Туманный почерк

Глава 1

Я всегда любил рано вставать. Мне казалось, что рассвет зовет меня, и я выходил на улицу, чтобы посмотреть, как плавно, но как изящно и амбициозно солнце поднимается над землей, взбираясь на свой трон. Тишина, роса, ни единого звука, не знаю, почему, но мне нравилось выходить из дома еще ночью - так рассвет обретал куда больше смысла, ведь он был лишь для меня. Наверное, я бы хотел, чтобы так было и дальше - были бы только я и рассвет.

Когда был рассвет, никогда не было ветра. Или как минимум сильного ветра. Наверное, он тоже видел во всем этом представление, раз вежливо затихал при встрече теплых лучей. Я всю жизнь думал над тем, что люблю больше: солнце или луну. Солнце тихое, но такое яркое, до безумия ослепляющее и горячее. Наверное, солнце хочет внимания и уважения, хочет, чтобы сцена была только его домом, уступая только своей ночной спутнице. Луна же загадочный мистик, который молча наблюдает и сопровождает, но только в хорошем настроении. А в таком настроении она просто невероятна.

Дул легкий ветерок, покачивая ветви берез, играясь в невысокой траве и еще не распустившихся цветах. Туман, как легкая шаль укрывающий землю, уступал дорогу новому гостю. Роса, рассыпанная бриллиантами по полю, таяла в объятиях солнечного гиганта. Птицы заводили свою утреннюю симфонию, вызывая на душе что-то такое приятное и легкое. Поле волновалось от предвкушения. Что-то в этом было.

Когда я окончил учебу, окружающий мир, будто затих. Всё резко стало таким ровным и чистым, как пустой холст. Я пока так и не придумал, чем заняться в своем селе, целых три года потратив на изучение искусства в художественном училище. Возможно, эти три года были интересными, но не то, чтобы произошло что-то сверхъестественное. Я не до конца даже и понял, почему мир для меня вдруг стал практически беззвучным, ведь ничего не поменялось. Наверное, я хотел бы потратить всю жизнь, просто в одиночестве зарисовывая рассветы под пение птиц.

Страннее всего было возвращаться по утрам домой. Когда несколько часов проводишь в поле, начинаешь видеть мир под призмой покоя и умиротворения, а когда возвращаешься в село, понимаешь, что твоя потерянность вызывает огромные вопросы у невыспавшихся работяг. Иногда я задумывался о том, хотел ли бы жить в городе. По итогу я всегда приходил к выводу, что там по утрам я бы выглядел еще страннее, это если бы там было поле у меня под носом. А если бы не было, я бы наблюдал рассвет из своего окна. Что, если мне закрывали бы его соседние многоэтажки? Я бы не спал ночами, добираясь до ближайшего поля или, быть может, набережной, или же превратился бы в одного из этих термитов, день за днем монотонно повторяющих одни и те же действия? Город взращивает в человеке безумие, оборачивая в свою цикличную систему как конфету, как леденец, как жвачку, которую, впоследствии, оценивает на вкус. Это всё настолько долгий и аккуратный процесс, что люди его, в большинстве своем, просто не замечают и потому повинуются. Как по мне, это дико.

Сегодняшняя картина должна получиться красивой. Я увидел в поле бабочку.

Еще несколько часов назад серые и невзрачные крыши домов теперь заливались мягким, теплым светом. Асфальт медленно начинал нагреваться под моими ногами - обыкновенное буднее утро нескромно выбиралось вновь на свободу. Я шел привычными дорогами, в который раз рассматривая стены панельных домов, как крепости покрывающие своих жителей. Наверное, каждое утро я чувствовал себя чужаком, птицей, что оказалась в краях незнакомых себе существ. Мне всё было интересно как в первый раз, я много времени думал, какими красками сегодня залить холст.

Скамейки, еще не согревшиеся в опустившихся лучах, готовились к встрече с посетителями как бар или кафе. Каменная плитка, выложенная, словно, для игры в крестики нолики, как проводник отражала первые тихие шаги. Первого посетителя я всегда старался прочитать именно по этому звуку. Легкая поступь, быстрый аккуратный шаг, да тебя же едва слышно. Ты точно девушка. Слышал ли я этот шаг раньше?

Несколько секунд я, подобно Шерлоку, упрямо продолжал свое расследование, а когда мысли подходили к концу, встречал глазами свою жертву.

Что? Вы на полном серьезе говорите мне, что это был мужчина? Да где вы слышали такую элегантную походку да в таких то туфлях? Проклятье, я никогда не умел читать людей.

Мужчина в кожаных туфлях и стильном выглаженном пиджаке, поправляя воротник рубашки, открывал дверь переднего сидения черной лады. Интересно, куда он ехал, ждал ли его кто-то в конечном пункте и, если да, то кто. Наверняка, у него была интересная жизнь, уж точно куда интереснее моей, как минимум потому что он куда-то ехал в кожаных туфлях, маскирующих его личность.

Слева я услышал какие-то звуки и направился в их сторону. Пока я шел, уже начала играть музыка, отдающая, вероятно, атмосферой клуба. Она играла какое-то время, но картину целиком я увидел лишь, когда повернул за угол.

Две девушки танцевали какие-то странные непонятные движения, улыбаясь отражениям в экране телефона, снимающего их на камеру. Телефон какой-то достаточно новой модели был установлен на штатив, возвышаясь над плиткой. Оценивал ли сейчас кто-то по ту сторону экрана утренний танец или еще пока слишком рано? Музыка была такой громкой и ритмичной, она сильно противоречила моим музыкальным вкусам, принимающим лишь джаз, спокойные, загадочные мелодии, пение птиц и тишину. Их шум будет мешать мне слушать шаги мимо проходивших работяг.

Я поспешно опустил взгляд на свои алые ботинки, истоптанные до полусмерти. Пора было бы уже давно купить себе новые, но я не считал это важным. А, глядя на стиль этих девушек и того мужчины в туфлях, может и напрасно. Музыка раздражающе вибрировала в моих ушах. Почему я вообще остановился? В камнях, навеки застрявших в форме до ужаса идеальных квадратов, я искал ответ, но взгляд уперся в грязную салфетку, некрасиво скомканную и прилипшую к плитке.

- О, юноша, вы тоже приятно удивлены нашим барышням?

Я снова поднял взгляд. Пожилая женщина села на скамейку, рядом с которой я, оказывается, остановился, и улыбалась мне, поправляя платочек у подбородка. Никому не посоветую разговаривать с людьми в потерянном состоянии. А какая же у нее все-таки странная улыбка, дополненная по бокам многочисленными морщинами, сужающими глаза и увеличивающими щёки. Наверное, ей нужно что-то ответить.

- Я просто увидел салфетку, - хрипло произнес я, забыв, что не говорил вслух уже где-то неделю, указав взглядом на мусор, неопрятно спящий у скамейки.

- Сделал бы комплимент, радуется мой глаз, да видит он: красиво же танцуют, - её лицо расплылось в звонкой кроткой усмешке, а уже через секунду морщины вернулись в первоначальное положение. Что-то пробубнив еще, она вернулась взглядом к девушкам.

Я снова отчаянно посмотрел на них. Взмах рукой, поворот, прыжок, что.. что вы делаете? Слишком быстро, я не успеваю. Их танец был похож на вагон, который ты не успеваешь догнать, также быстро и также громко отдаляющийся, оставляя в замешательстве. Но их танец был ритмичным.

Одна из них, та, что была с длинными волнистыми, чуть спутавшимися от ветра, волосами, резко остановилась, с какими-то словами обращаясь к подруге. Музыка продолжила играть, но теперь первая девушка показывала второй какое-то, вероятно, сложное движение, где кто-то из них сбился, или которое кто-то выполнил неверно. Наверное, я никогда бы не понял танцев.

А потом я вернулся взглядом к женщине, наблюдающей снизу уже за мной. Она даже не подумала отвести любопытно сощурившихся глаз с моего лица, когда я повернулся. И в этом взгляде я словил какую-то мысль, вдруг вспомнил, что шумная музыка мне так-то не нравится, и быстро ушел.

Мысли о шумных танцах не покидали меня всю дорогу. Когда я пришел домой и взял в руки кисть, то понял, что вдохновение от рассвета где-то намертво забилось в моей голове. Я теперь думал о танцах, о старушке, о волосах той темной девушки. На ней была длинная фиолетовая футболка, довольно обычно, но при этом интересно сочетающаяся с узкими темно-серыми джинсами, слишком длинными, как мне показалось на фоне её светлых полуботинок. Я попробовал включить ноутбук и описать её движения, ритм, стиль. Сложнее всего было начинать текст, а проще было лишь, когда понимал и знал продолжение. Для меня эта девушка была загадкой, темной как ночь, как тьма, окутывающая город. Как филворд, который я раньше разгадывал у бабушки, который будет мозолить тебе глаза и то и дело ударять в голову, пока ты его не пройдешь. Наверное поэтому я перестал их открывать.

Нет, конечно я не знал продолжения. Рука отказывалась печатать что-либо еще, а глаз не видел красок, глядя на холст.

Весь оставшийся день я пытался соорудить дворец из своих мыслей, но, будучи паутиной, они не хотели распутываться. Шоу, которое уже давно крутили по телевизору, здорово отвлекало меня, а на следующее утро я вновь отправился на встречу с настоящим дневным актером.

Солнечные лучи всегда отрывали меня от реальности, вводя в гипноз, в какую-то амнезию. Часы летели в забвении, пока мир пробуждался. Поле всегда казалось мне эстетичным, что удобно умещалось на холсте и окрашивалось цветами. Наверное, я бы запросто мог нарисовать поле столько раз, сколько потребуется, чтобы обклеить картинами все стены моей невзрачной однокомнатной квартиры.

Я часто думал о том, как видят нас птицы, кто мы для них. Ведь они не боялись подлетать к нам ближе, садиться рядом на ветку и наблюдать за нами как за безликими существами.

Сегодня обратно я шел чуть другим маршрутом. Солнце пробуждало людей, заставляя подниматься и надевать на себя счастливые маски, абсолютно безвкусно закрашенные тупыми карандашами. Сегодня я узнал в шагах первого жителя знакомого соседа, что день за днем попадался мне на глаза, пока я выбирал печенье в обветшалом магазине. Окна панельных домиков ловко отражали солнечные нити, пытающиеся пробить себе пути. У меня было хорошее настроение.

А потом я снова услышал громкую музыку. Я снова проходил через тот сквер и вновь обратил внимание на ужасную салфетку.

Надо же, сегодня та девушка была в черном облегающем топе, что только добавляло динамики её движениям и выразительности её пышным волосам. Интересно, была ли она скромной.

На этот раз я, не останавливаясь прошел мимо, продолжая путь.

Еще какое-то время я слышал музыку, не дающую отвлечься и сосредоточиться и очень долго утихающую на расстоянии. Надо было пожаловаться на шум. Прогнали ли бы их, было ли бы это правильным решением? Наверное, глупое решение, и для начала стоило бы с ними поговорить и вежливо попросить убраться с поля моего зрения куда подальше и желательно в полной тишине. Наверное, я не умею вежливо общаться с теми, кто портит мне настроение.

Кисть снова не ложилась на холст. Я открыл вчерашнюю запись и продолжил страницу описанием фигуры девушки и картиной её волос.

«Каждое движение было всплеском энергии, имеющим собственную жизнь; резкие повороты, прыжки зажигали какую-то искру, обращавшуюся пламенем, когда она поправляла волосы своей длинной изящной рукой. Наверное, меня так впечатлил танец из-за того, как при взгляде на девушку он погружал в свою атмосферу, веселую, до ужаса шумную и нелепую оттого, что выделялась ярким пятном на моем пастельном холсте, который я хотел бы сжечь, будь он больше, чем просто выдумкой моего больного воображения...»

Что я пишу? Она была искренней. Искренней, энергичной и амбициозной.

Весь день я провел у окна, слушая тихую музыку, не совершая ни единого движения в сторону мольберта. Я чувствовал себя сломанным процессором компьютера, а на утро, специально проспав рассвет, в безэмоциональности которого был уверен, направился к тем девушкам, понадеявшись, что они будут ждать меня как верного рыцаря.

Так и произошло.

Это место уже походило на проклятое: салфетка, шумная музыка. Я подумал, что надо выкинуть салфетку в мусорку, и, сделав это, сел на соседнюю скамейку. Каждое движение девушки, одетой сегодня уже в другой топ с удлиненными широкими рукавами, но всё также черного цвета, отдавал гармонией силы и грации. Этот живой стиль её танца я описал бы как жалкий выродок пластичной хореографии с невероятно богатым забытым прошлым, тонущей в попытках повторить что-то современное, в чем я совсем не разбираюсь. Поэтому я осмелюсь назвать её обычной фальшивкой, повторкой, что следует трендам общества, а это, как по мне, уже некрасиво.

И почему я столько о ней думал? Одноклассница. Точно, она напомнила мне одноклассницу.

Дождавшись конца выступления, которое, как мне казалось, ничуть не менялось изо дня в день, я поправил длинную клетчатую рубашку и подошел к ним. Мысль остановиться пришла ко мне слишком поздно.

Из-за небольшого расстояния между скамейкой и девушками, они услышали мой шаг и довольно быстро обернулись. А я и не заметил, как уже стоял рядом с ними. Я был выше их обеих, хотя сильно высоким ростом никогда и не отличался. Наверно, на их фоне я выглядел слишком правильным и скучным, о чем говорила хотя бы вечная серьезность на моем лице. Я всегда находил в лицах людей что-то неестественное, особенно долго я изучал то, как эксцентрично губы сходились в улыбке. У темноволосой девушки были карие глаза, это точно не моя одноклассница. Вообще, у той девочки были светлые волосы. Как я мог их спутать?

- Э-э, привет... - задумчиво, настороженно протянула милым, каскадным голосом девушка в черном топе, уставившись на меня снизу.

Точно, её волосы были похожи на одуванчик. С такими ядовитыми черными семенами, воздушный как облако. Она с улыбкой рассматривала меня - мой странный, нелепый внешний вид и мои почти идеально круглые очки. Так её и назову - девушка в черном топе. Да, наверное, она была скромной.

- Чего надо? - резко, громко и противно всколыхнулся голос справа, принадлежавший её русой подруге, ничем не выделяющейся и ничем не манящей.

Фу, как грубо. Я отошел от нее, остановившись ближе к первой танцовщице. Её подруга демонстративно сложила руки у груди.

- Если ничего не надо, иди отсюда, у нас репетиция, - также едко продолжила она. Пожалуйста, поставьте её на беззвучный режим.

- Ты хотел познакомиться? - негромко задала вопрос кареглазая незнакомка, отключивший звук уже для меня.

А чего я действительно хотел?

- Как тебя зовут? - спросил я.

Тебе бы подошло какая-нибудь Агата, или, может, Сабрина.

- Кали.

Кали. Как тьма, что-то уникальное, волшебное, как цветок. Ей точно подошел бы оранжевый оттенок, или пурпурный, или, может, алый. Пару мгновений я потратил на изучение черт лица этой девушки: тень, падающая от волос, талантливо заигрывала с бликами на щеках, боящихся оступиться перед солнцем и стать темнее; волнистые волосы как шаль окутывали безупречные скулы её лица, аккуратного и маленького, с ровным подбородком, отдающим чем-то детским и уютным; она смело стояла рядом, не думая отходить, а я, как не искал, не нашел на её лице ни единого изъяна. Игра моего воображения начала гладко укладываться на холст.

- Слушай, - отталкивающее, грубое видение, провоцирующе нависающее над душой всё это время, вдруг оказалось ближе, чем ей планировалось. Она была выше и потому оказалась на уровне моих глаз, которые мне пришлось сузить, подобно ей, дабы сохранить их здоровье. Но вдруг она улыбнулась, что впечатлило меня - довольно неплохо, и я приподнял брови от неожиданности, - ты странный, - мягко, неторопливо, насмехаясь, заявила она.

- Сочту за комплимент. Меня зовут Калеб, - абсолютно собранно и разборчиво произнес я, глядя сначала русой ведьмочке в глаза, а затем осторожно перевел взгляд на будущую модель моих творений, - вы красиво танцуете.

Кали улыбнулась. Мне начинало нравиться её имя.

- Меня зовут Габриэла, - существо, которое я мог запросто спутать с борщевиком или волчьей ягодой, самодовольно и самоуверенно протянуло мне руку.

На ней был тонкий кожаный браслет с изображением панды. Интересное знакомство.

Я пожал ей руку, оценив теплоту ладошки. Кажется, пацанская натура в девушке меня отталкивала, вот в чём проблема. Но Габриэла вряд-ли желала мне зла, хотя почём мне знать.

- Мы будем выступать завтра в нашем театре, - дружелюбно произнесла Кали, уверенно приподняв голову. В её глазах даже под другим ракурсом оставалась та искра, - приходи, если хочешь.

Я проклинал салфетку, ещё недавно жаждущую внимания на плитке у скамейки. Я проклинал старушку, что назвала Габриэлу барышней. Проклинал запись, сделанную мной в заметках вчера днем. Я проклинал Кали за её ущербный музыкальный вкус.

- Тебе нравится эта песня? - не успел я подумать, как слова уже вырвались из моего рта. Мне показалось, что это был крик о помощи.

Кали озадаченно на меня посмотрела.

- Да, нравится.

Я бы сравнил Кали с гарпией. С полем и рассветом, обладающими магией гипноза.

- Почему?

- Эм... за её ритм и танцевальность, под неё удобно, понимаешь, придумывать движения. У тебя интересный способ начать знакомство с девушкой, Калеб.

Что? По-моему она начинает надо мной смеяться. Зачем я здесь стою?

- А как обычно знакомятся с девушкой?

Этого я объяснить не смогу.

- Спросил бы что пооригинальнее, Калеб, - мило улыбнувшись, она поправила рукой с магическим малахитовым маникюром прядь спутавшихся волос, забрав её за ухо. Когда кто-то повторяет моё имя больше одного раза, мне становится неуютно, - я сама не эксперт, но знаю, что приходит с опытом. Можешь поэкспериментировать с вопросами о музыке на шеге, - Кали снова мне улыбнулась.

- «Шег?» - я почувствовал себя глупцом, прожившим 19 лет в огромной душной бочке, что иссушила извилины моего мозга.

- Ты что, с луны свалился? Сайт знакомств, Гэб, как он называется?.. - она обратилась к Гибриэле, бесстрастно мозолящую мне боковое зрение.

- Фаль Шеглери, - она усмехнулась, презрительно окинув меня наглым взглядом с ног до головы, словно я потерял всякое человеческое лицо в её представлении, - там ещё на обложке девушка с маской.

В какой-то момент я протер глаза рукой и только после этого почувствовал странное облегчение. Мир снова затих, и кто-то воспроизвел мой мыслительный процесс. На кой черт я слушаю советы существ, известных мне лишь танцами?

Протерев лицо двумя ладонями и тяжело вздохнув, я ушел, не бросив на девушек больше ни взгляда. Наверное, они прочувствовали весь мой мизантропический образ жизни. Кали, вероятно, удивилась, а Габриэла радостно посмеялась. В прочем, так было лучше. С этим бредом было покончено.

Ноги вели меня в неизвестном направлении. Солнце ярко светило в глаза, направляя в обратную сторону. Облака безмятежно странствовали по небу, наблюдая за моей ужасающей актерской игрой. Чувство самодостоинства с каждым шагом забивалось всё глубже и глубже в моей голове. Я вспомнил Кали и подумал о красках, а рука непроизвольно потянулась в карман за наушниками.

Глава 2

Авангардное пятно, превращающее пустой холст в анархию цветов. Белоснежное полотно покрывалось безобразными мазками моей акварели, палитра становилась всё ярче. Казалось, что я творю невозможное, картинки плясали у меня перед глазами, словно галлюцинации. Каждый штрих был глюком, обращающим мой безумный портрет в абстракцию. Секунды летели, а каждый миг дарил мне новую реальность; я погружался и надевал маску - снова и снова, без конца меняя их. Ни одна строка, написанная мной в заметках, не смогла бы передать этого состояния, хоть угрожай ей её полным исчезновением.

Фигура кареглазой танцовщицы не выходила из моей головы. Я хотел запечатлеть каждый жест, каждый поворот, каждый взлет и падение её длинных черных волос. Бумага то и дело менялась на моем холсте, а кисти непослушно соскакивали. Я хотел нарисовать всё правильно, точь-в-точь повторить увиденное; я загорелся этой идеей и почувствовал себя шпионом, не сводящим глаз с Кали ни на мгновение.

Черт. Это отдавало манией.

Кто-то постучал ко мне в дверь, но я не смел допустить и мысли о том, чтобы подойти. Кажется, за окном гремело, начинался дождь, но мне было всё равно. Я хотел лишь рисовать, наносить штрихи, линии, одну за другой, подобно музыканту я поймал ритм и играл вместе со своим произведением в такт. Мы были красками одного оттенка, отзеркаливали друг друга. Реальная Кали, которую я встретил тогда в том сером, уродливом сквере, обращалась тенью на фоне моего холста. Я потратил часы, чтобы передать таинственную искру в её глазах, искренние повадки и эстетичную улыбку; геометрические фигуры гармонично складывались в образ темноволосой незнакомки. Как калькулятор я просчитывал сантиметры, вымерял длину и брал новый цвет, часто опуская кисти, энергично скачущие в моих руках, в палитру, походящую на кривую мозаику. Брызги дождя за окном вдохновляли меня, и я добавлял новые элементы; я не сходил с места, пока не почувствовал, что пазл собран.

Эмоции в моем сердце созвучно сложились витражом, что было очевидно по десяткам разбросанных по комнате картин и измазанного краской полу. Я не знал, сколько прошло времени, с какой скоростью летели часы, я не помнил, когда в последний раз ел и спал. Я терял рассудок. Поле и рассвет более не дарили мне тех эмоций, что я получал, рисуя абстракции и Кали.

Кали... Кали, она словно призрак, живущий со мной в одном доме, спящий со мной в одной кровати, встающий по утрам и делающий каждый шаг одновременно, параллельно мне. Она была тенью, что танцевала на моих мыслях, крутила пируэты моими идеями, улыбалась моим больным фантазиям и играла вовлеченностью.

Акварель прекрасно передавала мелодичность моих картин. Буйная игра моего воображения сливалась со спокойным дождем, азарт сменялся чувством удовлетворенности. Когда я прибрал комнату, стало легче.

Через пару дней мысли, кажущиеся когда-то невообразимыми, улеглись после бури. Рутинные будни помогали, я здорово отвлекся. Кали больше не являлась мне в голову, в дверь перестали стучать, а дождь закончился. Я поел и поспал, наверное, в то время я походил на зомби. Ничем другим, кроме как волшебством, я это состояние назвать не мог. Лучше всего было то, что мне даже не пришлось просить Кали покинуть мои мысли: кисти справились с этим лучше меня.

На место бредовой эмоциональности пришло здравое сознание. Зачем мне понадобилось столько картин и столько потраченной краски? Для чего я испачкал всю свою одежду и мебель? Зачем пытал голодом организм? Посмотри на меня тогда кто в окно, походил ли я на психа? Безумец, что разбросал по комнате десятки ярко-раскрашенной бумаги. Я не помнил, как прибирался. Но больше всего меня начало интересовать то, что вызвало это состояние?

Кали можно было сравнить с демоницей. Злорадствующий демон, некромант, высасывающий души и питающийся чужими силами. Колдунья, маг, шкатулка со сложным кодом и микроскопическим ключом.

Это помешательство.

Я взял одну из картин с изображением девушки в руки и заставил свой очарованный глаз здраво оценить произведение. Прозрачность, многослойность, ненужная нежность. Я стал сомневаться в правильности выбора красок для рисовки Кали. Её красота эгоистично разваливалась в моем сознании, я перестал ощущать в картинах сложенный пазл.

Мне была нужна гуашь.

Недолго думая, точнее, не думая совсем, я выбежал в магазин, слушая заводную музыку в китайских проводных наушниках. Мир открылся для меня с какой-то новой, постапокалиптической стороны - я, будто, смотрел вокруг через стеклышко, об которое сотни раз вытирали кисти. Березы энергично покачивали своими ветками, уставшие люди начинали возвращаться с работы. Как симуляцию, я поставил мир на паузу, а через время кисти вновь заиграли в моих пальцах.

Азарт, вдохновение, это была игра, придуманная Кали для меня. Я вновь покрыл краской всю палитру, украсил пол скомканной бумагой - за окном вновь загремело и ливень забил в окна, даруя мне ритмичное музыкальное сопровождение. Это были гонки с желанием, с увлечением, с неповторимой красотой, с идеалом. В дверь вновь постучали.

Они начинали раздражать, продолжая стучать. В конечном итоге я обреченно вскрикнул и, измазанный краской, вышел прямо с кистью в руках. Там меня ждал вымокший под дождем бывший одногруппник Рэм.

- Плакали мои кисти, брат! - он посмотрел на меня в своей манере иронично, умиленно, как будто я кот или собака, - не впустишь вымокшего насквозь бедолагу?

Надо же. Рэм оделся в пиджак и яркую рубашку - как и раньше. Его, на самом деле, пышные волосы послушно прижались к макушке, безуспешно прячась от дождя.

Я недовольно встал на пороге, закрыв собой проход.

- Ты не вовремя.

- Ха! Да я вижу! - он всё равно как-то умудрился заглянуть в квартиру, протиснувшись между моим плечом и шеей, попутно оценив взглядом мой уникальный внешний вид, - ты выходил на улицу хоть раз за этот год?

- Ты пришел ностальгировать? Я не в настроении, - я потер липкой рукой шею, лишний раз убедившись в том, что я полнейший псих.

- Дай хоть взглянуть, - он умоляюще улыбнулся, и я подумал, что жестоко оставлять человека без зонта в сильный ливень под дверью. Человека, который может оценить моё искусство, первого, которого я встретил за долгое время и первого, кому выпадет участь посетить мой музей.

Рэм, войдя внутрь, сперва не понял, стоит ли ему разуваться в моем самобичевальном кладбище, а, глядя на меня, неохотно снял обувь. А кому захочется ходить по только что безыдейно выкрашенному полу босым?

В глазах гостя первые секунды читался интерес, но, когда он вошел в мою комнату, к интересу добавились нотки глубокой тоски.

- Ничего не изменилось, - он разочарованно хмыкнул, - только бумаги стало больше.

Он подошел к мольберту, на котором непреклонно царствовал квадрат, окрашенный цветами моего вновь пришедшего безумия, смерил взглядом картину, перевел взгляд на разбросанную по полу бумагу и перевернутые банки красок. Цирковое шоу, главной достопримечательностью которого была Кали.

- Ну и бардак у тебя... Неужели весь год ты только и делал, что перерисовывал одно и то же?

- Если пришел читать нотации - сразу уходи, - я сделал резкий шаг в сторону, повторил его и вытер лицо испачканными руками. Наверное, не стоило мне его впускать.

Рэм вздохнул и подобрал с пола смятый набросок девушки в облегающем черном топе.

- Я не за этим. Просто... Ты же понимаешь, что это уже не поиск идеала, а бегство? - он выждал паузу, накидывая идей для разбавления своей фразы, - чем ты вообще занимаешься?

Немой мир поплыл у меня перед глазами, мигая ультрамариновыми оттенками. Мне захотелось крутить кисть в пальцах как нож, я не понял, как могу сфокусировать свой обезвоженный взгляд на чем-то одном, и потому устроил ему квест оббежать комнату за секунду. Когда кисть упала на пол, я облокотился на стену, осмотрев свой неряшливо застегнутый рукав рубашки, надетой поверх когда-то однотонной черной футболки. Второй рукой, той, что была по необыкновенной случайности чистой, я задел свои волосы, засохшие от краски. Сетчатка моего глаза выхватывала обрывки: пятно плесени на потолке, дрожащую тень от лампы, Рэма по центру комнаты. Его лицо, привыкшее к увиденному, расплывалось, как акварель под дождем. Я начал судорожно моргать, но картинка отказалась подчиняться. Возможно, я забыл, как выглядят люди. Возможно, я ослеп ещё при встрече с Кали, может это её или её громкой музыки чары, возможно, я потерял способность различать цвета и объекты ещё неделю назад, а сейчас просто этого не помню.

- Рэм, послушай, - я сделал ещё один шаг в сторону. Неведомая сила метала меня из угла в угол, - ты правда не вовремя.

- А помнишь, ты как-то сказал, что искусство - это про правду? Вот я и думаю... Где тут правда? В твоих фантазиях или в том, что ты год не выходил из этой комнаты? - он подошел ближе и продолжил лишь когда мой глаз сумел как-то сфокусировать на нем изображение, - Калеб, ты одержим, это нездорово! Тебе не хватает живых людей в жизни, а не этих разрисованных манекенов!

Несколько долгих секунд, тянувшихся для моего атрофированного мозга столетиями, мы просто молча стояли в метре друг от друга. Рэм рассматривал меня, задумчиво убрав руки в карманы, а я как ребенок, которого отчитывали за двойку, выискивал новый объект для развлечения. Выкрашенной рукой я наконец отбросил волосы назад, оставив на висках полосу. Наверное, теперь мы с холстом - близнецы.

- Зачем ты пришел? - упрямо продолжил допрос я.

- Я пришел, потому что в арт-студии «Studio Spectrum» в Драйвоксе ищут людей. Настоящих, а не призраков. Поехали со мной.

- Мне не нужны твои подачки.

Так я хотел объяснить гостю, что не гожусь для подобных работ. В прочем, Рэм всегда был непробиваем как титановая статуя.

- Говорят, краски сохнут быстрее, чем дружба. Врут, получается? - он брал в руки мои листы один за другим и рассматривал каждый, иногда переводя взгляд на меня, играющего пальцами кистью, - хотя, знаешь. Да-да, я припоминаю: эти броские штрихи, рваные линии, короткие мазки, - он начал безудержно хохотать, глядя на меня, - в тебе та же искра, - наконец, он бросил бумагу и подошел ко мне, - знай, я хочу помочь. Эти стены сводят тебя с ума. Если передумаешь насчет студии - звони. В отличие от тебя, трубку я возьму.

Громко вкинув последнее слово, он направился к выходу и убрался с поля моего зрения.

Когда дверь захлопнулась, я взглянул на пятно зеленой краски у порога - ровно такое же осталось в общежитии после нашей последней пьяной ночи перед выпуском. Рэм тогда смеялся и говорил, что это «символ нового этапа. Идиот».

Кажется, Рэм этот год, пока я самозабвенно гонялся за рассветами, не пропадал даром. Он, вроде, работал в издательстве какой-то арт-компании, писал для них статьи и рисовал иллюстрации в интернете. А он и не изменился: поднимался в нашем селе, рисуя картинки, как по лестнице, где каждый месяц был новой ступенью, и в итоге дорос до арт-студии в городе.

После его ухода мир снова затих. Рэм сказал, что я задыхаюсь в этих стенах. Но ведь раньше такого не было.

Кали... Почему именно Кали?

Дело было в её танце или же в чем-то более глубоком и важном? Я посмотрел на себя в зеркало, также как и остальное, забрызганное краской. Черные волосы, разбросанные по сторонам, грязные из-за гуаши, застыли в одной форме. Лицо было похоже на маскарадную маску, а одежда - на карнавальный костюм. Я испачкал любимую рубашку. Почему я вообще рисовал в ней? Что я натворил?

Я подошел к зеркалу и навалился лицом на свое отражение. Через очки я тоже видел краску, она была повсюду, эта гуашь какого-то аутентичного бренда «VividHue» взяла власть над моим домом. Я больше не чувствовал акварельной легкости, матовый цвет гуаши не скрывал, а подчеркивал пятна, которыми я наследил повсюду. Каждый день я вставал и шел навстречу рассвету, купался в каплях дождя, зарисовывал увиденные пейзажи - я любил этот мир за это всё, за тишину, за умиротворение, которое мог от него получать. Моя цикличность привела к одиночеству.

Почему-то вспомнился рассказ Кали о сайте знакомств. Я умылся и направился в поле.

Глава 3

Что должно быть на душе для того, чтобы импрессионист, глядя в поле, отображал на холсте его экспрессивный крик? Вместо неба - кровавые трещины на черном полотне, вместо невинных птиц - жуткие воронов, вместо мягкой травы - черные торчащие палки. Какой камень старательно вытачивал кузнец в моем сердце, что он перекашивал искусство в форму чего-то пугающего и уродливого?

Последние дни я много думал. Я также будил солнечные лучи по утрам, лишь в то время чувствуя контроль и власть. Я также брал кисть и рисовал, но как-то неестественно, монотонно. Шаги прохожих выводили меня из транса лишь на пару секунд, и даже шум телевизора не мог вывести токсины из моего мозга. Я был, будто, отравлен, а всему виной слова Кали и Рэма, которые висели в воздухе ещё три дня. Три дня я выходил в поле, садился на холодную землю и смотрел на линию горизонта, наблюдая гармоничную картину, сквозящую колористическим диссонансом - контраст желтого, розового и голубого резко переходил в зеленый цвет листвы вдали, а мостом между ними был долгий, едва заметный черный контур.

Я долго наблюдал эти негромкие переливы - даже, когда пошел дождь, я остался. Капли били мне в лицо, стекали по очкам, отдавали легким холодом буковок, произнесенных Кали. «Фаль Шеглери»... Это слово отдавало городской суетой, мне становилось душно от мысли об этих буквах, и холодный, навязчивый дождь явно был с ними заодно. «Фаль Шеглери», «ФальШеглери», я не мог принять даже это странное неудачное сочетание двух слов. Я начинал ненавидеть дождь при мысли о Кали, а Кали - при мысли о дожде. От холода мне хотелось превратиться в одну из красок и спрятаться в какую-нибудь баночку, в которых они вечно так несправедливо-удобно упакованы.

Дождь, словно, отделял меня от чего-то. Он шумел, бил в стекла моих очков, словно лезвие. Мне нравилось наблюдать за тем, как покорно земля превращалась в грязь, чем-то отдающую промокшим разбросанным углем. По дороге домой я подобрал белый камень и стал вычерчивать им на гараже непонятные символы. Какие-то люди проходили мимо под своими огромными яркими зонтами, ускоряя шаг при виде меня - вымокшего бродяги в измазанной красками рубашке и с черными волосами, с которых стекала гуашь. Но мне было все равно: я просто хотел выцарапать на кирпичах свою боль.

После ухода Рэма всё казалось неестественным. Надо мной нависли серые и темно-синие блики, а я словно стал призраком в этом обществе. Как он мог озвучить мысль о нехватке мне общения вслух? С чего взял это?

Фаль Шеглери... А что, если кому-то понравятся мои рисунки? А что, если кто-то рисует то же, что и я?

Бред. Мне нужны только кисть и холст. Глаза, чтобы наблюдать рассвет, и фантазия, чтобы превращать его в эпичную бездну. Рука, чтобы вмакать кисть в краски, и ноги, чтобы развешивать картины по стенам. И, может, еще очки, чтобы видеть. Наверное, мне даже не нужен рот, ведь я не хочу ни с кем говорить. Точно, уберите его.

Кисть с синей краской, стекающей на мои серые брюки, резко ударила по холсту - я рисовал абстракции чьих-то лиц и потерял ход времени. Синий смешивался с желтым, желтый с красным, а красный с фиолетовым - казалось, я рисовал радугу. Но я никогда не рисовал радугу в её чистом первоначальном виде, на моих холстах она всегда олицетворяла мост в параллельный нам мир. А миров этих бесконечное множество, прямо как цветов на моей картине. Это был взрыв на дождевом облаке, это была бомба, брошенная Кали и Рэмом мне в глаза.

Я кинул кисть и посмотрел на стену, где она оставила яркое пятно. Нет, что-то было не так, что-то изменилось. Прямые углы показались мне уродливыми, стрелки часов кривыми, а дождь за окном идущим вместо земли к небу. Мир стал громким и динамично поплыл у меня перед глазами.

Я потянулся к ноутбуку и отчаянно набрал в поисковой строке эти несчастные буквы: ф а л ь ш... Продолжение напечаталось само. Меня встретила девушка, полагаю, итальянской внешности с кудрявыми черными волосами на белой круглой обложке. В руках она держала золотую маску, но маска та отражала радость, в отличие от легкой задумчивости на лице девушки, явно и настойчиво создающей образ детектива в коричневой шляпе, обвешенной черным кожаным ремешком, и круглыми очками. Я не мог понять, куда она смотрела.

«Фаль Шеглери: расследуй свои чувства!» Кто придумал эту чепуху? Я сморщился от отвращения. Зачем мне это? Меня всё устраивает в своей жизни, и мне никто не нужен.

Но ведь я столько времени рисовал Кали.

Дождь судорожно бил в окна, а тишина ожидающе повисла в комнате. Ненароком глаз упал на рубашку, идеальную клетку которой разбавляла засохшая гуашь. Это она была в краске или всё же мои очки? Мне захотелось протереть их в надежде, что они придадут моему уму трезвость.

Как только я встал с кровати и протер салфеткой очки, мой ноутбук издал непонятный звук - тихий, ледяной звон, словно где-то далеко треснуло стекло. Я вздрогнул от неожиданности, как от предвестника чего-то опасного и необратимого, и вернулся за ноутбук. Девушка с маской спрашивала меня: «Кажется, я нашла для тебя несколько подходящих историй! Как мне к тебе обращаться?»

Я разочарованно вздохнул. Протертые очки не придали ясности.

Не раздумывая более, рука потянулась к клавиатуре и уверенно набрала «К.»

Итальянка: Укажите свой возраст!

Я: 19.

Итальянка: Расскажите о себе. Чем увлекаетесь? Кого ищите?

А здесь уже требовалось включить воображение. Они хотят сделать из меня писателя.

Я: Рисую рассветы, которые больше похожи на закаты.

А что? Что-то еще требовалось? Мне всё нравилось.

Итальянка: Из какого ты города?

Я: Поселок Лесенка, Драйвокский Городской округ.

Итальянка: Кто тебе интересен: парни, девушки, без разницы?

Святые краски... Вы за кого меня принимаете?

Я: Мне без разницы.

Итальянка: Добавьте свое фото!

Фото... Зачем?

Я: Зачем?

Итальянка: Простите, я не понимаю... Вы должны добавить фото.

Я открыл значок камеры, где был также вариант выбора из галереи телефона. Я расположил телефон перед собой - серьезное лицо овальной формы с заостренным подбородком, грязные из-за краски волосы которого падали тенью на карие глаза, которыми оно презрительно всматривалось в яркий свет экрана через свои почти полностью круглые очки. Не смешите мои краски - что подумают люди? Я открыл галерею и выбрал первую попавшуюся фотографию с изображением стакана с кистями в разных красках.

Итальянка: Отлично!

Вместо диалога с ней появилась первая анкета, которую я мог либо принять, либо отклонить. «Натали, 18, Драйвокс, Драйвокский Городской округ - ищу друга, подругу. С кем пообщаться???» Будь моя воля, я нарисовал бы на ней большой и жирный крест.

На фотографии следующей анкеты была девушка с огромными черными стрелками у глаз, с белым чокером и в черной кофте, снизу вверх таинственно всматривающаяся в камеру. «Мариэн, 18, Драйвокс, Драйвокский Городской округ - с кем снять квартиру?» Да вы издеваетесь.

«Дэлайв, 19, Драйвокс, Драйвокский Городской округ - увлекаюсь тем, что весело, гиперактивный, супер необщительный из-за жизненных обстоятельств, ищу разговорчивых людей, желательно, даму, чтобы гулять». На фотографии был парень в черной толстовке и наушниках, сидящий на стуле. На минуту я задумался: что могло сделать его таким? Есть ли в нас с ним что-то общее? Встречал ли я похожих людей, и что сподвигло его сделать анкету?

Скипнув очередного персонажа, я отодвинул ноутбук. Бред. Этот сайт - сборище идиотов.

Какое-то время я ходил по комнате туда-обратно. Когда я перестал отсчитывать шаги, дождь закончил своё вступление. Холсты, развешенные вокруг меня, отдавали чем-то постапокалиптическим, чем-то единым и замкнутым в своем царстве. Я взял в руки картину, где рисовал небо и открытую дверь, ведущую в другую историю прямо через лохматые облака. Я чувствовал что-то странное.

Треск стекла из моего ноутбука подставил мне наглую подножку, из-за которой я споткнулся и полетел прямо в эту дверь.

«Кому-то понравилась твоя анкета!»

Буря в моей голове вдруг остановилась на паузу, а мысли закопались по разные стороны глубоко под землю.

На фотографии было едва различимое лицо парня и чуть выглядывающие сверху русые волосы, а всё остальное, кроме серых глаз, было закрыто непонятной мне картинкой с белым существом, изображенным на черном фоне. «Ник, 19, поселок Долинск, Драйвокский Городской округ - люблю людей, с которыми можно что-то обсудить, мне интересна философия, религия, книги, музыка и творчество в целом. Слушаю Пирослава и, как показывает практика, без труда начинаю любить новых исполнителей». Вместо точки предложение заканчивал смайлик звездочки.

Итальянка: Сообщение для тебя! - «Скинь свои рисунки, я тоже рисую!».

А, может, это и интересно. Художник из другого села. Мы бы могли подружиться, он бы, может, меня понял. А где учился он? Или самоучка? И ведь все художники разные, и, как посмотреть, ведь небольшие скетчи - это тоже рисунки. Но что-то отталкивало меня от варианта лайкнуть анкету. Наверное, мне и не хотелось искать похожих на себя людей. Спустя какое-то время мне стало противно от мысли, что я ищу кого-то живого, равного и достойного мне на этом наивном сайте, и я ушел спать, отклонив анкету.

Ветер со всей силы ударял морские волны о скалы. Я видел море. Не то спокойное, застывшее озеро, что знакомо мне с детства, а другое. Яростное, бесконечное, пахнущее солью, водорослями и порохом. Я стоял на палубе корабля, который трещал по всем швам, пытаясь устоять против шторма. Вместо привычной глазу кисти в моей руке был зажат штурвал, облепленный ракушками, а по щекам, смешиваясь с солеными брызгами, текли черные чернила.

- Держи курс! - проревел чей-то молодой, но твердый голос сквозь вой ветра. Рядом, цепко ухватившись за канат, стоял парень с глазами цвета грозового неба. В его взгляде читалась не детская решимость.

А на носу корабля, раскинув руки, стояла она. Её рыжие волосы развевались, как огненное знамя. Она что-то кричала вдаль, махала руками, явно пытаясь кого-то позвать, обратить на себя внимание. Там было что-то неразборчивое, слова и даже буквы казались мне незнакомыми, и потом их прерывал гул ветра и шум парусов. Вокруг было неспокойно и страшно, опасность то и дело кружила над нами, звуки и цвета смешивались между собой, разбавляя себя приближающимся громом, криками чаек и звоном стекла, резко и громко вдруг раздавшемся со всех сторон и ударившим прямо мне в уши.

Я вскочил и протер глаза. Передо мной стоял включенный ноутбук с открытой страничкой шега и уведомлением о том, что кому-то понравилась моя анкета. Оглянувшись по сторонам, я открыл её и увидел фотографию девушки с длинными розовыми волосами, заплетенными в две косички длиной по грудь. На ней была розовая клетчатая рубашка, белая футболка под ней, голубые джинсы, яркие носки и черные кеды; шею украшал фиолетовый чокер, а руку, которую она задумчиво прислонила к подбородку, - несколько тонких черных браслетов. Девушка всматривалась вдаль гор, где она находилась. Какой глупый сон. Мне всё это не надо.

Я захлопнул ноутбук и отвернулся на другую сторону, закрыв глаза.

Корабль покачивало от сильных волн, волна хлестала со всех сторон. Кажется, я терял управление. Я стал крутиться по сторонам, пока не нашел взглядом её - ту рыжую девушку. Она продолжала размахивать руками, крича непонятные фразы, а когда она обернулась, я вдруг различил в лице незнакомки лицо девушки, что только что видел на фотографии в шеге. Да, точно! Это те самые глаза, мечтательно всматривающиеся вдаль, та самая искра, тот самый серый оттенок. Это её аккуратные ровные скулы и её прямые узкие брови.

- Годжи! - крикнул парень позади меня.

И в этот момент в мачту ударила молния. Не ослепляющая вспышка, а сгусток живого электричества, которое обвило фигуру девушки, и на мгновение мне показалось, что за моей спиной возникли... огромные драконьи крылья.

Я проснулся от собственного крика. Сердце заколотилось, вырываясь наружу. Ладонь, в которой я еще недавно сжимал штурвал, была сжата в кулак так, что врезались ногти. В комнате запахло озоном и морской солью.

Через минуту эмоции утихли и пришла мысль, что я не отреагировал на последнюю анкету.

Рука сама потянулась открыть ноутбук и фотографию девушки с розовыми волосами. Святые краски, я точно видел твое лицо во сне.

«Эдита Марс, 19, Драйвокс, Драйвокский Городской округ - у меня семь имен и ни одного дома. Ищу капитана для корабля, который уже видел в своих снах. Штурвал в надежных руках. Остальное - придумаем по пути».

Глава 4

Загадочная рыжеволосая мореплавательница. На ней был синий костюм - плащ с огромными пуговицами в верхней части, свободные синие штаны с широким ремнем, голубая рубашка и темные удлиненные ботинки. Её огненные волосы развевались на ветру, подобно парусам. Чего хотела? Кого звала? Почему явилась в мой разум? Непонятно. Кто тот парень, что был с ней? Почему в финале мое сознание выдало присутствие дракона? Неизвестно.

Если нарисовать, станет понятнее.

С этими мыслями я уверенно пододвинул мольберт и, пока брал кисти, обратил внимание на темноту за окном. Меня не особо волновало, сколько сейчас времени, ночь или не ночь, я включил джаз и начал возобновлять в своей голове картинки из сна.

Спокойное озеро, к которому я привык за 4 года, вдруг обернулось морем, тая в себе запахи детства. Но это не про морской бриз и гармонию, в том море королевой была буря, а ветер - её катализатором. Я наблюдал за всем, стоя у штурвала. Я играл роль капитана? Кем были парень с девушкой, были ли другие пассажиры? Я не понимал, где мне сделать первый штрих. Как же давно до Кали я не рисовал людей.

На протяжении часа я слушал музыку и делал жуткие мазки, которые растекались и накладывались друг на друга слоями, абсолютно не вызывая у меня удовлетворения. Гуашь не пахла теплом акварели. Людей без эйфории рисовать сложно.

Мне нужен заряд энергии, что активирует во мне портретиста.

Ноутбук с анкетой Эдиты Марс тянул меня за нити как марионетку, но я сопротивлялся, сколько мог. Вероятнее всего, поддаться мне попросту мешал страх и, может, удивление. Часто ли на сайтах знакомств ищут капитана для корабля, что видел во снах?

Она бросала вызов, это было манифестом, криком, призывом о помощи, поиском своих на необитаемом крае. Эдита Марс была изгоем шега. Или нет? Какой логике подчиняется текст её анкеты и её лайк моей, какой логике подчиняется мой сон?

Как жаль, что вопросы останутся висящими в воздухе, ведь мне никто не нужен. Мне не нужен рот, ведь я не хочу ни с кем говорить. Но как отключить способность думать о людях, что ничем на меня не похожи? В таком ключе, тот художник из другого села кажется упущенной возможностью. Если серьезно, он не бросал мне вызовов. Слишком скучно. Люди угнетают. Если я придумаю картине сюжет, то смогу рисовать и дальше, гляди, и в правду начну писать романы.

Девушка, кричащая в море, и парень, кричащий что-то ей. Буря, паруса, молния, дракон. Путешествие. Может это пророческий сон, предвещающий мне беду? Но в чем беда, по сценарию этого шторма?

Я взял белой краски и в очередной раз покрыл ей холст, пытаясь изобразить ветер, смешав белый с синим. Он был проводником, не убийцей, море моим героям не враг, оно - союзник. Как брат, оно было им родным, и, как наставник, давало урок. И урок этот был испытанием выживших, битвой с кем-то другим, стоящим на пересечении путей. И ради победы моряк за моей спиной перевоплотился в дракона.

Я попробовал нарисовать девушку в синей форме, но рука не поворачивалась приступать к чему-то, что не является воздухом и облаками. В конце-концов, холст начинал отражать туман, скопившийся в моей голове, собрав в себе все мысли о таинственной воительнице, совершившей неоднозначный жест в сторону меня в интернете. Я пытался, правда пытался понять, хорошая ли это идея окрашивать туман сиреневыми оттенками, но как-то в процессе размышлений сел за ноутбук и принял анкету.

Наверняка, сиреневый туман - это красиво. Что в морской шторм, что в поле на рассвете, что над озером в сумерки. А если двигаться в этом тумане в сторону двери, храня у себя в кармане её ключ - еще лучше. Я чувствовал запах мистики.

На фотографии Эдита Марс выглядела довольно обыденно - мечтательный подросток, надевший на себя кучу дорогих украшений и джинсы, наверняка модные, стильные и каким-то невообразимым образом описывающие её фигуру. Я бы посмотрел другие её фото, например, с распущенными волосами, в менее ярких носках, в образе, что не содержит в себе этих браслетов. Но что-то этого мечтателя привело сюда - в мое тихое царство, у которого давно вырван язык.

Быть может, она поможет мне с картиной?

Если придется оправдываться, я буду топить за легенду о том, что в ту ночь - уже под первыми лучами солнца - мне на голову свалился потолок и вышеб мне последнее здравомыслие, а не знал я этого, потому что какие-то уличные архитекторы, проходившие мимо в тот момент, забежали и ликвидировали все следы разрушений. А, вообще, это был заговор Эдиты.

Я: Это ты была сегодня ночью на том корабле?

Мои первые слова на том несчастном сайте вводили в саморазрушающий транс.

Пока жду её ответа, стоит вернуться к туману. Белый, синий, смешанный из белого и синего, сиреневый? Белый призрак в сиреневых красках тумана? Тихие, умиротворенные цвета, вкушающие запах ужаса и смерти. Как смерч, что разворачивал шег в этом мире. Нет, технологии - это слишком нудно, и уж лучше встречать рассветы Лесенки, запирая свой крик в замкнутое пространство, стенами которого служат холсты.

А потом я услышал треск шега и рванулся к столу, выкинув кисть из рук. Не нужна, ничего больше не нужно кроме этого звука, хочу слышать лишь его, чтобы будил меня по утрам и усыплял ночами, погружая в очередное морское плавание.

Эдита: Предположим, что это была я. Что это меняет? Считай, что мы теперь сообщники. У нас есть общая тайна. Только вот условия контракта: ты рассказываешь мне свои сны, а я рассказываю тебе, насколько они были близки к истине. Выводы делаешь сам. Идет?

Буквы этого сообщения замаячили у меня перед глазами посреди сиреневого тумана.

Забвение страшнее смерти? От одиночества люди умирают? А с вырванным языком? Туман рвал меня на кусочки, которые можно собирать пазлом, можно было бы, если бы ветер талантливо их не раскидал по сторонам. Холодный, клинковый ветер и бездушный туман - что может быть лучше? Эдита была тем белым призраком, которому я не мог ничего сказать, будучи немым. И, если задуматься, я был разбит на кусочки, она меня даже не видела. Нет-нет, её манифест не был посланием мне. Она искала других, не художников и не из глухого села. Иначе я её просто не пойму.

Я: Хорошо, я согласен.

Эдита: Какого цвета были паруса на твоем корабле?

Хм, порванные паруса, которым сильно досталось от бури. Как напрасно я не думал о них, пока совершал отчаянные попытки перенести море на бумагу.

Я: Алые.

Эдита: С чем бы ты сравнил этот цвет?

Я: С закатом над горящим городом.

Эдита: Близко, но нет. Они были цвета старого вина и забытых обещаний. В следующий раз обрати внимание на детали.

Я: Девушка, что была в том сне, что-то кричала в море, зовя помощь, а парень, похоже, превратился в дракона.

Эдита: Что, если они были пиратами, на пути которых вдруг показались враги?

Я: За что они сражались?

Эдита: Могли сражаться за дорогу, за остров, за убежище, за корабль. Но так слишком скучно. Можно построить историю на выдуманной легенде.

Я: Легенда о могучих драконах, чей союз был желаем, но невозможен?

Эдита: Хочешь сказать, они бились за дракона? Включи воображение, они могли воевать за амулет, созданный этими драконами, который давал власть над морем. Как тебе?

Я: Жажда власти и присвоения всего мира, каждого его уголка, начиная реализацию плана с моря. Звучит интересно.

Эдита: Как будто читаешь мой блог.

Я: Ты ведешь блог?

Эдита: Да, на скрипториуме.

Мне было мало того, что Эдита надо мной не посмеялась. Я желал большего, я хотел найти её на том сайте. Слово «скрипториум» вызывало образ средневековой монастырской мастерской, где монахи переписывают книги при свете свечей. Это место тихого, почти священного труда. Добровольного заточение, где пишущий остается один на один со своими мыслями. Если я заточен в изображении, то Эдита заточена в слове.

Нужный сайт я нашел сразу, Эдиту найти тоже не составило труда. 20 тысяч подписчиков и рейтинг 4,9 из 5 меня слегка оглушили. Это не миллионы просмотров на МИГе, это 20 тысяч читателей, которые ловят каждое её слово. Одна опубликованная книга, одна книга в процессе, 49 стихотворений и 872 записи в блоге... Я почувствовал себя не в своей лиге. Как я, никто, могу писать такой девушке? Она ведь знаменитость. Невероятно.

Я пролистнул страницу и открыл вкладку «блог». Последняя запись была сделана вчера.

«12 мая. Барьер из стекла и слова»

На фотографии была Эдита, прислонившаяся к окну с его обратной стороны, на фоне были едва заметные небольшие столики и несколько сидящих за ними человек. Окно было мутным, запотевшим, и потому лицо Эдиты за ним казалось словно стертым. У нее были короткие розовые волосы.

«Иногда я чувствую, будто живу за толстым стеклом. Вижу людей, их смех, их жесты, но не слышу звука. Они не знают, что я здесь. А я не знаю, как постучать.

Сегодня попробовала. Написала одно предложение. Потом второе. Выстроила из них нечто вроде моста. Хрупкого, бумажного. Он вел от меня - к ним. Но ветер подул со стороны моря (да, я знаю, откуда дует ветер), и мост затрещал по швам.

Интересно, если бы кто-то с той стороны начал строить свой мост навстречу... хватило бы силы встречного усилия, чтобы они сошлись? Или мы обречены строить их в пустоту, пока не устанем и не свернемся калачиком каждый у своего края?

P.S. Фотограф Нильван Стеллар. Сегодня ходили в то самое кафе»

Письмо Эдиты показалось мне посланием, адресованным мне и только мне. Это не было личным дневником, это было книгой заклинаний. Всё это казалось мне загадкой, на которую я знаю ответ. Я не знал, сколько времени я перечитывал этот пост и сколько рассматривал её фотографию, но всё же решил почитать комментарии.

127 комментариев. Ни 5, ни 10. 127!

«Это про то, как любая попытка коммуникации обречена на провал?»

«Я читаю это как метафору творческого процесса. Мы всегда одиноки в акте созидания».

«"Ветер со стороны моря" - это ведь отсылка к вашей же прошлой работе?»

Среди всего этого мой вопрос о сне - чужеродный выкрик. Это сообщество ценителей и интеллектуалов. Кто здесь я? Затворник из Лесенки?

С этой мыслью я вернулся на шег.

Я: Так ты писатель...

Ответ поступил сразу, будто она ждала.

Эдита: Читал мой блог?

Я: Только последнюю запись.