Трудно быть хорошим мальчиком

Глава 1

Шла вторая половина августа, и небо обрушилось на землю нескончаемыми потоками, будто кто-то забыл закрыть кран, или опрокинул гигантскую миску с водой, неловко взмахнув лапой.

Дождь шел третьи сутки – бесконечная серая морось, превращающая мир в размытый акварельный набросок, который художник бросил на середине, поняв его бесперспективность. Капли барабанили по крыше дачного домика, водосточная труба подпевала низким, заунывным голосом. Воздух пропитался сыростью, запахом мокрой древесины и прелых листьев. Даже трава под лапами чавкала, словно земля жадно глотала воду, пытаясь утолить накопившуюся за жаркие дни жажду.

Я лежал на старой продавленной лежанке, положив голову на лапы и смотря в запотевшее окно. За стекающими каплями дождя угадывались очертания яблони – скрюченной, мокрой, жалкой. Где-то вдалеке клубился белесый туман, словно дыхание огромного зверя, притаившегося и ожидающего своего часа. Дом опустел.

Мой мальчик Витя уехал в город – готовиться к школе. Я помнил, как он чесал меня за ушком на прощание, как от него пахло летом и свежей рубашкой. Как он сказал: «Я скоро вернусь за тобой, Батончик, ты только подожди меня совсем немного». И уехал. Витя всегда держал слово – он вернется. Но воспоминание о нем все равно отдавалось щемящей болью где-то в районе сердца.

Без Вити дом затих. Перестали скрипеть половицы под босыми пятками, перестал звенеть смех, перестала случайно падать под стол печенька, которую мальчик ронял украдкой от бабушки. Остался только дождь. И тишина. И лежанка, которая больше не пахла домашним уютом.

Я вздохнул – глубоко, всей грудью, так что бока приподнялись и опали. Где-то в доме скрипнула половица – просто от сырости, не от чьих-то шагов. Я уже начал проваливаться в дрему…

И тут снова шорох. Разыгравшееся воображения? Нет, определенно это не ветер, не дождь, не старые доски, жалующиеся на жизнь. Что-то живое – звук мелких коготков по деревянному полу. Я прислушался, жадно втянул воздух, раздувая ноздри: пахло чем-то чужим, с примесью мокрой шерсти. Не кошка. Не собака.

Я вскочил с лежанки и бросился в соседнюю комнату – слишком поздно. Только тень мелькнула в лунном свете к приоткрытому окну и растворилась в ночи. Маленькая, гибкая – силуэт, который исчез быстрее, чем хорошее настроение в дождливый день. Я подбежал к окну, уперся передними лапами в подоконник. Туман. Тишина. Только звуки барабанящего по крыше дождя.

А потом откуда-то издалека донесся вой. Он начался низко – почти неслышно, как гул перед землетрясением. Потом поднялся выше, завибрировал, разлился по округе – и сорвался в протяжное, многослойное эхо. В этом звуке было что-то зловещее, от чего шерсть на загривке вставала дыбом, а уши прижимались к макушке, будто нечто внеземное решило заявить о своем присутствии. Вой повторился – дальше, глуше, и через мгновение также внезапно стих.

Я еще долго стоял у окна, вглядываясь в темноту. Ничего. Никого. Только где-то в глубине души зашевелилось знакомое чувство – то самое, которое предшествовало новому расследованию. Смесь любопытства, тревоги и легкого безрассудства.

Я спрыгнул на пол и поплелся обратно к лежанке, лапа машинально потянулась к ошейнику. И коснулась пустоты. Исчез жетончик, тот самый, который подарил мне мальчик Витя, золотой кругляшок с именем «Батон» и адресом. Напоминание, что я не просто дворовый пес, что у меня есть дом, есть мальчик, есть жизнь, в которую я вернусь. Витя сам когда-то прикрепил его к ошейнику. «Теперь ты точно не потеряешься», - сказал он тогда. И я не терялся. До этой ночи.

Я замер. Обнюхал лежанку, пол вокруг. К окну вела мокрая дорожка следов. Кто-то был здесь. Кто-то украл у меня. Бросил мне вызов.

Мысли крутились в голове, как белка в колесе: вой, пропажа, мелькнувший силуэт. Чутье – старое, проверенное подсказывало: это все звенья одной цепи. И это только начало.

Утром я пойду к своему старому напарнику, к тому, кому я доверял без оговорок. Мы работали вместе над делом о пропавшем поросенке, и он меня ни разу не подвел. Хороший пес. Храбрый. Немного громкий. Немного импульсивный. Но в таком деле – лучшего напарника не найти.

Я закрыл глаза. Завтра я начну свое расследование. И надеюсь, что все улики не смоет дождем до рассвета.

Глава 2

Утро просочилось сквозь свинцовые тучи: медленно, неохотно. Дождь временно взял передышку, словно готовясь к решающему раунду. Я сполз с лежанки, чувствуя каждую затекшую косточку. Спал я плохо – мысли крутились в голове, как плохо смазанная карусель. Вой. Жетон. Нежданный ночной посетитель. Словно три глубокие занозы, засевшие в самом мозгу.

Я потянулся – сначала передними лапами, выгнув спину, потом задними, как учила меня мать еще в том, другом мире. Мать… Как же давно это было. Этот образ практически стерся из памяти, оставив лишь отрывочные воспоминания где-то на границе между сном и явью: писк братьев и сестер, запах, такой родной и теплый, сладкий вкус молока. Ощущение шершавого влажного языка на затылке. Полные заботы глаза. Чьи-то руки, уносящие тебя в другой мир. В мир, где больше не было ласки и любви, только холодные голые стены… И бесконечный вой, звучащий в твоих ушах надрывным эхом. Вой отверженных, изгоев. Брошенных душ с инвентарным номером…

Я встряхнул головой, отгоняя непрошенную философию. Сейчас не время для самокопаний. Сейчас время для расследования.

Входная дверь была приоткрыта – деревенская беспечность, которая одновременно и раздражала, и устраивала. Мир снаружи встретил меня мокрой пощечиной: дождь словно висел в воздухе мелкой ледяной пылью, оседая на носу, ушах, кончике хвоста. Трава под лапами хлюпала. Дорожка к калитке превратилась в мокрое месиво. Где-то в кроне яблони каркнула ворона – и замолкла, словно устыдившись произведенному шуму. Я поморщился, но не остановился, молча проговаривая про себя свой план. Пункт первый: найти Барбоса (он живет ближе всех к болоту). Пункт второй: найти Юки. Пункт третий: вернуть жетон. Пункт четвертый: найти того, кто за всем этим стоит. Дополнительный пункт: не сойти сума от этой серой беспросветной хмари (по возможности).

Калитка издала звук, похожий на мокрый всхлип: петли напитались влагой. Я вышел на дорогу.

Участок Барбоса был крайним перед болотом – покосившийся домик, старая будка, пара яблонь и огород, поросший сорняками. Барбос сидел под навесом на груде старых мешков и смотрел куда-то вдаль. Седая шерсть на морде топорщилась в разные стороны, придавая ему вид старого генерала.

- Не спится? – спросил я вместо приветствия.

- Уже третью ночь, - Барбос даже не оглянулся в мою сторону. – Слышал?

- Слышал, - я присел рядом, стараясь не задеть мешки – от них пахло плесенью и временем. – И не только слышал.

Я все рассказал: о ночном госте, жетоне, вое.

Барбос слушал молча, только ухо дернулось пару раз – единственный признак того, что он еще здесь, а не где-то в своих старческих мыслях.

- Это плохо, - сказал он наконец. – Но не только у тебя пропажа. По всем участкам кражи. У меня ошейник украли. Новый, с пряжкой. Подарок хозяина, - он помолчал. -Я этот ошейник три года ждал. Три года, Батон. Хозяин надел, потрепал по загривку, сказал: «Ну вот, теперь ты у меня красавец». А через неделю – украли. Ночью. Я даже не проснулся: старый стал, глухой.

Я ничего не ответил, да и что тут скажешь? Я знаю, что это такое – потерять вещь, которая связывает тебя с человеком. Эта проклятая собачья сентиментальность.

- Раньше здесь жил один пес, - произнес Барбос глухо, глядя в туман. – Давно, еще до тебя. И до всех этих дачников. Черный, огромный, с глазами разного цвета. Один – желтый, как янтарь, другой – белый, как луна. Гром, - я навострил уши. – Хозяин у него был – лесник. Жили они в домике, зажатом между болотом и лесом. Хорошо жили, душа в душу. А потом лесник уехал в город – то ли по делам, то ли по здоровью, уже не помню. Псу сказал: «Я скоро вернусь». И не вернулся. То ли забыл, то ли не смог – кто теперь знает. Гром выл две недели, слышно было за пять верст. Собаки боялись. Люди боялись. Никто не пошел посмотреть, в чем дело. А когда наконец собрались – дом был пуст. Ни души. С тех пор, пса никто не видел. Только слышали.

- Думаешь, это он воет сейчас?

- А кто еще? – Барбос наконец повернулся. – Только уже не пес. Призрак.

- Я не верю в призраков.

- И я не верил. До прошлой ночи, - Барбос снова уставился в туман. – Вой начался, кражи начались. Это он бродит, хозяина ищет…

Я поднялся, отряхнул лапы – бессмысленный жест, грязь все равно намертво забилась между когтями.

- Я найду того, кто это делает. Даже если мне придется достать его с того света.

Я двинулся по раскисшей дороге к дому Юки. Его участок был аккуратным, с крепким забором и табличкой «Осторожно, злая собака!», которая давно потеряла смысл, потому что все знали: Юки не злой. Он просто готов защищать то, что ему дорого.

Юки уже ждал меня у калитки. Он сидел, выпрямив спину, и его черная шерсть блестела от дождя, делая его похожим на маленького мокрого дьявола. При виде меня он легко кивнул – жест, заменяющий приветствие.

- Слышал вой? – спросил Юки.

- И не только слышал. По участкам – серия краж. У меня пропал жетон, у Барбоса – ошейник.

Юки навострил уши, в его глазах загорелся знакомый огонек – тот самый, который появляется всякий раз, когда дело пахло опасностью:

- Думаешь, тут есть связь?

- Уверен. Чутье.

- Чутье? – Юки фыркнул, но уже размял лапы, готовясь бежать. – У тебя всегда чутье, а потом мы бегаем по болотам, ловим лису, подозреваем кошку, а преступником оказывается курица.

- Но в прошлый раз все получилось.

- Я и не спорю. Только дай завтрак доесть, там еще каша с тушенкой осталась - не бросать ж.

Я терпеливо ждал, пока Юки прикончит завтрак. Где-то под ложечкой у меня засосало: в животе не было ни крошки со вчерашнего дня. Голод всегда обострял мою интуицию. И злость. Наконец, Юки закончил, облизнулся и кивнул:

- Идем. И кстати, - он понизил голос, - на ферме новый сосед. Шпиц. Питомец хозяйской дочери Лизы по кличке «Малыш». Белый, пушистый, словно облако из сахарной ваты. С бантиком. Все от него без ума. Кроме Тигры.

- Тигры?

- Говорит, он ей не нравится. Все время улыбается, пока на него смотришь. Но стоит отвернуться – что-то в нем меняется…Как думаешь, может нам стоит туда наведаться?

Я запомнил это. Тигра – кошка с рыжей шерстью в черную полоску и обладательница самого острого чутья в округе. Если ей кто-то не нравится – это повод как минимум задуматься. Как максимум – проверить.

И мы двинулись к ферме.

Глава 3

Воздух был густым и холодным – еще не осенний, но уже пропитанный чем-то таким, от чего хочется забиться в будку и не высовываться до весны. Я чувствовал этот холод не кожей – глубже, где-то между самыми ребрами, сжимающими легкие в тиски. Ферма встретила нас запахом мокрого дерева и куриного пера – запахом, который я помнил слишком хорошо. Он въелся мне в память еще во время расследования пропажи Хрюни. И вот я снова здесь, снова наступаю в ту же грязь. Эх, зря я надеялся на спокойную осень…

Двор выглядел непривычно тихим – куры не кудахтали, утки не плескались в луже у сарая, даже вездесущие воробьи, устраивающие базар из-за каждой хлебной крошки, попрятались под крышу.

Первым, кого мы встретили, оказался Хрюня. Он лежал на крыльце и блаженно похрюкивал во сне. Розовый, упитанный, с молочным пятнышком на пятачке.

- Спит, - констатировал Юки. – И, судя по запаху, завтракал недавно. Молоко с чем-то сладким.

- С печеньем, - уточнила Тигра. Она сидела не перилах крыльца и умывалась лапой с видом полного безразличия ко всему происходящему. – Лиза приносит ему печенье.

Я обошел Хрюню и заглянул в хозяйский дом через приоткрытую дверь. Внутри было тепло, горел свет, пахло выпечкой. В мягком кресле сидела девочка лет десяти – та самая Лиза – и читала книгу. А у нее на коленях сидел шпиц.

Белый, пушистый, с идеально расчесанной шерстью, которая сияла даже в тусклом свете лампы. На шее – алый бант, завязанный аккуратно, почти церемонно. Глаза – две черные бусины. Он смотрел на девочку с выражением абсолютного обожания. Или это только так казалось?

В этот момент он повернул голову, наши взгляды встретились буквально на секунду. И в черных бусинах мелькнуло что-то такое, от чего у меня дернулся хвост. Не угроза, не страх, что-то другое. Оценка. А потом он улыбнулся: растянул пасть в доброжелательной, открытой улыбке, которая словно говорила: «Я всего лишь маленький пушистый шпиц, посмотри, какой я милый», и склонил голову на бок. И Лиза, заметив его движение, погладила его по голове и сказала:

- Хороший мой, моя ты умница.

Я отвел взгляд и отошел от двери. Внутри что-то сжалось. Словно предчувствие, какое бывает перед грозой, когда небо еще чистое, но воздух уже пахнет озоном. Тигра заметила перемену в моем настроении. Она ничего не сказала – только посмотрела на меня пристально. Кошки умеют смотреть так, что слова не нужны.

Юки вернулся с донесением:

- Никаких посторонних запахов. Никаких следов. Дождь все смыл.

Я хотел ответить, но не успел: с забора донесся странный звук – что-то среднее между стоном и кашлем. Мы дружно повернули головы. Павел. Тот самый петух, которому разбила сердце одна жестокая курочка.

Он сидел на верхней перекладине забора, гребень его потускнел и обвис, перья свалялись в неопрятные комки, а вокруг клюва топорщилась жесткая щетина – я и не знал, что у петухов она может расти. Может это результат бессонных ночей и экзистенциального кризиса? Он неотрывно смотрел в одну точку.

- Павел? – окликнул я осторожно. С душевно нестабильными петухами лучше разговаривать тихо. Я усвоил это еще в прошлый раз.

Он медленно повернул голову, в глазах – пустота, практически поглотившая того прежнего Павла – громогласного, самодовольного, невыносимого.

- Время – это иллюзия, - произнес он глухо. – Как и утро. Я кричал кукареку каждое утро. Как я понимал, что оно настало? По восходу солнца? А если солнце не взойдет… Утро не настанет? Или утро наступает тогда, когда я прокричу кукареку? А если я начну кукарекать ночью? Будет ли отныне утром считаться ночь, а ночью утро? Что если я определяю ход времени??? Или это время определяет ход моего бытия???

- Если ты начнешь кукарекать ночью, то твое бытие будет определять тебя как будущий куриный суп, - Тигра зловеще прищурилась.

Юки наклонился ко мне и прошептал:

- Это у него с тех пор, как Марта…

- Я слышу! – Павел встрепенулся, и на секунду в его голосе прорезались прежние нотки – громкие, возмущенные. – Я слышу все! Как дождь стучит по крыше, как червяки роются под землей, я слышу даже то, о чем вы думаете!

Он замолчал так же резко, как начал, и снова уставился в туман. Только гребень его дрожал.

- Извини, - сказал я примирительно. – Мы не хотели тебя задеть.

- Задеть? – Павел горько усмехнулся. – Меня уже задели. Та, ради которой я просыпался каждое утро. А вчера у меня еще и украли перо, - продолжил он тише. – Ее перо. Я хранил его. Глупо, да? Хранить перо, как будто оно могло что-то изменить. Счастье – это миф. Любовь – это ловушка.

Я смотрел на него и чувствовал, как где-то внутри поднимается волна сочувствия – неловкого, неуклюжего. Марта использовала его. Она использовала всех. Но Павлу она разбила не только сердце, она разбила его веру в то, что он кому-то нужен.

- Ты еще встретишь кого-нибудь, - сказал я, - у тебя вся жизнь впереди.

- Вся жизнь? Ты знаешь, сколько живут петухи? Нет, не знаешь. И я не знаю. Но это неважно. Солнце взойдет и без меня.

Он отвернулся, диалог был окончен.

- Это серьезно, - сказал Юки. – У него реальные проблемы, я думал, он оправится, но…

- От некоторых предательств не оправляются, - тихо сказала Тигра. – Они остаются, как рыбья кость, застрявшая в горле.

- Ладно, - встряхнулся я. – С Павлом разберемся позже. Сейчас у нас есть более важное дело.

- Опрос свидетелей? – уточнил Юки.

- Именно. Начнем с тех, у кого что-то украли, - я обвел взглядом ферму. – А, что-то мне подсказывает, пострадавших тут масса.

- Обокрали всех подряд, - Тигра посмотрела мне в глаза. – Будто решили собрать коллекцию.

- Коллекцию чего?

- Привязанностей, - она спрыгнула с крыльца и медленно направилась к загону козы. – Будто кто-то решил отнять у каждого то, что ему дорого. И потом смотреть, как все не находят себе места. Как Павел. Как ты.

Я посмотрел ей вслед: выводы кошек бывают иной раз чертовски точны.

А где-то в глубине дома белый шпиц слез с коленей девочки и подошел к окну. Он смотрел, как три фигуры – две собачьих и одна кошачья, пересекают двор. И улыбался. Тихо, почти незаметно.

Глава 4

Я давно усвоил: допросы - это особое искусство. Нужно не просто задавать вопросы и слушать ответы, а чувствовать: где собеседник напрягся, где расслабился, где отвёл взгляд, а где, наоборот, посмотрел слишком прямо. Каждое неловкое движение хвоста может сказать больше любых слов. Нюх, слух и чутьё - вот три инструмента хорошего детектива. И ещё терпение. Много терпения. Особенно когда допрашиваешь тех, кто не хочет говорить.

Мы начали с курятника. Старое деревянное строение встретило нас гробовой тишиной и полумраком. У дальней стены на насестах сидели куры. Они не кудахтали, не копались в соломе, не обсуждали последние сплетни. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас круглыми немигающими глазами.

- Добрый день, дамы, - начал я. - Мы расследуем серию краж. Возможно, вы что-то видели или слышали… А может быть у Вас тоже что-то пропало?

Тишина.

- Мы понимаем, что вы пережили трудные времена, - продолжил я. - Марта...

При упоминании этого имени одна из кур - молодая рыжая несушка - дёрнулась, как от удара током. Остальные сжались ещё теснее.

- Не произносите здесь имя этой мерзавки. Она нас опозорила, - произнесла рыжая курица глухо. - Мы всегда теперь под подозрением. Из-за неё. Все думают, что куры - это обязательно что-то тёмное.

- Мы так не думаем, - сказал я.

- Да? - она горько усмехнулась. - А что вы думаете? Что мы видели вора? Что мы можем вам помочь? Мы ничего не видели. Мы спим по ночам. Как все нормальные птицы.

- Мы просто хотим, чтобы нас оставили в покое, - тихо добавила другая курица, старая, с потрёпанным гребнем. - Мы не виноваты. Мы ничего не знаем. Пожалуйста, уходите.

Я переглянулся с Юки. Он покачал головой - едва заметно. Здесь нам ничего не светит. Куры напуганы, подавлены и не доверяют никому. Им нужно время. Мы вышли из курятника. Солнце на мгновение выглянуло из-за туч, осветив двор, и тут же спряталось обратно, как будто само испугалось того, что увидело.

- Бойкот? - предположил Юки.

- Возможно… А может что-то их напугало… Или кто-то.

- Думаешь, это из-за воя?

- Это нам только предстоит узнать, - я вздохнул. - Ладно, идём к гусям. Вернее, к гусю. Он у нас один.

- И слава собачьим богам, - пробормотал Юки.

Гусь сидел у пруда на перевёрнутой деревянной бадье, подвернув одну лапу и вытянув шею. Он смотрел на нас с выражением глубочайшего презрения и угрозы - так, как умеют смотреть только гуси.

- Ш-ш-што, опять вы? - прошипел он. - Я думал, после прошлого раза вы оставите меня в покое. Я ничего не делаю. Я просто сижу. Я не нарушаю общественный порядок.

- Мы только хотим задать несколько вопросов, - сказал я примирительно. - У нас серия краж. У всех что-то пропало.

- У меня тоже! - неожиданно оживился гусь. - Монетка. Ш-ш-швейцарская. Настоящая. Я смотрел на неё каждый вечер. Я представлял, как однажды... - он осёкся.

- Однажды - что?

- Не важно, - гусь отвернулся и спрятал клюв под крыло. - Украли. И монетку, и мечту. Всё украли.

Юки фыркнул. Я бросил на него предупреждающий взгляд.

- Ты не видел никого подозрительного ночью?

- Я ночью сплю. Как все нормальные птицы, - он замолчал, давая понять, что аудиенция окончена.

Мы отошли. Юки молчал, но я чувствовал, что он хочет что-то сказать.

- Тебе не кажется, что все птицы повторяют одно и тоже? – наконец, не выдержал он. - Как будто кто-то их научил?

- Очень на то похоже. Но гусь тоже стал жертвой вора, разве он стал красть бы у самого себя?

- Он может лгать.

- Пока это не более, чем домыслы…

От козьего загона пахло свежим сеном и сушёными яблоками. Маня стояла у ограды, положив голову на верхнюю перекладину, и смотрела куда-то вдаль - туда, где за полем виднелась крыша соседней фермы. Её белоснежная шерсть была тщательно вылизана, а маленькие рожки блестели, будто их натёрли воском. Рядом лежал букетик привядших ромашек - видимо, подарок, который она хранила.

- Добрый день, Маня, - начал я. - Мы расследуем кражи. У тебя что-нибудь пропало?

Она вздрогнула, как будто я застал её врасплох, и медленно повернула голову. Глаза у неё были влажные, с длинными ресницами, а взгляд - отсутствующий, как у того, кто постоянно думает о чём-то далёком и прекрасном.

- Украли? - она на секунду замялась. – Да, ленту. Голубую. Она была для меня очень... важна.

- Чей-то подарок?

Маня покраснела - кончики её ушей стали пунцовыми, и она опустила глаза.

- Да. Подарок. От... - она запнулась. - От одного хорошего друга. Это не важно. Важно, что лента пропала. Я повесила ее сушиться на ночь, а утром её уже не было.

- Ты не видела никого подозрительного?

- Нет-нет, я ночью сплю, - ее голос едва уловимо дрогнул, но достаточно для того, чтоб это не скрылось от моих ушей.

- Спасибо, Маня. Ты очень помогла.

- Правда? - она просияла. - Я рада. Если найдёте ленту - пожалуйста, верните. Она для меня... очень дорога. Как память о друге.

Мы отошли. Юки проводил Маню задумчивым взглядом.

- «Просто друг», - процитировал он с язвительной усмешкой. - Знаем мы таких «друзей». У неё вся морда светится, когда она про него говорит.

- Любовь - это не преступление, - напомнил я.

Юки хмыкнул:

- Если она не толкает на пособничество вору.

- Проверим. Но сначала посетим коровник.

Глава 5

Коровник был самым большим строением на ферме - длинное приземистое здание из красного кирпича с широкими воротами и маленькими окошками под самой крышей. Внутри пахло тёплым молоком, сеном и чем-то ещё - уютным, домашним, от чего сразу хотелось лечь и никуда не идти.

Корову звали Зорька. Она была огромной, чёрно-белой, с влажным носом и удивительно выразительными глазами. Такими глазами обычно смотрят оперные дивы в финальной сцене - когда всё потеряно и остаётся только петь.

- Мальчики! - воскликнула она, едва мы переступили порог. - Вы пришли! Наконец-то! Я знала! Я верила! Справедливость существует!

Юки попятился. Я удержался на месте, хотя тоже почувствовал желание отступить.

- У меня украли колокольчик! - продолжала Зорька трагическим шёпотом. – Мой золотой колокольчик, тот самый, который висел у меня на шее и звенел, когда я шла по лугу! «Динь-динь-динь» - и все знали: это Зорька идёт! А теперь тишина... Никто не знает, что я иду. Я просто иду, и всё.

Она громко всхлипнула, и где-то на стропилах качнулась паутина.

- Мы найдём ваш колокольчик, - пообещал я. - Расскажите, когда вы заметили пропажу?

- Сегодня утром! Я проснулась, потянулась, встряхнула головой, а колокольчика нет! Я сразу поняла: мир рухнул. Чуть-чуть, но рухнул. Ещё одна такая потеря, и у меня пропадёт молоко. Я это чувствую вот здесь, - она прижала копыто к боку.

- Кто мог это сделать? Кому мог понадобиться колокольчик?

- Бессердечному злодею! - Зорька драматично закатила глаза. - Тому, кто ненавидит музыку! Или тому, кто хочет, чтобы я больше не звенела! А зачем кому-то хотеть, чтобы я не звенела? Я не знаю! Может, чтобы подкрасться незаметно! Вы слышали этот кошмарный вой?! Все на ферме напуганы и боятся, что призрак придет за ними!

- Мама!

Из-за тюка сена высунулась маленькая мордочка. Телёнок – белый, с чёрным пятном на лбу в форме почти идеального сердечка. Он смотрел на нас круглыми от восторга глазами.

- Мама, это они? Те самые? Настоящие детективы?

- Да, мой хороший. Эти дяди-детективы.

Телёнок вышел из укрытия, пошатываясь на ещё неуверенных ногах, и приблизился к нам.

- Ух ты! Вы правда настоящие детективы? - он обошёл меня по кругу. - А где у вас форма? А оружие? А наручники? Ну, такие, щёлк - и преступник пойман?

- Мы работаем без формы, - сказал Юки. - Под прикрытием.

- Под прикрытием! - выдохнул телёнок и сел, не в силах больше стоять от переполнявших его эмоций. - Я, когда вырасту, тоже стану детективом! Или полицейским! Или супер-быком! Я ещё не решил.

- Главное - вырасти, - сказал я. - Скажи, ты не видел ничего странного ночью?

- Ночью? - Телёнок на мгновение задумался. - Я ночью сплю. Но один раз я проснулся, потому что в сарае, где живут козы, кто-то скрипел. Я сначала подумал - ветер. Но ветер не скрипит так ритмично. Скрип-скрип... пауза... скрип-скрип... Как будто кто-то открывал и закрывал ставню, или подавал тайный сигнал. Понимаете?

Я насторожился.

- Ты кому-нибудь об этом рассказывал?

- Маме. Но мама сказала, что мне показалось. Потому что у страха глаза велики. А у меня не велики! У меня нормальные глаза!

- Конечно, нормальные, - согласился я. - И ты молодец, что заметил. Это очень важная информация.

Телёнок просиял так, что, казалось, стал излучать собственный свет. Зорька посмотрела на него с гордостью, потом перевела взгляд на нас:

- Он будет отличным полицейским. Когда перестанет запутываться в собственных ногах, путая левое копыто с правым.

- Ну мама!

- Я не со зла, мой хороший.

Мы вышли из коровника. Солнце снова выглянуло из-за туч, и теперь двор был залит золотистым светом. От мокрой травы поднимался лёгкий пар, и воздух был таким прозрачным, что каждый звук слышался особенно отчётливо: капли, падающие с крыши, шорох листьев, далёкое мычание Зорьки, которая, кажется, уже начала сочинять новую арию о пропавшем колокольчике.

- Скрип ставнями, - произнёс Юки, - и кто-то подавал сигналы. Кому? Зачем? Может это связано с кражами?

- Пока не знаю. Но проверить стоит, - я кивнул в сторону старого сарая, видневшегося за яблоневым садом. - Сегодня ночью.

Мы двинулись обратно к центру фермы. По пути Юки вдруг остановился, на мгновение его ноздри дернулись, и он начал рыть землю у старой компостной кучи.

- Ты что делаешь?

- Проверяю, - он вырыл небольшую ямку и вытащил что-то блестящее. - Смотри.

Монетка. Маленькая, круглая, на одной стороне - цифра «20» и надпись на незнакомом языке.

- Гусь сказал, что её украли. Но я учуял его запах. Свежий. Его не успело смыть дождем. Значит, он спрятал ее утром.

- Любопытно… Что это, попытка отвести от себя подозрения или сохранить ценное от будущих набегов вора? - я взял монетку лапой, перевернул. – Но у моего ночного гостя совершенно точно не было перепонок и перьев.

Юки нахмурился. Монетка тускло блестела в лучах выглянувшего солнца.

- Гусь - тёмная лошадка, - сказал он наконец. – Он мне не нравится.

Я спрятал монетку под старой яблоней, запомнив место:

- Пока оставим здесь. Как улику.

Солнце снова спряталось за тучу, и двор погрузился в привычный серый полумрак. Кражи, вой, запуганные звери. Мы ещё не знали, кто за всем этим стоит. Но я был уверен, что он еще заявит о себе.

Глава 6

Вечер опустился на ферму, как тяжёлое одеяло - серое, влажное, пахнущее прелой листвой и приближающейся осенью. Солнце, весь день игравшее в прятки с тучами, наконец сдалось и ушло за горизонт, оставив после себя только узкую полоску бледно-жёлтого света, которая ещё некоторое время теплилась на краю неба, а потом погасла. Ей на смену пришла луна - круглая, бледная, в лёгкой дымке облаков.

Мы с Юки сидели под старой яблоней и ждали. Её ветви, голые и скрюченные, тянулись к небу, как пальцы, просящие пощады. Кора потрескалась и местами отваливалась, обнажая гладкую древесину, источенную жучками. Но она всё ещё жила. И даже плодоносила - мелкими, кислыми яблоками, которые никто не ел, кроме ос.

- Расскажи мне ещё раз, - попросил Юки, не открывая глаз. - Зачем мы сидим в засаде, если у нас даже нет уверенности, что скрип повторится?

- Потому что это единственная зацепка, - ответил я, глядя на сарай. Старое бревенчатое строение с покосившейся крышей и ставнями, которые помнили ещё царские времена. Одна створка висела криво - петля проржавела, и теперь ставня держалась на честном слове и паутине. - Телёнок слышал скрип. Значит, кто-то там бывает по ночам. Кто-то, кто не хочет, чтобы его видели.

- Или это просто ветер.

- Если это ветер - я съем свой хвост.

Юки приоткрыл один глаз и посмотрел на мой хвост с профессиональным интересом.

- Это звучит как пари.

- Это не пари. Это фигура речи.

- Жаль. Я бы посмотрел, как ты ешь свой хвост. Это было бы забавно.

Я не ответил. Луна поднялась выше, и теперь её свет заливал двор - холодный, серебристый, превращающий привычные предметы в незнакомые тени. Знакомая бочка у сарая теперь казалась притаившимся зверем. Куст смородины - сгорбленным незнакомцем в плаще. Даже собственная лапа, попавшая в полосу лунного света, выглядела чужой и бледной, как у призрака.

В такие ночи хорошо сидеть дома, на тёплой лежанке, и слушать, как хозяин гремит чайником. Но вместо этого я сидел под мокрой яблоней и ждал неизвестно чего. Детективная работа, как она есть: девяносто процентов ожидания и десять процентов - беготни с риском для жизни.

Тигра появилась бесшумно - как всегда. Только что её не было, и вдруг она сидит рядом, обернув хвост вокруг лап, и смотрит на сарай с таким выражением, будто знает что-то, чего не знаем мы.

- Крыша протекает, - сообщила она. - В третьем стойле. Я проверила.

- Ты была внутри?

- Я пытаюсь помочь расследованию. Вы, псы, только бегаете и вынюхиваете.

Юки фыркнул, но ничего не сказал. С кошками лучше не спорить. Особенно с этой.

Время тянулось медленно. Луна проползла по небу ещё немного. Где-то в коровнике вздохнула Зорька - протяжно, с подвыванием. Павел на заборе пошевелился, но не издал ни звука. Может, он наконец уснул. Может, просто не видел смысла в очередном кукареканье. С философствующими петухами никогда не знаешь наверняка.

И вдруг - скрип.

Тихий, едва слышный. Но в ночной тишине он прозвучал отчётливо, как выстрел. Скрип-скрип... пауза... скрип-скрип.

Ставня сарая двигалась: медленно, рывками - как будто кто-то открывал её изнутри, преодолевая сопротивление ржавой петли. Я замер, Юки перестал дышать, Тигра припала к земле, и её глаза вспыхнули в темноте двумя жёлтыми огоньками.

Скрип-скрип... пауза... скрип-скрип.

Ставня приоткрылась - совсем чуть-чуть, на ширину ладони. В щели мелькнул свет. Свеча. Маленький огонёк, дрожащий на ветру.

- Там кто-то есть, - прошептал Юки.

- Вижу, - ответил я.

Свеча двигалась. Тот, кто держал её, явно не был профессионалом конспирации - огонёк мелькал то в одном окне, то в другом, как будто его обладатель ходил по сараю, не в силах усидеть на месте. Я успел разглядеть силуэт - небольшой, изящный, с рожками.

- Это Маня, - прошептал я.

- Уверен?

- Уверен. И она ждёт кого-то.

Мы ждали. Свеча продолжала гореть. Потом - новый звук. Тяжёлые, неторопливые шаги с характерным цоканьем копыт по влажной земле. Со стороны поля, где темнела соседняя ферма, приближалась фигура. Крупная, с длинными ушами, которые покачивались в такт шагам.

Осёл. Арчил.

Он подошёл к сараю, остановился у приоткрытой ставни и издал тихий, почти нежный звук - нечто среднее между вздохом и приветствием. Свеча внутри сарая дрогнула. Ставня распахнулась шире.

- Ты пришёл, - донёсся до нас голос Мани, тихий и счастливый.

- Я не мог не прийти. Ты же знаешь.

Мы с Юки переглянулись. Тигра прищурилась, и её усы дрогнули - кажется, она улыбалась. Влюблённые, ночные свидания, тайные сигналы, скрип ставни - не воровской, а любовный…

- Кажется, наша «зацепка» только что превратилась в романтическую историю, - пробормотал Юки.

- Подожди, - сказал я. - Тише.

Арчил молчал. Потом наклонил голову и осторожно, одними губами прошептал.

- Маня, маленькая моя… Я же простой ишак…

- Не говори ничего. Для меня ты не ишак, ты смелый и гордый домашний осел. Я знаю, что мы не можем быть вместе. Что хозяева не позволят. Что осёл и коза - это смешно. Но пока ты рядом - мне всё равно. Слышишь, как бьется мое сердце?

Она задула свечу. Стало темно и тихо. Только снова скрипнула ставня - один раз, словно прощаясь.

Мы отошли от яблони и вернулись к хозяйскому дому. Юки долго молчал, потом сказал:

- Мы сидели в засаде, как три дурака, и ждали преступника.

- Зато теперь мы знаем, кто скрипит ставнями. И почему Маня краснеет, когда говорит о «друге».

Юки вздохнул - долгим, философским вздохом:

- Тайные свидания, свечи - это всё очень трогательно, но к основному делу не относится. Жетона у них нет. Остальных украденных вещей - тоже.

- Значит, у нас по-прежнему неизвестный вор. Юркий, маленький, с когтистыми лапками и покрытый шерстью.

- И гусь с его швейцарской монеткой. Мы завтра с этим разберёмся, а пока - давай спать. Завтра трудный день.

Мы улеглись на крыльце. Луна светила в полную силу. Где-то далеко, на болотах, снова завыл невидимый пёс - но теперь его вой звучал иначе, не угрожающе, а скорее тоскливо. Как будто он тоже отчаянно искал кого-то и не мог найти.

Глава 7

Утро началось без солнца. Небо затянуло ровной серой пеленой - ни просвета, ни намёка на голубизну. Воздух был неподвижен и холоден, как вода в старом колодце. Даже птицы молчали - то ли продрогли, то ли просто не видели смысла в утренних песнопениях. Только тяжёлые капли, срывавшиеся с крыши сарая, отбивали свой монотонный ритм, как часы, отсчитывающие время до неизбежного.

Мы с Юки снова осматривали ферму. Ночной дозор отнял больше сил, чем я ожидал: лапы гудели, веки налились свинцом, а шерсть на загривке всё ещё стояла дыбом - то ли от ночной сырости, то ли от смутного ощущения скрытой угрозы. Юки шёл чуть впереди, периодически встряхиваясь и разбрасывая вокруг себя веер брызг. Вид у него был сосредоточенный и мрачный - такой бывает у пса, который провёл всю ночь в засаде, а в итоге раскрыл всего лишь любовную тайну.

- Думаешь, у них что-то получится? - произнёс я задумчиво. – Они такие разные…

- Ну, знаешь, противоположности притягиваются, иногда порождая самые необыкновенные истории любви.

Я хотел ответить что-то в духе «ты неисправимый романтик», но не успел.

Звук был глухой и какой-то окончательный. Как будто кто-то поставил точку в конце предложения - но не чернилами, а кирпичом. Старый, выщербленный, с остатками цементного раствора на боку, он рухнул с крыши коровника и врезался в землю в паре сантиметров от моей левой лапы. Грязь брызнула в стороны, забрызгав мне брюхо. Я отскочил - чисто рефлекторно, даже не успев подумать, и врезался в Юки.

- Какого... - начал он, но осёкся, увидев кирпич.

Мы замерли. Кирпич лежал в небольшой воронке - старый, потрескавшийся, с белёсыми разводами. Такие кирпичи лежали у задней стены коровника - целая груда, оставшаяся после прошлогоднего ремонта. Видимо, один из них каким-то образом оказался на крыше. И каким-то образом упал ровно в тот момент, когда я проходил мимо.

Я поднял голову: край крыши был пуст - только старая водосточная труба слегка покачивалась, как будто кто-то только что её задел. И тут я увидел её.

На дальнем конце крыши, у самого конька, замерла ласка. Маленькая, гибкая, с длинным хвостом, который нервно подрагивал из стороны в сторону. Её тёмные глаза-бусинки встретились с моими, и на мгновение в них мелькнуло что-то похожее на досаду.

- Ласка! - рявкнул Юки.

Этого хватило. Ласка метнулась в сторону, пробежала по коньку крыши с такой скоростью, будто её лапы не касались черепицы, и одним гибким движением перемахнула на ветку старой яблони. Ветка качнулась, роняя остатки дождевых капель, и ласка уже неслась прочь от фермы, в сторону леса.

- За ней! - крикнул я, хотя Юки уже и так сорвался с места.

Мы бежали. Скотч-терьер - впереди, чёрной молнией рассекая влажный воздух, я - следом, перебирая короткими лапами с такой скоростью, на какую только был способен. Ласка петляла между деревьями, перепрыгивала через поваленные стволы, проскальзывала под низкими ветвями, не снижая темпа. Она была быстрой, очень быстрой, но и мы не лыком шиты - точнее, не тапком биты.

Я слышал, как колотится моё сердце - гулко, часто, где-то в горле. Ветер свистел в ушах, заглушая все остальные звуки. Ветки хлестали по морде, но я не обращал внимания. Впереди была ласка - та, что украла мой жетончик, та, что, возможно, знала, кто за всем стоит. Я не мог её упустить.

Ручей возник внезапно: узкий, но быстрый, с тёмной водой, в которой отражалось серое небо. Ласка, не раздумывая, прыгнула - и приземлилась на противоположном берегу, легко, как осенний лист. Мы с Юки остановились у кромки воды, тяжело дыша.

- Она уходит! - прорычал Юки, лихорадочно оглядываясь. - Нам нужно перебраться!

- Смотри!

Чуть выше по течению, там, где ручей сужался, лежала доска. Старая, скользкая, покрытая мхом - видимо, кто-то когда-то перекинул её как импровизированный мостик, да так и оставил. Мы бросились к ней.

- Давай первым! - крикнул я, но Юки уже шагнул на доску.

Доска заскрипела, прогнулась. Юки сделал ещё шаг, я двинулся за ним. Ласка тем временем исчезла в зарослях на том берегу - только хвост мелькнул и пропал.

Мы преодолели ручей и снова побежали. Впереди был лес - тёмный, сырой, пахнущий грибами и прелью. Ласка вела нас всё глубже, и на мгновение мне показалось, что мы попали в ловушку, но отступать было поздно.

Впереди, за деревьями, послышался шум воды. Не ручья, чего-то более мощного, грозного. Я почувствовал, как воздух стал влажным, почти водянистым, а звук - ритмичным, как работа огромного механизма.

- Насосная станция! - крикнул я. - Там заводь и пороги! Юки, осторожнее!

Но Юки уже вырвался вперёд. Ласка мелькнула на краю заводи, и вдруг остановилась, загнанная в угол. Позади неё бурлила вода, разбиваясь о бетонные опоры старой насосной станции, впереди были мы. Она заметалась, ища выход, и вдруг прыгнула вверх на свисающую над водой ветку старой ивы - тонкую, но достаточно крепкую, чтобы выдержать её вес.

- Нет! - выдохнул Юки и бросился следом.

Он прыгнул на ту же ветку – практически инстинктивный порыв охотника, преследующего свою добычу. Ветка дрогнула, прогнулась и с треском обломилась.

Юки рухнул в воду.

- Юки!

Я прыгнул, не думая. Вода была ледяной - она обожгла, сдавила грудь, выбила воздух из лёгких. Течение подхватило нас обоих и понесло к порогам. Я видел, как голова Юки то появляется над водой, то снова исчезает в пене. Он барахтался, пытался выгрести - но течение было сильнее.

Я вцепился зубами в его загривок. Тащить взрослого скотч-терьера в воде - всё равно что буксировать камень, тянущий тебя вниз: мои лапы горели от напряжения, вода заливала глаза, нос, уши. Но я не разжимал челюстей.

Берег приближался медленно, сантиметр за сантиметром. Я уже не плыл - я просто бил лапами по воде, отталкиваясь от неё, как от твёрдой поверхности. И наконец - дно. Илистое, скользкое, но дно. Я упёрся лапами и, собрав остатки сил, выволок Юки на берег.

Мы лежали на мокрой траве, тяжело дыша. Юки кашлял, выплёвывая воду, я просто лежал, глядя в серое небо, и слушал, как колотится сердце - где-то в груди, в ушах, в кончиках лап.

Ласка исчезла. Ветка, на которую она прыгнула, покачивалась над водой - пустая.

- Она ушла, - прохрипел Юки.

- Да.

- А ты меня спас.

- Да.

Он помолчал. Потом добавил:

- Я подверг тебя опасности. Мы оба чуть не утонули.

Я повернул голову и посмотрел на него. Мокрый, взъерошенный, с прилипшей к носу травинкой, он выглядел не грозным скотч-терьером, а щенком, которого только что достали из лужи.

- Ты ни в чём не виноват. Это я затеял расследование. Это я пошёл по следу. И это я должен был думать головой, прежде чем бросаться в погоню.

- Но...

- Никаких «но», - я с трудом сел. Лапы дрожали от усталости и холода. - Дело зашло слишком далеко - я не имел права подвергать тебя такой опасности. Ты мог утонуть из-за меня.

Юки тоже сел и посмотрел на меня - долгим, изучающим взглядом. Потом сказал:

- Ты меня спас. И я бы сделал то же самое. Мы напарники, Батон. До конца.

Я ничего не ответил. Просто сидел и смотрел, как вода в заводи постепенно успокаивается, как круги на её поверхности становятся всё шире и незаметнее. Ласка ушла, но она вернётся - наглая, юркая, с хвостом длиннее совести. И тот, кто стоит за ней, а я был уверен: она действует ни одна, тоже вернётся.

Думаю, нам следует познакомиться с этим «призраком», нагоняющим страх в округе. Но это будет потом. А сейчас - просто дышать, просто чувствовать, как холодная вода стекает с шерсти. Просто знать, что напарник рядом живой и крайне злой. И готовый идти до конца. А еще не мешало бы раздобыть теплый завтрак. Ох, как же я голоден.

А где-то на ферме, на подоконнике хозяйского дома, белый шпиц смотрел на то, как возвращались из леса две фигуры - мокрые, уставшие, но живые. И он улыбнулся.

- Жаль, - прошептал он одними губами. - Ну ничего. В следующий раз.

Он спрыгнул с подоконника и пошёл к своей мисочке. Пора было подкрепиться.

Глава 8

Ночь на болоте пахла не просто тиной - пахло временем. Так пахнут старые вещи на чердаке: пылью, забвением и чем-то ещё, чему нет названия. Может быть, памятью, может быть, смирением. Луна висела низко, почти касаясь верхушек камышей, и её свет был холодным и острым, как лезвие ножа. В этом свете туман казался живым - он двигался, дышал, обтекал кусты и кочки, словно проверяя, всё ли на своих местах.

Мы с Юки сидели у кромки трясины уже битый час. Вернее, сидел я, а Юки то вставал, то снова садился, то начинал рыть землю лапой, то замирал, прислушиваясь. Энергии в нём было столько, что хватило бы на освещение небольшого дачного посёлка.

- И долго нам ещё ждать? - прошептал он, в очередной раз меняя позу. - Может, он вообще не придёт. Может, призракам нужно приглашение. Или жертвоприношение. У нас, конечно, жертвы нет, но, может, он согласится на утиную шейку? У меня была заначка, но я её съел.

- Призрак не ест утиные шейки.

- Откуда ты знаешь? Ты когда-нибудь обедал с призраком?

Я не ответил. Юки, когда нервничает, начинает болтать: это его способ справляться со страхом. И сейчас, судя по интенсивности болтовни, он нервничал сильно. Честно говоря, я тоже. Легенда о Псе-Призраке была старой, такие легенды не рождаются на пустом месте - в них всегда есть доля правды. Где-то там, на окраине болота, жил пёс с низким, вибрирующим воем, от которого шерсть вставала дыбом. Кто он? Одичавший пёс? Или действительно что-то, во что трудно поверить трезвомыслящему корги?

- Слушай, - начал Юки снова, - а что, если он нас съест? Призраки едят? Я слышал где-то, что призраки питаются страхом. Тогда он будет очень сыт, потому что я, кажется, накормлю его до отвала.

- Тише.

- Что? Я просто спросил. Это нормальный вопрос в нашей ситуации. Мы сидим на болоте, ждём призрака, а у нас даже нет плана. Ты говорил, у тебя есть план. Где план, Батон?

Я собирался ответить - и осёкся.

Туман впереди зашевелился, как занавеска, когда кто-то проходит сквозь неё. Сначала ничего не было. Потом - силуэт. Высокий, очень высокий, гораздо выше обычной собаки. Юки перестал дышать, я тоже.

Силуэт медленно проступал из тумана, и с каждым шагом в нём появлялись новые детали: широкая грудь, мощные плечи, косматая голова, длинные ноги с крупными лапами, которые ступали по болоту бесшумно, как будто вовсе не касались земли. Чёрная шерсть сливалась с темнотой, но глаза... Глаза были другими: они светились. Один - жёлтый, как янтарь, другой - белый, как луна. Два огонька, горящих в темноте сами по себе, без источника света. Два огонька, которые смотрели прямо на нас.

- Это он, - прошептал Юки одними губами. - Призрак.

Я ничего не ответил, язык прилип к нёбу, лапы словно вросли в землю, а в голове билась одна мысль: «Это существо. Настоящее. Живое или мёртвое - неважно. Оно здесь. И оно нас видит».

Огромный пёс стоял в десяти шагах от нас. Он не двигался, не рычал, не скалился. Просто смотрел - и от этого взгляда становилось ещё страшнее, потому что в нём не было угрозы, в нём было что-то другое. Что-то, для чего я не мог подобрать подходящее слово.

Время остановилось.

А потом я резко выдохнул и сделал решительный шаг вперёд.

- Батон, ты с ума сошёл, - прошептал Юки.

Возможно, но, если бы я не сошёл с ума, я бы никогда не стал детективом. Я вышел из-за кустов - медленно, очень медленно, стараясь не делать резких движений. Пёс не отводил взгляда. Его светящиеся глаза следили за мной, и вблизи я увидел, что они не горят - они просто отражают лунный свет.

- Ты Гром, - сказал я. Голос прозвучал тихо, но в ночной тишине каждое слово было слышно отчётливо.

Пёс медленно моргнул, как будто само движение требовало усилий.

- Так меня называли, - ответил он. Голос был низким, грудным, с лёгкой хрипотцой - словно далёкий раскат грома, зарождающийся где-то за горизонтом. – Давно, так давно, что я уже начал забывать.

- Ты не призрак.

- Нет, - он чуть наклонил голову. - Хотя иногда я сам в этом не уверен... Когда долго живёшь один, граница между живым и мёртвым стирается: ты ещё дышишь, но уже не чувствуешь, видишь, но уже не различаешь, помнишь, но воспоминания становятся бледнее тумана.

- Ты тот самый пёс, которого бросили?

Он закрыл глаза - всего на мгновение, но этого хватило, чтобы я успел заметить, как дёрнулась шерсть на его загривке: кажется, я затронул старую, незажившую рану.

- Да. Тот самый.

- И ты воешь каждую ночь. Почему?

- Когда наступает ночь, и луна поднимается над болотом, я снова вижу его вдалеке, укутанным в так хорошо знакомый мне плащ. Но как только я подхожу ближе, он растворяется где-то в тумане. Я зову его, но он все равно уходит, снова и снова, будто не слышит меня. Или больше не хочет слышать, - голос Грома на мгновение дрогнул, и он замолчал.

Что тут скажешь? Передо мной стоял не призрак, не чудовище, не страшный дух из легенды. Передо мной стоял старый пёс, который провёл полжизни на цепи, а вторую половину - в ожидании. Одинокий, забытый, но всё ещё верный.

- Послушай, - сказал я. - Ты не обязан прятаться и быть одиночкой. Вокруг обязательно найдутся, кто тебя не боится, кто поможет и захочет с тобой познакомиться.

Он долго молчал, потом медленно поднял голову.

- Ты странный пёс: маленький, но говоришь так, будто за тобой стоит целая стая.

- За мной стоит стая, - ответил я. – Мои друзья.

И в этот момент я услышал, как Юки позади меня тихо выдохнул. Кажется, он начал верить, что мы выберемся с этого болота живыми.

- Ты сказал, что кто-то ещё ходит по болоту? – напомнил я. - Покажешь, где он ходит?

Пёс посмотрел на меня долгим взглядом - жёлтый глаз горел ровно, белый мерцал. Потом кивнул:

- Идите за мной. Только тихо. Болото не любит громких.

Мы двинулись следом. Гром шёл впереди - огромный, чёрный, и туман расступался перед ним, как будто признавал его хозяином. Он ступал по трясине беззвучно, выбирая невидимые тропы, известные только ему одному, а мы с Юки только старались не отставать.

Путь занял минут пятнадцать. Гром остановился у старого тополя - корявого, с дуплом, из которого торчали сухие листья.

- Здесь. Он приходит сюда каждую ночь.

Я осмотрел землю у корней и увидел свежие следы. Крупные, с перепонками, кажется, гусиные. И запах - тот самый, который я запомнил ещё с прошлого расследования. Мокрая птица.

- Тайник, - прошептал Юки.

- Будем ждать, - сказал я.

- Опять? - Юки вздохнул, но спорить не стал.

Ждать, впрочем, пришлось недолго. Через полчаса в тумане послышалось знакомое шипение, сопровождаемое шорохом волочащейся по земле ткани. Гусь явился. Он был в плаще - старом брезентовом плаще с капюшоном, который был ему велик размера на три. Плащ путался в лапах, цеплялся за корни, но гусь упорно тащил его на себе.

Он подошёл к тополю, огляделся по сторонам (мы с Юки вжались в кусты, а Гром растворился в тумане так, будто его и не было) и начал разгребать лапами дёрн. Под дёрном обнаружилась старая лисья нора - глубокая, сухая, идеальная для хранения краденого.

- Попался, - прошептал Юки и, не дожидаясь моего сигнала, выскочил из кустов. - Стоять! Полиция! То есть... собачья дружина! То есть... стоять, я сказал!

Гусь подпрыгнул на месте, взмахнул крыльями и попытался бежать, но плащ запутался в лапах, и он растянулся на земле, как упавший мешок с картофелем. Через секунду я уже стоял над ним, а Юки прижимал его крыло лапой.

- Ш-ш-што?! - зашипел гусь. - Вы! Опять вы! Это частная собственность! Это моя нора! Я её первый нашёл! У меня есть права! Я буду жаловаться в Лигу защиты пернатых!

- Здесь украденные вещи, - сказал я, заглядывая в нору. - Мой жетон, ошейник Барбоса, лента Мани, колокольчик Зорьки, перо Павла. Всё, что пропало за последнюю неделю. И всё - в твоём тайнике.

- Это не моё! То есть моё, но не всё! То есть... ш-ш-шёрт, - Гусь обмяк. Длинная шея бессильно опустилась на мокрую траву.

Я достал из норы жестяную банку и вытряхнул содержимое. Монеты со звоном покатились по земле и замерли у лап Юки.

- Боюсь, что нам придется это забрать, как вещественные доказательства…

- Не трош-ш-шь! Это мой фонд для поездки в Ш-ш-швейцарию!

- Ты в курсе, что гуси летают на юг бесплатно? - спросил Юки. – У вас же есть крылья…

- Мне не нужно на юг! - взорвался гусь. – Я хочу в Швейцарию! Там другое воздушное пространство и нужны документы, я узнавал! Там озёра! Там чисто! Там гуси - уважаемые члены общества, а не... не посмешище для всего скотного двора! Вы думаете, я не знаю, что они говорят за моей спиной? «Гусь-мечтатель». «Гусь с монеткой». «Крылья есть, а ума нет». Я всё слышу! Я всё знаю!

Он замолчал, тяжело дыша. Глаза его блестели - то ли от гнева, то ли от чего-то ещё. Я смотрел на него и думал: вот он, главный организатор. Гусь с мечтой о Швейцарии. Гусь, который воровал и прятал. Гусь, который дразнил старого пса чужим пальто. Но был ли он главным в этой истории?

- Кто тебе помогал? - спросил я. - Кроме ласки.

Гусь отвёл взгляд.

- Никто. Я сам.

- А кирпич? Кто дал указание сбросить кирпич с крыши?

- Какой кирпич? - он захлопал глазами. - Я не сбрасывал никакого кирпича. Я гусь, а гуси не лазят по крышам. У меня лапы не приспособлены. И потом - зачем мне сбрасывать кирпич? Я же не убийца.

Я переглянулся с Юки. Что-то здесь не складывалось.

- Ладно, - сказал я. - Пошли. На ферме разберёмся.

Мы двинулись обратно. Впереди шёл я с жетоном на ошейнике. За мной - Юки, конвоирующий гуся. Позади, в тумане, бесшумно ступал Гром - огромный чёрный пёс со светящимися глазами. Он больше не прятался и, впервые за много лет, он шел не один.

Глава 9

Я сидел на крыльце хозяйского дома и смотрел, как свет медленно заливает двор: старую яблоню, покосившуюся бочку с дождевой водой, мокрую черепицу сарая. Всё казалось новым, умытым, почти незнакомым. Даже привычные запахи фермы теперь были разбавлены чем-то свежим, почти весенним - хотя до весны было ещё далеко. Тучи, ещё вчера висевшие над головой сплошной серой массой, начали расползаться, открывая островки чистой, вымытой дождём синевы. Воздух, холодный и влажный, был непривычно прозрачен - такой бывает только после долгих дождей, когда природа наконец решает, что с неё хватит, и делает глубокий вдох полной грудью.

Гусь сидел в сарае под замком. Настоящим замком – хозяйский пес, вернувшийся под утро, лично защёлкнул его на двери, выслушав наш сбивчивый доклад. Гусь не сопротивлялся - он вообще притих после того, как его вывели из болота, и теперь только изредка тяжело вздыхал из-за двери.

Ворованные вещи вернулись к хозяевам. Ошейник Барбоса (старый пёс, говорят, прослезился, но я этого не видел и предпочёл бы не слышать - у ветеранов должна быть своя гордость), колокольчик Зорьки (корова уже репетировала что-то торжественное, и колокольчик позвякивал ей в такт), лента Мани - хотя с лентой вышла особая история.

Маня и Арчил ушли на рассвете.

Я видел их со стороны - из-под старой яблони, куда прилёг передохнуть после бессонной ночи. Они шли по тропе, ведущей к лесу, и в этом было что-то до того естественное, что у меня даже не возникло желания их окликнуть. Осёл - с поклажей, нагруженной нехитрым скарбом: старая попона, несколько пучков сушёной травы и морковок. Коза - рядом, без поклажи, но с высоко поднятой головой. Она не оглядывалась. Она смотрела только вперёд - туда, где над лесом разгоралась полоска света.

Юки, лежавший рядом, приоткрыл один глаз и проводил их долгим взглядом.

- Куда они пойдут?

- Куда-нибудь, где ослы и козы могут быть вместе, - ответил я. - Если такое место существует.

- А если нет?

- Тогда они его создадут. Влюблённые - они такие, настоящие творцы своего счастья.

Юки хмыкнул и снова закрыл глаз. Кажется, он был не прочь вздремнуть, но что-то мешало ему - то ли холодная земля, то ли мысли, которые не желали укладываться в голове так же аккуратно, как он сам укладывался на подстилку.

- Знаешь, что меня беспокоит? - спросил он, не открывая глаз. - Гусь, честно говоря, вообще не похож на того, кто способен организовать что-то сложнее кражи монетки из компостной кучи. А здесь целый преступный план: ласка-сообщница, запуганные легендой о призраке животные… Вой, который отпугнет любого, кто попытается найти тайник…

- Я тоже об этом думал.

- И? Кто тогда?

Я не ответил, потому что ответ мне решительно не нравился. Я встал, отряхнулся и пошёл к забору - туда, где ещё вчера сидел Павел, но на заборе никого не оказалось.

Вместо него на верхней перекладине красовался свежий птичий помёт, а под забором, в грязи, валялось несколько сломанных белых перьев - тех самых, что напоминали ему о Марте. Теперь они лежали в грязи, никому не нужные, и я понял: Павел их выбросил сам. Так человек сжигает старые письма - не потому, что они мешают, а потому, что пришло время отпустить прошлое.

Самого петуха я нашёл у коровника. Он стоял перед Зорькой, выпрямившись во весь рост, и его гребень - ещё вчера тусклый и обвисший - снова алел, как осенний кленовый лист. Щетина, торчавшая вокруг клюва, исчезла - только гладкие перья, чистые и блестящие, будто он только что выкупался в утренней росе. Он говорил - негромко, но отчётливо, и каждое слово звучало так, словно он репетировал эту речь всю ночь.

- ...и я хочу извиниться. Перед вами, перед курами, перед всей фермой. Я вёл себя как... как последний дурак. Как петух, который забыл, зачем он здесь. Но сегодня - сегодня я проснулся, посмотрел на небо и понял: мир не рухнул. Солнце взошло, дождь кончился, а я всё ещё жив. И если я всё ещё жив - значит, у меня есть работа.

Зорька всхлипнула - кажется, она была тронута до глубины души. Её телёнок, высунувший мордочку из-за тюка сена, смотрел на Павла с выражением щенячьего восторга: «Вот это да! Настоящий героический петух! Я тоже так хочу!». Павел заметил меня и на мгновение замолчал. Потом кивнул - он больше не был сломленным философом на заборе. Он снова был петухом. Громким, самодовольным и невыносимым, но настоящим петухом.

Я оставил его и двинулся дальше. На душе было странно - не хорошо и не плохо, а как-то... просторно. Как будто большая часть пазла наконец сложилась, и остался только один кусочек. Тот, что лежит у тебя в лапе, но ты не решаешься его вставить.

Я шёл вдоль забора, разделяющего дачные участки, и думал. Думал напряжённо и быстро - мысли проносились одна за другой, не задерживаясь, как осенние листья над мокрой дорогой. Гусь признался в кражах, ласка сбежала, призрак оказался всего лишь одиноким забытым псом. Всё это складывалось в картинку, но картинка была нечёткой, размытой по краям, как старая фотография, которую достали из воды. Не хватало последнего штриха, и я знал, что этот штрих где-то рядом. Ближе, чем кажется.

Я остановился.

В тени куста малины кто-то сидел. Белый, пушистый, с алым бантиком на шее - идеально завязанным, несмотря на ранний час. Он не двигался, просто сидел, обернув хвост вокруг лап, и смотрел на меня. Глаза - две чёрные бусины, в которых не отражался даже утренний свет, словно две маленькие капельки глубочайшей бездны.

- Доброе утро, детектив, - произнёс он. Голос был мягким, почти ласковым, но под этой мягкостью угадывалось что-то другое - как под тонким слоем свежего снега угадывается опасный скользкий лёд. - Или уже день? Трудно сказать после такой ночи. Вы, кажется, не спали?

- Не спал, - ответил я. - Было много дел.

- О, я слышал. Гусь, ласка, болото - целая операция. Признаться, впечатляет, - он слегка наклонил голову, и бантик качнулся. - Знаете, я всегда восхищался ищейками. У вас такая целеустремлённость. Вы идёте по следу, не сворачивая, даже когда след ведёт в болото, даже когда с крыши падают кирпичи, даже когда течение уносит напарника в заводь. Вы всё равно идёте. Это достойно уважения.

Я почувствовал, как шерсть на загривке медленно поднимается - не от страха, а от понимания, холодного и ясного, как утренний воздух. Он перечислял события, которых не должен был знать. Единственный, кто мог знать, - тот, кто сам всё это устроил. Или тот, кто стоял за спинами всех, дёргая за ниточки.

- Ты знаешь слишком много для того, кто не выходит из дома, - сказал я.

- Я наблюдательный, - ответил он. - У нас, шпицев, отличный слух и прекрасное зрение. А ещё мы умеем складывать факты. Вот, например, факт первый: вы хороший детектив. Факт второй: хороший детектив всегда находит виновного. Факт третий: виновный уже сидит в сарае под замком. Дело закрыто, все счастливы, - он улыбнулся, показав мелкие, очень острые зубы. - Кроме вас, детектив. Вас что-то гложет.

Я молчал. Я смотрел на него и понимал: он играет со мной - не как кошка с мышкой, а как шахматист с достойным противником. Только вот правила игры известны только одному из игроков.

- Ты не просто наблюдатель, - сказал я. - Ты режиссёр.

Шпиц ответил, медленно, как будто пробуя слово на вкус:

- Режиссёр? Любопытное определение. Мне нравится. Но, знаете, даже у самого талантливого режиссёра ничего не выйдет без хороших актёров. Гусь - прирождённый исполнитель. Ласка - гениальная актриса второго плана. Забытая прима курочка. А вы, детектив... - он сделал паузу, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. - Вы главный герой. Без вас этот спектакль был бы просто чередой краж: скучной, заурядной, никому не интересной. А с вами... С вами это стало первосортным зрелищем.

- И чем закончится спектакль?

- О, это зависит от вас, - Шпиц поднялся, потянулся и направился к дому. - Хороший режиссер всегда сможет найти достойный сценарий, чтоб поставить спектакль на новой сцене. Вы не находите?

Он исчез в доме - бесшумно, как призрак в тумане. Только дверь тихо закрылась за ним, отрезая его от внешнего мира. Или, наоборот, запирая внешний мир от него.

Я повернулся и пошёл домой. Дело было закрыто - формально. Гусь пойман, вещи возвращены, легенда о призраке развеяна. Но где-то глубоко внутри, под слоем усталости и облегчения, я знал правду. Ту самую, которую не запихнёшь в сарай под замок и не предъявишь как улику.

Говорят, трудно быть хорошим мальчиком. Но ещё труднее - знать, что зло не носит чёрный плащ и не прячется на болоте. Зло может незаметно проникнуть в твою жизнь, спать на шёлковой подушке, есть с рук и отзываться на милое имя. И пожелать тебе доброго утра.