Цельность

Глава 1

Цельность

‒ “Над пропастью поржи”… Ха… Ха-ха. А-ха-ха-ха, ох, хах, а у парня есть чувство юмора, ха-ха – Корбен никак не мог перестать смеяться.

Его приглушенный, напоминающий астматический кашель смех выбивался из-под маски, закрывающей половину лица. Из-за неё не было видно всей мимики и создавалось странное впечатление, будто человеку плохо – он силится об этом сказать, а не может. Просто не может. Густав уже хотел сказать товарищу, что тот выглядит глупо и пугающе, как на него поднялись улыбающиеся глаза. А вот они сообщали обо всём довольно красноречиво.

‒ Ага, и нет чувства прекрасного, ‒ разворачиваясь, буркнул Густав в такую же маску.

‒ Эй. Да ладно тебе… Эх, ничего ты не понимаешь. Наоборот, по-моему, довольно изобретательно и по делу.

‒ По делу? Это – по делу? – Густав указал на лежащую посреди узкой улочки обложку книги, на которой красовалась фамилия автора, а под ней исковерканное название романа. – Хах! Это – безвкусица! Притом полная, ага.

‒ О-о. А ты, я вижу, сильно проникся гормональными протуберанцами американского паренька из 50-ых годов 20-го века…

‒ Так. Экзистенциализм Холдена – это далеко не только его взросление, ага. Сам Холден – это автор. Его переживания и жизненный опыт. Его суждения о мире вокруг, который рассматривается через призму взрослых глаз, а описывается через уста и мысли молодого человека. Понимаешь, ага.

‒ О. И как же это меняет положение того, что пацану просто не нравится всё вокруг, он сам безвольный червь и, признавая это, продолжает остекленелыми глазами смотреть вокруг, критикуя и признавая бесящим всё, что ни есть… То есть, чёрт, вот правда. Это постоянное нытьё с рудиментарными попытками что-либо изменить. Притом попытки – всего лишь дуновение его характера, продиктованного теми самыми гормонами: он молод и его так и порывает сделать что-то. В границах этого он кричит, как ему всё осточертело, но всё же не делает по итогу почти ничего. Это… Это вообще что такое?... Нет, нет, ты погоди. Вот смотри. Ты упомянул экзистенциализм. Знаешь, в рамках этой манеры измышления я часто вспоминаю двух философов – Шопенгауэра и Лейбница. Так вот, по-моему, экзистенциализм рождается тогда, когда ты от мыслительной модели второго переходишь к модели первого. А эта книга – это всего лишь общечеловеческие неудачи и бытовые неудобства, рассматриваемые на глубине Шопенгауэра, но произнесённые на “пигмейском”.

Повисла неудобная пауза.

Корбен и Густав стояли в тисках нависающих зданий, обрамлённой многоэтажными, геометрически неверными домами. Они уходили в невиданные дали свинцового сознания, выявленного таким образом компьютерной программой. Сознания больного человека, совершившего страшное преступление по неведомой причине, отголоски которой оба человека в странных, похожих на древние ОЗК, костюмах пытались найти.

‒ Успокоился? – спросил Густав спустя минуту, когда Корбен отдышался. – А теперь послушай. Я не откажусь от своих слов. Это, ‒ он вновь показал на обложку книги, ‒ великое произведение мировой литературы. На “пигмейском” автор писал не для того, чтобы детишкам в пубертатном периоде и заводским рабочим понятней стало, а чтобы передать свои размышления максимально откровенно. Эта же философия видна в самой книге, кстати, ага. В характере самого Холдена. Если ты не помнишь, или, может, не читал… Холден терпеть не может “липу”. И автор этой “липы” не хотел. Об этом ты подумал, ага?

Глаза Корбена сузились. Он пару секунд смотрел на Густава, а тот не отрываясь смотрел на него. После Корбен сдался: он глянул под ноги, пихнул сапогом разноцветный мусор, которого в чужом сознании валялось в достатке, и опять перевёл взгляд на товарища.

‒ А может из-за подобных книг он и… Это… Того.

‒ О-о! Ну, давай. Книги, фильмы, игры. Что ещё виновато?

‒ Да погоди ты! Я не то имею в виду. То есть… Смотри. Ты прав: массовая культура не причём. Если он сам по себе психически уравновешен, то ничего с ним не станется.. ну, в любом случае. А вот если не так уж он и уравновешен, а? Просто… Экзистенциализм, размышления о мире, человеке, искусстве. Я вон, когда мы только входили, заметил пару плакатов работ Алана Мура, это такой сценарист комиксов был… А, ты и не знаешь. В общем, там на подобное тоже немалый упор… Так может…

‒ Предлагаешь искать зачатки его психического заболевания?

‒ Ну, если оно есть. В любом случае нам надо найти ответ, почему. Так давай, может, не вокруг да около, а сразу, к правому полушарию?

‒ Хах, “вокруг да около” – скажешь тоже. Нам причины в подсознании искать надо, а ты прям кардинально так цель меняешь.

‒ О. Так откуда вообще мы можем знать, что это подсознание виновато? Его само по себе через программу выявить не удалось, а тут уже найти надо.

‒ А что ты хочешь? В экспертизе аффекта не выявлено – ищи в другом месте, ага.

‒ Ладно, ладно, я тебя понял, смотри… Давай так. Исходные данные, некоторые, есть. Если как-то это повлияло на парня, то нужно искать в месте, где все эти данные аккумулируются – я пойду в правое полушарие. Ты же продолжай искать здесь. Как тебе?

‒ Разделиться? Ты с ума сошёл? Не кажется, что это не лучшее развитие сценария нашего исследования, ага?

‒ Кажется, верно. Но время у нас ограничено. А ты ещё, к тому же, и “Над пропастью во ржи” любишь – как я с таким человек вообще наедине оставаться могу? – из-под маски раздался кашляющий смешок.

Корбен развернулся и направился обратно к месту, с которого они вошли в узкий просвет-улицу между фантасмагоричными зданиями. Густав с секунду ошарашено смотрел на ехидно машущего рукой напарника, после чего, чуть успокоившись, выкрикнул:

‒ Ты – безумный болван! Через час у “входа”, ага!

Ответ ему послужил высоко поднятый большой палец.

‒ От дурак, ‒ Густав развернулся и пошёл дальше по дороге, которую выбрал не он.

Здания казались шаткими. Они, словно скрюченные пальцы умирающего колосса, что изображал собою неисполненные мечты, рвались ввысь. Далеко-далеко, к монохромным далям, будто стремясь на последок захватить как можно больший кусок серой массы чего-то не иллюзорного, действительного. Того, чем им, погребённым вожделениям, никогда не стать. Но ведь весь чёрный юмор ситуации основывался на том, что и эта масса – лишь иллюзия. Код, визуализированный таким образом из-за сложности какой-либо иной интерпретации человеческого разума.

Всё-таки, человеку нужно как-то оформлять окружающее его пространство. А как это сделать, когда в качестве пространства выступает мышление? Для удобства явления сложных хитросплетений людского индивидуализма в конечном итоге было решено смоделировать город. Непонятный, странный, но город. В нём можно временно обитать, изучая его архитектуру и таким образом узнавая о человеке что-то новое. Возможно, даже для самого этого человека.

Густав выдохнул. Ткань на его лице чувствовалась на уровне стандартной физики. Но он прекрасно знал, что и это – иллюзия. Его тело в положении лёжа располагалась недалеко от компьютеризированного кресла, в котором расположился владелец психоделического полиса. Голова Густава напоминала электрифицированную медузу Горгону, ежесекундно посылая импульсы его мозга в мозг чужой. Мужчина вспомнил, как это выглядит со стороны и слегка усмехнулся, вместе с тем чётко почувствовав, как кожа пошла “гуськом”: и забавное и неприятное зрелище. Но ему было не больно. Совсем. Он чувствовал себя превосходно. И дело было далеко не в костюме защиты: он тоже – иллюзия (в таких научному сотруднику привычней работать). Дело было в сути самой работы. Средства для её исполнения, методики – всё представляло из себя или эксперимент, или прототип. Алгоритма действий не было, а каждая ситуация – “форс-мажор” для исправления здесь и сейчас. В таких условиях особенно сильно требовалось нечто привычное и обыденное. Этим “чем-то” и были город, костюм, физическая личина.

Густав поднял взгляд. Прошло около двадцати минут, как они расстались с Корбеном. А “небо” не изменилось совсем. Иначе дела обстояли с тянувшимися к нему обрубками. Они стали ровнее, потеряли толику фантасмагорического азарта, уподобились чему-то более устойчивому и нормальному. Стали скучнее. Но они ещё сохраняли свою индивидуальность, напоминающую образы книг Кэрролла. А вот низ. То, что лежало под ногами стало совершенно другим. Тривиальная брусчатка. Выверенная до сантиметра и уложенная настолько чётко, что казалось, будто сошла прямиком с полотен про Санкт-Петербург 19-го века. Однако она не была очередной художественной аллюзией. Нет. Они кончились, все до единой. Теперь место осталось лишь расчёту. И так будет и дальше: чем глубже шёл Густав в кулуары левого полушария, тем беднее становились изысканные картины невероятного в людском сознании.

Взгляд Густава вновь встретил пустой, столь же одноцветный, как и верх, низ человеческого разума.

‒ Ага, ‒ сказал сам себе молодой специалист и поплёлся дальше.

Зачем он шёл? Густав сам не мог толком ответить на этот вопрос.

Человек, с которым Корбен сейчас объединил сознание, нарушил закон, очень серьёзно нарушил. Человек, а нынче пациент, который прежде не имел отклонений, всегда был спокойным и вежливым, совершил деяние исполненное жестокости. Притом совершил по отношению к человеку, которого увидел впервые в жизни. Почему, зачем? Это казалось странным, но ведь подобная ситуация встречалась не впервой. Вся история человечества пронизана подобным. И вся история человечества не на каждый из подобных случаев смогла толково ответить. То, что делал сейчас Густав, по мнению руководителя научного проекта, могло дать, наконец, обоснованный и подтверждённый экспериментально ответ. По его теории ответ крылся в бессознательном. В том отделе людского самосознания, который не поддаётся самоличному анализу. Рефлексы, желания, нечто такое, что было сделано просто потому, что было заложено где-то глубоко, и вдруг явило себя. Но где это “глубоко”. И что это за нечто? А если оно есть и у других людей, как быть? Всё было крайне расплывчато, непонятно. Но всё держалось на железобетонной уверенности научного руководителя Андрея Павловича Стройского, что это “нечто” есть и оно даст все ответы. А найти его можно… Ну, вот так найти и можно: ходить и искать.

Густав усмехнулся – глупо это. Он вспомнил слова Корбена и чуть было не согласился с ними, как личная гордость отдёрнула его. Нет, так дело не пойдет. Кто всё-таки настоящий ученый? Корбен, или Андрей Павлович? Пусть второй уверен в своём измышлении так же, как жители деревень в старину были уверены в том, что петух кричит на восходящее солнце, и пусть он также абсолютно не прав, он всё равно – опытный руководитель и заслуженный представитель научного сообщества. Он кумир. А Корбен – соперник. Такой же молодой и перспективный научный сотрудник, как и Густав. Но, в отличие от первого, не обременённый каким-либо пониманием норм и правил. Совершенно бесконтрольный самодур, которого трудно во что-то завлечь и в чём-то переубедить, если он решил сделать что-то по-своему. Густав опять усмехнулся: “Во дурак”.

Он поднял глаза – всё та же узкая улочка, пролегающая между однотипными домами, медленно заворачивала вправо.

Густав ходил от одного дома к другому, заглядывая в окна и ища что-то, о чём сам не имел ни малейшего представления. Но он был однозначно намерен это “нечто” найти: ведь где-то будет зацепка. Как-то ведь бессознательное проникает в границы сознания. Как-то оно оставляет свой след на мыслительном процессе. А значит – как-то его можно заметить.

Густав глянул на часы – осталось 20 минут до того, как они с Корбеном должны вновь встретиться у “входа”. Недолго поразмышляв, парень решил ещё десять минут потратить на поиски – ему хотелось узнать, чем же закончиться затянувшийся поворот. Он прибавил скорости и, быстро осматриваясь по сторонам, чуть ли не бежал вперёд. Густав зигзагами скакал, от одной стенки к другой, опрометью заглядывая в фальшивые оконные рамы, на фасадах столь же фальшивых домов, сотканных из тьмы. В ней он видел лишь редкие проблески электронных сигналов мозга. А что же ещё? Но Густав всё равно скакал, словно сайгак – нельзя было упустить хоть малейшую возможность обойти Корбена.

В одном из окон в темноту убранства влилось синеватое свечение. Оно было столь же тёмным, почему торопящийся молодой специалист его толком и не заметил – бросился дальше. Но чем больше он проходил окон, тем чётче виднелись вкрапления инородного цвета. Более того – цветов становилось больше. Когда во мраке чётко проступил красный оттенок, Густав вовсе остановился. Он присмотрелся к покрывалу из ночи с её редко подмигивающими ему звездами и осознал, что оно пронизано синим, зелёным, красным… Откуда взялись эти волнистые линии?

Густав медленно попятился. Линии струились, сплетались и двигались. Не исчезали и появлялись. А двигались, не прекращая.

На секунду парень бросил взгляд вперёд, а после вновь уставился на заинтересовавшую его картину. Но мозг уловил уже нечто новое, и столь же интересное. Густав сразу повернул голову обратно и обомлел – впереди, обрамлённый преломлённым разноцветным светом, словно перед призмой, в окружении экстраординарных сочетаний строгих строений и радужных оттенков, стоял полностью темный силуэт человека.

‒ У мужика явно не все дома… Хах, не все дома – да, неплохо. Хах… Ох.

Корбен с подозрением посмотрел по сторонам – чернота оконных проёмов никак не отреагировала на его каламбур. Ничто не отреагировало. Корбену стало ещё больше не по себе. Чуть осунувшись, он, шаркая по корешкам книг, плакатам фильмов и видеоигр, выбивая звуки музыки из обрывочных воспоминаний о разномастных мелодиях, поплёлся дальше. Куда – он сам не знал. Вдоль разноцветных, ярких домов фантастической, необъяснимой формы. Они давили, налегали со всех сторон, заменяя своей пёстрой гаммой серость иллюзорного небосвода.

Несмотря на изуверское количество цветов и красок, в своей сердцевине они всё равно зияли чернотой глубинных помыслов. Тех самых, что явили себя, когда молодой парень впервые оказался в парке. Когда он впервые увидел некоего человека. Когда он впервые убил, по-настоящему наслаждаясь этим и, возможно, даже не подозревая о том, что делает.

“Надо будет, как вернусь, Стройскому предложить мозги испытателей отдельным проводником соединить, чтоб мыслями делиться можно было…” – подумал Корбен и чуть не сплюнул по привычке: в последний момент остановился. Он прошёл вдоль домов ещё пару десятков метров и решил, что зря он это – не стоило останавливаться. “Всё – иллюзия. Так какого чёрта?” – сплюнул. Слюна расползлась по внутренней поверхности маски.

‒ Нормально… ‒ выговорил Корбен, в уме ругаясь трёхэтажным матом.

Он остановился, посмотрел по сторонам, глянул назад. Пусто, вокруг – никого. Молодой человек напрягся – может удастся силами своего разума убрать эту оплошность. Пару секунд он стоял с выражением лица человека, ожидающего окончания недельного запора. Ничего не помогло – всё как было, так и осталось: слюна тонкой струйкой стекала уже по подбородку.

“Не мой мозг… Поэтому?” – стерев рукавом то, что успело вытечь, подумал Корбен и пошёл дальше. “Надо будет переговорить…” – тут его взгляд скользнул вниз: тропа между образов экстраординарной архитектуры почти опустела. Количество бесполезного, на первый взгляд, сора, уменьшилось вдвое, если не более. Корбен обернулся – да, вон всё. Чем дальше назад идти, тем больше корешков, картинок, воспоминаний, так или иначе связанных с массовой медиа-культурой.

Корбен ещё раз провёл рукавом по подбородку. Посмотрел вперёд – улица изгибалась влево, уходя за поворот, блистающий столь же разномастными красками. Но тропка. Тропка была полностью чиста. По ней змеился радужный орнамент, переплетались полосы разного цвета, но никакого сора не наблюдалось.

Корбен задумался, что же он ищет…

Он вновь глянул назад. Устилавший дорогу мультимедийный ковёр никуда не делся. Казалось, что в нём-то и кроются все ответы. То, ради чего Корбен проделал этот путь, – вот оно, под ногами. Но ведь молодой специалист ожидал чего-то другого. А чего тогда? Чего-то выразительного, чего-то особенно заметного, чего-то, что нельзя пропустить при всём желании. Оно бы так и кричало о своей значимости для мировоззрения человека, в чьей голове поселилось прочно и надолго. Однако этого не было. Был лишь ковёр из мусора, в котором искать что-то дельное не стоило и пытаться: мало времени. А ещё был этот пространный город, лес построек вокруг, одновременно наиболее четко говорящий о своём владельце, и вместе с тем совершенно ничего о нём не сообщающий.

Корбен мотнул головой – возвращаться и копаться в мусоре поздно. Надо идти вперёд. Вдруг до чего-то значимого он просто не дошёл.

Идя мимо всё более тускнеющих строений, Корбен впервые подумал о том, что же нашёл Густав. Он вспомнил странное изложение задачи их поиска, усмехнулся и в очередной раз удостоверил себя, что всё-таки идёт по правильному пути: если на серьёзной основе способно восприниматься предложение найти неведомо что и неведомо где, то предложение искать корень асоциального и аморального поведения через восприятие культуры кажется самым что ни на есть логичным.

Корбен поднял взгляд к “небесам”. Он хотел посмотреть, насколько прибавили в кислотности цвета домов, однако, на своё же удивление, всё-таки узрел свинцовый купол над своей головой.

Корбен резко остановился. Как есть, с поднятой головой, он начал вращать её медленно из стороны в сторону, наблюдая за тем, как потускнели окружающие его цвета. Не из-за личной странности он делал это: его взаправду сильно поразило внезапное изменение.

К кадыку подобралась капля слюны. Парень стёр её рукавом и вернул голову в прежнее положение, посмотрев вперёд.

В двадцати метрах от него, выпучив в страхе глаза, стоял Густав.

С секунду парни не могли понять, что произошло. Густова из-за неожиданности схватила оторопь. Корбен сперва свёл всё к игре воображения.

Потому, наверное, он и решил поиграть:

‒ Ага, хех, ‒ кивнув, сказал он, осклабившись.

Мешанина в голове Густава внезапно приняла чёткую форму – это был Корбен, его напарник, самый что ни на есть настоящий. Он подскочил, как ужаленный, и громогласно выругался. От такой реакции Корбен сам вздрогнул, отступив назад.

‒ Ты чего?! – теперь была его очередь выпучивать глаза.

‒ Чего-чего?! А тебя ничего не волнует?! Черт бы тебя побрал, ага. Шутит он тут. Как ты здесь оказался?

‒ Да я просто шёл… И сюда пришёл.

‒ О-о, ну молодец.

‒ А ты хочешь сказать, по-другому как-то сюда добрался?

‒ Ничего я не хочу сказать… Черт, охренеть.

Густав подошёл к Корбену. Корбен также направился навстречу. Под их ногами пролегал с десяток метров “нейтральной” территории. Той, где цветастая разнузданность воображения перетекала в серый математический расчёт. Подначивая друг друга, они, вяло переставляя ноги, медленно подходили к середине этого пространства:

‒ Ты ведь рад меня видеть, не так ли?

‒ Конечно, ага. Единственное, что тебя волнует?

‒ Как же? Нет. Нашёл ли ты свой Эльдорадо, Кандид?

‒ Ой, слушай… А, что тебе. Сам-то что?

‒ Ничего. Не так я сделал, нужно больше времени.

‒ Ну-ну, ага. А…

Густав упал, ударившись обо что-то прямо перед носом. Кобен резко бросился к нему, но также наткнулся на что-то головой и повалился набок, при этом чертыхаясь.

‒ Это что такое?! – глаза Густава вновь округлились.

Он с секунду поводил ими из стороны в сторону, ничего не приметив в итоге. Корбен гладил голову, изредка теребя непонятно зачем подбородок. Он выглядел также удивлённым и заинтересованным. Но не напуганным. Густав взял себя в руки и, кротко потерев ушибленный нос, поднялся на ноги.

‒ Ты что делаешь? – спросил, не поднимаясь Корбен.

‒ Погоди… ‒ молодой специалист вытянул перед собой руку и сделал полшага вперёд. Рука прочно упёрлась в воздух. – Ага.

‒ Неплохо.

Корбен тоже поднялся. Он также вытянул руку и надавил на невидимый барьер.

‒ И что это такое?

‒ Разделение рационального и иррационального?

‒ Искусство и образное мышление не иррациональны.

‒ Ну ты его видел изнутри, тебе лучше знать, ага.

‒ А… Ну с этим парнем нужно ещё подумать.

‒ Смотри.

По правую руку от Густава, среди сходящихся стен домов, разделённый невидимым барьером виднелся небольшой проход. Сбоку его заметить было почти невозможно: сразу за ним находилась стена однородного с окружением цвета, а сам проход оказался настолько мал, что стены близлежащих домов, если смотреть на проход под углом, просто наслаивались на него. Только так, глядя прямо, молодые специалисты смогли что-то обнаружить.

‒ И что это?

‒ Ага. Откуда я знаю?

Корбен с лёгким предвосхищением посмотрел на напарника.

‒ Ты с ума сошёл?! У нас времени почти не осталось, ага!

‒ Но Эльдорадо ждёт.

Густав прям через иллюзорную маску видел эту самодовольную ухмылку на лице удалявшегося к проходу Корбена.

‒ Вроде бы ты в это не верил, ага.

‒ А вроде бы и нет. Откуда мы знаем, что там есть? Пошли!

‒ Если бы не этот барьер, я бы убил тебя, ‒ пробурчал Густав, быстрым шагом догнав напарника.

‒ У тебя ещё будет возможность.

Оба парня смотрели на серую однородную стену. Её легкая шероховатость выбивалась из общей плеяды однородно гладких стен этого нереального мира.

‒ Я – налево, ты – направо, ‒ сказал быстро Корбен и пошёл в свою сторону.

‒ Эй! Ты чего?! Уверен?!

‒ Вся ответственность на мне – уверен. Через полчаса – на этом месте!

Густав выругался про себя. Покрывать напарника благим матом в голос он не решился: это место его пугало всё больше и больше. Он простоял до момента, когда Корбен скрылся за поворотом, потом обернулся в сторону своего пути, обратно. Подождал секунду, опять повернулся и всё-таки пошёл, что-то причитая себе под нос.

Проход всё сужался. Стена по левую руку от Корбена, обыкновенная, гладкая, неизменно округлялась, вырисовывая поворот. Из-за его величины у молодого специалиста возникло чувство дежавю: точно такой же формировали и дома. Но вскоре стало понятно, что здесь ситуация всё же немного другая. Шершавая стенка по правую руку в какой-то момент вместо того, чтобы изгибаться далее, начала, наоборот, выпрямляться. Она стала сходится с соседней стеной, таким образом делая проход всё уже и уже. Пока это не сильно даровало чувство дискомфорта. Проход был довольно широк и для того, чтобы нервы впервые заиграли на струнах клаустрофобии, требовалось пройти ещё немало. Но в этом-то и было дело: Корбену всё равно нужно идти вперёд, а когда хоть как-то кончится этот проход – не понятно. А вот тенденция сужаться ясна уже.

Спустя пару минут шероховатая стена потемнела. Корбену вдруг ужасно захотелось прикоснуться к ней, но он воздержался. Ему вместе с тем почудилось, что неровностей, заострённых бугорков на ней прибавилось.

Потерев подбородок, уже скорее по привычке, Корбен двигался дальше. Теперь он куда пристальней следил за тем, что творится именно с этой стеной. Её соседка никак себя не проявляла и продолжала формировать длинный поворот.

Вскоре стена окончательно почернела. Проход сильно сузился, а бугорки превратились в некую макабрическую пародию на людские пальцы – длинные, костлявые, черные, с острейшими “ногтями” на концах. Они казались хрупкими и вместе с тем, когда Корбен всё же решился прикоснуться к ним, приложил силу которой, как ему казалось, хватит, чтобы сломать этот отросток, его ладонь упёрлась во впаянный в само пространство предмет. Холодный, покрытый неровностями, что так и норовили порвать ткань иллюзорного костюма, причинив далеко не иллюзорную боль.

Корбен выдохнул. Ему стало страшно. Не столько за себя, сколько за Густава – если с его стороны картина такая же, то парень вряд ли пойдёт вперёд. Он уже наверняка повернул и двигается к условленному месту встречи. В таком случае стоит ли рисковать Корбену?

Молодой специалист немного нагнулся в сторону, надеясь увидеть конец поворота но, конечно, его взгляд обнаружил лишь ещё более узкий коридор, обрамлённый ещё чуть более подросшими шипами. Корбен чертыхнулся и, подумав секунду, направился дальше – в случае предложенного им расклада, кто же дойдёт до конца, если не он. А если путь станет не проходимым, то ничто не помешает вернуться. В любом случае в этом пространстве ему не умереть – этот факт главным образом и утешал парня.

Через пять минут, когда проход был уже почти целиком закрыт черными острыми отростками, а мрак стены был столь пронзителен, что, казалось, передавался и на гладкую монохромную соседку, проход прекратился. Сквозь лес черных извивающихся копий Корбен видел, что тоннель вышел к некому пространству, свободному от стен. Оно мигало, переливалось, шевелилось. Но то лишь, вполне возможно, в глазах Корбена – сквозь полупроницаемую ограду из сотни остроносых шпилей трудно было что-то разглядеть, и двигая головой вниз-вверх, пытаясь что-то разглядеть, Корбен сам заставлял пространство за оградкой двигаться.

Он вплотную подошёл к гладкой стене и, прижавшись всем телом, начал движение вперёд – не стоило терять такой шанс, когда цель так близка.

“Пальцы” царапали спину, раздирали на клочья бестелесного тумана костюм, сдирали кожу, оставляя после себя багряные испарения и пустоты, а в голове – жуткую боль. Корбен ругался сквозь зубы, но шёл дальше. Ещё ни разу он не был так серьёзно настроен дойти до конца. Боль застилала глаза, а он всё равно шёл.

Наверное, только потому, что он ничего не видел, конец тоннеля стал для него искренней неожиданностью: Корбен резко полетел вперёд, когда стена, в которую он уперся, кончилась. Повалившись на землю, состоящую из густой желеобразной суспензии, переливающейся всеми известными цветами настолько интенсивно, что они сливались в одну монохромную массу, молодой учёный позволил себе передохнуть. Он полежал секунду, наблюдая за фантасмагорией перед своими глазами, ‒ стой он на своих ногах, ни за что бы не заметил, что этот пульсирующий ковёр “такой”, ‒ после чего резко выдохнул и встал, чётко ощутив, как хладный ветер обдул его более неприкрытые части тела.

Триады пульсаров пред его глазами заменил миллиард движущихся сгустков тьмы. Они вырывали из отверстия посредине небольшого зала, представляющего по форме идеальный круг.

Напоминая щупальца, сгустки обвивали собой прекраснейшую мраморную скульптуру – фигуру человека. Она словно пришла из древнейших эпох цивилизации. Оттуда, где на обедах свои беседы вёл Платон, а Сократ внимал каждому его слову. И вместе с тем она была не оттуда. Лицо, фигура – всё выдавало в ней далеко не образ Аполлона. Это стоял мужчина его, Корбена, времени. Более того: это стоял тот самый парень, в чей голове Корбен сейчас находился.

Трассирующими шеренгами по щупальцам пробегали огни. Каждый чёткой прямоугольной формы. Это натолкнуло на ещё одну ассоциацию, но она показалась столь нереальной, столь извращенной, что Корбен даже не решился её предположить. Он отбросил её и попробовал найти иное объяснение. Он подумал, что неплохо было бы глянуть с другого угла. Делая шаг влево, парень следил за чудовищными отростками – они никак не реагировали на него.

‒ Снова что задумал, ага?

Густав стоял рядом. Он со страхом и трепетом взирал на разворачивающуюся пред ним картину. Корбен заметил, что ему неприятно это признавать, но он крайне обрадовался встрече со своим товарищем… здесь.

‒ Барьер?

Вместо ответа Густав приложил к невидимой стене руку и надавил – на месте.

‒ Что это, по-твоему?

‒ Откуда я знаю? Статуя – парень. Эта хрень на дома похожа.

Корбен выдохнул: это-то он и отринул от себя. Да, это были те самые дома из сознания преступника. Теперь они не стояли застывшими панегириками психоделии сознания, они двигались, вырываясь из некой дыры посредине, поглощая туда образ своего же творца.

‒ Хах. От черт… Эльдорадо?

‒ Оно самое, ага.

‒ О-ох… Сколько времени осталось?

‒ Минут пять.

‒ Ясно.

Корбен выпрямил спину, чуть подпрыгнул на месте и, резко выдохнув, пошёл к отверстию посреди зала. Пошёл к ужасающей инсталляции, призванной показать процесс стагнирующего самобичевания, самопоглощения. Корбен толком не мог понять, но очень хотел. Потому и шёл.

‒ Это что у тебя на спине? – раздалось сзади.

Корбен помахал рукой, мол, потом, а сам подумал, что, видимо, со стороны Густава такой западни не было.

‒ Смотри ещё больше бед не наделай, ага.

Корбен показал большой палец.

Щупальца не реагировали на него, они мерно обвивали мраморную фигуру, являя собой взбесившийся современный мегаполис, проникший на полотна Ван Гога в галерее искусств, где по соседству стоят репродукции Фидия.

Корбен нагнулся, присмотрелся. В небольшое отверстие, заполненное двигающейся темной субстанцией, мало что удалось рассмотреть. Но всполохи тысяч миллионов огней, идущие где-то из глубины, чётко рассказали о том, что молодой специалист хотел узнать.

Он вернулся на место. Молча.

‒ Под нами?

‒ Под нами.

‒ От блин… Так действительно – “под”, ага.

‒ Да не, мне кажется… знаешь, как канализация, не знаю. Неотъемлемая часть.

‒ Одно целое?

‒ Одно целое.

‒ Ага… Запоминай. Я туда идти не рискну – сам всё расскажешь.

‒ Что рассказывать? Мы – одно целое?

‒ Ага. Осознавать себя целостным со своим разумным и бессознательным… Не тянет на открытие?

‒ А ты докажешь?

‒ Ты докажешь.

‒ Ну-ну, ‒ Корбен с печалью посмотрел на отверстие, оглянулся вокруг. – Сколько времени?

‒ Минута.