Тогда делаете всё, чтобы Эдмунд остался жив.

Это уже выходило за рамки покупки информации, и оба это понимали.

Мораг несколько секунд смотрела на него, после чего поднялась.

— Хорошо.

Она протянула руку.

Валентайн снова заметил шрам возле большого пальца и с некоторым раздражением понял, что уже успел его запомнить.

Он пожал ей руку.

Ладонь была крепкой и тёплой. Мораг смотрела прямо на него, и вполне деловой жест задержался на какую-то лишнюю долю секунды.

Она назвала место и время следующего контакта, допила чай и направилась к двери. У порога поблагодарила Бернарда.

Валентайн окликнул её:

— Мисс Маклейн. Вы сегодня хотя бы вошли через дверь?

До этой минуты улыбка появлялась лишь краем губ. Теперь она улыбнулась ему по-настоящему — коротко, тепло.

— Сегодня — да.

И ушла.

Бернард молча убрал её чашку на поднос.

Валентайн посмотрел на закрытую дверь, затем допил коньяк.

— Ни слова.

Бернард, разумеется, ничего и не сказал.

Четыре дня в Париже: Чужие мужья и другие неудобства

Новая жизнь Лайонела Розена в Париже продержалась четыре дня.

Это было даже неплохо, если учесть, что дорога, родственники и попытка отоспаться съели большую часть этого срока.

В Париж Лайонел прибыл с одним саквояжем, тростью, деньгами, которых при разумном обращении хватило бы месяца на три, и твёрдым намерением некоторое время жить тихо. Последнее намерение испортилось раньше остальных.

Родственники встретили его хорошо.

Тётушка Харриет всплеснула руками, нашла его похудевшим, бледным и совершенно не похожим на мать. Её муж пожал Лайонелу руку, заметил, что молодой человек наконец остепенился, и откупорил в честь этого бутылку бургундского. Две кузины немедленно потребовали рассказать про Лондон. Остальные родственницы обнаружились несколько позже. За ужином говорили о погоде, музыке, политике и семейных делах. Лайонел держался образцово: пил умеренно, не спорил с хозяином дома и даже ни разу не упомянул женщину, недавно отравленную на литературном вечере.

После этого события развивались уже без участия семьи.

В первый же вечер Лайонел проиграл сорок франков человеку, который представился бельгийским бароном и, скорее всего, не был ни бельгийцем, ни бароном.

На следующий день прочёл революционные стихи в кафе, куда зашёл исключительно выпить кофе.

Ещё через день проснулся в незнакомой квартире, обнаружил на кресле собственный сюртук, на столе бутылку шампанского, а рядом записку от женщины по имени Сесиль. Записка была написана нежно, пахла фиалками и заканчивалась просьбой никогда больше сюда не приходить.

Лайонел счёл её просьбу вполне разумной и до вечера честно собирался выполнить.

К вечеру Сесиль пришла сама.

Тётушки не было дома. Кузины уехали с ней, дядя заперся в кабинете, и потому дверь открыл Лайонел — в рубашке без галстука, с книгой в руке.

Сесиль, кажется, представляла их встречу иначе.

— Ты здесь, — сказала она.

— Удивительное совпадение. Я здесь живу.

Лайонел опёрся плечом о косяк.

Она была хороша собой той мягкой французской красотой, которая особенно выигрывала от раздражения: тёмные глаза становились ярче, губы упрямо сжимались. Светлое платье, перчатки, слишком нарядная для случайного визита шляпа — всё несколько противоречило вчерашней просьбе не видеться.

Сесиль спросила, получил ли он записку. Лайонел заверил, что получил и даже был тронут.

— Я просила тебя больше не приходить.

— Я и не пришёл.

Она задержала на нём взгляд, только теперь оценив слабость собственной формулировки, и с досадой назвала его невозможным человеком.

— Обычно мне сообщают об этом несколько позже.

Лайонел отступил, освобождая проход.

Через два часа он проводил Сесиль до экипажа, а ещё через час обнаружил под диваном её перчатку. Возвращать находку лично показалось уже явным злоупотреблением благосклонностью судьбы, поэтому перчатка осталась лежать на письменном столе.

Париж тем временем нравился ему всё больше.

Наутро настроение города пришлось несколько пересмотреть.

После завтрака тётушка Харриет попросила Лайонела задержаться. Кузины уже разошлись по своим делам, дядя устроился у окна с газетой и с самого начала демонстрировал полную непричастность к разговору, уткнувшись носом в газету.

Харриет налила себе кофе и некоторое время помешивала его ложечкой.

— Ты ведь знаешь, дорогой, что мы рады тебя видеть и ты всегда можешь считать этот дом своим.

Лайонел, намазывавший масло на хлеб, поднял глаза.

— До этой минуты я был совершенно спокоен.

За газетой негромко кашлянули. Лайонел покосился в сторону дяди, но тот только поднял лист выше.

Харриет решила больше не ходить вокруг да около и сообщила, что утром к дому приходил муж Сесиль. В половине восьмого он стоял под окнами, требовал, чтобы Лайонел немедленно вышел, и довольно подробно рассказывал улице, что именно сделает с ним после встречи.

Улыбка у Лайонела исчезла.

— Он приходил сюда?

— Именно это я последние две минуты пытаюсь тебе объяснить.

— В половине восьмого?

— Не думаю, что время — самая существенная часть истории.

Лайонел всё же считал иначе. Ненавидеть человека до завтрака казалось ему признаком совершенно нездоровой целеустремлённости.

— А я где был?

— Спал, — ответила Харриет. — Что, пожалуй, спасло всем утро.

Дядя наконец опустил газету и добавил, что Фурнье обещал племянника убить и производил впечатление того, кто хотя бы попытается.

Вот эта подробность Лайонелу уже не понравилась.

Он отложил нож и посмотрел на обоих. Разговор явно состоялся между супругами ещё до его пробуждения, решение тоже было принято, и роль самого Лайонела сводилась теперь к тому, чтобы выслушать его в максимально приличной форме.

— Хорошо. Что вы предлагаете?

— Несколько дней пожить в гостинице. Пока всё не уляжется.

— А как же дом, который я всегда могу считать своим?

Она отпила кофе и ответила без тени смущения:

— Считать я тебе не запрещаю. Остальным жильцам, однако, хотелось бы некоторое время пожить без вооружённых французов под окнами.

Лайонел рассмеялся. Именно за такие вещи тётушка ему всегда нравилась.

Оказалось, экипаж уже заказан. Он должен был приехать в одиннадцать, но после нескольких замечаний племянника Харриет совершенно спокойно перенесла его на десять.

К четверти одиннадцатого Лайонел стоял на тротуаре с саквояжем, тростью и адресом гостиницы, который тётушка собственноручно положила ему в карман перед прощанием.

Первая гостиница оказалась заполнена.

Во второй свободная комната нашлась, но хозяин, внимательно изучив нового постояльца, потребовал оплату сразу за неделю. Лайонел поинтересовался, со всеми ли англичанами здесь обращаются с таким недоверием. Услышав утвердительный ответ, сообщил, что вообще-то наполовину русский.

Хозяин подумал и попросил деньги за две недели.

До третьего адреса он добрался уже после полудня и решил, что дальнейшие поиски лишены смысла, когда навстречу из дверей гостиницы вышел пожилой господин с клеткой. Внутри сидела совершенно ощипанная курица и смотрела на происходящее с особым достоинством, которое иногда остаётся у существа после утраты всего прочего.

Лайонел остановился у ступеней.

Курица посмотрела на него.

Он на курицу.

Заходить внутрь расхотелось.

К двум часам саквояж ощутимо прибавил в весе, левая нога ныла, а идея начать в Париже тихую и разумную жизнь постепенно утрачивала привлекательность. В конце концов Лайонел оставил вещи в камере хранения, нашёл небольшое кафе и решил хотя бы пообедать прежде, чем продолжить борьбу с французским гостиничным делом.

План был хороший и продержался около двадцати минут.

Потом за соседний столик сел человек, два дня назад представившийся бельгийским бароном.

Лайонел всё ещё сомневался и в Бельгии, и в титуле, но это не помешало им через несколько минут оказаться за карточным столом. Через сорок минут сомнений в бельгийском происхождении стало ещё больше, зато денег у Розена — на двадцать франков меньше.

К вечеру он всё-таки нашёл подходящую гостиницу. Комната выходила во двор, зато хозяин соглашался на посуточную оплату и обладал редким достоинством — не интересовался личной жизнью постояльцев.

Лайонел уже собирался оставить задаток, когда из окна лестничной площадки заметил мужчину на противоположной стороне улицы. Тот стоял неподвижно, глядя прямо на вход в гостиницу, потом вынул часы, сверился с ними и снова поднял голову.

Лайонел видел его впервые, однако догадался кто это.

— Комната подходит, мсье? — спросил хозяин.

За окном мужчина уже переходил улицу.

— К сожалению, район мне внезапно разонравился.

Лайонел забрал саквояж и вместо главного выхода воспользовался дверью во двор.

Через несколько минут выяснилось, что мсье Фурнье обладал качеством, которое Розен прежде недостаточно ценил в мужьях чужих женщин: редким упорством. На одной улице удалось оторваться, на следующей потерять его из виду, ещё через квартал тёмное пальто снова мелькнуло позади. Лайонел прибавил шагу, насколько позволяла нога, и впервые за день пожалел, что отказался от гостиницы с курицей. У курицы, по крайней мере, не было мужа.

На следующем перекрёстке они наконец увидели друг друга без окон, дверей и прочих архитектурных посредников.

Фурнье остановился на противоположном тротуаре. Теперь его можно было рассмотреть как следует: лет сорока пяти, невысокий, крепко сложенный, в хорошем костюме и добротном пальто; лицо раскраснелось после быстрой ходьбы. В нём не было ничего особенно грозного, и именно поэтому намерения казались неприятно серьёзными.

Лайонел слегка приподнял шляпу.

Фурнье шагнул с тротуара.

После этого Розен с некоторым удивлением обнаружил, что при необходимости способен передвигаться с тростью гораздо быстрее, чем считал.

Первые полквартала даже внушали оптимизм. Затем знакомо и зло отозвалась левая нога. Боль потянулась от колена выше, заставляя сбавить темп и укорачивать шаг. Лайонел свернул за угол, прошёл ещё одну улицу и только там оглянулся.

Фурнье исчез.

На несколько секунд.

Потом снова показался в конце улицы и, судя по всему, уставать не собирался.

Лайонел выругался себе под нос и пошёл дальше. К третьему кварталу он уже заметно прихрамывал, а когда в узком переулке попалась закрытая лавка с низким полотняным навесом, без колебаний нырнул под него и прислонился плечом к стене.

Нога дрожала от напряжения. Он постоял так немного, приходя в себя, затем полез за портсигаром и наткнулся во внутреннем кармане на плотный прямоугольник.

Карточку Лайонел узнал ещё прежде, чем достал.

На лицевой стороне строгими чёрными буквами значилось:

Валентайн Томас Александр Эштон.

На обороте его ровным почерком были выведены парижский адрес и имя:

Кора Эшби.

Лайонел задержал на них взгляд.

Разговор перед отъездом вспоминался значительно отчётливее.

Если совсем испортите себе жизнь — можете зайти.

Кажется, Эштон сказал именно так. После чего ещё довольно обстоятельно объяснил, что стихи, лицо и дурная слава Розена на эту женщину вряд ли произведут впечатление: всё перечисленное она уже видела в исполнении более высокого качества.

Тогда Лайонел принял слова Эштона за обычную манеру отпускать любезности. Теперь же адрес на карточке приобрёл куда более практический смысл.

Из переулка донеслись шаги. Лайонел выглянул из-под навеса и увидел Фурнье, только что свернувшего за угол.

— Ну конечно.

О сигарете пришлось забыть. Портсигар вернулся во внутренний карман, карточку Лайонел оставил в руке и снова двинулся вперёд.

К счастью, улица, указанная Эштоном, оказалась совсем рядом. После недавней погони она казалась неправдоподобно спокойной: небольшие дома теснились друг к другу, в нижних окнах уже зажигался свет, редкие прохожие никуда не торопились. Проехавший экипаж прогрохотал по мостовой и вскоре стих за поворотом.

Лайонел сверился с адресом и остановился у третьего дома от угла.

На ступенях пришлось задержаться, чтобы перевести дыхание. Он поправил воротник, провёл ладонью по волосам и решил, что для человека, которого преследует чужой муж, выглядит вполне удовлетворительно.

Ответили только на второй стук. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок.

Женщина, появившаяся на пороге, прежде всего посмотрела Лайонелу в лицо, затем быстро отметила трость и уже после этого перевела взгляд ему за плечо.

Ей было около тридцати, возможно, немного больше. Тёмные волосы были собраны низко, без сложной укладки; мягкие черты и тёплые карие глаза делали лицо открытым. Синее домашнее платье сидело безукоризненно, хотя явно не предназначалось для визитов, а на левом запястье темнел металлический браслет.

Лайонел почему-то ожидал увидеть другую женщину.

После Эштона ему представлялось нечто более холодное и ослепительное — женщина, рядом с которой человек невольно начинал сомневаться в собственном галстуке, воспитании и праве занимать место в комнате.

Лайонел назвался и добавил, что приехал из Лондона. Кора заметила, что последнее и без того слышно по произношению, после чего терпеливо дождалась объяснения, зачем незнакомый англичанин в таком виде стоит у её двери.

— У нас есть общий знакомый.

— Тогда вам особенно не повезло.

Он протянул карточку Эштона.

— Лорд Эштон дал мне ваш адрес.

Вот теперь в её лице что-то изменилось. Совсем немного, однако фамилия наконец произвела действие. Кора взяла карточку, прочла имя на лицевой стороне и перевернула. На знакомом почерке Валентайна взгляд задержался дольше.

— Он сам дал вам мой адрес?

Лайонел заверил, что собственноручно, совершенно трезвым и, насколько можно было судить, вполне здоровым.

Кора ещё раз посмотрела на карточку.

— Значит, всё-таки стареет.

Лайонел уже собирался выяснить, в чём именно проявлялась возрастная деградация Эштона, когда с улицы донеслись быстрые шаги.

Он оглянулся.

Фурнье приближался к дому уже без прежней спешки. Видимо, убедился, что преследование закончено и добыча наконец загнана туда, откуда особенно некуда бежать.

Кора проследила за взглядом Лайонела.

— Полагаю, это тоже часть вашего визита?

— Возникла несколько позже. Мы пока даже официально не представлены.

— Розен! — Завопил Фурнье переходя улицу.

Кора снова посмотрела на гостя.

— Однако он о вас уже кое-что знает.

— Наши отношения развиваются стремительнее, чем мне хотелось бы.

Через несколько секунд Фурнье поднялся на ступени. Вблизи супруг Сесиль выглядел ещё неприятнее: невысокий, крепко сложенный, с тяжёлыми плечами и аккуратными усами; воротник после погони сбился, но дыхание он уже почти выровнял.

Лайонел с некоторым сожалением подумал, что Сесиль вполне могла выбрать мужа послабее.

Фурнье остановился в двух шагах от него.

— Вы спали с моей женой.

Кора медленно перевела взгляд на Лайонела.

Тот слегка поморщился.

— Формулировка грубовата, но по существу верная.

Это признание окончательно лишило Фурнье последних остатков желания разговаривать спокойно. Он потребовал, чтобы Розен замолчал, а потом спросил, понимает ли тот вообще, что натворил.

Лайонел удобнее опёрся на трость.

— В общих чертах представляю.

Фурнье шагнул к нему, и Розен машинально перенёс вес на здоровую ногу. Кора оказалась быстрее: положила ладонь ему на грудь и спокойно отодвинула за своё плечо, словно убирала с прохода предмет, который мешал разговору.

Лайонел отступил раньше, чем успел решить, что именно чувствует по этому поводу.

Кора обратилась к Фурнье по-французски и попросила хотя бы не кричать у её двери. Тот, уже заметив шевельнувшуюся занавеску в доме напротив, действительно понизил голос, но содержание от этого лучше не стало.

— Сесиль беременна.

Улыбка исчезла с лица Лайонела.

— Когда?

Через несколько уточнений всё стало ясно: врач подтвердил беременность ещё две недели назад, а сам Розен приехал в Париж всего четыре дня назад.

— Таким образом, если вы пришли убить его за четвёртого ребёнка, боюсь, выбрали англичанина с недостаточно продолжительным пребыванием во Франции.

Фурнье несколько секунд смотрел на неё, пытаясь решить, издеваются над ним или действительно предлагают признать очевидное.

— Он всё равно был с ней.

— Вот это уже выглядит правдоподобнее. Хотя, насколько мне известно, французское законодательство и в этом случае не разрешает супругу забивать участника адюльтера до смерти на чужой лестнице.

На вопрос, собирается ли она защищать Розена, Кора мельком посмотрела себе под ноги.

— Пока в основном лестницу. Мистер Розен хотя бы может уйти. Она останется.

Раздражение Фурнье понемногу меняло направление. Женщина, которая минуту назад вообще не имела отношения к его семейной драме, уже стояла между ним и Лайонелом и разговаривала так спокойно, будто происходящее было всего лишь досадной задержкой перед ужином.

— Кто вы вообще такая?

— Кора Эшби.

Имя ему ничего не сказало. Фурнье снова посмотрел на Лайонела и потребовал объяснить, что тот делает у неё дома.

Кора приподняла бровь. Лайонел почти физически увидел тот короткий промежуток, за который она успела оценить его помятый вид.

— Работает на меня.

Лайонел повернул к ней голову. Вот теперь становилось интересно.

— В каком качестве? — спросил Фурнье.

— В качестве частного сыщика.

Розен с удовольствием отметил, что Париж продолжает превосходить ожидания.

Фурнье, напротив, выглядел человеком, чьи ожидания только что были грубо оскорблены. Он оглядел Лайонела от растрёпанных светлых волос до трости и задержался на нём с таким откровенным сомнением, что Розен всё-таки не выдержал.

— Что именно вас смущает?

Кора даже не повернула головы.

— Мистер Розен, дайте мне хотя бы минуту, прежде чем начнёте портить собственное прикрытие.

Это замечание понравилось ему ещё больше самой версии, поэтому следующие несколько секунд он действительно молчал.

Фурнье тем временем наконец осмыслил вторую половину услышанного.

— Вы занимаетесь частными расследованиями?

— Иногда.

Он посмотрел на неё внимательнее и всё же не удержался:

— Но вы женщина.

Кора склонила голову.

— Не беспокойтесь. Это не передаётся клиентам.

Лайонел отвернулся к каменной вазе у двери. В ней рос какой-то вечнозелёный куст, прежде совершенно его не занимавший. Теперь листья внезапно потребовали самого пристального изучения.

Фурнье уже говорил тише.

— И что именно вы расследуете?

— Вашу супругу.

Фурнье уставился на неё.

— Зачем?

Вопрос был настолько естественным, что Лайонел впервые за последние несколько минут заинтересовался уже не мужем Сесиль, а ответом Коры.

Она, однако, даже не помедлила.

— Потому что некоторые её знакомства затрагивают интересы моего клиента. Несколько дней назад я попросила мистера Розена приехать из Лондона и установить круг лиц, с которыми мадам Фурнье поддерживает отношения, выходящие за пределы обычного светского общения.

Фурнье побледнел.

— Какой ещё круг?

Кора заметила перемену в его лице и, разумеется, не стала ему помогать.

— Боюсь, в данный момент наше расследование страдает скорее избытком подозреваемых, чем их отсутствием.

— Кто вас нанял?

Вот тут Лайонел едва не улыбнулся. До сих пор ложь шла удивительно гладко. Теперь в ней впервые обнаружилось место, о котором Кора не успела подумать заранее.

Если это её и смутило, то ненадолго.

— Я не называю имён клиентов людям, которые могут иметь отношение к расследованию.

— Я её муж.

— Именно поэтому.

Фурнье несколько секунд смотрел на неё, уже не столько сердясь, сколько пытаясь понять, какую именно часть собственной семейной жизни от него успели скрыть.

— Это мужчина? Женщина?!

Кора слегка приподняла бровь.

— Мсье, если я начну отвечать ещё и на наводящие вопросы, профессиональная тайна довольно быстро утратит смысл.

Ещё несколько минут назад у Фурнье была простая и вполне законченная беда: жена, англичанин и настоятельная необходимость убить англичанина. Теперь у беды появилась предыстория, неизвестный заказчик и неопределённое количество других мужчин и женщин.

Он потребовал хотя бы назвать их число.

Вот тут Лайонел решил вмешаться, пока несчастному не сообщили цифру, после которой придётся перекрывать выезды из Парижа.

— Я бы пока воздержался от арифметики.

Кора бросила на него быстрый взгляд. На этот раз в нём даже мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Фурнье заметил это тоже.

— Вы оба смеётесь надо мной.

— Уверяю вас, я сейчас необычайно серьёзен, — сказал Лайонел.

Это было правдой. Практически. Ему просто приходилось прилагать значительные усилия, чтобы серьёзность сохранялась на лице.

— Я видел, как вы выходили из её дома.

— Это входило в работу.

— В девять часов утра?

— Частные расследования редко считаются с удобным распорядком.

Фурнье шагнул ближе.

— Без сюртука.

На этот раз Лайонел ответил не сразу.

— Здесь метод действительно может показаться спорным.

Кора закрыла глаза — ненадолго, но с выражением полным сожаления, о только что принятом кадровом решении. Когда снова посмотрела на него, прежнего одобрения уже не было.

— Мистер Розен, ещё одна попытка помочь, и я предоставлю вам возможность объяснять методику непосредственно мсье Фурнье.

— Понял.

Он замолчал.

Фурнье поднялся ещё на ступеньку. История с частным расследованием, неизвестным клиентом и предполагаемым кругом мужчин больше его не занимала. Злость вернулась к единственному человеку, которого можно было достать прямо сейчас.

— Мне всё равно, кто вы и чем занимаетесь. Я разберусь с ним, а потом с Сесиль.

Кора устало вздохнула.

— Вы удивительно последовательны, мсье. И всё же спуститесь вниз.

Он потребовал, чтобы она отошла.

Кора даже не шелохнулась.

— Вы стоите у моей двери. Следовательно, менять положение удобнее вам.

Фурнье повторил требование и назвал её мадам. Кора поправила его почти машинально:

— Мисс. И повторить всё-таки придётся. С первого раза ваше предложение показалось мне недостаточно привлекательным.

Дальше всё произошло быстрее, чем Лайонел успел толком понять.

Фурнье двинулся вперёд. Кора лишь слегка повернула левую руку. Ещё у двери Лайонел заметил на её запястье браслет из тёмного металла — строгий, почти без украшений, с тонкой серебристой полосой по краю. Теперь её большой палец лёг на застёжку.

Тихо щёлкнул металл.

Из браслета выскользнула узкая гибкая пластина. Одно движение кисти — и лезвие остановилось у самого горла Фурнье. Мужчина замер раньше, чем успел понять, что произошло; только спустя секунду под подбородком выступила тонкая красная линия.

— А теперь попробуем ещё раз, — сказала Кора. — Вы спуститесь с моей лестницы и отправитесь домой. Если желание кого-нибудь убить к тому времени сохранится, сначала поговорите с супругой. Возможно, после этого мистер Розен перестанет казаться вам самой срочной проблемой.

Фурнье дышал осторожно, стараясь не шевелить шеей.

— Вы сумасшедшая.

Он всё-таки отступил. Кора отвела руку, и стальная полоса беззвучно исчезла внутри браслета.

Фурнье сразу коснулся шеи. На пальцах осталось немного крови — ровно столько, чтобы ярость впервые за весь вечер уступила место здравому смыслу.

Он пообещал обратиться в полицию.

Кора не возражала. Даже посоветовала начать рассказ с погони через половину Парижа и угроз убить английского подданного из-за ребёнка, зачатого ещё до его приезда во Францию.

— Про ребёнка особенно важно, — заметил Лайонел. — Иначе история многое теряет.

Кора медленно посмотрела на него.

— Вы удивительно плохо умеете молчать.

— Я только осваиваюсь.

Фурнье уже спускался со ступеней. На тротуаре он обернулся и напоследок пообещал Розену, что при следующей встрече с Сесиль никакая женщина его не спасёт.

Лайонел оценил расстояние между ними, потом тонкую полоску крови на шее француза.

— Тогда я, пожалуй, заранее перейду на другую сторону улицы.

Фурнье выругался и ушёл.

Они проводили его глазами до перекрёстка. Через несколько мгновений улица снова стала неправдоподобно тихой, словно последних десяти минут здесь вовсе не происходило.

Кора первой повернулась к Лайонелу.

Теперь, когда ей больше не требовалось держать чужого мужа на расстоянии лезвия, мягкое лицо снова выглядело приветливым. Лайонел уже успел понять, насколько обманчивым было это впечатление.

— И давно вы в Париже?

— Дня четыре... Может пять.

Она посмотрела в ту сторону, где скрылся Фурнье.

— Впечатляет.

— Первые прошли спокойно…

Кора вернула ему карточку Эштона, и Лайонел взял её, хотя смотрел уже не на надпись, а на браслет.

Теперь вещь открывалась совсем иначе. Тёмный металл, скрытая застёжка, тонкая работа; украшение было придумано человеком, которому красота сама по себе казалась недостаточным назначением предмета.

— Индийский? — спросил он.

Впервые за всё знакомство Кора посмотрела на него с настоящим вниманием.

— Почему вы так решили?

Лайонел слегка наклонился, разглядывая браслет.

— Металл. Механизм. И отсутствие желания украсить его чем-нибудь совершенно ненужным.

— Вы специалист по оружию?

— Нет. Просто иногда смотрю дольше, чем следует.

Он повертел между пальцами карточку и снова вспомнил Эштона — его слишком спокойную уверенность, когда тот писал этот адрес на обороте, и особенно довольное предупреждение насчёт женщины, на которую не подействуют ни стихи, ни лицо, ни дурная слава Розена.

Браслет слишком хорошо укладывался в ту же логику.

— Это Валентайн подарил?

Кора не изменилась в лице. Только на долю секунды задержала взгляд на его руке, где лежала карточка Эштона.

Она распахнула дверь шире.

— Начинаю понимать, почему он вас всё-таки не утопил.

Лайонел переступил порог, и Кора закрыла за ним дверь, оставив улицу, Фурнье и весь недавний шум снаружи.

В прихожей горели две лампы. На небольшом столике рядом с вазой белых цветов лежали письма, раскрытая книга и серебряный нож для бумаги; из глубины дома тянуло кофе и тёплыми пряностями. Только теперь, оказавшись внутри, Лайонел позволил себе сильнее перенести вес на здоровую ногу. После погони колено ныло тупо и глубоко, а мышцы всё ещё подрагивали от напряжения.

Кора заметила, как он перенёс вес на здоровую ногу, но комментировать не стала. Лайонел был ей за это благодарен: после беготни по Парижу, мужа Сесиль и неожиданного превращения в частного сыщика жалость стала бы уже явным излишеством.

— Пока вы окончательно не решили, кого именно Валентайн прислал вам на порог, стоит кое-что уточнить. С женой этого человека я действительно был. О ребёнке ничего не знал, а частным сыщиком стал примерно десять минут назад.

Кора сняла перчатки и положила их рядом с письмами.

— Последнее ещё можно исправить.

Судя по всему, остальные подробности её вполне устраивали. Она пошла дальше по коридору и без особой торжественности сообщила, что до утра он может остаться. Завтра, когда мсье Фурнье немного успокоится и перестанет караулить английских поэтов на каждом углу, Лайонелу всё же придётся найти гостиницу.

Он подхватил саквояж и последовал за ней.

— Эштон говорил, что вы свободная, умная и красивая.

Кора замедлила шаг.

— Надеюсь, хотя бы перечислил в приличном порядке.

— Кажется, начал с красоты.

— Значит, манеры у него ещё сохранились.

Дальше Валентайн, признался Лайонел, оказался менее щедр на комплименты. Стихи, лицо и дурная слава Розена, по его словам, едва ли произведут на мисс Эшби должное впечатление.

Кора остановилась и несколько секунд просто смотрела на него. Потом вдруг рассмеялась — тихо, мягко, без той точности, с которой до сих пор выбирала каждое слово.

— Он всё ещё невероятно доволен собой?

— По-моему, это одно из наиболее устойчивых его качеств.

— И, полагаю, по-прежнему уверен, что его невозможно забыть.

Лайонел не ответил сразу. В её голосе не было ни обиды, ни обычной насмешки; скорее что-то давно улегшееся, к чему она сама не собиралась возвращаться, пока чужой человек внезапно не явился на порог с именем Валентайна на карточке.

— Для таких выводов мне пока недостаёт сведений.

Кора оглянулась. Улыбка ещё оставалась, только стала спокойнее и задумчивее. Лайонел заметил перемену и решил не испытывать удачу расспросами.

— Одна ночь, мистер Розен. Завтра вы найдёте гостиницу.

— Разумеется.

Именно в этот момент из глубины дома появилась женщина с медным кофейником в руке.

На вид ей было около сорока пяти. Тонкая, смуглая, в простом тёмном платье, она двигалась без суеты и выглядела так, будто в этом доме каждая вещь давно знала своё место. Чёрные волосы были собраны на затылке с такой аккуратностью, что случайно выбившаяся прядь показалась бы нарушением порядка.

Она посмотрела на Кору, затем на Лайонела. Взгляд ненадолго задержался на саквояже, скользнул к трости и снова вернулся к хозяйке.

— Нет.

Лайонел невольно заинтересовался.

— Это мистер Розен, — сказала Кора. — Сегодня он останется у нас.

Агнес ещё раз оглядела гостя, уже скорее оценивая масштаб предстоящего неудобства.

— Я поняла, что это мистер. Остальное мне нравится меньше.

Лайонел снял шляпу.

— Мне кажется, мы прекрасно поладим.

— Нет.

Кора, по всей видимости, считала обсуждение законченным и уже направилась к гостиной.

— Приготовьте гостевую.

Агнес не двинулась с места.

— Ту, где течёт окно?

Теперь Лайонел перевёл взгляд с одной женщины на другую. Агнес ждала ответа с совершенно спокойным лицом; Кора остановилась, уже зная, что спорить здесь придётся исключительно ради приличий.

— Обычную гостевую.

— Жаль.

С этим Агнес развернулась и ушла, всё так же держа кофейник.

Лайонел проводил её взглядом и только потом позволил себе улыбнуться.

— А она мне нравится.

— Это пройдёт, — донеслось из гостиной.

Он удобнее перехватил саквояж и пошёл на голос, сильнее обычного припадая на левую ногу.

Париж снова подавал надежды.

***

Лайонел проснулся позже, чем собирался.

Сначала он понял это по свету. Потом по тому, что дом давно жил собственной жизнью: где-то внизу закрылась дверь, по коридору прошли быстрые шаги, звякнула посуда. Из-за окна доносился приглушённый шум улицы.

Колено после вчерашней погони болело сильнее, чем вечером. Он посидел на краю кровати, осторожно разминая ногу, потом нашёл трость и всё-таки встал.

Гостевая оказалась значительно лучше той, где текло окно. Агнес, видимо, пережила это обстоятельство как личное поражение, потому что на стуле лежала идеально сложенная одежда, умывальная вода была свежей, а на подносе возле двери стоял кофе.

Лайонел выпил половину прямо стоя.

Внизу Кора уже сидела у окна с газетой и чашкой кофе, а Агнес расставляла на буфете чистую посуду. На появление Лайонела хозяйка лишь подняла глаза; Агнес выразительно посмотрела на часы.

— Доброе утро, — сказал Лайонел, устраиваясь за столом.

— Если поторопитесь, ещё застанете его конец, — заметила Агнес и поставила перед ним чашку.

Следом появились хлеб, масло и яйца. Всё это подавалось без малейшей демонстрации неприязни, однако с такой точностью, что Лайонел быстро понял: в этом доме любое нарушение порядка будет замечено и сохранено до подходящего случая.

Кора, переворачивая страницу газеты, поинтересовалась ногой.

— Всё ещё при мне. Через день, думаю, перестану хромать сильнее обычного.

Она удовлетворилась ответом и вернулась к чтению.

Лайонел некоторое время ел молча. После дома родственников, кафе, гостиниц и вчерашней погони спокойный завтрак за нормальным столом неожиданно казался роскошью. Жаль было только, что роскошь выдана до утра.

Когда с яйцами было покончено, он отложил вилку и сообщил, что после завтрака уйдёт искать гостиницу. Кора назвала это разумным. Агнес ничего не сказала, но на мгновение перестала протирать ложку.

— Я видел, — заметил Лайонел.

— Что именно?

— Вашу веру в мой скорый отъезд.

— Я вообще ничего не сказала.

— Это и было самым выразительным.

Кора сложила газету и спросила, куда именно он собирается. Лайонел признался, что плана пока нет, кроме намерения на этот раз выбрать гостиницу без домашней птицы и при встрече с мсье Фурнье заранее перейти на другую сторону улицы.

Потом он достал бумажник.

Сумма внутри выглядела уже заметно хуже, чем по приезде. Карты, экипажи, несколько вечеров, неудачный поиск жилья и общая парижская привычка брать деньги буквально за всё постепенно превращали первоначальные средства в воспоминание о финансовом благополучии.

Кора наблюдала за подсчётами без комментариев, но Лайонел всё-таки пояснил, что одна из гостиниц требовала оплату вперёд за неделю, а после признания в наполовину русском происхождении — за две.

— Разумные люди, — заметила Кора.

Лайонел убрал бумажник, потом снова открыл его и положил на стол несколько купюр.

— Тогда у меня встречное предложение. Я остаюсь здесь на неделю, плачу вперёд, не привожу вооружённых мужей и стараюсь почти не вмешиваться в вашу жизнь.

На слове «почти» Агнес медленно поставила ложку на блюдце.

— Это была самая честная часть предложения, — сказала она.

Кора пересчитала деньги, отделила часть и остальное вернула.

— Четыре дня.

— Неделя.

— Пять.

— Шесть, и я перестаю торговаться.

— Именно поэтому пять.

Так вопрос и решился.

Лайонел посмотрел на Агнес. Та стояла у буфета с тем же выражением, с каким накануне предлагала поселить его в комнате с протекающим окном.

— Кажется, мы договорились.

— Вы договорились, — уточнила она.

И почему-то это прозвучало куда тревожнее вчерашнего «нет».

К вечеру Лайонел начал понимать, что вместе с комнатой получил целую систему правил, о существовании которых никто не счёл нужным предупредить заранее.

Первым обнаружился запрет на курение в библиотеке.

По мнению Лайонела, сигарета у распахнутого окна представляла собой совсем другой случай. Агнес, заставшая его после обеда на подоконнике с вытянутой больной ногой, придерживалась иного взгляда.

— Я у окна, — объяснил он, когда она молча посмотрела на пепельницу.

— Вижу.

— Дым выходит наружу.

Агнес заглянула внутрь пепельницы.

— Не весь разобрался с направлением.

Она унесла её с собой. На следующий день исчезла вторая, и Лайонел без дальнейших переговоров начал выходить курить во двор.

С тростью отношения складывались ещё хуже. Он обладал привычкой оставлять её там, где она переставала быть нужна: у лестницы, возле кресел, поперёк дверей. Агнес неизменно находила её раньше всех. Первые два раза просто переставила к стене, на третий принесла в библиотеку и положила возле его руки.

Лайонел оторвался от книги.

— Я начинаю думать, что она вам не нравится.

— Она мне совершенно безразлична.

— Тогда почему вы постоянно её находите?

— Потому что остальные люди в этом доме смотрят под ноги.

Через несколько дней Лайонел сам начал ставить трость в один и тот же угол. Агнес никак это не отметила, и почему-то именно молчание оказалось особенно обидным.

С завтраками договориться так и не удалось. Кора ела рано, Агнес считала десять часов уже неприличной уступкой человеческим слабостям, а Лайонел появлялся ближе к одиннадцати и упорно утверждал, что первый приём пищи следует определять фактом пробуждения, а не положением стрелок на часах.

Дом в целом остался при своём мнении.

Зато остальные опасения Агнес оправдывались плохо. Лайонел платил вовремя, женщин в дом не приводил, после полуночи возвращался редко и, если возвращался, старался никого не разбудить. Даже вещи постепенно начал оставлять там, где их можно было найти без отдельного расследования.

Однажды утром Агнес положила возле его тарелки исписанный с обеих сторон лист.

— Вы оставили это на кухне.

Лайонел пробежал глазами несколько строк и поморщился.

— Черновик. Можно было выбросить.

— Я не выбрасываю чужие бумаги.

— Даже плохие стихи?

— Особенно плохие. Автор может захотеть сделать это лично.

Он посмотрел на неё уже с искренним уважением.

— Вы читали?

— Они лежали лицом вверх. Я перевернула.

После этого стихи с кухни исчезли. Вместо них Лайонел начал писать на оборотах старых счетов, что Агнес, разумеется, тоже заметила.

К третьему утру между ними установилось нечто вроде вооружённого перемирия.

Кора застала их за завтраком: Лайонел ел яйца и читал газету, Агнес меняла цветы в вазе, и оба с такой старательностью игнорировали присутствие друг друга, что это уже требовало отдельного усилия.

Кора остановилась в дверях.

— Что произошло?

— Ничего, — ответили они одновременно.

Она посмотрела на них и решила, что некоторые формы мира разумнее не тревожить.

За эти три дня он успел понять, что жить в доме Коры Эшби значительно удобнее, чем собирался признать. Ему нравилась библиотека, нравился кофе, нравилась привычка хозяйки исчезать на несколько часов и возвращаться с чужими тайнами, о которых она не считала нужным рассказывать. Нравилось даже то, что Агнес каждое утро смотрела на него с лёгким недоверием, словно всё ещё ждала, когда проявится настоящая причина его присутствия.

Сам Лайонел пока её не знал.

Это его вполне устраивало.

За эти же дни Лайонел успел выяснить о Коре Эшби значительно меньше, чем рассчитывал, и значительно больше, чем она собиралась ему рассказывать.

Она редко завтракала дома дольше получаса, почти каждый день куда-нибудь уезжала и никогда не считала нужным объяснять куда. Возвращалась то к обеду, то поздним вечером, иногда с пачкой бумаг, иногда с чужим письмом, которое тут же запирала в стол, а однажды — с мужской тростью, заметно дороже лайонеловской и явно ей не принадлежавшей.

На вопросы Кора отвечала спокойно и обычно ровно настолько, чтобы после ответа хотелось задать ещё два.

Про Валентайна Лайонел попробовал заговорить вечером третьего дня. Кора разбирала корреспонденцию в гостиной, вскрывая конверты тем самым серебряным ножом, который он заметил ещё в первый вечер. Лайонел устроился в кресле с книгой и уже минут десять смотрел в одну страницу, время от времени поглядывая поверх неё на хозяйку.

Он начал издалека, спросив, давно ли она знает Эштона. Кора, не отрываясь от писем, ответила, что достаточно давно. Уточнение, сколько именно значит «достаточно», принесло только сухое «дольше, чем вы», после чего Лайонел признал вопрос неудачным и некоторое время действительно пытался читать.

— Браслет он привёз из Индии?

Вот теперь Кора подняла глаза.

— Из Бомбея.

Это прозвучало совершенно буднично, и именно поэтому заинтересовало его сильнее прежнего.

Лайонел закрыл книгу, оставив палец между страницами, и спросил, часто ли Валентайн дарит женщинам оружие. Кора ответила, что только тем, кого знает достаточно хорошо.

— Насколько хорошо он знал вас?

Она уже снова вскрывала очередной конверт.

— Настолько, чтобы выбрать правильный подарок.

Продолжения явно не предполагалось. Лайонел ещё некоторое время смотрел на тёмный браслет у неё на запястье, потом на женщину, которая совершенно спокойно читала чужое письмо, и пришёл к выводу, что Эштон поступил с ним довольно жестоко: снабдил адресом, намекнул на занимательную историю и не сообщил ровным счётом ничего полезного.

На следующий день в доме появился человек, который, судя по всему, знал о Коре несколько больше.

Инспектора Жюля Фабра Агнес впустила около пяти. Коры ещё не было, а Лайонел курил во дворе под окном библиотеки.

Услышав в прихожей незнакомый мужской голос, он вернулся через боковую дверь и застал гостя возле камина. Фабру было около сорока: высокий, хорошо одетый без малейшего желания обратить на это внимание. Тёмные волосы уже серебрились у висков, лицо казалось спокойным и даже приятным, пока он не смотрел прямо на собеседника. Тогда становилось понятно, почему люди в его присутствии способны сообщить полиции больше, чем собирались.

В одной руке инспектор держал букет.

Он взглянул на Лайонела и сразу назвал его по фамилии, что Розену не понравилось ещё до того, как они пожали руки.

— Инспектор Жюль Фабр, — представился тот.

— Приятно познакомиться с человеком, который уже знает, кто я.

— О вас трудно не узнать.

Это тоже можно было истолковать несколькими способами, поэтому Лайонел предпочёл пока не выбирать.

Фабр между тем заметил сигарету в его руке и открытую дверь во двор. Он поинтересовался, разрешила ли Агнес курить здесь. Лайонел сообщил, что стороны пришли к соглашению.

— Значит, не разрешила, — заключил инспектор.

Вот это Лайонелу понравилось ещё меньше. Человек явно слишком хорошо знал здешние порядки.

Он уже собирался выяснить, насколько давно Фабр знаком с внутренним законодательством дома Коры Эшби, когда открылась входная дверь. Через минуту появилась сама Кора, сняла перчатки и, увидев инспектора, улыбнулась.

— Жюль. Что случилось?

Фабр заверил, что ничего, и протянул ей цветы. Кора посмотрела сначала на букет, потом на него.

— Тогда это ещё подозрительнее.

— Иногда я прихожу без трупа.

— Полиция редко позволяет себе такую роскошь.

Она всё-таки взяла цветы.

Лайонел наблюдал за ними с раздражением, происхождение которого пока не собирался выяснять. Сам букет его не беспокоил. Гораздо неприятнее было то, насколько естественно Фабр стоял в этой гостиной, знал Агнес, её правила и, судя по всему, бывал здесь достаточно часто, чтобы чувствовать себя не гостем, а человеком, которому не приходится спрашивать, где оставить шляпу.

Кора поймала взгляд Лайонела и спросила, что случилось. Он заверил, что ничего, хотя, по её замечанию, смотрел слишком содержательно для того, кого всё устраивает.

Фабр вернулся с вазой как раз вовремя, чтобы услышать конец разговора. Он поинтересовался, давно ли Розен поселился в доме, и, узнав, что идёт четвёртый день, выразил сочувствие.

— Кому именно? — уточнил Лайонел.

— Пока всем.

Кора улыбнулась и занялась цветами, а Лайонел обнаружил ещё одну мелочь, которая его раздражала: рядом с Фабром она вообще улыбалась несколько чаще.

Инспектор пробыл около часа. Ничего особенно важного не обсуждали — общего знакомого судью, газетный скандал, нового начальника одного из участков, ресторан, куда Кора всё собиралась попасть и который Фабр настойчиво советовал уже несколько недель. Лайонел в разговор не вмешивался, зато к концу визита успел составить о госте вполне определённое мнение.

Фабр был умён, спокоен, хорошо воспитан и, судя по всему, действительно порядочен.

От этого он становился совершенно невыносим.

Особенно неприятно было то, что никаких внятных оснований его недолюбливать Лайонел пока не нашёл.

Когда инспектор ушёл, Кора застала Розена у окна и без всякой подготовки сообщила, что Фабр ему не понравился. Лайонел возразил: напротив, инспектор показался ему чрезвычайно приятным человеком.

— Именно поэтому вы весь вечер смотрели на него так, будто собирались предъявить обвинение?

— Я всего лишь пытался понять, почему полицейский знает, где у вас стоят вазы.

Кора на мгновение замерла, потом медленно улыбнулась.

— Ах вот оно что.

Лайонел повернулся к ней.

— Что именно?

— Ничего.

На этот раз она ушла первой, оставив его у окна разбираться с раздражением самостоятельно.

Около одиннадцати утра следующего дня, когда Лайонел уже закончил поздний завтрак, а Кора просматривала почту в маленькой гостиной, Агнес провела к ней женщину и закрыла дверь тише обычного.

Посетительнице было лет тридцать пять. Она была хорошо одета, но бессонная ночь стёрла всё, что обычно делает хороший костюм убедительным: лицо побледнело, под глазами легли тени, а перчатки она держала обеими руками и сжимала так сильно, что побелели пальцы.

Кора сразу поднялась.

— Элоиза.

Та попыталась улыбнуться, извинилась за визит без предупреждения и только потом заметила Лайонела. Он уже собирался выйти, однако Кора попросила его остаться.

Самого Розена эта просьба заинтересовала не меньше, чем Элоизу, хотя последняя была слишком измучена, чтобы задаваться вопросом, почему посторонний англичанин присутствует при разговоре.

Она села и, не выпуская перчаток из рук, сказала:

— Они задержали Адриана.

Кора сразу поняла, о чём речь.

— Из-за Верье?

Элоиза кивнула.

Лайонел отложил газету. Имя Гастона Верье он знал прекрасно. Тот писал о ресторанах так, будто каждое неудачное блюдо представляло личное оскорбление французской культуре. Его колонку читали даже люди, которым никогда не приходило в голову ужинать в упомянутых заведениях: главным развлечением обычно оказывалась не еда, а способ, которым Верье расправлялся с ней на бумаге.

Адриан был известен не меньше, только по другой причине.

Последние несколько лет двое критиков вели через газеты затяжную войну, которую редакторы из вежливости называли профессиональной полемикой. Лайонел однажды видел подборку их статей и пришёл к выводу, что дуэль была бы короче и, возможно, гуманнее.

Элоиза объяснила, что формально мужа пока не арестовали. С утра он находился в участке, но Фабр дал понять: положение серьёзное.

Имя инспектора заставило Лайонела невольно поднять глаза. Кора это заметила, однако никак не отреагировала и попросила Элоизу рассказать всё с самого начала.

Гастона Верье нашли мёртвым накануне поздно вечером в собственной квартире. Последним человеком, с которым он публично поссорился, оказался Адриан. Два дня назад они сцепились в ресторане, при половине зала, и закончилось всё тем, что муж Элоизы пообещал однажды заставить Верье «заткнуться хотя бы на один вечер».

Кора уточнила, действительно ли он выразился именно так.

Элоиза устало прикрыла глаза.

— Практически дословно.

— Очень предусмотрительно.

— Вы же знаете Адриана.

— Поэтому и не удивлена.

На этом дурные новости не заканчивались. Адриан сам сообщил полиции, что вечером убийства собирался увидеться с Верье. Правда, теперь утверждал, будто передумал и никуда не пошёл, но подтвердить это было некому.

Лайонел тихо выдохнул через нос.

Элоиза посмотрела на него.

— Да. Я тоже примерно так отреагировала.

Кора некоторое время молчала, раскладывая услышанное по местам, а потом спросила о причине последней ссоры. Оказалось, Адриан снова обвинил Верье в том, что тот продаёт ресторанам собственное мнение и пишет хорошие отзывы не только из любви к кухне.

— Это правда? — спросила Кора.

Элоиза подняла на неё измученный взгляд. По выражению её лица стало ясно, что простого ответа не будет.

Она устало провела большим пальцем по краю перчатки.

— Если спросить Адриана, Верье продавал мнения, вкус, совесть и при случае собственную мать, если ресторан обещал хороший погреб.

— Я спросила вас.

Элоиза помолчала и призналась, что не знает.

Коре этот ответ, кажется, понравился больше предыдущих. Она села напротив и попросила рассказать, что вообще известно о смерти Верье.

Элоиза наконец разжала пальцы. На коже остались красные следы от перчаток.

— Его задушили. Чем именно, мне не сказали. Жюль только обмолвился, что орудие странное. И ещё… при вскрытии нашли ртуть.

Лайонел, до сих пор не вмешивавшийся в разговор, сразу поднял голову.

— Много?

Элоиза растерялась.

— Не знаю.

Он уточнил, известно ли, где именно её обнаружили и в каком количестве, давно ли она могла попадать в организм. Уже по первому вопросу стало ясно, что такими подробностями Фабр с ней не делился.

Кора перевела взгляд на Лайонела.

— Почему вас это заинтересовало?

Он помедлил. Ртуть сама по себе ещё ничего не означала. Имело значение, сколько её было, как долго она поступала в организм и в каком виде. В памяти невольно всплыли старые учебники, лаборатория и наставления преподавателя, который особенно не любил поспешных выводов там, где химия выглядела слишком удобно.

— Потому что её присутствие ещё не значит, что Верье отравили.

Элоиза посмотрела на него с неожиданной надеждой.

— Но если она была в его теле…

— Ею лечат. И не только то, о чём принято говорить вполголоса. Пока мы не знаем, зачем Верье её принимал и принимал ли вообще, связывать ртуть с его смертью рано. Тем более если его задушили.

На последних словах Кора чуть подалась вперёд.

— То есть вы считаете, что это могут быть две разные истории?

— Очень легко.

Несколько секунд она молчала.

— Объясните.

Тон изменился едва заметно, но Лайонел услышал. До сих пор Кора позволяла ему присутствовать при разговоре; теперь впервые ждала от него ответа.

Он отложил газету окончательно.

Четыре дня в Париже: Критик должен умереть

Лекарства стояли на тумбочке у кровати Гастона Верье.

Их оказалось неожиданно много.

Два пузырька тёмного стекла, коробка порошков, баночка с мазью, маленькая ложка с длинной ручкой и сложенный вчетверо лист с врачебными назначениями занимали всю поверхность рядом с недопитым стаканом воды. Лайонел остановился перед ними, не притрагиваясь, и некоторое время просто читал этикетки.

— Я почему-то не удивлён, — произнёс за его спиной Фабр.

Инспектор стоял в дверях спальни и смотрел прежде всего на Кору. На Розена — уже потом.

— Только «вчера» вы поселились у мисс Эшби, — сказал Фабр. — Сегодня уже присутствуете при осмотре квартиры убитого.

— Я быстро осваиваюсь.

Кора сняла перчатки и убрала их в сумочку.

— Элоиза попросила меня заняться делом Адриана.

Фабр вновь перевёл взгляд на Лайонела.

— А мистер Розен?

— Он знает химию.

Лайонел ожидал хотя бы короткого вопроса, откуда именно Кора успела это установить. Фабр только вздохнул.

На этом официальная часть допуска, по-видимому, закончилась.

Квартира Верье занимала весь второй этаж старого дома недалеко от бульвара. Обстановка соответствовала человеку, который двадцать лет объяснял Парижу, что именно тот ест неправильно: тяжёлые шкафы, книги, серебро, несколько хороших картин и столовая, рассчитанная на большее количество гостей, чем могло здесь поместиться без взаимной ненависти. Самого хозяина уже увезли. После него остались закрытые ставни, запах табака и лекарств, недочитанная газета возле кресла и три чрезвычайно толстых кота, не проявлявших к смерти владельца никакого уважения.

Самый крупный из котов, серый и совершенно бесстыдно раскормленный, устроился посреди коридора так, будто именно ему принадлежала квартира и все присутствующие обязаны были учитывать это при передвижении. Фабр обошёл его, Кора сделала то же самое, а Лайонел на секунду задержался. Кот поднял на него тяжёлые жёлтые глаза и не пошевелился.

— Даже не вздумайте его гладить, — предупредил Фабр, не оборачиваясь.

Лайонел посмотрел сначала на инспектора, потом снова на кота и, не задавая лишних вопросов, убрал руку.

— Начинаю понимать здешний порядок.

У окна тем временем сидел мужчина лет пятидесяти с небольшим, которого Фабр представил как Эмиля. Фамилию Лайонел услышал, но сразу забыл: лицо запоминалось лучше. Осунувшееся, с усталым выражением, которое появляется после слишком долгой ночи и слишком большого количества одинаковых вопросов. Эмиль сидел, сцепив руки между коленями, и время от времени проводил ладонью по спине второго кота, устроившегося рядом с креслом.

Они с Верье жили здесь вместе много лет. Фабр сообщил это без нажима, но следом выяснилось и другое: лекарства Гастону чаще всего давал именно Эмиль.

Лайонел снова посмотрел на пузырьки.

— Каждый день? И кто отмерял дозу?

— Как назначал врач. Обычно я, — ответил Эмиль. Потом, заметив, как быстро этот ответ повис между ними, добавил: — Иногда Гастон сам, если я уходил. Но последние недели у него сильнее дрожали руки, поэтому чаще всё-таки я.

Фабр не вмешался. Ему и не требовалось: смысл сказанного уже стал слишком очевиден, чтобы его подчёркивать.

Лайонел развернул лист с назначениями. Почерк врача оказался отвратительным, но не настолько, чтобы скрыть главное.

— Давно он это принимал?

— Несколько месяцев.

— В одной и той же дозе?

— Нет. Врач менял её. Иногда уменьшал, потом снова возвращал прежнюю.

Лайонел пробежал взглядом строчки ещё раз. За его спиной Кора подошла к письменному столу и начала просматривать лежавшие там конверты, не вскрывая их. Один был от банка, второй — тоже; на третьем стоял штамп нотариальной конторы.

Фабр заметил, куда она смотрит.

— Завещание существует, — сказал он. — И пока вы не спросили: да, мсье Верье оставил Эмилю значительную часть имущества.

Эмиль поднял голову. В комнате стало тише, хотя никто не сделал ничего особенного.

Кора медленно посмотрела на инспектора.

— Жюль, иногда вы умеете сообщить человеку, что его подозревают, практически с человеческим участием.

— Бывает, — спокойно согласился тот.

Эмиль уже не смотрел на него.

— У меня есть долги, если именно это вас интересует…

Кора не ответила, и после короткой паузы он продолжил сам:

— Дом заложен. Не этот — мой, в Нормандии. Гастон знал. Он вообще знал всё, что касалось моих денег.

Фабр слегка повернул голову к Лайонелу, словно предлагал без комментариев оценить, насколько удобно складывается картина.

Удобно она складывалась весьма неприлично. Долги. Завещание. Свободный доступ к лекарствам. И человек, который собственными руками несколько месяцев давал покойному препарат с ртутью.

Лайонел терпеть не мог такие решения. Особенно когда химия соглашалась с ними слишком охотно.

Он осторожно поднял один из пузырьков к свету, не открывая пробку, и некоторое время разглядывал осадок на дне.

— Врач уже подтвердил назначение?

— За ним послали, — ответил Фабр.

— Тогда я бы дождался врача, прежде чем делать из ртути орудие убийства. Если внутри действительно то, что написано на этикетке, её присутствие объясняется слишком легко.

Фабр подошёл ближе к тумбочке.

— При вскрытии нашли достаточно, чтобы обратить внимание.

— Обратить — да. Решить, что его травили, — пока нет. Если Верье принимал препарат месяцами, ртуть и должна была накопиться. Важно сколько, в каком виде и что происходило с ним за это время.

До сих пор Эмиль слушал безучастно, но теперь поднял голову.

— У него дрожали руки. Сильно, особенно под вечер. Он хуже спал, раздражался из-за пустяков. А последние недели говорил, что еда стала какой-то металлической на вкус.

Лайонел перестал смотреть на этикетку.

— Врач об этом знал? И не отменил лечение?

— Уменьшил дозу.

Фабр нахмурился и обратился к Розену:

— То есть препарат уже вредил ему?

— Возможно. Но это всё ещё не значит, что кто-то его травил. Лекарство может быть назначено правильно и всё равно переноситься плохо. Особенно если его принимают долго.

Эмиль резко встал. Кот, лежавший возле кресла, недовольно соскочил на пол и отошёл к окну.

— Я ничего не менял сам, — сказал Эмиль. — Ни дозу, ни время. Давал ровно столько, сколько велел врач.

Он провёл ладонью по лицу и уже тише добавил:

— Я его не травил. Я его лечил.

На несколько секунд в комнате стало совсем тихо. Лайонел сложил лист с назначениями и положил обратно на тумбочку.

— В одном я ему пока верю.

Фабр посмотрел на него.

— Только в одном?

— Для начала достаточно. Если бы мсье Эмиль решил медленно убивать Верье ртутью, а потом оставил у кровати пузырёк с этикеткой и рецепт, при том что врач мог подтвердить назначение, это было бы слишком небрежно даже для плохого убийства.

— Не все убийцы так заботятся о сложности композиции, как вы.

— Именно поэтому большую часть из них и ловят.

Кора до этого молчала. Теперь она отошла от письменного стола и посмотрела на Фабра.

— Чем его задушили?

Эмиль заметно вздрогнул.

Инспектор ответил не сразу.

— Почему вас это сейчас заинтересовало?

— Потому что Элоиза сказала, что орудие показалось вам странным. А ртуть, судя по всему, уже перестаёт быть самым интересным предметом в этой квартире.

Лайонел повернулся к ней.

— Пять минут назад она вас вполне устраивала.

— Вы очень быстро испортили впечатление.

Фабр перевёл взгляд с одного на другую, будто ещё раз оценил последствия собственного решения впустить обоих, затем молча вышел из спальни и уже из коридора бросил:

— Идёмте.

В соседней комнате полиция успела нарушить прежний порядок ровно настолько, чтобы стало понятно, где нашли тело. Письменный стол отодвинули от стены, кресло стояло чуть боком, возле камина темнело пятно от разлитого вина и блестели несколько мелких осколков. Верье увезли, но комната ещё не вернулась к обычной жизни; вещи оставались на своих местах и одновременно выглядели чужими, словно после ночи здесь никто не решился ничего поправить.

Фабр подошёл к столу. Среди бумаг, чернильницы и закрытого бювара лежал свёрток из плотной серой бумаги, слишком аккуратный для всего остального беспорядка. Инспектор развернул его и отступил, позволяя Коре и Лайонелу посмотреть.

Розен ожидал увидеть шнур, пояс или хотя бы кусок портьеры. Вместо этого на бумаге лежал женский чулок — чёрный, тонкий, хорошего качества и теперь безнадёжно испорченный. Ткань была вытянута, местами смята; один край потемнел там, где его затягивали особенно сильно.

Кора наклонилась, но трогать находку не стала.

— Элоиза не преувеличивала. Орудие действительно странное.

— Я рад, что хоть чем-то сумел вас удивить, — отозвался Фабр.

Лайонел ещё несколько секунд разглядывал чулок, после чего всё-таки уточнил:

— И Верье задушили именно этим?

— Именно этим. Следы на шее совпадают.

— Париж продолжает расширять мои представления о назначении предметов гардероба.

Кора бросила на него взгляд, но ответить не успела.

Позади тихо звякнул фарфор, а затем что-то ударилось о ковёр. Все трое обернулись.

Эмиль остановился в дверях. У его ноги лежала небольшая пепельница, которую он задел локтем, однако на неё он даже не посмотрел. Всё внимание было приковано к свёртку на столе.

Фабр заметил перемену.

— Вы уже видели этот чулок?

Эмиль подошёл на несколько шагов ближе, щурясь так, словно пытался убедиться, что память его не подводит.

— Возможно.

Он остановился у стола и долго смотрел на ткань. Потом указал на нижнюю часть чулка.

— Возле пятки должна быть штопка. Небольшая. Серой ниткой.

Фабр развернул край ткани так, чтобы не касаться её лишний раз. У пятки действительно обнаружилась неровная серая заплата.

Эмиль выдохнул сквозь зубы.

— Тогда он.

Кора перевела взгляд со штопки на него.

— Вы настолько хорошо помните чужие чулки?

— Этот трудно забыть. Жозефина — экономка — штопала всё одной и той же серой ниткой, независимо от цвета. Говорила, что в кладовой красота никому не нужна.

Фабр уже слушал внимательнее.

— Значит, чулок принадлежал вашему дому?

— Когда-то, вероятно. Не знаю, чей именно он был раньше.

— Но вы видели его здесь.

Эмиль кивнул.

— В кладовой.

Лайонел невольно посмотрел на Кору. Та лишь чуть приподняла бровь.

— В кладовой? — переспросил Фабр.

— Да.

— И что женский чулок делал в кладовой?

Теперь Эмиль впервые за весь разговор выглядел смущённым, хотя причина для смущения, судя по всему, была совсем не та, которую можно было предположить.

— В нём хранили лук.

Фабр помолчал. Лайонел тоже.

Кора оказалась единственной, кто сохранил совершенно спокойное выражение.

— Лук, — повторил инспектор.

— Репчатый. Старые чулки для этого удобны. Жозефина складывала туда луковицы по одной и перевязывала ткань между ними, чтобы они не соприкасались. Так они дольше не портились.

Лайонел снова посмотрел на изящный чёрный шёлк, которым ночью задушили одного из самых известных ресторанных критиков Парижа.

— Это дело становится всё изысканнее.

Кора не сводила глаз с Эмиля.

— Когда вы видели этот чулок в последний раз?

Эмиль задумался, уже понимая, к чему ведёт вопрос.

— Несколько дней назад. Но здесь его давно нет.

Фабр чуть подался вперёд.

— Куда он делся?

Эмиль посмотрел на чулок ещё раз.

— Я отдал его Марселю.

Фабр слегка нахмурился.

— Марселю?

— Бонне.

Вот эту фамилию Лайонел знал. Ресторан Марселя Бонне довольно часто упоминался в газетах, причём обычно в выражениях, после которых хотелось либо немедленно заказать столик, либо никогда больше не есть в общественном месте. Самого хозяина описывали как человека весьма общительного, особенно когда разговор касался еды.

Кора узнала имя тоже.

— Ресторатор.

— И друг Гастона, — подтвердил Эмиль. Потом помолчал и добавил: — По крайней мере, был им.

Фабр зацепился за последнюю оговорку.

— Они поссорились?

Эмиль невесело усмехнулся.

— С Гастоном рано или поздно ссорились все.

— А Бонне — из-за чего?

Эмиль снова сел в кресло и машинально поискал рукой кота, но тот уже перебрался к окну.

— Марсель много лет принимал его у себя. Отдельный стол, лучшие вина, новые блюда ещё до того, как их подавали остальным. Гастон отвечал тем же: писал о ресторане хорошо и, надо признать, не всегда незаслуженно. Потом ему вдруг показалось, что Марсель слишком привык к похвале.

— И решил исправить это недоразумение? — спросил Лайонел.

— Скорее напомнить, кто именно этой похвалой распоряжается. Он собирался написать новую рецензию. На этот раз, как выразился Гастон, «без дружеских скидок».

Лайонел скривился.

— Очень удобный момент для возвращения профессиональной честности.

— Марсель оценил примерно так же.

Кора всё ещё смотрела на чулок.

— А лук оказался у него до ссоры или после?

— До. Дня за четыре или пять. Марсель заезжал к нам и ругал нового поставщика. Говорил, что из того, что ему привезли, нормальный луковый суп сварить невозможно. У нас как раз оставался хороший лук из-под Мо, и я предложил ему забрать немного.

Эмиль показал на чулок.

— Насыпал сюда и отдал вместе с ним.

Фабр осторожно повернул ткань на бумаге. Помимо серой штопки у пятки, верхний край был надорван.

— Этот надрыв тоже помните?

— Да. Поэтому и уверен наверняка. Штопка серая, край порван здесь же. Другого такого в кладовой не было.

Теперь совпадение выглядело уже слишком точным, чтобы списать его на память Эмиля.

— После этого чулок сюда возвращался? — спросила Кора.

— Нет. По крайней мере, я его больше не видел.

Фабр снова завернул находку в бумагу. Несколько минут назад главным подозрительным предметом в квартире был пузырёк с ртутным препаратом. Теперь он оставался в спальне рядом с врачебным назначением и постепенно терял прежнюю убедительность, зато у орудия убийства появился вполне конкретный маршрут.

Кора застегнула перчатку и повернулась к Эмилю.

— Где находится ресторан Бонне?

Фабр тяжело выдохнул, но спорить уже не стал.

Эмиль назвал улицу.

Лайонел посмотрел на инспектора и впервые за всё время почувствовал к нему что-то похожее на сочувствие. Правда, продержалось оно недолго.

В ресторане как раз начинался обед, и потому появление полиции никого особенно не впечатлило.

У входа звякала посуда, из кухни вырывался пар, между столами лавировали официанты с такими лицами, будто малейшая задержка могла обрушить на Париж продовольственную катастрофу. Из-за распахнутой двери кто-то требовал петрушку, кто-то уже третий раз требовал тишины, а запах карамелизированного лука, вина и горячего масла сразу забил всё, что осталось от аптечной чистоты квартиры Верье.

Марселя Бонне они нашли на кухне.

Он оказался крупным, круглолицым мужчиной лет пятидесяти, с короткой седой бородой, белым передником поверх тёмного жилета. Увидев Фабра, Марсель сначала обрадовался, потом заметил Кору, Лайонела и выражение лица инспектора и обрадовался заметно меньше.

— Если это из-за вчерашнего паштета, Жюль, я готов признать всё, кроме умысла.

— Пока речь об убийстве Гастона Верье.

Марсель снял очки, протёр их краем передника и на несколько секунд забыл надеть обратно.

— А. Тогда предпочёл бы паштет.

Рядом с ним сразу обнаружился некий мужчина.

Лайонел сперва принял его за управляющего: аккуратный, лет сорока пяти, с тёмными волосами, уже тронутыми сединой, и привычкой следить одновременно за Марселем, кухней и всеми, кто подходил к Марселю ближе чем на два шага. Однако представили его проще.

— Тео. Мой старый друг, — сказал Бонне и наконец водрузил очки на нос. — Он сегодня спасает меня от полного разорения. Повара решили, что смерть критика освобождает их от необходимости готовить.

— Я всего лишь слежу, чтобы ты не забыл поесть, — заметил Тео.

— Вот видите? Тирания.

Марсель сказал это с улыбкой. Тео улыбнулся тоже, но уже смотрел на Фабра, которому хозяин ресторана машинально положил ладонь на плечо, пропуская между двумя столами.

Лайонел слегка сощурился.

Фабр тем временем попросил найти место поспокойнее. Марсель отвёл их к небольшому столу у самой кухни, где спокойствие выражалось главным образом в том, что никто не ставил тарелки им непосредственно на колени. Тео сел рядом с ним прежде, чем кто-либо успел предложить другой порядок.

Чулок Фабр на стол не выкладывал. Достаточно было описания.

Марсель узнал историю сразу.

— Лук? Конечно. Эмиль дал мне целый чулок. Великолепный, сладкий, без горечи. Наш поставщик привёз такое безобразие, что я хотел заставить его самого съесть мешок.

— Когда это было? — спросил Фабр.

— В прошлую среду, — ответил Тео.

Инспектор посмотрел на него.

— Мсье Бонне помнит сам?

— Пятница, — сказал Марсель.

Тео нахмурился, и Бонне, подумав всё же махнул рукой.

— Среда. В пятницу был сельдерей.

Лайонел подавил улыбку.

— У вас удивительно хорошо организована память.

Фабр сказал это Тео достаточно спокойно, но тот всё же откинулся на спинку стула.

— Простите. Просто я часто бываю здесь.

— Очень часто, — подтвердил Марсель. — Без него ресторан давно бы меня пережил.

С кухни донёсся оглушительный звон, затем чей-то вопль. Марсель дёрнулся было вставать, но Тео положил ладонь ему на предплечье.

— Сиди. Там справятся.

Марсель без возражений остался на месте, и Лайонел снова чуть сощурился. Кора заметила это боковым зрением и под столом мягко задела его носком. Он ответил ей невинным взглядом, настолько демонстративным, что она едва заметно покачала головой.

Фабр вернул разговор к чулку.

— Что с ним стало после того, как вы принесли лук сюда?

Марсель задумался.

— С луком всё просто: половина ушла в суп, остальное ещё какое-то время лежало в кладовой. А чулок…

Он повернулся к Тео.

— Я ведь просил тебя вернуть его Эмилю?

— Просил, — ответил Тео, помедлив.

— Жозефина однажды уже устроила мне выговор за то, что я не вернул ей какую-то корзину, — пояснил Марсель. — Я решил больше не испытывать судьбу.

Фабр посмотрел на Тео.

— И вы отнесли чулок?

— Кажется, да.

Кора слегка приподняла бровь.

— Что? Я не веду учёт кухонного тряпья. Марсель попросил — я забрал его с собой.

— Забавная у вас память. День, когда принесли лук, помните точно, а что сделали с вещью, которую сами унесли, — уже «кажется», — заметил Лайонел.

Тео впервые посмотрел на него без прежнего равнодушия. До этого Розен явно проходил у него по разряду лишних англичан, которых зачем-то водят с собой полиция и Кора Эшби. Теперь в этом взгляде появилось раздражённое внимание.

— А вы, собственно, кто?

Лайонел уже открыл рот, но Кора опередила его:

— Мистер Розен помогает мне.

— Англичанин? — странно оживился Марсель.

— По средам, — сказал Лайонел улыбаясь.

Бонне рассмеялся.

— Я люблю англичан. Вы умеете есть ростбиф и совершенно не умеете выбирать вино.

— От имени страны обещаю исправить хотя бы второе.

Тео повернул голову к Марселю.

— Нас вообще-то спрашивают о Гастоне.

Весёлость сошла с лица Бонне сразу. Он кивнул и снова посмотрел на Фабра.

— Да. Простите.

Инспектор не стал растягивать вступление.

— Незадолго до смерти вы поссорились с Верье?

— Поссорились. Но не из-за рецензии, если вы к этому ведёте. То есть рецензия была частью истории, но не главной.

Марсель поправил передник и на секунду замолчал, подбирая слова. Тео рядом с ним заметно напрягся.

— Гастон много лет приходил сюда. Я его кормил, он писал обо мне. Иногда хвалил, иногда ругал — когда было за что. Всё было вполне терпимо, пока ему не стало скучно. Последние месяцы он словно специально искал способ задеть меня. При гостях, при персонале, за столом… Особенно если выпивал.

— И новая статья должна была быть плохой? — спросил Фабр.

— Уничтожающей, — отрезал Тео.

Марсель сразу поморщился.

— Мы этого не знаем.

— Он сам говорил.

— Гастон говорил слишком многое.

— Марсель, тебе не обязательно…

— Обязательно, Тео. Жюль всё равно спросит.

В голосе Бонне впервые мелькнуло раздражение. Тео замолчал, но тяжёлый взгляд никуда не исчез.

Лайонел уже не слушал. Гораздо интереснее оказалось наблюдать за тем, как быстро Тео вмешивался всякий раз, когда разговор подходил к Верье слишком близко.

В этот момент через зал протиснулся молодой полицейский. Он остановился возле Фабра, коротко извинился перед остальными и протянул сложенный лист бумаги.

— Из участка, мсье. Доктор уже там. Сказал, что подождёт вас. И просил передать это сразу.

Фабр развернул записку. Тео, который до сих пор следил за Лайонелом, сразу перевёл взгляд на бумагу.

— Какой доктор?

Вопрос прозвучал слишком быстро.

Никто ему не ответил. Фабр прочёл записку до конца, и хотя лицо его не изменилось, Кора всё-таки уловила что-то в выражении глаз.

— Что там?

Инспектор поднял голову.

— Врач подтверждает, что сам назначал Верье ртутный препарат. Но в листе, который мы нашли у постели, дозировка исправлена. И исправление сделано не его рукой.

— Ламбер мог просто забыть, — сказал Тео.

Кухня продолжала грохотать за дверью: шипело масло, звенела посуда, кто-то требовал тарелки, кто-то ругался из-за соуса. За их столом вдруг стало тихо настолько, что этот обычный ресторанный шум только подчёркивал неловкость.

Фабр медленно сложил записку.

— Я не называл имени врача.

Тео моргнул, но оправился быстро.

— Доктор Ламбер лечит и меня. Я знал, что Гастон к нему обращался.

— Откуда? — спросила Кора.

— От Марселя.

Бонне поднял голову.

— От меня?

— Ты говорил.

— Не помню такого.

Тео раздражённо повёл плечом.

— Какая теперь разница?

Разница, судя по тому, как на него посмотрел Марсель, всё-таки была.

Лайонел до сих пор сидел поодаль и молчал. Теперь он откинулся на спинку стула, провёл большим пальцем по нижней губе и ещё раз прокрутил в голове последние несколько минут. Потом угол рта всё-таки дрогнул.

Кора это выражение уже знала.

— Мистер Розен.

— Я пока молчу.

Фабр посмотрел на него поверх сложенной записки.

— Если вы что-то поняли, самое время впервые оказаться полезным без предварительной катастрофы.

Лайонел кивнул и повернулся к Тео.

— Вы часто бывали у Верье?

— Иногда.

— Достаточно часто, чтобы знать его врача, назначения и то, кто именно давал ему лекарства?

Тео поджал губы.

— Я уже объяснил.

— Вы предложили объяснение. Это не совсем одно и то же.

Марсель беспокойно посмотрел сначала на него, потом на Фабра.

— При чём здесь вообще Тео?

— Вот это как раз интересно, — сказал Лайонел. — Потому что с тех пор, как мы вошли, он отвечает на вопросы, которые задают вам.

Фабр негромко произнёс его фамилию, предупреждая, но Кора неожиданно вмешалась:

— Оставьте. Мне тоже любопытно, куда он ведёт.

Инспектор посмотрел на неё с явным неудовольствием.

— Напомню, допрос веду я.

— Разумеется. Мы только мешаем.

Лайонел даже не улыбнулся. Он уже смотрел только на Тео.

— Исправленная дозировка устроена довольно удобно. Эмиль даёт Верье ровно то, что написано на листе. Верье становится хуже. Врач уверен, что назначил меньше. Эмиль уверен, что ничего не нарушил. Если пациент в конце концов умирает, подозревать можно обоих и очень долго выяснять, кто ошибся.

Тео усмехнулся, но вышло натянуто.

— Вы сочиняете.

— Да, я всё же поэт. Но обычно люди реагируют спокойнее.

— Потому что это глупость.

— Возможно.

Лайонел подался вперёд.

— Тогда остаётся чулок.

Тео не ответил. Только пальцы сильнее сжали край стола.

— Что вы пытаетесь сказать?

— Пока сам разбираюсь.

Лайонел посмотрел на Марселя, потом снова на Тео.

— Меня всё время смущало, что в одной истории слишком много людей: Верье, Эмиль, доктор, вы, этот несчастный чулок с луком. Я всё пытался сделать центром Гастона.

Он ненадолго замолчал.

— А он, кажется, им вообще не был.

Марсель нахмурился.

— Тогда кто?

Лайонел перевёл взгляд на побледневшего Тео.

Вот теперь усмешка вернулась.

— Вы очень занятой человек, мсье Бонне. Ресторан, поставщики, гости. И, судя по всему, немало друзей.

— Это теперь преступление?

— Нет. Но один из них чрезвычайно внимательно следит за тем, кому именно вы уделяете время.

Тео резко поднялся.

— Хватит.

Фабр тоже поднялся, хотя Лайонел остался сидеть, будто именно этого и ожидал.

— С той минуты, как мы вошли, вы наблюдаете не за полицией. За Марселем. Он отвечает Фабру — вы вмешиваетесь. Он говорит со мной — вы возвращаете разговор к Верье. Он собирается идти на кухню — вы решаете, что ему лучше остаться.

Лайонел слегка прищурился.

— Не умеете делиться друзьями?

Марсель вскочил так резко, что зацепил соседний стол. Пытаясь удержаться, он схватился за ручку сковороды, оставленной кем-то из поваров, и тут же отдёрнул руку с руганью.

— Вы все сошли с ума!

Он сунул обожжённые пальцы в рот, вытащил их и уже совершенно растерянно посмотрел на остальных.

— Тео женат. У него дети. Жена сейчас с ними у своих под Нимом. Я разведён восемь лет. Гастон с Эмилем знакомы со студенчества. Мы все дружили. Какие ещё намёки вы здесь ищете?

Лайонел переглянулся с Корой.

— Насыщенная у вас дружеская жизнь.

— Обычная, — отрезал Марсель. — Мы знакомы много лет. Гастон, Эмиль, Тео, я. Да половину жизни друг у друга под ногами провели.

Он повернулся к Тео, будто ожидая самой естественной в мире поддержки.

— Ну скажи ему.

— Что сказать?

— Что он несёт чушь. Что мы друзья. Все мы.

— Да какие мы друзья?!

Тео посмотрел на него так долго, что даже Марсель перестал улыбаться и медленно опустил руку.

На кухне по-прежнему звенела посуда, кто-то требовал соус, официанты проходили мимо с блюдами. За их столом вдруг стало слишком тихо. Тео уже понял, что сказал лишнее, но вместо того, чтобы остановиться, только сильнее вцепился пальцами в край стола.

— Вы ничего не понимаете, — бросил он.

Марсель смотрел на него растерянно.

— Так объясни.

Это, кажется, оказалось худшим из возможных предложений.

— Он приходил сюда и вёл себя так, будто всё ему принадлежит. Лучший стол, лучшее вино, твоё время. Сидел, улыбался и специально говорил вещи, после которых можно было либо сделать вид, что не услышал, либо выставить себя идиотом.

Марсель нахмурился.

— Какие вещи?

Тео резко повернулся к нему.

— Вот именно. Ты даже не замечал.

Он говорил всё громче, уже не столько отвечая, сколько наконец выговаривая то, что явно копилось давно. Гастон интересовался, где Марсель провёл вечер, почему задержался, с кем обедал; потом, заметив реакцию Тео, начинал спрашивать уже его — отчего чужое расписание вдруг стало таким важным и не проще ли обратиться непосредственно к хозяину этого расписания. Для Верье это было развлечением. Марсель, судя по его лицу, впервые вообще слышал большую часть этой истории.

— И поэтому вы полезли к его лекарствам? — спросил он наконец.

Вопрос прозвучал так просто, что Тео осёкся. Фабр медленно положил записку врача на стол.

— Значит, всё-таки полезли.

— Я не собирался его убивать.

Тео сказал это слишком быстро.

— Я только немного менял дозу. Совсем немного. Он уже принимал этот препарат, Ламбер постоянно что-то исправлял. Ему стало бы хуже, он перестал бы сюда таскаться, сидел бы дома несколько недель — и всё.

Марсель опустился на стул.

— Ты исправлял его рецепт?

— Не каждый раз.

— Господи.

Фабр спросил уже совсем другим тоном:

— Кто ещё знал?

— Никто. Эмиль давал то, что было написано. Ламбер думал, что назначил меньше. Гастон…

Лайонел до этого слушал без улыбки, и закончил фразу за Тео:

— Гастон заметил.

Тот посмотрел на него.

— Или хотя бы начал замечать, — продолжил Розен. — После этого вы пошли к нему.

— Нет.

— С чулком.

— Я сказал — нет.

— Удивительно неудобное слово, когда чулок уже сняли с шеи покойного.

Тео резко отодвинул стул. Фабр встал раньше, чем тот успел сделать второй шаг, и спокойно загородил проход.

— Сядьте.

— Я не собираюсь бежать.

— Тогда вам будет особенно легко выполнить просьбу.

Несколько секунд Тео стоял напротив него, потом всё-таки сел. Марсель больше не пытался вмешиваться.

Фабр дождался тишины.

— Что произошло у Верье?

Тео провёл ладонью по лицу.

— Я пришёл поговорить.

— И почему взяли с собой чулок?

— Марсель попросил вернуть его Эмилю. Я забрал чулок из ресторана и поехал к ним. Хотел отдать и уйти.

— Но застали Верье, — сказал Фабр.

Тео промолчал.

— Да.

Лайонел прикрыл глаза, но на этот раз благоразумно промолчал.

— Гастон уже что-то понял, — продолжил Тео. — Спросил, зачем я задерживаюсь у Ламбера в клинике в дни его приема. Потом начал смеяться. Сказал, что я трачу слишком много сил на дела, которые меня не касаются. Что Марсель взрослый мужчина и прекрасно сам решит, кого кормить, кому наливать вино и с кем проводить вечера.

Марсель побледнел.

— Тео…

— Я просил его заткнуться.

— И он не заткнулся, — сказал Фабр.

Тео коротко рассмеялся, совсем без веселья.

— Гастон? Конечно нет. Он никогда не затыкался, если понимал, что попал в больное место.

На кухне кто-то громко потребовал соус. Официант протиснулся мимо их стола, увидел выражения лиц и решил, что соус пока может подождать.

— Я ударил его, — продолжил Тео. — Он полез в ответ. Чулок всё ещё был у меня в руке. Я даже не помню, в какой момент…

Он замолчал. Договаривать действительно не требовалось.

Фабр позвал помощника. Тео поднялся уже без сопротивления. Только перед тем, как полицейский взял его под локоть, попытался посмотреть на Марселя.

Тот отвернулся.

Через несколько секунд Тео увели через зал. Посетители проводили его взглядами, но ресторан сразу проглотил происшествие: снова зазвенели бокалы, официанты понесли блюда, из кухни донеслась ругань из-за пережаренной утки.

Марсель сидел, глядя на дверь.

— Он женат, — сказал он наконец. — У него двое детей.

Фабр ничего не ответил. Кора тоже.

Лайонел осторожно придвинул к Марселю графин.

— Воды?

— Это коньяк.

Розен проверил содержимое и кивнул.

— В таком случае даже лучше.

***

На улице Кора сразу поискала глазами свободный экипаж, но Лайонел воспротивился прежде, чем она успела поднять руку.

— Не надо. Ногу нужно расхаживать.

— Кто вам это сказал?

— Никто. Поэтому теория пока безупречна.

Он уже двинулся вперёд, опираясь на трость чуть сильнее, чем утром. Кора некоторое время смотрела ему вслед, потом всё-таки пошла рядом. До дома было недалеко, а спорить с Розеном после ресторана Бонне ей хотелось ещё меньше, чем обычно.

Через полквартала выяснилось, что прогулка имела дополнительную цель. Лайонелу требовалось зайти в кафе, где он задолжал за обед и несколько бокалов вина.

— Я обещал заплатить, — объяснил он. — Я мерзавец, но не подлец.

— Какая тонкая нравственная специализация.

— Кроме того, там замечательные закуски. Вы же чувствуете эти запахи? После кухни Бонне организм совершенно справедливо рассчитывал на ланч, а получил признание в убийстве.

Кора заметила, что ещё пять минут назад он уверял её в необходимости лечебной ходьбы, но Лайонел уже развивал мысль о ветчине, сыре и каком-то паштете, ради которого, по его словам, стоило простить Парижу многое. Говорил он без остановки, и это, пожалуй, было лучшим доказательством, что нога беспокоила его сильнее, чем он хотел показывать.

— Вы за пять дней успели удивительно прочно встроиться в местную жизнь, — сказала Кора.

— Четыре дня ушло на врагов, любовницу и выселение. Сегодня я наконец занялся культурой.

— И как впечатления?

Лайонел задумался.

— Ваши парижские способы дружить меня несколько тревожат.

Кора рассмеялась и покачала головой.

— За пять лет привыкаешь.

Она призналась, что Париж нравится ей больше Лондона, хотя Лондон оставался родным. Именно поэтому, добавила она, его недостатки были ей слишком хорошо известны. Во Франции недостатков хватало своих, но здесь хотя бы не требовалось делать вид, что приличная мебель и правильный акцент автоматически исправляют человеческий характер.

— Вот за это я начинаю уважать французов, — сказал Лайонел. — Всё безобразие происходит открыто и желательно за хорошим столом.

Кафе оказалось совсем рядом. Небольшое, тёмное, с красным навесом и запотевшими окнами; внутри было тесно, тепло. Лайонел заметно оживился и, едва переступив порог, сунул Коре шляпу.

— Я на минуту. Верну деньги и добуду нам что-нибудь сладкое.

Не дожидаясь ответа, он прошёл за стойку и исчез на кухне с такой уверенностью, словно состоял здесь по меньшей мере совладельцем.

Подошедшая официантка узнала Розена, проводила взглядом дверь кухни и сделала странное лицо. Однако тут же взяла себя в руки и потянулась отодвинуть для Коры стул.

Не успела.

Дверь кухни распахнулась, и Лайонел вылетел обратно в зал, чертыхаясь, сильно припадая на левую ногу и одновременно пытаясь раскрыть трость. Следом появился пожилой мужчина — невысокий, с редкими светлыми волосами, и выцветшими от возраста глазами. Лицо его уже налилось красным.

— Я поклялся убить этого английского поэтишку!

Лайонел, не прекращая отступать, возразил, что пришёл исключительно вернуть долг и вообще проявил редкое благородство.

— Благородство?! — взвыл старик. — После того как ты назвал мои стихи дерьмом?

— Я сказал, что они дерьмо другого уровня. Это существенное уточнение.

Кора медленно положила его шляпу на ближайший стол.

Теперь она вспомнила и кафе, и революционные стихи, и старого поэта, о котором Лайонел рассказывал в один из первых дней. Анатоль Мюге выглядел именно так, как следовало ожидать от человека, способного хранить литературную обиду дольше, чем большинство людей хранили деньги.

— Мсье Мюге, — начала она, но тот уже ткнул пальцем в Розена.

— И девятая строка! Я говорил тебе исправить девятую строку!

Лайонел остановился. Бежать от угрозы убийством он ещё был готов. От обвинения в метрической безграмотности — нет.

— С девятой строкой всё в порядке.

— Размер разваливается!

— Ничего там не разваливается. В вашей правке четырнадцать слогов.

— Двенадцать!

— Четырнадцать. Вы хотя бы стопы считать научитесь, прежде чем исправлять александрийский стих.

В кафе быстро стало тише. Даже официантка со стулом решила больше не вмешиваться.

Мюге побагровел ещё сильнее и потребовал признать, что его вариант звучит лучше. Лайонел сообщил, что лучше он звучал бы только в том случае, если александрийский стих внезапно перестал состоять из двенадцати слогов. Кора взяла Розена за локоть и потянула к двери.

— Всё. Вы пришли вернуть деньги — я их верну. Вы пришли поесть — передумали.

— Я не передумал.

— Передумали.

Она оставила на столе несколько монет и распахнула дверь. Лайонел всё ещё пытался объяснить через её плечо устройство цезуры, чем окончательно уничтожил остатки дипломатии.

Кора повернулась к Мюге.

— Послушайте. Вы взрослый мужчина, француз и поэт с сорокалетним стажем. Он — англичанин, который случайно забрёл сюда несколько дней назад. Позвольте ему так же случайно исчезнуть.

Мюге уже перестал рваться к двери и даже начал понемногу остывать, когда с улицы донёсся голос Лайонела:

— И шестую строку проверьте!

Кора закрыла глаза.

Через секунду Мюге уже вырывался из её рук с обещанием убить английского поэтишку. Лайонел, заметив его на тротуаре, прибавил шагу.

— Вы действительно собираетесь убить человека из-за четырнадцати слогов? — Кора успела ещё раз поймать старика за рукав.

— Из-за двенадцати!

Мюге выдернул руку и бросился следом. Для своих лет он двигался с неожиданной прытью, а Лайонел, вместо того чтобы воспользоваться остатками здравого смысла, оглянулся через плечо и крикнул, что перед убийством неплохо бы всё-таки научиться считать.

Кора выругалась и пошла быстрее.

Через несколько минут ей уже было решительно непонятно, куда именно Розен их завёл.

С людной улицы они свернули сначала в один проход, затем во второй, миновали хозяйственный двор, какие-то ворота, склад с углём и оказались среди задних стен домов, где над головой сушилось бельё, под ногами блестела влажная брусчатка, а каждый новый поворот уводил ещё глубже в лабиринт, которого Кора не помнила ни по одной карте.

Это начинало задевать профессионально.

— Откуда вы вообще знаете эти места?

Лайонел шёл впереди и уже заметно прихрамывал.

— Не знаю.

— Вы нас сюда привели.

— Это не означает, что я знаю, куда.

Они свернули ещё раз и наконец остановились возле низкой кирпичной стены. Позади было тихо. Ни шагов, ни ругани, ни угроз расправиться с английской поэзией вместе с её автором.

Лайонел прислонился плечом к кирпичу, тяжело переводя дыхание.

— Кажется, оторвались.

— От семидесятилетнего поэта.

— Не обесценивайте достижение. Он очень целеустремлён.

Кора уже собиралась ответить, когда из-за соседнего угла вышел Мюге.

Он появился почти бесшумно, быстро пересёк несколько шагов, и прежде чем Кора успела понять, что происходит, ударил Лайонела ногой по левому колену.

Раздался короткий характерный треск. Коре на мгновение показалось, что хрустнула кость.

Лайонел не закричал. Светлые глаза широко распахнулись, лицо потеряло цвет, и он просто сложился на камни, обеими руками схватившись за ногу. Трость отлетела в сторону.

Мюге даже не остановился.

Он пнул его в бок, потом ещё раз, уже бессвязно ругаясь о зарвавшихся умниках, англичанах и людях, которые считают себя вправе учить других писать стихи. Лайонел попытался отползти, волоча за собой левую ногу, но дышал так рвано, что Кора впервые по-настоящему испугалась.

Она подхватила его трость.

— Отойдите от него.

Мюге словно не услышал и продолжал колотить ногами. Следующий удар Кора успела отбить и тут же ткнула его тростью в плечо. Но тот только отмахнулся и снова двинулся на Розена.

— Я сказала — отойдите.

Он опять проигнорировал её.

Лайонел лежал на боку, прижав ладони к колену. Мюге поставил подошву прямо на больную ногу и всем весом надавил сверху.

Вот тогда Лайонел всё-таки не выдержал. Воздух вырвался из него вместе с сорванным скулежом. Он дёрнулся всем телом и вцепился пальцами в камни.

Кора замахнулась и ударила раньше, чем успела подумать.

Набалдашник трости пришёлся Мюге в скулу. Старика развернуло вполоборота; он прижал ладонь к лицу и с почти детским недоумением уставился на кровь, проступившую между пальцами.

Потом поднял глаза на Кору и двинулся к ней.

Она ударила снова — короче и жёстче — в переносицу.

Хруст получился отчётливый. Мюге вскрикнул и отшатнулся, обеими руками хватаясь за лицо. Кровь хлынула сразу, густо заливая рот, подбородок и воротник. Он попытался что-то сказать, но захлебнулся собственными словами, сплюнул красное на камни и попятился, уже не от ярости — от испуга.

Лайонел лежал чуть ли не у самых его ног.

Кора потом так и не поняла, как он вообще успел сообразить.

Старик сделал ещё шаг назад, и Розен, не поднимаясь, выбросил вперёд здоровую ногу. Каблук старика зацепился за его ботинок.

Мюге качнулся.

На мгновение показалось, что он удержится: руки взметнулись, пальцы судорожно поискали опору в воздухе. Потом спина ударилась о железную ограду.

Раздался металлический звон. И следом — влажный звук, от которого Кору передёрнуло.

Одна из кованых пик вошла Мюге в шею сбоку, ниже уха. Вес собственного тела протащил его ещё глубже на железо. Старик распахнул рот, но вместо крика вырвался только хриплый вдох. Кровь пошла по воротнику, быстро пропитывая рубашку и стекая по чёрным прутьям.

Мюге попытался поднять руки к шее. Пальцы несколько раз беспомощно скользнули по железу и собственной крови. Ноги ещё искали землю, подошвы скребли по камням, будто тело никак не соглашалось с тем, что опоры больше нет.

Кора бросилась к нему — и тут же остановилась.

Вытаскивать пику было нельзя. Делать что-либо ещё — уже поздно.

Мюге дёрнулся ещё раз. Бесцветные глаза на секунду нашли Кору, но в них уже не осталось ни злости, ни узнавания.

Потом ноги перестали скрести камень. Тело медленно осело, насколько позволял забор. Голова завалилась набок, редкие светлые волосы прилипли к мокрой щеке.

Кора стояла с тростью в руке и смотрела. Несколько минут назад этот человек орал про александрийский стих.

Теперь в переулке было слышно только тяжёлое дыхание Лайонела.

— Кора.

Голос оказался таким слабым, что она не сразу повернулась.

Розен всё ещё лежал на камнях, белый до синевы, обеими руками обхватив левое колено. На висках выступил пот. Он посмотрел мимо неё — на Мюге, на железо — и несколько секунд просто дышал через рот.

Потом поднял распахнутые светлые глаза.

— Мне кажется… мы несколько ухудшили ситуацию.

***

Двадцать гиней за наследника

К полуночи в доме Блэквудов погас свет во всех окнах.

Мораг наблюдала из-за старой яблони у стены, стоя по щиколотку в мокрой траве и всё сильнее сомневаясь в собственной привычке последние семь лет соглашаться на работу, которую находил для неё Бернард.

Дождя не было, но воздух висел сырой и тяжёлый, пах прошлогодними яблоками и влажной древесиной. За хозяйственными постройками время от времени брякала цепь. Сторожевой пёс до сих пор не подавал голоса; Реджинальд уверял, что на ночь его оставляют у дальнего сарая. Мораг запомнила это вместе с расположением окон, дверей и лестниц — и с той неприятной лёгкостью, с какой неделю назад Реджинальд объяснял ей, где именно спит собственный племянник.

Здесь вообще многое предусмотрели заранее.

Кроме одного: убивать Эдмунда Блэквуда Мораг не собиралась.

Через кухню она вошла без труда. Нижний этаж спал; в коридоре пахло остывшим жиром, углём и чем-то непривычно аптечным. Последний запах заставил её задержаться. Он был слабым, выветрившимся и никак не вязался ни с кухней, ни с ночным домом. На столике у лестницы стоял поднос: стакан, маленький кувшин и блюдце с засохшим следом по краю. Мораг успела лишь наклониться к нему, когда наверху негромко скрипнула половица.

Она выпрямилась и пошла дальше.

По словам Реджинальда, после одиннадцати Эдмунд обычно не выходил из спальни. Сегодня либо распорядок изменился, либо дядя знал привычки племянника не так хорошо, как полагал.

Мораг задержалась на пороге.

Эдмунд заметил её не сразу. Сидел боком к лампе, ссутулившись над стаканом, и смотрел в янтарную жидкость с таким бессмысленным упорством, будто всё-таки рассчитывал дождаться от неё ответа. В тусклом свете лицо казалось болезненно бледным, под глазами залегли тени. Пьян он был тоже как-то неправильно: взгляд то цеплялся за предметы, то проходил мимо, пальцы едва заметно дрожали, а между намерением и движением всякий раз возникала лишняя секунда. При этом уровень бренди в бутылке опустился совсем немного.

Наконец Эдмунд поднял голову и несколько мгновений рассматривал незнакомку, будто решал, настоящая она или ещё одна неприятность сегодняшнего вечера.

— Вы кто?

— Сегодня — плохая новость.

Он обдумывал ответ дольше, чем требовала острота, но всё-таки усмехнулся.

— Тогда становитесь в очередь.

Эдмунд попытался поставить стакан на стол и не попал. Мораг перехватила стекло прежде, чем оно оказалось на полу, и теперь смогла рассмотреть его ближе: влажный взгляд, испарина у висков, нездоровая бледность. Бренди пах от него вполне убедительно, только выпитого для такого состояния было явно недостаточно.

— Сколько вы выпили?

— Это допрос?

— Пока любопытство.

— Всё ещё недостаточно.

Мораг поднесла стакан к носу. Обычный бренди — по крайней мере, ничего подозрительного она не уловила. Поставила подальше, и Эдмунд проследил за движением с ленивой настороженностью.

— Вы пришли что-то украсть?

— Это мне понравилось бы намного больше.

— Берите серебро. — Он кивнул в сторону буфета. — Дядя всё равно скажет, что я его проиграл.

Мораг уже собиралась пропустить замечание мимо ушей, но задержала на мальчишке взгляд.

— Он часто списывает на вас то, что пропало?

Эдмунд нахмурился, словно простой вопрос неожиданно потребовал серьёзного усилия, и через несколько секунд отмахнулся.

— Вы странная воровка.

— А вы слишком разговорчивы для будущего трупа.

На этот раз смысл дошёл сразу.

Эдмунд застыл, пальцы сжались на подлокотнике. Муть из взгляда никуда не делась, но сквозь неё проступил настоящий страх — настолько отчётливый, что на несколько секунд он даже показался трезвее. Он открыл рот, однако Мораг уже подняла ладонь.

— Не сейчас.

Нужно было вывести его из комнаты, лучше тем же путём через кухню, а уже потом решать, что делать с человеком, которому только что сообщили о собственной смерти и который при этом едва держался на ногах. План был плохой, собранный на ходу и всё же значительно лучше того, за который ей заплатили.

— Сейчас вы встанете и тихо пойдёте за мной. Без вопросов, без…

— Я знал, что этим кончится.

Голос раздался за спиной.

Мораг не вздрогнула — только опустила руку и медленно повернулась.

Реджинальд стоял в дверях так, словно находился там уже некоторое время и терпеливо ждал, когда происходящее подтвердит его худшие ожидания. Полностью одетый, только без галстука; верхняя пуговица жилета расстёгнута. Для того, кого якобы поднял ночной шум, он выглядел слишком собранным. В правой руке Реджинальд держал маленький двуствольный дерринджер.

Мораг посмотрела сначала на оружие, потом Реджинальду в лицо.

— Чем именно закончится?

Он прикрыл за собой дверь и лишь тогда ответил:

— Женщина получает деньги, а потом почему-то решает, что вместе с ними приобрела право на собственное мнение.

Эдмунд дёрнулся в кресле и вскинул голову.

— Дядя?..

— Сиди.

Реджинальд произнёс это устало, и Эдмунд подчинился раньше, чем успел решить, хочет ли. За неделю встреч Мораг ни разу не слышала, чтобы Реджинальд повышал голос; раздражение у него вообще редко добиралось до слов и сейчас выдавало себя только напряжённой линией рта.

— Мы договаривались иначе.

— Мы договорились, что к утру проблема перестанет существовать. Вместо этого я застаю вас за беседой с человеком, которого вам поручили устранить.

Мораг склонила голову.

— У него, вообще-то, есть имя.

Реджинальд задержал на ней взгляд. За неделю она успела понять одну вещь: возражения он ещё переносил. Значительно хуже — отсутствие страха там, где считал его естественным.

— Вы получили половину суммы.

— Посредник получил половину суммы.

— Вы прекрасно понимаете, о чём я.

— Конечно. Просто люблю точность. Особенно в вопросах убийства.

На лице Реджинальда наконец что-то дрогнуло.

Он шагнул ближе. Мораг решила, что хочет отодвинуть её от прохода или подойти, чтобы говорить тише, и движение руки заметила на долю секунды позже, чем следовало.

Рукоять дерринджера ударила в висок коротко, без замаха.

Перед глазами вспыхнул белый свет. Комната качнулась, стены на миг потеряли вертикаль. Мораг попыталась удержаться, услышала резкий скрежет кресла — Эдмунд вскочил, — задела плечом край стола и только потом рухнула на ковёр.

Боль почему-то запаздывала. Остались оглушительный звон в голове, шероховатая ткань под щекой и странное ощущение, будто тело лежит отдельно и возвращаться к ней не собирается.

Голос Реджинальда донёсся сверху, всё такой же ровный:

— Нужно было сразу сказать, что серьёзную работу не следует поручать женщине.

Мораг ещё успела подумать, что именно за эту фразу он ей особенно не нравится.

Потом комната исчезла.

***

Эдмунд вскочил слишком резко и едва не рухнул обратно. Колено ударилось о край стола, бутылка качнулась, бренди выплеснулся на скатерть. Он вцепился обеими руками в спинку кресла и переждал, пока комната снова обретёт устойчивые очертания.

Женщина лежала у его ног, повернув голову набок. В волосах возле виска темнела кровь.

— Что вы сделали?

— Сядь, Эдмунд.

Обычно одного имени, произнесённого таким тоном, хватало. Он замолкал прежде, чем успевал понять, почему снова подчинился. Сейчас привычка тоже дёрнула его назад, но страх оказался сильнее. Эдмунд остался стоять, тяжело опираясь на кресло, и впервые посмотрел на дядю так, будто прежде видел лишь привычную оболочку и только сейчас — человека внутри.

— Зачем она здесь?

Реджинальд поджал губы.

— Ты даже теперь умудряешься усложнить то, что можно было закончить тихо.

Смысл дошёл не сразу. Слова приходилось удерживать по одному, складывать вместе, пока из них не получилось нечто настолько простое, что Эдмунд ещё несколько секунд отказывался в это верить.

Он посмотрел на женщину. Потом на дерринджер.

— Вы её наняли?

— Сядь.

— Вы наняли её меня убить?

Последняя фраза прозвучала по-детски, и Эдмунд сам это услышал.

Реджинальд тоже. На его лице мелькнуло раздражение. Он медленно повернул дерринджер в сторону племянника.

Эдмунд попятился, забыв про стол за спиной. Бедро упёрлось в край; ладонь нашла столешницу и скользнула по мокрой от бренди ткани. Знакомая слабость снова прошла по телу, лампа расплылась, в ушах зашумело. Оружие при этом он видел удивительно ясно — маленькое, совершенно нелепое в руке дяди, — и почему-то успел подумать, что именно из такой вещи особенно глупо умирать.

— Дядя…

Тот поднял руку.

Выстрел пришёл из другой части комнаты.

Эдмунд не сразу понял, откуда.

Короткий хлопок ударил по ушам. Реджинальд резко остановился, будто наткнулся на невидимую преграду. Дерринджер ещё оставался у него в руке. Он опустил глаза на быстро темнеющий жилет, потом посмотрел куда-то мимо племянника с таким растерянным выражением, словно случившееся прежде всего требовало объяснений. Попытался вдохнуть и не смог.

Оружие выпало на ковёр. Реджинальд сделал неверный шаг, задел кресло и тяжело осел рядом, уже не пытаясь удержаться.

Эдмунд остался у стола.

Несколько секунд он видел только дядю: подвернувшуюся под тело руку, открытые глаза, тёмное пятно, медленно расползавшееся по жилету. Всё произошло настолько быстро, что сознание всё ещё ждало следующего движения, следующего вдоха, хотя ничего больше не происходило.

Потом в глубине комнаты шевельнулась портьера.

Из темноты у окна вышел мужчина.

Тёмное пальто, перчатки, шарф до самых глаз. Поля шляпы скрывали лицо, но самого неприятного скрыть не могли: человек, только что застреливший Реджинальда Блэквуда, не выглядел ни потрясённым, ни хотя бы взволнованным. Пистолет лежал в руке свободно, будто уже перестал иметь значение.

Мужчина подошёл к Реджинальду, наклонился и двумя пальцами коснулся его шеи. Проверка заняла несколько секунд. Затем он выпрямился и впервые посмотрел на Эдмунда.

Того всё ещё мутило после резкого подъёма, но страх неожиданно прояснил голову лучше бренди.

— Сядьте.

Голос прозвучал негромко, без угрозы. Хуже было другое: возможность ослушаться словно вообще не принималась в расчёт. Эдмунд выдержал этот взгляд ещё секунду и опустился обратно в кресло.

Незнакомец поднял с ковра дерринджер, раскрыл его, разрядил и положил на каминную полку. Потом опустился возле женщины. Осторожно повернул её голову, проверил пульс, раздвинул волосы над виском. На коже уже наливалась тяжёлая припухлость, в волосах блестела кровь.

— Она жива?

— Да.

Эдмунд посмотрел на Реджинальда. Тот лежал возле кресла, подвернув под себя одну руку; вторая застыла ладонью вверх почти у самой ножки стола.

— А он?

Незнакомец даже не оглянулся.

— Нет.

Одно короткое слово сделало произошедшее окончательным.

Желудок у Эдмунда свело. Он согнулся, зажал рот ладонью и некоторое время просто ждал, пока отступит дурнота. Когда смог снова выпрямиться, комната осталась прежней: женщина лежала на ковре, Реджинальд был мёртв, а неизвестный мужчина спокойно вытирал пальцы платком, словно столкнулся с крайне неприятным, но вполне разрешимым бытовым затруднением.

— Зачем?

Незнакомец посмотрел на него внимательнее, затем достал из внутреннего кармана сложенный вчетверо лист. Бумага была затёрта на сгибах, будто её не раз разворачивали и снова убирали.

Он положил её перед Эдмундом.

— Вот что ей поручили.

Пальцы слушались плохо. Первые строки пришлось прочесть дважды, прежде чем слова начали складываться в смысл.

Текста было немного. Имя. Возраст. Поместье. Указание на часы, когда он обычно остаётся один. Несколько слов о том, что несчастный случай предпочтительнее.

И сумма.

Эдмунд дочитал и ещё некоторое время смотрел на лист, будто там могли появиться другие слова, если дать им достаточно времени.

— Это заказ? На меня?

В глазах незнакомца что-то едва заметно изменилось.

— Нет. На доставку цветов.

Эдмунд медленно поднял голову, но шутка почему-то не рассмешила.

— Дядя заплатил двадцать гиней, чтобы меня убили?

На этот раз незнакомец не ответил сразу.

Эдмунд снова посмотрел на бумагу.

— За что?

Незнакомец подошёл к письменному столу Реджинальда, открыл один из ящиков и достал тонкую папку. Перелистал её быстро, будто уже знал, что ищет, и положил перед Эдмундом несколько листов.

Документы были совсем другого рода.

Эдмунд узнал печать поверенного, описание границ, собственное имя. Земля, сад, прилегающие акры; проекты сделок, расчёты, пометки рукой Реджинальда. Между ними лежали долговые обязательства, которыми дядя последние месяцы неизменно объяснял необходимость «привести дела семьи в порядок».

Эдмунд перелистывал бумаги всё медленнее. Подпись Реджинальда повторялась слишком часто, рядом стояли суммы, которых он либо не помнил, либо помнил совсем иначе. Несколько участков уже готовили к передаче, ещё по двум шла переписка, хотя своего согласия Эдмунд, насколько мог сейчас судить, не давал.

— Он хотел забрать землю?

Незнакомец задержал палец на одном из листов.

— После вашей смерти ему не пришлось бы её забирать.

Эдмунд поднял глаза.

— Что?

Мужчина посмотрел на него несколько секунд.

— Вы ведь знаете, кто наследует после вас.

Когда-то это объясняли после смерти отца вместе с десятком других вещей, которые тогда казались слишком далёкими, чтобы иметь отношение к настоящей жизни. Если у Эдмунда не появится собственных наследников, поместье перейдёт к Реджинальду. Потом — к его детям.

Одно дело было знать это отвлечённо. Совсем другое — держать в одной руке бумаги на землю, а другой касаться листа, где рядом с его именем стояли двадцать гиней и пожелание устроить несчастный случай.

— Значит, всё из-за поместья.

— Не думаю, что всё бывает настолько аккуратно.

Незнакомец вытащил из папки ещё два листа. В одном готовилась продажа участка, в другом обсуждался новый заём. Подписи Эдмунда не было ни там, ни там.

— Ваш дядя распоряжался имуществом так, будто вопрос о владельце уже решён. Здесь сделки, которые вы могли остановить. Здесь счета, которыми могли заинтересоваться. А здесь он обсуждает землю так, словно ваше участие — временное неудобство.

Эдмунд снова опустил глаза на бумаги. За отдельными суммами теперь проступало нечто хуже простой жадности. Реджинальд управлял поместьем столько лет, что, кажется, давно перестал различать доверенное ему имущество и собственное. Теперь оставалось только убрать последнюю формальность между одним и другим.

— А его дети?

— Получили бы всё после него.

Эдмунд вспомнил двух кузенов: одного он в последний раз видел проигрывающим деньги на скачках, второго — объясняющим за обедом, почему работа губительна для характера.

— Великолепно.

— Семейное благополучие требует предусмотрительности.

Эдмунд поднял на него взгляд.

— Вы давно это знаете?

Незнакомец не ответил. Только собрал бумаги, выровнял их о край стола и положил рядом с листом, на котором жизнь Эдмунда была оценена в двадцать гиней.

Эдмунд продолжал смотреть на него, всё сильнее раздражаясь от ощущения, что перед ним вовсе не незнакомец. Шарф закрывал нижнюю половину лица, поля шляпы прятали глаза, голос намеренно звучал ниже обычного, но память цеплялась. За движения, спокойную уверенность, за манеру отвечать так, словно сама необходимость что-либо объяснять уже слегка утомляла.

— Мы встречались?

— Нет.

Ответ последовал слишком быстро. Эдмунд подался вперёд.

— По-моему, встречались.

Теперь мужчина посмотрел на него.

— По-моему, вы сегодня выпили достаточно, чтобы ошибиться.

— Я не настолько пьян.

— Это ещё предстоит установить.

Эдмунд хотел усмехнуться, но желудок сжался раньше. Он сглотнул и крепче взялся за подлокотник. Дурнота исчезала на несколько часов, потом возвращалась без всякой причины вместе со слабостью и мелкой дрожью в пальцах.

Незнакомец проследил за движением руки.

— Давно это началось?

— Что именно?

— Тошнота, головокружение. Дрожь.

Эдмунд посмотрел на собственные пальцы.

— Пару недель назад. Иногда полностью проходит.

— Что принимаете?

— Вы ещё и врач?

Мужчина ничего не ответил. Просто ждал, и через несколько секунд спорить с ним стало утомительнее, чем ответить.

— Порошок перед сном. Иногда капли. Дядя говорил, от нервов. Ещё что-то для желудка.

— Кто приносит?

— Прислуга. Иногда уже стоит у кровати.

— А что именно вам дают, вы не знаете.

Это прозвучало не вопросом.

— До сегодняшнего вечера мне не приходило в голову расследовать собственный стакан воды.

— Напрасно.

Эдмунд снова поднял голову. Незнакомец взял бутылку бренди, посмотрел, сколько осталось, и отодвинул стакан подальше.

— До утра ничего больше не принимайте.

— Вы только что застрелили моего дядю и теперь следите, что я пью.

— Одно другому не противоречит.

Эдмунд некоторое время рассматривал его молча.

— Голос знакомый.

— Вам сейчас многое кажется знакомым.

И всё-таки память уже подобралась совсем близко. Где-то за мутью всплывали место, разговор, человек, которого он видел прежде, — но стоило попытаться ухватиться за воспоминание, и оно снова уходило, растворяясь в бренди, тошноте и том странном состоянии, в котором он жил последние недели.

Незнакомец тем временем снова опустился возле женщины. Она едва заметно шевельнулась, когда он убрал волосы с её виска, но глаз не открыла.

— Она точно очнётся?

— Должна.

— Очень обнадёживающе.

— Я стараюсь не обещать того, чего не могу гарантировать.

Эдмунд замолчал. И опять дело было не в словах, а в том, как они прозвучали. Эту манеру он уже слышал — оставалось только вспомнить где.

Мужчина закончил осмотр, поднялся и кивнул на бумаги.

— Завтра возьмёте это и поедете к Эштону.

Эдмунд распахнул глаза от удивления.

— К лорду Эштону?

— Если в Лондоне есть ещё один Эштон, который последние месяцы пытается купить ваш сад, можете выбрать между ними.

Всё сошлось: глаза под полями шляпы, нарочно опущенный голос, движения — и эта невозможная привычка говорить так, словно любое возражение уже заранее рассмотрено и признано несущественным.

Валентайн.

Эдмунд, должно быть, слишком долго смотрел, потому что мужчина тоже поднял глаза. Несколько секунд они молчали.

Страннее всего было облегчение.

Совершенно неуместное: перед ним находился человек, который несколько минут назад застрелил его дядю и теперь спокойно распоряжался последствиями. Но тот же дядя, как выяснилось, оценил жизнь Эдмунда в двадцать гиней, а Эштон почему-то предпочёл, чтобы эта жизнь продолжалась.

— А если я не хочу продавать поместье?

Эштон посмотрел на бумаги.

— Тогда не продавайте.

— Вы только что велели мне это сделать.

— Я велел вам приехать.

— Есть разница?

— Существенная. Подпись внизу будет вашей.

Эдмунд приподнял бровь.

— Очень благородно.

— Не привыкайте.

Под шарфом едва заметно дрогнул уголок рта, и последняя доля сомнения исчезла.

Женщина тихо застонала и попыталась повернуть голову. Эштон сразу опустился рядом, осторожно поддержал её под плечи и поднял. На мгновение она приоткрыла глаза, но взгляд остался расфокусированным; голова тяжело легла ему на грудь, одна рука безвольно свесилась вдоль пальто.

Эдмунд посмотрел на Реджинальда. На ковре под телом уже темнела кровь.

— И что теперь будет с ним?

Эштон проследил за его взглядом.

— С ним уже всё произошло.

— Я не об этом.

Несколько секунд он молчал, словно вопрос касался не мёртвого человека, а какой-то оставшейся хозяйственной мелочи. Потом перевёл взгляд на открывшийся дверной проём.

— За сидровой свежая земля. Известь под навесом. Реджинальда туда. Кабинет привести в порядок, оружие убрать вместе с ним.

Эдмунд нахмурился. Слова явно предназначались не ему.

За дверью лежал тёмный коридор, совершенно пустой на первый взгляд. Никто не ответил, не показался из темноты, но Эштон и не повторил распоряжение, будто был уверен, что его услышали.

— С кем вы разговариваете?

Он перехватил женщину удобнее и направился к выходу.

— Не с вами.

Где-то в глубине коридора негромко скрипнула половица.

Эдмунд всмотрелся туда уже внимательнее. Только теперь ему пришло в голову, что он понятия не имеет, сколько человек этой ночью вошло в дом Блэквудов без приглашения, как давно они здесь находятся и что ещё успели сделать, пока он сидел над своим бренди.

У порога Эштон остановился.

— До утра больше ничего не принимайте. Ни порошков, ни капель. Бренди тоже оставьте.

— А дальше?

— Дальше решите сами.

— Что именно?

Эштон обернулся через плечо.

— Что вы сегодня видели, кому собираетесь об этом рассказать и собираетесь ли вообще.

Эдмунд попытался найти угрозу в голосе — безуспешно. Эштон действительно оставлял решение за ним, и это почему-то беспокоило сильнее прямого приказа.

Он посмотрел на Реджинальда, затем на лист с собственным именем и двадцатью гинеями напротив.

— А если утром я пойду в полицию?

— Значит, утром вы пойдёте в полицию.

— И назову ваше имя?

Эштон помолчал совсем недолго.

— Если сочтёте это разумным.

Эдмунд усмехнулся. Всё происходящее начинало нравиться ему значительно больше, чем полагалось человеку, возле которого лежал только что застреленный родственник. Возможно, в список симптомов стоило добавить и это.

— А если сначала приеду к вам?

— Тогда постарайтесь не опаздывать.

На этот раз Эдмунд всё-таки рассмеялся — тихо и недолго, потому что желудок немедленно напомнил о себе.

Эштон вышел, унося женщину.

Эд остался среди разбросанных бумаг, запаха пороха и крови, с мёртвым дядей у кресла и совершенно неподобающим ощущением, что впервые за долгое время его проблемы хотя бы перестали быть только его собственными.

Он ещё смотрел на закрывшуюся дверь, когда в коридоре снова скрипнула половица.

На этот раз ближе.

***

Мораг пришла в себя уже на воздухе — ненадолго и, судя по всему, исключительно затем, чтобы выяснить, кто её куда-то несёт. Несколько секунд она смотрела на глаза под полями шляпы совершенно пустым взглядом, потом всё-таки сфокусировалась.

— Вы?..

— Какая наблюдательность.

Она попыталась ударить его локтем. Получилось слабо и пришлось куда-то в грудь.

— И поразительная благодарность.

Мораг пробормотала нечто, по интонации совершенно непристойное, и снова обмякла у него на руках.

До экипажа, оставленного за хозяйственными постройками, было меньше сотни ярдов. Валентайн перехватил её повыше и пошёл через двор, держась ближе к тени. За спиной оставался дом Блэквудов — с мёртвым Реджинальдом, едва державшимся в сознании наследником и последствиями, которыми Валентайн заниматься больше не собирался.

Собака залаяла, когда до экипажа оставалась примерно половина пути.

Звук пришёл справа, от конюшен, одновременно со звоном металла о камень. Валентайн успел только повернуть голову и увидеть крупного тёмного пса, несущегося прямо на него с обрывком цепи за ошейником.

Опустить Мораг на землю он уже не успевал. Пистолет оставался под пальто, обе руки были заняты, поэтому Валентайн лишь развернулся боком, прикрывая её собой, прежде чем собака ударила всем весом.

Его отбросило к стене хозяйственной постройки. Мораг сразу начала выскальзывать; пришлось прижать её к доскам плечом и предплечьем, высвобождая правую руку, но пёс оказался быстрее.

Челюсти сомкнулись на боку чуть ниже талии.

Сначала треснула шерстяная ткань пальто, следом с резким треском разошёлся и шёлк подкладки — дорогой, тёмно-павлиний, практически чёрный без света и вспыхивающий зелёно-синим при движении. Боль запоздала на долю секунды. Первым пришло чудовищное давление зубов, потом пёс рванул головой, и воздух вышел из лёгких сквозь стиснутые зубы.

Освободившейся рукой Валентайн ударил его по морде. Собака не отпустила, только сильнее мотнула головой, и вот тогда боль полоснула так, что перед глазами на миг потемнело.

Мораг снова поползла вниз. Валентайну пришлось прижать её к стене собственным корпусом, одновременно добираясь до пистолета. Тот зацепился за разорванную полу; он дёрнул сильнее, ткань снова затрещала, и в тот же момент пёс наконец разжал челюсти и отскочил.

В пасти у него остался кусок пальто. Собака тряхнула головой; клочок тёмной ткани упал в грязь, а следом среди травы на мгновение блеснула узкая полоска павлиньего шёлка.

Валентайн этого уже не заметил.

Пистолет был у него в руке.

Пёс остановился в нескольких шагах, низко опустив голову. С пасти тянулась слюна, возле губ темнела кровь, обрывок цепи то и дело звякал о камни.

— Попробуй ещё раз.

Собака постояла, будто действительно обдумывала предложение, затем отступила на шаг. Потом ещё на один и наконец исчезла за конюшней, унося с собой металлический звон.

Валентайн дождался, пока тот стихнет, и только тогда опустил оружие.

Теперь боль уже не отпускала. Она пульсировала над тазовой костью и тянула вниз, в бедро; любое движение отзывалось новым рывком. Под разорванным пальто быстро становилось тепло. Валентайн прижал ладонь к боку и сразу почувствовал кровь между пальцами.

— Прекрасно.

Мораг шевельнулась у него на руках.

— Что?..

— Рад, что хотя бы вам удобно.

Она снова обмякла, но дыхание оставалось ровным.

Валентайн убрал пистолет и осмотрел повреждение настолько, насколько позволяли темнота и занятые руки. Пальто было распорото до кармана, из разрыва выбивался яркий шёлк подкладки. Что именно осталось возле конюшни, сейчас волновало его значительно меньше того, как быстро кровь пропитывала рубашку.

До экипажа оставалось несколько десятков ярдов, и первые шаги дались даже без особого труда. Потом тепло под пальто опустилось ниже, добралась до пояса брюк, и стало ясно, что собака ограничилась не несколькими проколами. Рана была рваной, глубокой и при каждом движении раскрывалась заново.

Останавливаться посреди двора Валентайн всё равно не собирался. Пока он мог идти, дышать и удерживать Мораг, случившееся вполне укладывалось в категорию неудобств.

По крайней мере до возвращения домой.

***

К двум часам дня в дверь спальни постучали. Валентайн не ответил, и Бернард, выдержав ровно ту паузу, после которой приличия всё ещё можно было считать соблюдёнными, вошёл сам.

Хозяин дома сидел у окна босиком, в расстёгнутой домашней рубашке с закатанными рукавами, и зашивал собственный бок. На низком столике стоял таз с уже розоватой водой, рядом лежали корпия, бинты и несколько инструментов, куда более уместных в хирургическом кабинете. Полотенце успело пропитаться кровью. Валентайн, склонившись над рваной раной у левой тазовой кости, проводил иглу через кожу с расчётливой сосредоточенностью, которую обычно приберегал для вещей действительно неприятных.

На спинке кресла висело вчерашнее пальто, распоротое до кармана. Сквозь разошедшуюся тёмную шерстяную ткань выбивался шёлк подкладки.

Бернард поставил поднос на стол, оглядел таз, окровавленное полотенце и иглу в пальцах хозяина и вместо замечаний произнёс:

— Милорд пропустили завтрак.

Валентайн протянул нить через кожу, переждал боль и только после этого поднял глаза.

— Насколько я помню, вы тоже.

— Мне не пришлось терять кровь.

— Вам пришлось заниматься Реджинальдом Блэквудом. Не уверен, что это полезнее.

— Заняло значительно меньше времени, чем вы, по всей видимости, представляете.

— Тогда я доволен вашей производительностью.

Бернард посмотрел на него поверх очков. Валентайн затянул узел, обрезал нить и потянулся за чистой корпией.

— По крайней мере не стягивайте всё наглухо.

— Я тоже читал медицинские книги.

При дневном свете укус выглядел хуже, чем ночью. Глубокие следы зубов перемежались с рваными разрывами, кожа вокруг заметно припухла и потемнела. Карболовый раствор жёг так, что пальцы левой руки время от времени сами сжимались в кулак. Валентайн пережидал это молча и продолжал работу, как только боль немного отступала.

Бернард тем временем снял крышку с блюда.

— Говядина, картофель, бульон.

— Вы принесли обед человеку, который сейчас держит собственный бок ниткой.

— Именно поэтому я бы начал с бульона.

Валентайн хмыкнул.

— Сентиментальность вам не идёт.

— Возраст, сэр.

Он сделал ещё один стежок, отложил иглу и наконец посмотрел на поднос уже с некоторым интересом.

— Блэквуд?

Бернард ответил без уточнений:

— Окончательно пришёл в себя около шести. Тошнота осталась, голова тяжёлая. Пил воду, от завтрака отказался. Ничего из лекарств больше не принимал.

Валентайн кивнул и потянулся за чистой корпией.

— Реджинальд?

— Там, где вы распорядились. Кабинет приведён в порядок, оружие исчезло вместе с владельцем.

Бернард задержал на хозяине взгляд.

— Какой он по счёту?

Валентайн промокнул выступившую кровь.

— В этом месяце или вообще?

На несколько секунд Бернард замолчал.

— Забудьте, милорд.

— С удовольствием.

Валентайн отложил корпию так, словно вопрос действительно перестал существовать.

— Ковёр?

Бернард выдержал ещё одну паузу, на этот раз заметно более выразительную.

— Иногда мне кажется, сэр, что вы спрашиваете лишь затем, чтобы услышать подтверждение: я сделал очевидное.

— Именно благодаря этому я спокойно сплю.

— Сегодня вы не спали.

— Не разрушайте красивую мысль подробностями.

Бернард сел напротив. Выглядел он как всегда; только складка у рта стала глубже, да манжеты были уже не те, в которых он уехал ночью.

— Мистер Блэквуд понял больше, чем показал. Вашего имени не произнёс, меня ни о чём не спрашивал. Сидел с бумагами, пил воду и не мешал мне заниматься дядей.

Валентайн поднял голову.

— Разумный мальчик.

— Я бы сказал, перегруженный впечатлениями.

Бернард налил бульон и подвинул чашку ближе. Валентайн взял её осторожно, стараясь не тянуть бок.

— Перед моим уходом он спросил только одно: во сколько здесь обычно принимают посетителей.

На этот раз Валентайн действительно улыбнулся.

— И что вы ответили?

Бернард не успел открыть рта, как дверь распахнулась без стука.

Мораг Макклейн стояла на пороге в тяжёлом мужском халате, слишком широком в плечах и волочившемся по полу. Волосы она кое-как собрала, босые ступни прятались под длинным подолом, ладонь всё ещё была прижата к виску. Несколько секунд Мораг молча осматривала комнату: Бернарда, окровавленную корпию на столике, разодранное пальто и наконец Валентайна с чашкой в руке.

На этом её лицо приобрело выражение, не обещавшее хозяину дома ничего хорошего.

— Ах ты сукин сын.

Бернард без всякой спешки отставил чайник. Валентайн посмотрел на неё поверх чашки.

— Добрый день.

— Ты там был.

— Был. Значительную часть вечера.

Мораг вошла и захлопнула дверь. От резкого движения, кажется, тут же пожалела: на секунду зажмурилась, сильнее прижала ладонь к виску, но отступать уже не собиралась.

— Значит, ты сидел в двух шагах и ждал, пока Реджинальд не приложит меня пистолетом?

— Я ждал, пока станет ясно, что вы больше не контролируете ситуацию.

Она медленно убрала руку от головы.

— Я её контролировала.

Валентайн посмотрел на распухший висок.

— Разумеется.

Ответ был настолько спокойным, что прозвучал хуже насмешки.

— Не начинай.

У Бернарда подозрительно дрогнули плечи. Мораг заметила это и тут же повернулась к нему.

— А вы знали?

— Что лорд Эштон намерен вас страховать — да.

— Страховать?

— Моя формулировка. Милорд выражались менее деликатно.

— И предупредить меня никому из вас в голову не пришло?

Бернард выдержал её взгляд без всякого смущения.

— Если бы вы знали, что он находится рядом, сэр Реджинальд мог заметить перемену в вашем поведении. Тогда всё предприятие потеряло бы смысл.

Мораг несколько секунд смотрела на него, словно надеялась обнаружить хотя бы след раскаяния. Не обнаружила и очень медленно повернулась обратно к Валентайну.

— Ненавижу вас обоих. Тебя сильнее.

— Это уже начинает походить на предпочтение.

— Валентайн.

Он поставил чашку на блюдце.

— Если бы меня там не было, Реджинальд застрелил бы Блэквуда. Потом, скорее всего, вас — к тому моменту вы уже перестали быть ему полезны. В итоге Бернарду пришлось бы устранять не одного покойника, а несколько.

Мораг моргнула и посмотрела на Бернарда, будто надеялась хотя бы от него услышать возражение.

— Вы оба совершенно больные.

— Не спорю, — сказал тот.

Мораг шумно выдохнула, убрала руку от виска и только теперь как следует заметила кровь на рубашке Валентайна.

— А это что?

— Собака Блэквудов.

Она посмотрела на распоротое пальто, потом на таз с розоватой водой.

— Она хотя бы выиграла?

— Нет.

— Жаль.

Мораг опустилась в кресло напротив и тут же поморщилась: движение отдалось в голове, пришлось снова прижать пальцы к виску.

— Что теперь с мальчишкой?

Бернард уже наливал третью чашку.

— Если не передумает, придёт ближе к вечеру. С бумагами.

— После всего, что видел? И в полицию даже не пошёл?

— Пока нет.

Она машинально приняла чай.

— Почему?

— Потому что не дурак.

— Исчерпывающе.

— Для начала вполне. Он не спрашивал ни о теле, ни о том, что я делал в доме. Перед моим уходом поинтересовался только, во сколько здесь принимают посетителей.

Мораг перевела взгляд на Валентайна.

— Значит, понял, кто ты.

— Да.

— И ты оставил его там, зная, что он может назвать твоё имя полиции?

Валентайн снова взял иглу и неторопливо продел нить в ушко.

— Может.

— Тебя это совершенно не беспокоит?

— А что вы предлагаете? Похитить его сразу после того, как я спас ему жизнь? Это несколько портит впечатление.

— Можно подумать, тебя когда-нибудь волновало впечатление.

— Иногда оно экономит время.

Бернард поставил перед Мораг тарелку с хлебом.

— Вчера мистер Блэквуд увидел человека, который собирался его убить, и человека, который этому помешал. Он был не в лучшем состоянии, но разницу, полагаю, заметил.

Мораг отломила кусок, продолжая смотреть на Валентайна.

— А если нет?

Тот затянул последний узел, обрезал нить и только тогда поднял голову.

— Тогда вечером узнаем.

На несколько секунд разговор иссяк. Бернард осмотрел наложенные стежки, явно остался ими недоволен, но спорить не стал и вместо этого перевёл взгляд на нетронутый поднос.

— А до вечера милорд поедят.

— Вы отвратительно предсказуемы.

— Благодаря этому вы всё ещё живы, сэр.

Мораг отпила чай и замерла. Посмотрела в чашку, затем на Бернарда.

— С молоком.

Что-то в её лице едва заметно изменилось.

Валентайн перевёл взгляд с одного на другую.

— Я начинаю чувствовать себя лишним в собственном доме.

Мораг приложила прохладный фарфор к виску и прикрыла глаза.

— Не переживай. К вечеру придёт твой новый мальчик.

Бернард немедленно обнаружил чрезвычайный интерес к хлебу.

Валентайн несколько секунд смотрел на неё.

— Макклейн. Ешьте.

Она открыла глаза и впервые с момента появления ухмыльнулась.

За окном пробило половину второго. Валентайн наконец взялся за бульон, Мораг устроилась глубже в кресле, прижимая чашку к виску, а Бернард занялся подносом с тем же невозмутимым усердием, с каким ещё несколько часов назад приводил в порядок кабинет Блэквудов.

До вечера оставалось достаточно времени. Впервые с рассвета никто из троих никуда не спешил, никого не спасал, не прятал и не зашивал.

***

Эдмунд Блэквуд выглядел так, будто дорога до дома Эштона отняла у него последние силы. Костюм сидел безукоризненно, тёмные волосы были приглажены, но под глазами залегла болезненная синева, губы потеряли цвет. Он сидел над бумагами Реджинальда, то и дело моргал, возвращая расплывающиеся строки на место, и за первые десять минут дважды попросил повторить то, что только что слышал.

Его спутник, напротив, выглядел неприлично свежим.

— Гидеон Арроу, — представился он, пожимая Валентайну руку. — Семейный поверенный Блэквудов. Боюсь, мистер Блэквуд решил, что одного неожиданного визита вам недостаточно, и привёз ещё юриста.

Ему было немного за тридцать: жгучий шатен, красивый без нарочитости, которая обычно заставляла Валентайна заранее скучать, с открытым лицом и каре-зелёными глазами. Говорил Арроу тепло, слушал внимательно и каким-то образом уже через несколько минут успел добиться от Бернарда того, чего обычно не удостаивались случайные посетители.

На столе между бумагами вскоре появились чай и сконы с шоколадом и апельсином. Валентайн, до сих пор державшийся в подозрительно бодром расположении духа, посмотрел на тарелку перед Гидеоном, затем на Бернарда.

— Любопытно. Мне сегодня предложили бульон.

— Вы были нездорово бледны, сэр, — напомнил Бернард, устраивая чашку возле локтя Арроу.

— А мистер Арроу, следовательно, здоров настолько, что заслужил шоколад?

— Мистер Арроу производит впечатление человека, способного пережить скон.

Гидеон рассмеялся и взял предложенную тарелку.

— Мне уже нравится ваш дом, лорд Эштон.

Уголок рта Бернарда всё-таки дрогнул. Эдмунд тоже попытался улыбнуться, но быстро оставил это предприятие и снова склонился над бумагами. Валентайн проводил его коротким взглядом, однако ничего не сказал.

Второй шутки за несколько минут Бернарду хватило, чтобы внимательнее посмотреть уже на хозяина. Валентайн сидел прямо, говорил охотнее обычного и явно не собирался признавать, что рана снова его беспокоит. Только левая рука время от времени возвращалась к боку и задерживалась там на несколько секунд. Поймав взгляд Бернарда, он невозмутимо потянулся за чашкой, словно именно так и собирался сидеть всё это время.

Гидеон тем временем отложил скон и придвинул к себе один из листов.

— Мистер Блэквуд пришёл ко мне утром с этими бумагами. Часть подписей здесь действительно принадлежит сэру Реджинальду. Несколько сделок, судя по всему, только готовились, но некоторые суммы я хотел бы сверить с нашими книгами. Если вы не возражаете, я сниму копии.

— Оригиналы останутся у мистера Блэквуда, — сказал Валентайн.

— Разумеется. При условии, что он всё-таки откажется от утренних идей бросить бумаги в камин.

Эдмунд нехотя поднял голову.

— Такая идея была одна.

— Две.

— Вторую я не считаю.

— Потому что во второй раз я успел отнять у вас спички.

Бернард отвернулся к чайному прибору, но не настолько быстро, чтобы скрыть улыбку. Гидеон, кажется, вообще обладал неприятной способностью за четверть часа освоиться там, где другим требовалось несколько визитов. Валентайн это отметил, не найдя пока причины относиться к факту иначе, чем с лёгким раздражением.

Он постучал пальцем по верхнему листу.

— Эти распоряжения вы прежде не видели?

Гидеон покачал головой и снова пробежал глазами страницу.

— Большую часть — нет. Реджинальд обсуждал со мной дела, когда ему требовались подпись, юридическое заключение или человек, которому потом можно было объяснить уже принятое решение. Некоторые из этих бумаг, судя по датам, вообще не должны были покидать его стола.

— Очень предусмотрительный человек.

Гидеон посмотрел на Валентайна поверх листа.

— У сэра Реджинальда много качеств. Предусмотрительность я бы поставил довольно высоко.

Валентайн ответил лёгкой улыбкой и уже собирался спросить о суммах, когда снова посмотрел на Эдмунда.

Тот за всё время почти не участвовал в разговоре. Перед ним лежала раскрытая страница, и одну и ту же строку он читал уже, кажется, в третий раз.

Валентайн молча отодвинул бумаги в сторону и спросил, ел ли Эдмунд сегодня хоть что-нибудь.

Тот поднял на него усталый, уже откровенно раздражённый взгляд.

— Господи. Опять?

— Потерпите. Что вы ели?

Эдмунд признался, что ничего. Выпил только воды и, судя по тону, считал вопрос исчерпанным, но Гидеон тут же повернулся к нему.

— Вы обещали позавтракать.

— Я много чего обещаю до завтрака.

— Именно поэтому подобные обещания следует исполнять прежде, чем вы успеете передумать.

Валентайн перевёл взгляд на Бернарда.

— Кажется, вы нашли друг друга.

— Я предпочитаю считать это здравым смыслом, сэр.

— В этом доме он распространяется подозрительно быстро.

Обычно Эдмунд хотя бы попытался бы огрызнуться, но сейчас не отреагировал. Он сидел неподвижно, глядя куда-то мимо стола, потом провёл пальцами под воротником, словно тот вдруг стал тесен.

— Здесь душно.

В кабинете было прохладно.

Валентайн насторожился раньше, чем успел что-либо сказать. Эдмунд оттолкнулся от кресла, зацепив ладонью лежавшие перед ним бумаги, и те съехали к самому краю стола. Встать ему удалось, удержаться на ногах — уже нет.

Гидеон поднялся одновременно с ним и успел подхватить под плечи прежде, чем Эдмунд ударился о стол. Бернард помог перенести его на софу. Там молодой человек попытался высвободиться, хотя лицо уже стало серым, а на висках выступил пот.

— Эдмунд, посмотрите на меня. Вы слышите?

— Слышу, — выдохнул тот с раздражением, совершенно не соответствовавшим его виду.

Гидеон не отпустил запястье, считая пульс, и только попросил его не двигаться. Валентайн подошёл ближе.

— Такое уже случалось?

— Последние дни ему иногда становилось дурно. Но не настолько.

На вопрос, часто ли, Гидеон ответил с усталостью:

— Достаточно, чтобы я начал приставать к нему с врачами. И недостаточно, чтобы он наконец начал меня слушать.

— Все сегодня сговорились, — пробормотал Эдмунд с закрытыми глазами.

Валентайн поднялся из-за стола.

Под швами дёрнуло так резко, что пальцы сами легли на край столешницы. На секунду пришлось замереть, пережидая, пока боль пройдёт от тазовой кости вверх по боку и сменится знакомым горячим натяжением под рубашкой. Со стороны это вполне можно было принять за желание убрать мешавшие бумаги.

Когда Валентайн снова посмотрел на софу, Арроу наблюдал за ним. Всего секунду: каре-зелёные глаза скользнули по левой стороне корпуса, задержались на руке у бока и тут же вернулись к Эдмунду. Валентайн отметил взгляд и пока оставил его без объяснений.

Он позвал Мораг. Та появилась тут же, всё ещё раздражённая недавними попытками Бернарда удержать её в доме, но одного взгляда на Эдмунда оказалось достаточно, чтобы выражение лица изменилось.

— Что нужно?

— Холодной воды и чистую ткань, пожалуйста, — попросил Гидеон.

Мораг вопросительно посмотрела на Валентайна, получила короткий кивок и ушла уже без возражений. Бернарду объяснять пришлось ещё меньше: услышав распоряжение вызвать врача, он сразу вышел в коридор и велел камердинеру ехать за доктором.

Эдмунд тем временем попытался приподняться на софе.

— Мне сейчас…

Закончить он не успел. Гидеон мгновенно повернул его на бок и придержал за плечо. Сначала Эдмунда вырвало выпитой водой, затем пошла одна желчь; спазмы следовали один за другим, тяжёлые, пока он наконец не перестал пытаться оттолкнуть чужую руку и не обмяк, хватая воздух между приступами.

— Не торопитесь. Дышите медленнее. Вот так.

Гидеон говорил негромко и ровно, хотя прежняя лёгкость исчезла из его лица. Когда Мораг вернулась с водой, тканью и миской, он всё ещё удерживал Эдмунда за плечо.

Она остановилась возле софы.

— Чёрт.

— Необычайно точное медицинское заключение, — заметил Валентайн.

Мораг резко обернулась.

— Ты сейчас серьёзно?

— Уже нет.

На этом его необъяснимо хорошее настроение действительно закончилось.

Гидеон смочил ткань и положил её Эдмунду на лоб, другой рукой продолжая считать пульс.

— Врач уже едет. Лежите спокойно и хотя бы пять минут попробуйте не спорить со мной.

Эдмунд не открыл глаз, но пробормотал что-то достаточно внятное, чтобы Валентайн различил слово «тиран».

Гидеон чуть усмехнулся.

— Вот и прекрасно. Значит, сознание сохранено.

Бернард принёс свежую воду, а Мораг опустилась возле софы и забрала компресс, освободив Гидеону руку. Валентайн остался у стола. Бок снова тянуло, под рубашкой неприятно теплело, но сейчас это занимало его куда меньше происходящего в нескольких шагах.

Арроу поправил Эдмунду воротник, негромко сказал ему что-то и дождался, пока тот наконец откроет глаза. Только после этого поднял голову.

Их взгляды встретились.

Гидеон слегка улыбнулся — обычной вежливой улыбкой, за которой нечего скрывать и не за что оправдываться.

Валентайн ответил точно такой же.

И окончательно понял, что Арроу ему не нравится.