Торимоно

Пролог

Одно слово может изменить твое решение.

Одно чувство может изменить твою жизнь.

Один человек может изменить тебя.

Конфуций

В пространствах между мирами кого только не встретишь… Тут и суетные, пустые человеческие души, давно забытые в мире людей и не нашедшие себе места в мире горних дорог, и души просветленных подвижников, не сумевшие пока выбиться в вечного коловращения смертей и перерождений, и чёрные демоны подземного царства, и духи звёзд, и мелкие, как пыль, духи оборотней.

Он – маленький лисёнок Золотая Скрижаль, много раз возвращался сюда, медленно двигаясь по пути последовательных перевоплощений, и ныне его, уже Девятихвостого Лиса, ждало последнее из них.

Но старый грех полузабытого рождения снова оказался не изжит, грех преступления и принуждения. И теперь он мог слиться только с тем, кто добровольно примет его, и долгом его последнего земного бытия будет охрана Закона.

Золотая Скрижаль вздохнул. Найти того, кто сам согласится впустить его в свою душу? Того, кто откажется от удовольствий и жизненных благ в пользу Истины и праведности? Смеются над ним, что ли?

Он медленно летел в холодной межзвёздной пыли туда, где ему предстояло скитаться вечно, и, наконец, опустился полупрозрачной тенью на столицу Хейан-кё. Город спал, и только длинные ветви весенних ив возле дворца Судзаку медленно шевелил ночной ветерок, да откуда-то издали доносился тихий плач, сходный с кошачьим мяуканьем.

Лис осторожно приблизился. У изгороди притулился худенький мальчонка лет пятнадцати и тихо скулил, вытирая глаза кулачками.

—Тебя обидели? — Золотая Скрижаль рассмотрел в темноте, что ребенок хил и тщедушен, но довольно красив.

— Кто здесь? — мальчишка вскочил на ноги и испуганно огляделся. — Ой, ты лис?

—Ты что, видишь меня? — Золотую Скрижаль поразило, что мальчик не только увидел его, но и безошибочно рассмотрел его сущность.

— Конечно, ты же стоишь передо мной.

— Меня не все видят. Но как твоё имя и что тебя огорчило?

Мальчик наклонил голову и помотал ею.

— Имя? Они говорят, что у меня нет прав ни на какое. Отец бросил мою мать.

— Из-за этого ты плакал?

— Нет. Это прошло. Моего учителя, лучшего человека на земле, изгнали из Палаты Наук, и вчера он умер, никому не нужный, всеми забытый, а я бессилен отмстить за него, потому что я — никто и ничего не могу сделать.

Лис хитро улыбнулся.

— Мир устроен сложно, малыш. Кто выше всех людей? Император. Кто выше императора? Боги. Кто выше богов? Никто. А никто – это ты.

Мальчик, пораженный словами Лиса, выпрямился, но тут же и рассмеялся.

— А ты шутник…

— Не совсем. Но, если говорить серьёзно, месть губительна для мстящего. Мстя, легко сквитаться несоразмерно проступку человека, создав порочный круг мести, когда месть рождает новую обиду, требуя новой мести. Поэтому тому, кто делает месть своей целью, Конфуций советовал вырыть могилу и для себя тоже.

— А у Конфуция изгоняли учителя? И он смирился с этим и спокойно пил чай?

Лис растерялся. В земных воплощениях ему как-то не доводилось сталкиваться с Конфуцием.

— Не знаю, малыш.

— Я хочу отмстить не за свою обиду. И это не месть, а восстановление справедливости. А это совсем не одно и то же.

Лис напрягся.

— Ну, раз так, малыш, я могу усилить тебя. Если ты позволишь мне вселиться в тебя, я отомщу за тебя тем, кто нарушил закон.

Мальчишка затряс головой.

— Нет. Пусть я — никто, но я положу жизнь, чтобы восстановить справедливость. А когда в тебя вселяется лис, просто будешь одержимым, как старый Инари-кун, что вечно беснуется на рыночной площади и кричит, что хочет жареного тофу.

Лис поспешно замахал лапами.

— Нет-нет. Этого не будет. Сам я могу принимать сотню обличий, мне подвластны четыре стихии, я обладаю всеведением: знанием прошлого и догадками о будущем. Я помогу тебе, выучу…

— Ты лжёшь, — перебил мальчик. — Ты не знаешь ни прошлого, ни будущего. Ты даже на знаешь моего имени!

Лис усмехнулся.

— Почему? Я просто предпочитаю, чтобы мне сами представлялись. Мать зовёт тебя Хирохито, она из рода Аривара, но твой отец принадлежит к роду Камицукэно. Он крупный чиновник при дворе, у него есть еще один сын, законный, его зовут Тэрухито... Они не признают тебя членом семьи.

Лис подлинно видел прошлое, и заглянув туда, узнал, что у малыша Хирохито в самом деле никогда не было друзей-сверстников. Через стену от них жил на покое старик Киёвара-но Цунэ, бывший ректор, начальник Дворцовой палаты наук и образования, отставленный от должности из-за придворных интриг. Оспа унесла у него сына и дочь, и малыш Хирохито, с трёх лет перелезавший через ограду к старику, был единственным собеседником бывшего чиновника.

Старик от безделья начал учить его, и мальчонка рано освоил книжную премудрость, уже в девять лет знал наизусть основные труды конфуцианских классиков и сочинения китайских историков. Киёвара не умел воспитывать детей и не затруднялся этим, разговаривая в ребёнком так, словно говорил сам с собой, и сам не заметил, что отрок постепенно стал говорить с ним, как равный с равным.

Киёвара научил Хирохито слагать стихи, писать тушью, расписывать веера, рассказывал о жизни при дворе и постепенно привязался к малышу, как к внуку. Малыш тоже льнул к старику, как к отцу, до самой его смерти.

Вторым собеседником Хирохито был монах Тэнко из храма Киёмидзу, любивший сочинять стихи о красоте луны, затемнённой облаками. От него мальчишка узнал, что человеческая жизнь — беззащитное пламя лампы, открытое ветру, а мир всего лишь постоялый двор для путника. Бредить суетными целями – всё равно, что инкрустировать лёд или рисовать на воде. Воробьи в Кангаку-Ин чирикают «Мэнцю», и мальчик, продающий рисовые колобки у ворот храма, не учась, читает сутры. Хирохито быстро освоил буддийский канон и обучился храмовым танцам.

Вскоре Хирохито встретил на празднике мальвы скульптора Масухито, вырезавшего из камфорного дерева маски для театра. Резчик поведал мальцу, что маска в ритуале становится торимоно, вместилищем божества. Равно и лицо человека, добавил мастер, отражает его суть и движения души, и только невидимая маска, надетая человеком, может скрыть их, придав ему иной образ и иную суть, и ум человека есть умение различать маски.

Эти трое и были единственными учителями Хирохито.

Мальчик удивился и умолк. Потом всё же заговорил.

— Это странно. Получается, ты всемогущ, а я никто. И ты спрашиваешь моего дозволения вселиться в меня? Почему?

— Ты – лучшее вместилище для моего последнего воплощения. Ты алчешь справедливости. Я пройду с тобой бытийными стезями, помогу восстановить справедливость, а потом, когда придёт мой срок, исчезну.

Хирохито задумался.

— Учитель говорил, что важно знать имя того, с кем говоришь, особенно, если пускаешь его в дом. А ты хочешь войти в дом моей души. Как твоё имя?

— Если пообещаешь не произносить его на людях, то меня зовут Золотая Скрижаль. Но лучше зови меня просто Лисом, Кицунэ.

— И у тебя девять хвостов? Значит, ты живешь уже тысячу лет?

Лис невесело рассмеялся.

— Да нет… Когда под деревом Бодхи царевич Шакьямуни обрёл просветление и стал Буддой, я уже несколько сотен лет таскал кур у крестьян во Вриндаване и Барах Пуре. Сожрал не меньше десяти тысяч жирных откормленных петухов и сочных куриц. За это и расплачиваюсь до сих пор.

Мальчик неожиданно погладил лиса по голове.

— А теперь ты должен блюсти закон и быть аскетом? Жалко тебя...

Золотая Скрижаль оторопел. Его никогда не жалели и никогда не понимали.

— Ну, что-то вроде того, — промямлил он.

— Ясно. Ты тоже несчастен и деваться тебе некуда. Хорошо, Золотая Скрижаль, я доверяю тебе. Моя душа – твоя. Но мстить я буду сам.

Лис растерялся. За длинную череду земных перевоплощений он никогда не слышал слов о доверии. Никто и никогда не доверяет лисам-оборотням: такая уж репутация. Все знали, что лиса-оборотень умеет не только создавать иллюзии и принимать любое обличье по своему желанию, она так же может вселиться в тело любого человека, изгнав его собственную душу. Чаще всего одержимый кричал, смеялся и лаял, мог бегать голышом по улицам, выкрикивая грязные ругательства и швыряя предметы, порой же, напротив, выказывал признаки удивительной учености. Лисы-колдуны любого одурачат – это знали все от мала до велика.

И мальчонка, разумеется, тоже знал это.

И, тем не менее, решил довериться — ему? Не безумный же он? Любопытство взяло верх, и Золотая Скрижаль заклинанием раскрыл Книгу Бытия в пространствах между мирами и расхохотался. Хирохито оказался девятым воплощением Киби-но Макиби, великого министра юстиции, триста лет назад применившего конфуцианские принципы в государственной системе.

Лис перестал удивляться. И тогда случилось удивительное: дух Девятихвостого Лиса не поглотил и не уничтожил дух Хирохито, напротив, они слились воедино, как две танцующие брачный танец змеи. Камицукэно не стал Девятихвостым Лисом, ибо остался собой. Он не был одержим Лисом. Хирохито призвал Лиса сам и слился с ним, не покорившись ему. А Древний Лис не стал Камицукэно, он лишь проступал временами в деяниях и мыслях мальчика.

Глава 1. ПЕРВОЕ ДЕЛО КАМИЦУКЭНО

Каждый может стать благородным мужем.

Нужно только решиться им стать.

Конфуций

…После полуночи, в четвертый день пятой луны, Хирохито мрачно смотрел в окно. На тарелке лежали куски жареного сыра тофу. Из небольшого бронзового зеркала бесшумно появилась белесая дымка, соткавшаяся в фигуру лиса. Он принялся за трапезу. Потом посмотрел на Хирохито.

— Любование природой — тяжкое занятие, мой мальчик. Снегом в саду на открытой галерее любоваться холодно. Каплями дождя наслаждаться сыро, листопадом — интересно, пока ветер не швырнёт тебе листья вместе с пылью в морду, как произошло сегодня со мной, — заговорил, опустошив тарелку, Золотая скрижаль.

Хирохито отрешенно кивнул.

— Но что с тобой? Разве дела твои не блестящи?

Хирохито пожал плечами. Он полгода назад поступил в императорский университет Дайгаку, или Палату наук, легко сдал вступительные экзамены и уже успел приобрести славу юного дарования. За его спиной шептались, декан Окинага уже несколько раз приглашал молодого человека на чай в своих покоях. Так как за последние десять лет такой чести удостаивались весьма немногие, проще сказать — единицы, об этом тоже шептались — немного завистливо. А немного потому, что молодой человек, кроме блестящих знаний, отличался удивительной вежливостью и обходительностью: никогда не грубил товарищам, не оскорблял тех, кто был ниже его, и не заискивал перед вышестоящими, был одинаково любезен со всеми.

Но сам Камицукэно полагал, что только теряет время, что не забывал высказать Лису.

— За полгода я ни на волос не приблизился к тем, с кем поклялся свести счёты за учителя. Я видел издали того, кто написал донос на Киёвару, но у меня нет доступа в книгохранилище и архив.

Лис покачал головой.

— Ты излишне торопишься. Завтра у тебя появится возможность сделать первый шаг. Не упусти свой шанс.

—Ты уверен? — резко вскочил Камицукэно.

Лис твёрдо кивнул.

— Да. Не будь излишне скромен, но избегай самонадеянности. Я могу помочь...

Камицукэно покачал головой.

— Нет, это только моя месть.

— Но я чувствую себя бесполезным.

— Мне бы твои заботы, Золотая Скрижаль.

За минувшие полгода Лис действительно часто чувствовал себя бесполезным. Хирохито был очень умён, быстро схватывал самые сложные положения наук и самые утонченные вершины искусств, иногда задавал Лису вопросы о былых веках и часто болтал с ним, но никогда не воспользовался способностями Лиса, хотя тот неоднократно предлагал их ему. Лис же полагал, что помощь его всё равно понадобится Хирохито и терпеливо ждал...

…Палата Наук занимала четыре городских квартала к югу от величественного императорского дворца. Её главные ворота располагались прямо напротив парка, где император устраивал летние приёмы. Ступив за эти ворота и оглядев черепичные крыши учебных корпусов под колышущимися ветвями старых сосен, любой прохожий мог полюбоваться на таблички с позолоченными китайскими иероглифами во дворе храма Конфуция и очертаниями деревянных изваяний в человеческий рост. Великий учитель Конфуций возвышался над всеми, занимая почётное место посередине специального возвышения, одним своим видом создавая атмосферу интеллектуального величия и умственного превосходства.

В маленьком дворике храма почти всегда было пустынно, но из соседнего двора, где располагался факультет искусств, доносились звуки лютни. Тенистая аллея вела к учебным корпусам — классической китайской литературы, математики и права. Факультет классической китайской литературы считался самым престижным: здешние преподаватели имели самые высокие ученые степени, а выпускники из родовитых семей попадали отсюда на почетнейшие государственные должности. Сейчас, на исходе часа Петуха, огромный зал, откуда в будни доносились лишь бодрые голоса студентов да сухое монотонное жужжание профессоров, был наполнен суетой, бегающей челядью и ароматами снеди. Сегодня был пятый день пятой луны, не только храмовый праздник, но и день основания факультета китайской литературы.

По традиции в карнизы были воткнуты цветы ириса на длинных стеблях и пушистые веточки чернобыльника, к шарам из искусственных цветов крепились кисточки длинных пятицветных крученых нитей для отпугивания злых духов. Снизу шел ароматный пар: там готовили особые рисовые клецки на бамбуковых листьях, и завернутые в дубовые листья мясные лепешки. А как же иначе? Еще неделю назад стало известно, что в Палату наук поздравить профессоров и лучших студентов пожалует сам всемогущий Фудзивара-но Канэиэ, бывший регент малолетнего императора, его дед по матери. Вообще-то уже год, как Канэиэ передал свои полномочия сыну Мититаке, а сам из-за болезни принял монашество. Однако появлялся он при дворе частенько, и все знали: его приказы исполнялись куда быстрее, чем указания сына. Он по-прежнему был всесилен.

Известие о его визите так переполошило факультет, что занятий в последнюю неделю почти не было. Так как ректор университета в связи с ритуальным запретом на месяц затворился в монастыре, никогда ещё его заместитель, декан факультета китайской литературы Окинага, не пользовался такой любовью и вниманием собратьев и коллег по храму знаний: ведь именно от него теперь зависели списки приглашённых.

В число последних, разумеется, не могли не войти декан факультета искусств Исоноками, пожилой декан факультета математики Сакамото и декан юридического факультета Кумэ. Но приглашать ли их заместителей? Удостоить ли возможностью блеснуть красноречием на глазах регента рядовых преподавателей? Кто из лучших студентов достоин занять место за таким столом? Какие места кому отвести? — все эти вопросы будоражили весь университет. И пока помощники деканов просиживали часы в библиотеке, готовя поздравительные речи для начальников, а зал украшали картинами лучших преподавателей факультета искусств, Палата наук шумела, как растревоженный улей.

Хирохито Камицукэно вся эта возня ничуть не занимала: декан сразу, ещё шесть дней назад, сообщил, что он, как лучший студент, уже приглашён и будет сидеть возле трёх братьев, сыновей Отохиры — блестящих выпускников Палаты наук Ясумаро, Накамаро и Тоёмаро. Выступать ему не придётся, разве что особо попросят. Тогда ему следует подняться и сказать несколько прочувствованных слов от лица молодых студентов о преемственности традиций университета, добавив пару мудрых фраз из учителя Конфуция. Хирохито согласно кивнул, выразив готовность сказать всё, что надлежит в подобном случае. Сейчас он миновал кучку юношей в хлопковых тёмных кимоно, таких же, в какое был облачён сам. Даже за праздничным столом им не дозволили надеть ничего светлого, дабы не затенять профессорский состав.

Заместитель декана математического факультета Таданобу и преподаватель математики Тагути уже оставили свою повседневную одежду, облачившись в церемониальные наряды. Назначенные распорядителями празднества, они внимательно озирали столы, пытаясь заметить любой непорядок, поправляли картины на стенах, оглядывали помост, приготовленный для гостя.

Наконец от ворот храма Конфуция послышался негромкий бой ритуальных барабанов, и на университетском дворе показались охранники регента — шесть бравых молодцов с плечами такой ширины, что встречавшей регента толпе пришлось потесниться. За ними выступал бывший сэссё[1] Фудзивара-но Канэиэ, грузноватый мужчина лет пятидесяти, выглядевший весьма величественно даже в монашеском одеянии.

Все последовали за ними в храм, где прошло короткое богослужение, затем гость и профессора направились в зал, строго по рангам и званиям. Хирохито, хоть и оказался за столом на максимально отдалении от регента, почти возле парадных дверей, издали прекрасно видел, так Канэиэ проводили к месту на возвышении во главе стола, как справа от него сел Окинага, в некотором роде виновник торжества, а слева, к удивлению Камицукэно, заместитель декана математического факультета Таданобу. За Окинагой сел Исоноками, декан факультета искусств, а возле Таданобу присел декан юридического факультета Кумэ. За столом зашептались, что Сакамото, пожилой декан факультета математики, прийти не смог: ему сильно недужилось. Никто не удивился: Сакамото было далеко за семьдесят.

Все внимание Хирохито было приковано к всесильному регенту. Жестокость и властность читались в твёрдой линии рта и резких жестах рук, теребящих веер. Камицукэно понял, что празднество Фудзиваре не в радость: он был чем-то обеспокоен, а здесь просто отбывал обязательную повинность. Он улыбался, не разжимая губ, лишь поглаживая небольшую бородку, выслушивал здравицы с короткими кивками, мрачно оглядывая ломящийся от яств стол и картины на стенах.

Профессоров, особенно Окинагу, это беспокоило. Университет существовал на нередкие подношения богатых родителей и меценатов, но львиная доля бюджета приходилась на правительственные выплаты Палате наук, и без того год от года сокращавшиеся. От милости или гнева этого человека зависели и жалование профессоров, и стипендии лучшим студентам, да и благополучие всего университета. Неужто они не потрафили Фудзиваре?

Как назло, погода на закате начала портиться. Массивные тучи с востока затянули небо мраком, чью черноту изредка прорезали быстрые молнии. Грома из-за игравшей музыки почти не было слышно, но аппетита это никому не прибавляло.

На входе послышался шум. При звуке раздвигающейся двери декан Окинага сердито поднял глаза, но в проеме мелькнул человек из свиты регента. Он быстро, почти бегом, обошёл стол и протянул Фудзиваре свиток. Регент поспешно развернул его, точно давно ждал этого известия, прочел и опустил в рукав, благодарно кивнув посыльному. Морщины на его лбу и у глаз разгладились, а лицо на глазах помолодело.

Канэиэ теперь улыбнулся произносящему речь профессору права Такахаши, даже кивнул на его льстивые слова. У всех отлегло от сердца: деканы тоже заулыбались, профессора зашевелились, студенты оживились. После Такахаши слово было предоставлено Фудзиваре Ясумаро, известному поэту. Музыка чуть стихла, уступая место чтецу, но едва тот начал, как случилось нечто совсем уж неожиданное: ветром за окном сорвало раму-ситоми, и его порыв, ворвавшись в зал, разом загасил три больших светильника, освещавших стол.

Воцарилась темнота, которую усугубила внезапно смолкшая музыка: ветер разнёс по полу нотные листы музыкантов. Все замерли, и только тощий преподаватель права Коро, по прозвищу Жгутик, тоже бывший распорядителем и сидевший рядом с Камицукэно, быстро оказался в потёмках у раздвигающихся дверей, открыл их и крикнул слуг, потребовав принести света и закрыть окно. В зал почти тут же вбежали двое челядинцев с факелом. Один водворил на место раму, другой зажег светильники.

Теперь оказалось, что ветер сорвал со стены одну из лучших картин «Мудрого Лиса, обладающего всеведением», нарисованную преподавателем факультета искусств Нёво перед тем, как уйти в монастырь. По счастью, картина не пострадала и не была сильно измята. Её тут же повесили на место. Ясумаро, дальний родственник регента, оглядев эту суету, поморщился и снова выпрямился, набрав полные легкие воздуха и намереваясь начать чтение сначала.

Увы, враждебные духи сегодня явно не благоволили к поэзии: с середины стола вдруг раздался визг, столь надрывный и высокий, что показался женским. Визжал один из профессоров факультета искусств. Морщинистыми лицом и шеей он напоминал рассерженную черепаху, но, так как преподавал вокал, никто не удивился силе его голоса.

Профессор не сводил глаз с неподвижно сидевшего рядом с регентом заместителя декана математического факультета Таданобу. Точнее, он смотрел не на самого Таданобу, бледного человека лет сорока пяти с редкими волосами, ибо чего в нём было рассматривать? Все ошарашено уставились на большой нож, вошедший в его грудь по самую рукоять, под которой на парчовом церемониальном платье учёного расплылось огромное кровавое пятно.

...Послышался топот дюжины ног. Вокруг Канэиэ, закрыв его со всех сторон собой, запоздало столпились телохранители. Начальник охраны Норисада, со свистом вытянув из ножен катану, мрачно оглядел застолье. Его угрюмый тяжёлый взгляд, пробежав по лицам, остановился на декане Окинаге. Тот успел вскочить на ноги, да так и замер с отвисшей челюстью, глядя на зарезанного. На лице его застыли ужас и то выражение полной безнадёжности, какое рождает лишь смертный приговор.

Это и вправду был конец. Декан мгновенно понял, что удар в грудь Таданобу был нанесен в те короткие мгновения, когда погасли светильники. Очевидным было и другое: никто не стал бы так рисковать, чтобы убить чиновника пятого ранга, жалкого заместителя декана не очень-то и известного и престижного факультета. Таданобу был честный служака, которому после смерти престарелого Сакамото светило повышение: место декана. Для одних высокое назначение — заслуга головы, для других — награда за многолетнее терпение ягодиц. Таданобу высидел своё, но до назначения ещё дожить надо было. Он вот не дожил.

Было ясно, что убийца просто просчитался: в темноте не добежал каких-то трёх сяку до того, на кого действительно покушался. Разумеется, его целью был регент. Окинага почувствовал, как из-под ног уходит пол, и нервно ухватился за плечо стоявшего рядом своего собутыльника, декана Исоноками, тоже до смерти перепуганного. Если бы не смерть, прошедшая совсем рядом с ними так, что почти задела своим чёрным саваном колени сидящих за столом и стоящих вокруг него, Окинага, может быть и сообразил, что он отвечал только за организацию богослужения и застолья, а охраной регента ему заниматься никто не поручал. Но сейчас страх настолько парализовал беднягу, что он думал лишь о том, что это конец его карьеры.

Судя по шепоткам вокруг, мысль, что покушавшийся хотел убить регента, пришла в головы и всем остальным. Все лица казались испуганными, перекошенными и бледными.

Глава охраны регента Норисада, человек бывалый, хоть и понимал, что основательно проштрафился, действовал быстро и умело. Велев двоим телохранителям оставаться рядом с Канэиэ, он отправил остальных к дверям и окнам, приказав не выпускать никого из зала, а своего личного помощника спешно отослал в полицейское ведомство.

Всем было понятно, что покушавшийся на Фудзивару ещё здесь, в зале, ибо никто, если он не демон или лисица с девятью хвостами, не успел бы воткнуть нож в грудь Таданобу, обежать стол с сорока гостями и выбежать в дверь — и это всё за те мгновения, пока зал был погружён в темноту. Да и побеги он к дверям — столкнулся бы с входящими слугами. Ясно, как день: он вернулся на своё место за столом.

Но на какое место? Столы были расставлены друг напротив друга буквой ко: コ, в торце сидели регент и четверо деканов, остальные гости были рассажены за два длинных стола и видели гостей на противоположной стороне. Двадцать с одной стороны и двадцать с другой. Всего сорок. Если задуматься, то любому пробежать с конца стола до его торца можно было за несколько мгновений. А может, он и не бегал вовсе?

Подозрительный взгляд Норисады вернулся к регенту и прошёлся по деканам, сидящим и стоящим рядом с Канэиэ. Да, этим четверым в темноте просто руку протянуть было достаточно.

Правда, они всё здорово испуганы, да только мало ли он видел перепуганных убийц? Другое дело, зачем им это? Они же зависят от милостей Фудзивары, как урожай риса от солнца, как нищий от подаяния. И решиться на такое?

Тем временем первое потрясение проходило, гости за столом начали шевелиться и шептаться. Однако никто не вскакивал и не требовал отпустить их. Все понимали, что влипли, и основательно. Только Ясумаро, как и не прочитавший подготовленное стихотворение для своего высокопоставленного родственника, что-то с досадой бормотал сквозь зубы. Пожалуй, только его одного можно было с уверенностью исключить из числа подозреваемых: его силуэт был виден на фоне открытой двери, и он, когда зажгли светильники, находился возле музыкантов, там же, где стоял до того.

Регент, чудом избежавший смерти, как ни странно, не выглядел ни испуганным, ни потрясенным. Он молча, отодвинув плечо охранника, озирал убитого, бледностью лица уже сравнимого с призраком. Труп не упал, но точно оперся на стол, на котором лежала его бледная рука с зажатыми в ней палочками. Было ясно, что он не ожидал удара: на лице его застыло то выражение умеренной радости, какое было в последние минуты жизни. Был ли он действительно рад? Неизвестно, но если и нет, для посмертной маски трудно было придумать лучшее выражение.

Канэиэ сел на свое место на возвышении, сгорбился и тяжело вздохнул. Сейчас любой бы дал бы ему его шестьдесят. Он не собирался пока наказывать охрану: пусть сначала разберутся. Чьи же это происки? На протяжении последних лет было немало попыток отстранить от власти регентский дом Фудзивара. То наглец из императорского дома Тайра Масакадо объявил себя «новым императором», то в Санъё против правительства выступил Фудзивара Сумитомо. Мятежи, понятное дело, подавили, а зачинщиков казнили. Дед Канэиэ был регентом при несовершеннолетнем императоре и первым министром, дядя — первым министром, канцлером и регентом при собственном внуке, малолетнем императоре, отец Моросукэ — правым министром. Однако высокое рождение ещё не гарантировало ключевых постов. Отец Канэиэ был лишь вторым сыном в семье. Впереди по административной лестнице поднимался его старший брат. А у того было два своих сына. Да и Канэиэ у своего отца был только третьим.

Однако судьба Канэиэ сложилась непредсказуемо. После кончины его дяди Санэёри, первым вельможей стал не кто-либо из его сыновей, а его племянник, старший брат Канэиэ, Корэтада. Но через два года после смерти дяди по неизвестной причине умер и он. При дворе много о том болтали, да только зря.

Канэиэ в год смерти брата был возведён в ранг старшего советника, которые замещали любого из министров во время его отсутствия. Казалось бы, двери к вершинам были для него распахнуты. Однако чем ближе вершина, тем сложнее узоры интриг. На всех ключевых постах преемником старшего брата стал средний брат, Канэмити, который не замедлил укрепить свои позиции, выдав замуж за императора свою дочь. Однако воспользоваться результатами не смог, потому что вскоре умер. Отчего? Некоторые болтали, что это он, Канэиэ, руку приложил. Чепуха. Не прикладывал.

Средний брат при жизни недолюбливал младшего. Чтобы к нему не перешла вся полнота власти, он завещал высшие посты двоюродному брату Еритаде. Тот, как водится, выдал замуж за императора свою дочь и стал ждать появления августейшего внука, чтобы занять при нём должность регента и обеспечить себе безраздельную власть.

Отстранённый от власти Канэиэ на досуге женился на дочери губернатора одной из самых богатых провинций Сэтцу. Тесть обеспечил материальное благополучие Канэиэ, а зять при необходимости поддерживал тестя в Высшем государственном совете. Немного времени спустя благосклонным вниманием Канэиэ овладела дочь губернатора провинции Муцу, где находились месторождения золота. Укрепив свои финансовые позиции, Канэиэ выдал свою дочь Сэнси замуж за императора Энъю, уже женатого на дочери его двоюродного брата Ёритады. И тут ему повезло: в то время как дочь Ёритады оставалась бездетной, Сэнси родила мальчика, который и был провозглашен наследником престола, а три года назад в возрасте семи лет стал императором Итидзё.

Канэиэ вздохнул. Понятное дело, такая удача многих злила и даже приводила в бешенство. Сколько во дворце желающих свести с ним счёты, отправить в ссылку или даже того хуже, просто убить? Десятки? Сотни? Все улыбаются, кланяются, а что подлинно таится в этих завистливых, червивых душах? Он давно уже не ходит никуда без охраны, так вот вам: и охрана не помогает. Ведь сейчас его, что и говорить, спасло только чудо.

Подоспели полицейские следователи: дело, что и говорить, намечалось громкое. Покушение на регента, деда самого императора - это государственное преступление, шума будет много. Следователи со злостью оглядывали зал: все они люди, и всех вызвали на службу, оторвав от праздничных застолий. Не так они думали праздник отметить, ох, не так. А самое-то главное, народу тут полным полно, и как разыскать в этой толпе злоумышленника?

Гости столь неудачно завершившегося застолья, ещё утром мечтавшие о нём, теперь проклинали всё на свете. Было совершенно ясно, что ночью они домой не попадут, никого из них никуда до утра не выпустят, и хорошо, если к утру следователи сумеют во всем разобраться.

Братцем Ясумаро Тоёмаро, тоже поэтом, в отчаянии была высказана мысль, что злоумышленники на самом деле могли прокрасться снаружи, воспользовавшись непогодой. Они могли выбить ситоми да и метнуть нож, только промахнулись. Несколько минут эта версия владела умами, да только недолго, совсем недолго. Её шутя опроверг Норисада, выглянувший с фонарём за окно, а потом и выпрыгнувший через окно на задний двор. Оказалось, что следов на земле никаких, а снаружи из окна торец стола не виден. Правой рукой туда нож не метнешь, а левой это сделать невозможно из-за того, что грудь убитого закрывали головы гостей, сидящие вдоль стен. А ведь ещё и темнота была кромешная. Нет, эта идейка не годилась.

Разговор следователей уже шёл о том, чтобы всех гостей празднества, включая деканов, сопроводить в полицейское ведомство, да распихать до утра по камерам, хотя бы по десять человек, когда общий шум и неясный ропот толпы перекрыл чей-то глубокий звучный голос.

— Могу ли я дерзнуть обратиться к господину регенту и господину декану Окинаге?

Все обернулись на говорившего. Это оказался молодой Камицукэно Хирохито, остановившийся посередине зала у стола, заслонив собой картину Мудрого Лиса. До этого он, не привлекая внимания следователей, незаметно обошёл весь стол, не доходя десяти шагов до помоста, где сидел регент с охраной. В ответ на его слова сидевший Канэиэ поднял голову, а Окинага резко обернулся на говорившего.

— Камицукэно? – декан даже бездумно сделал несколько шагов навстречу студенту. — Что… ты что-то хочешь сказать? — он тяжело сглотнул слюну в пересохшем горле.

— Да, Окинага-сан, мне просто не хотелось бы выглядеть дерзким юнцом, который лезет не в своё дело. Если господа следователи и сами уже во всём разобрались, я не стану…

Теперь на ноги поднялся и регент.

— Сейчас неважно, кто как выглядит. Если есть что сказать, говори. Ты что-то видел?

Сзади Камицукэно тут же оказался и начальник охраны Норисада.

Камицукэно кивнул и спокойно начал:

— Мне просто показалось, что происшествие должно быть расследовано немедленно, иначе оно навлечёт неприятности на многих достойных людей и уронит репутацию университета.

Окинага в ответ на это энергично и даже немного истерично закивал, но регент и начальник дворцовой охраны не шелохнулись. Хирохито размеренно продолжил:

— Однако должен сказать, что это убийство вовсе не было неудавшимся покушением на Фудзивару-сама. Поверьте, это не так. Убийца метил именно в того, кого убил, и ничуть не ошибся с жертвой.

— Почему ты так решил? — подозрительно спросил Норисада.

— Простое наблюдение. Взгляните сами, — Камицукэно обвел рукой праздничный стол, все ещё ломившийся от угощений. — На этом столе через равные промежутки стоят восемь блюд со свининой, к каждому блюду прилагается нож. Семь ножей и сейчас находятся на блюдах. Отсутствует только тот нож, который находился на блюде, стоящем слева от Фудзивары-сама.

В этом углу сидели убитый заместитель декана математического факультета Таданобу, а за Таданобу — декан юридического факультета Кумэ. Дальше, уже с другого торца стола, были рассажены трое профессоров — преподаватель математики Тагути, преподаватель земельного права Такахаши и преподаватель каллиграфии Энои. Кроме убитого, только эти четверо могли, не привлекая внимания, спокойно дотянуться до ножа или незаметно взять его в руку, отрезая мясо.

При этом ясно, что замысел убийства родился спонтанно. В голове убийцы не было никакого продуманного плана, и не задуй ветер светильники и не окажись в его руке ножа, взятого с блюда, Таданобу-сан был бы жив. Тут же убийца сообразил, что имеет возможность лишить его жизни совершенно безнаказанно. Он был уверен, что все решат, будто убийца ошибся в темноте. На этом и строился замысел. Ведь тогда будут искать не убийцу Таданобу, а покушавшегося на Фудзивару-сама. Но у убийцы нет и не было никакого повода для убийства регента. И потому он считал, что находится в полной безопасности.

Канэиэ резко выдохнул.

— Ты хочешь сказать, что целью убийцы был этот декан? Но зачем кому-то его убивать?

Камицукэно низко склонившись, мягко поправил регента.

— Он — заместитель декана, Фудзивара-сама. Деканом является господин Сакамото. И боюсь, это и есть причина убийства.

— Что? Почему? И кто тогда убийца?

— Если я правильно определил причину этого преступления, имя становится очевидным. Это господин Тагути.

— Что? — преподаватель математики вскочил, как ужаленный. — Да как смеет этот щенок обвинять меня? Мы с Таданобу всегда были друзьями, и между нами не было никаких ссор! Зачем мне убивать его?

Хирохито пожал плечами.

— Как сказал наш учитель Конфуций, иерархия определяет всё на Небе, определяет она всё и на земле. Но всё же не так важно выбиться в люди, как остаться человеком, господин Тагути. Вы, похоже, это забыли.

Камицукэно подался на шаг ближе к Тагути-сану, и за его спиной теперь снова открылось изображение Мудрого Лиса. Норисада вздрогнул: ему показалось, что Мудрый Лис на картине подмигнул ему, и в его оскале промелькнуло подобие улыбки. Норисада опустил глаза в пол и потряс головой. И примерещится же...

Камицукэно продолжал:

— Тагути-сан, как и все в Палате наук, знал, что после смерти господина Сакамото, человека совсем уж преклонных лет, деканом назначат его друга Таданобу. А что светило ему самому? Ничего. Но вот если Таданобу умрёт, подумал он, назначат именно его, Тагути. Но это всё догадки, они мало чего стоили бы, если бы не прямые улики. Руки господина Тагути не были прикрыты во время убийства. Некогда ему было об этом думать, ведь свет погас внезапно, и он не знал, сколькими мгновеньями располагает.

Он вскочил, осторожно миновал господина Кумэ, и оказался за спиной Таданобу. Ошибиться и перепутать его с регентом было невозможно даже в темноте: ведь Фудзивара-сама сидел на возвышении, и преступник не мог не почувствовать ногой ступени. Он обхватил сзади сидящего Таданобу и ударил его ножом в грудь. Но кровь – очень опасная вещь, никогда нельзя предсказать, куда брызнет. Вот и сейчас господин Тагути прижимает к груди руки, а правый рукав его загнут на запястье. А почему? Не потому ли, что на нём кровь вашего друга, Тагути-сан?

Тагути смертельно побледнел. Норисада в мгновение оказался с ним рядом и, схватив за запястье, отвернул рукав. Обшлаг рукава синей церемониальной парчи казался чёрным, но на самом запястье проступил отпечаток алого пятна – с краями, подсохшими уже кровавой ржавчиной.

Увидев пятно на руке Тагути, Норисада больше не смотрел на преступника, тут же передав его руки следователей, но уставился на Камицукэно. На него же смотрел и декан. На лицах обоих проступило облегчение: Норисаде теперь было куда проще оправдаться за свой недосмотр перед регентом, ибо охранять Таданобу он не брался, а Окинага счёл, что преступник с математического факультета – это то, что никак не может относиться к нему и его делам, и искренне надеялся, что регент думает также.

Но регент не думал об Окинаге. Он тоже не сводил взгляда с Хирохито.

— Сколько тебе лет?

— Семнадцать, господин.

— Откуда ты?

— С факультета классической китайской литературы, я – побочный сын господина начальника Правой ревизионной канцелярии.

— Тебе бы подошёл факультет права. У тебя голова законника.

Хирохито покачал головой.

— Я знаю наизусть все законодательные своды и собрание комментариев к законам, но мне интереснее труды нашего учителя Конфуция. «Если ты самый умный человек в комнате, то ты не в той комнате, где должен находиться...»

Регент улыбнулся.

— Это так... Тебе многое дано. Чего ты хочешь?

В зале, только что гудевшем от произведенного разоблачения, воцарилась тишина. Сотни чиновников мечтали услышать от всесильного правителя этот вопрос, и вот сейчас он был задан этому мальчишке.

Хирохито низко поклонился.

— Мне ничего не нужно. Но я всегда готов быть полезным трону и вам, господин сэссё.

Всесильный регент долго – несколько минут – не отрывал взгляда от Хирохито, потом кивнул и направился к выходу из зала.

___________________________________________________

[1] При несовершеннолетнем императоре все важные дела решал регент сэссё, а при взрослом — кампаку.

Глава 2. ЛИСЬИ ШАЛОСТИ В КНИГОХРАНИЛИЩЕ

Тот, кто знает и делает вид незнающего, тот на высоте.

Кто без знаний делает вид знающего, тот глуп.

Лао Цзы

Лис парил на перине своих девяти хвостов под потолком на паутине.

— Ты умница, мальчик. Сам догадался?

Камицукэно пожал плечами.

— А что там догадываться-то было? Всё на виду. Но ты прав. Это был мой шанс. Теперь Окинага не откажет мне в моей просьбе. Просто не сможет.

— Конечно. Ты ему теперь роднее сына.

— Вот и прекрасно. — Лицо Камицукэно исказилось злостью. — Теперь я доберусь до него.

— Да, но будь любезен, закажи мне ещё тофу.

— А у тебя только сыр на уме! — вздохнул Камицукэно.

...В толпе, вывалившейся из парадного зала на мокрый после дождя двор, две дюжины человек были весьма благодарны Хирохито. Деканы чувствовали искреннюю признательность за то, что по его милости они избавлены от крайне неприятного, тягостного расследования и незаслуженных обвинений. Преподаватели восхищались его выдающимся умом и умением рассуждать, и даже в числе лучших учеников были те, кто признал большие способности юноши, благодаря которому они все ночевали в своих постелях, а не в каталажке.

Декан факультета классической китайской литературы Окинага, бывший до назначения деканом преподавателем конфуцианской литературы, доказал, что даже просто изучая труды благородного человека, можно облагородиться. Несмотря на то, что по службе бедняге приходилось постоянно лебезить и лавировать, он не утратил понятие о чести и благодарности и на следующее утро пригласил к себе Камицукэно.

—Мой мальчик! — раскрыл он Хирохито объятья. — Мы стольким тебе обязаны! Не выведи ты на чистую воду этого негодяя, страшно даже представить, что могло бы случиться. И твой ответ регенту... Какое величие духа! Да... «Не стоит беспокоиться, не имея чина, обеспокойся, чтоб быть его достойным...» Однако... сам я чувствую себя в долгу...

На губах Камицукэно заиграла улыбка.

— Вы легко можете избавиться от этого долга, господин декан, ибо я действительно хочу обратиться к вам с просьбой. У нас пустует ставка младшего помощника хранителя библиотеки...

Лицо Окинаги вытянулось.

— Но... мальчик мой... Это же ничтожная должность без всякого чина! Хранитель библиотеки и два его старших помощника вечно наваливают на младшего столько работы, что на этом месте никто не удерживался и недели, и платить мы можем столь ничтожную сумму ...

— Я удержусь, — уверенно перебил Камицукэно. — Ведь любому помощнику библиотекаря полагается связка ключей от всех секций и возможность работать там даже ночью, не так ли? Что может быть лучше для скромного любителя книг?

— Ну, если ты настаиваешь...

Камицукэно принял ключи, сказал, что будет ждать приказа о назначении, низко поклонился и — откланялся.

В коридоре, ведущем в лекционный зал, ему неожиданно встретился незнакомый бледный юноша со следами слёз на лице. Он явно поджидал Хирохито и, увидев издали, склонился в поклоне почти до земли.

— Господин Камицукэно, — он тяжело сглотнул, точно проглотил репейник. — Я — Таданобу Миёри, и хотел бы от лица всей нашей семьи поблагодарить вас за то, что восстановили истину о смерти моего отца. Если бы не вы, его душе не было успокоения.

— Я сделал только то, что надлежало. Меня не за что благодарить, — вежливо ответил Камицукэно.

К Хирохито несколько раз в этот день подходили однокурсники, профессора и деканы других факультетов, но были и те, кто нарочито держался на расстоянии. Профессор Энои, преподававший каллиграфию, вовсе не считал Камицукэно умным: ведь человек с головой никогда не выпустил бы удачу из рук, как этот глупец. Преподаватель земельного права Такахаши, предпочитавший ни с кем не конфликтовать, в ответ просто кивнул головой. Но декан юридического факультета Кумэ в ответ насмешливо и едко усмехнулся.

— Вы не правы, Энои. Я боюсь, что у этого юнца ума даже больше, чем кажется. Великий Канэиэ спросил, чего он хочет, и он ответил — «ничего». Как вы думаете, часто ли регент слышал такой ответ? Попроси юнец чин — он немедленно получил бы его, но регент тут же и забыл бы о нём. А он не попросил ничего. Сэссё смотрел на него, не отводя глаз, с минуту, и будьте уверены, его хорошо запомнили.

К мнениям Кумэ, старого законника и хитрого судейского крючка, в университете прислушивались, и профессор Энои, досадливо поморщившись, ничего не смог возразить.

Что до самого Хирохито, то он, заметив на стене объявлений вышедший без промедления приказ Окинаги о назначении его младшим помощником библиотекаря, направился в книгохранилище, куда уже должны были принести дубликат приказа декана. Он пошел самым коротким путем — через двор факультета математики. В университетских дворах, аллеях и в большей части других зданий было тихо и пустынно.

Цунэфуса, главный хранитель библиотечного фонда Палаты наук, пятидесятилетний стройный муж с густой, чуть седеющей на висках шевелюрой и широким лбом, и его только что пришедшие помощники Ходзуми и Тагима в недоумении озирали полученный приказ декана. Ходзуми, бывший студент, вертлявый и нервный, лицом чем-то неуловимо напоминавший мартышку, нервно усмехнулся:

— С каких это пор назначение мальчика на побегушках и уборщика оформляется приказом?

С ним согласился и Тагима, в повороте головы и взгляде из-под толстых бровей которого проступал филин.

— Это что-то новенькое...

— Ничего не понимаю. Странно. — Хриплый и низкий голос Цунэфусы таил настороженность и досаду куда большую, чем требовала такая мелочь.

И это не преминули заметить его собеседники.

— Да, такого раньше не было, но почему вы так обеспокоены, Цунэфуса-сан? — осторожно спросил Ходзуми.

Цунэфуса мрачно закусил губу и потёр вспотевший лоб. Потом нехотя ответил:

— Потому что вас вчера здесь не было. А между тем вечером на встрече с регентом Тагути прирезал в потёмках Таданобу, а обнаружил все это щенок с факультета китайской литературы. Притом, с лёту всё понял. И сам сэссё спросил его, чего он хочет? А тот ответил, что ему ничего не нужно. Вы можете себе это представить? Ничего не нужно... И зовут этого щенка Камицукэно Хирохито. И именно он с сегодняшнего дня будет моим младшим помощником.

Тагима и Ходзуми непонимающе переглянулись.

— Ну и что? Вы, да и мы тоже, всегда сможем поставить его на место.

Цунэфуса свысока оглядел помощников. Умом оба, конечно не блистали. Ходзуми был отчислен с последнего курса, не сумев сдать выпускной экзамен. Тагима сам ушёл со второго. Их родители - пресыщенные сановники, которым было совершенно наплевать, научатся ли чему-нибудь их безмозглые отпрыски. Конечно, можно было найти кого поумнее, но ум — опасная штука. Умный человек не успокоится в подчиненном положении, начнет плести интриги до тех пор, пока не займёт твоё место. Эти же претендовать ни на что не могли: просто тупицы, мозгов не хватит.

А вот Камицукэно... Этот экземпляр человечьей породы был совсем уж непонятен: думает молниеносно, точно сквозь стены видит, а говорит, что ему ничего не надо? Шалишь, мальчик, ох, шалишь...

Но почему его назначили сюда? Иначе чем ссылкой и явным оскорблением за немалую услугу, оказанную университету, это назначение не назовешь. Почему декан определил его сюда? Чтобы не возносился? Если так, то он, Цунэфуса, готов в полной мере исполнить непроизнесённый вслух приказ декана Окинаги.

— Желание работать в этом храме знаний под вашим руководством было моим собственным желанием, Цунэфуса-сан. А господин Окинага просто исполнил мою скромную просьбу.

Цунэфуса вздрогнул и поднял глаза, с трудом отрешаясь от своих мыслей. Перед ними за пыльным столом стоял Камицукэно, спокойный, улыбающийся и вежливо кланяющийся.

— Вы, я вижу, — заметил он, — уже получили приказ декана о моём назначении. Не затруднит ли вас ввести меня в курс моих непосредственных обязанностей?

Цунэфуса смерил взглядом своего нового подчиненного. Ни малейшего заискивания, никакой робости, глаза умные и... злые. Точнее, не злые, нет, это просто игра света. Но умные, слишком умные. И библиотекарь, понимая, что молчание затягивается, а он в ситуации так до конца и не разобрался, решил прибегнуть к обходному манёвру, точнее, подставить своих подручных. Он поспешно сказал, что рад приветствовать нового работника, ибо книгохранилище огромно, а ставок всего четыре, и потому он весьма рад заполучить такого умного и толкового помощника.

— Вчера вы поразили меня и весь деканат своими способностями, — с улыбкой добавил он.— А сейчас ваши будущие коллеги Тагима-сан и Ходзуми-сан расскажут вам, что надо делать.— После чего торопливо ретировался, решив сначала предоставить своим помощникам пообщаться с новичком.

Тагима и Ходзуми проводили начальника непонимающими взглядами до самых дверей, потом повернулись к Камицукэно. Как вести себя с этим щенком? Начальник вроде был любезен с ним, но говорил сквозь зубы.

— Пойдёмте в залы и хранилища, я расскажу вам, что делать, — бросил Хирохито Тагима, незаметно подмигивая Ходзуми.

Здание библиотеки располагалось в большом павильоне с окнами почти под крышей и в нескольких павильонах поменьше, куда вели крытые галереи. Основное здание хорошо проветривалось, книги хранились на больших деревянных стеллажах, каждый их которых был помечен номером и надписью. Свитки-кансубоны, бывшие манускриптами, хранились на нижних полках скатанными в рулоны, а складывающиеся наподобие буклета книги-орихоны, которые было легче переносить с места на место, были почему-то свалены в ящики и покоились на верхних полках. Это были буддийские сутры с изображениями и текстом только на одной стороне. Рукописи на больших листах и сшитые книги с оглавлением на первом и последнем листах сохраняли юридические акты и акты наследования, копии которых хранились у юристов. Некоторые, видимо весьма ценные книги и манускрипты, были заперты в ящики, стоящие у стен.

Сказать, что везде царило запустение, было нельзя, но слой многодневной пыли бархатил предметы, стеллажи стояли вкривь и вкось, рядом с ними громоздились насколько сломанных лестниц, на многих полках надписи были полустерты, сорваны или вовсе отсутствовали.

— Вот, сами видите, требуется много сил, чтобы поддерживать тут порядок, и именно этим вам надлежит заняться, — сказал Тагима, ухмыляясь.

Он прекрасно понимал: чтобы прибраться здесь, не хватит и месяца. Но глупый юнец не возмутился, только спросил, где место для писца, которое он мог бы занять? Ему также нужно несколько кистей и тушечница, что до туши, у него самого есть китайская тушь из сосновой сажи сунъянь и густо-чёрная из масляной сажи, чёрно-голубая сэйбоку и коричневая тябоку. Этого должно хватить.

Тагима не возразил, насмешливо указав наивному глупцу на небольшую комнатушку, дверь в которую не была заперта. В полутьме там громоздились какие-то ящики, обвитые толстым слоем пыльной паутины.

—Там есть и тушечницы и должны быть кисти, — сообщил он, не сводя взгляда с Ходзуми, отвечавшего ему понимающим взглядом и едва сдерживающим смех.

Но тут вдруг им стало не до смеха: в галерее послышались шаги и в павильон вошли бледный Цунэфуса и декан Окинага. Последний, войдя, медленно огляделся и удивлённо повернулся к библиотекарю.

— Почему тут так пыльно? Ведь уборщики-то есть? Те двое, что убирают у вас, сюда что, не заглядывают? Так нельзя хранить книги! А эти двое? Неужто весь день до того заняты, что некогда стереть пыль с рукописей?

Цунэфуса растерянно пожал плечами

— За всем не усмотришь…

— Не волнуйтесь, Окинага-сан, я приведу здесь всё в порядок, — отозвался из пыльного угла комнаты писцов Камицукэно. Он подошел к декану, отряхивая пыль с рукавов. — Мне выделили это место для работы, и я начну тотчас же.

— Что это за сарай? — удивился декан, подойдя к закутку и заглядывая внутрь. — Боги, откуда здесь столько пауков? — спросил он, недовольно глядя на покрытые паутиной ящики. — Это безобразие, Цунэфуса, — прорычал он.

Декан уже двинулся было к выходу, но остановился.

— Чёрт, забыл, а ведь за этим шёл, — он повернулся к Камицукэно. — Через два дня будьте обязательно в час Козы на лекции в Малом зале, Хирохито. Придет читать ректор, он уже поправился. Хочет поблагодарить вас.

Камицукэно поклонился. Декан исчез, всё еще злобно бормоча что-то себе под нос и отряхивая полы церемониального платья, даже не кивнув напоследок Цунэфусе. Библиотекарь побелел. Это была опала. Чёрт, и угораздило же его сюда притащиться да так не вовремя… Торопливо подобрав полы, он устремился следом за деканом, не обернувшись на своих помощников.

Какими бы тупицами не были Тагима и Ходзуми, они поняли, что декан весьма недоволен их начальником, а к этому щенку куда как благоволит. Хм, значит, пахло палёным.

Камицукэно тем временем повернулся к ним и странным голосом, резковатым и чуть тявкающим, изрёк:

— Уже час Собаки[1], господа. Вас давно ждут в «Старой иве» на набережной у моста рядом с Шестой улицей.

Тагима и Ходзуми побледнели, переглянулись и поспешно вышли, не говоря ни слова. Но в «Старую иву», место своих постоянных возлияний, не пошли, разойдясь по домам.

Лис же вынырнул из стоявшей на столе пыльной заляпанной синими пятнами тушечницы и бодро встряхнулся, отчего пыли стало ещё больше.

— Зачем ты влез в разговор? — поинтересовался Камицукэно. — Они перепугались. И что за «Старая ива»?

— В разговор я не влезал, — отрекся от обвинения Лис, — просто не терпелось от них избавиться. А «Старая ива» – это кабачок тут неподалёку.

— Ясно. Мне нужна твоя помощь. Пора привести тут всё в порядок. Сколько времени на это уйдёт?

Лис без всякого пыла окинул тёмным глазом пыльные полки.

— За полчаса избавлюсь от пыли, за четверть часа разберу свитки, за пару минут проведу полную каталогизацию, а за оставшееся от ночи время угощу тебя редким чаем, купленном на Третьей улице.

— Ты самоуверен.

— Учусь у тебя, мой мальчик. Но я вообще-то не мусорщик, а Лис-небожитель. Хочу верить, что в следующий раз получу задание, более достойное моих способностей.

—А ты капризен, как я погляжу... — насмешливо проронил Камицукэно.— Я же пока напишу указатели на стендах.

— Хорошо, но сначала закажи тофу. Работать на пустой желудок я не намерен.

…На следующий день Ходзуми и Такима оба появились в библиотеке спозаранку, понимая, что декан, озлобленный на их начальника, этого так не спустит, и потому приходить на службу с трехчасовым опозданием, как обычно, теперь не годилось. Миновав галерею, они прошли в главный павильон.

На входе оба замерли. Огромное пространство павильона сияло первозданной чистотой снежных вершин. Деревянные стеллажи были выстроены веером, на торце каждого стилизованным китайским письмом чжуаньшу, идущим ещё от надписей на древней бронзе, с нарочитой архаизацией иероглифов, были начертаны указания хранившегося здесь – и опись на китайском дублировалась внизу по-японски.

На полках, блестевших от лака, были аккуратно разложены буддийские свитки с молитвами дхарани, печатные копии сутр для обучения монахов, дневники, эссе и жития святых, санскритские пособия в виде легенд, волшебных сказок и философских трактатов.

Дальше в деревянных ящиках были сложены летописные своды «Кодзики» и «Нихон сёки», бумаги, составленные регентом Умаядо, исторические хроники «Секу Нихонги». К ним примыкали законодательные кодексы с комментариями, касающиеся уголовных, и гражданских дел, административных правил и обрядов. В дальнем углу покоилось многотомное собрание китайской классики — от древних авторов до эпохи династии Тан, и первая антология японской поэзии «Собрание тысяч листьев»

Новые книги последних лет были уснащены старинными печатями, которые, словно патина на бронзе или нарочито грубая керамика в сосудах, лишали книгу налета вульгарности, которая, всегда в той или иной мере присутствует во всем новом, только что сработанном.

Все лестницы были отремонтированы, а закуток с пауками превратился в монашескую келью учёного: чистота полок, мерцание потускневшего золота старых обложек, мягкое сверкание лака кистей, тушь, растертая на ровной площадке тушечницы из китайской яшмы. Над столом нависал огромный рисунок, выполненный, казалось, одним взмахом легкой кисти: девятихвостый лис зло оскалил зубы. Надпись на китайском в правом углу картины гласила: «Не попадайся на зубок»

Тагима почувствовал, что его прохватило морозом от макушки до пят. Чертовщина, просто чертовщина. Сделать подобное за одну ночь было столь же немыслимо, как за час добежать от Нары до Хэйан-кё. Ходзуки побледнел. Ему стало ясно, что этот дурачок, которого им подсунул декан, куда как не безобиден. Он метит на их место. А может, и того хуже, на место Цунэфусы. И как только займёт его, вышвырнет их вон.

Ходзуми так разозлился, что не услышал шума шагов. За его спиной появились декан и библиотекарь.

— Ты что же, считаешь, что тебе удастся выжить нас? — говоря это, Ходзуми оперся плечом о стеллаж, стоявший у входа. Он был там и раньше, упираясь в деревянные ящики. Но теперь огромные ящики были вычищены и стояли на верхней полке, наполненные разрозненными листами, в которых Камицукэно еще не успел разобраться.

В итоге лишенный опоры стеллаж накренился, Ходзуми взмахнул руками, пытаясь сохранить равновесие и удержать падающие полки. Ему удалось остановить падение стеллажа, но стоявшие сверху ящики под крики декана и Цунэфусы тяжело рухнули на головы Тагимы и Ходзуми.

Конечно, начался переполох. Цунэфуса-сан бросился к своим людям, декан вызвал из читального зала студентов и профессоров, послав одного первокурсника за лекарем. Камицукэно поднял ящики и начал складывать в них рассыпавшиеся листы и свитки.

Подоспевший лекарь обнадежил начальника книгохранилища: оба пострадавших от несчастного случая были живы. Ящик упал на голову Ходзуми-сана плашмя и, хоть и лишил его сознания, едва ли последствия этого будут трагичны. На Тагиму-сана ящик упал углом и повредил шею, но врач выразил надежду, что и тут всё обойдётся. Обоих бесчувственных помощников библиотекаря унесли на носилках в университетский лазарет.

Цунэфуса был сильно огорчён дурным происшествием: вчерашняя ссора с деканом и его выговор расстроили его, и лишиться помощников в такое время было совсем уж некстати. Тем временем декан, убедившись, что пострадавшие живы, огляделся в хранилище и изумлённо ахнул.

— Мальчик мой, как? Это всё вы?

Камицукэно смиренно поклонился.

— Я постарался привести хранилище в порядок, Окинага-сан. Также я разобрал судебные архивы последних лет, и тут подумал, может, убрать и архив деканата? Но никаких документов оттуда я здесь не нашёл…

Декан, до того прошедший вдоль стеллажей и любовавшийся надписями на полках и красой иероглифов, восторженно поцокал языком возле маленького кабинета Камицукэно. Он лишь краем уха услышал вопрос Хирохито и почти бездумно ответил:

— Что? Архив деканата? А тут разве нет копий? Странно. Подлинники мы храним у себя в павильоне, и вы правы, он не разобран. Но, боги, откуда эта прелесть? — Он указал на картину с Девятихвостым Лисом.

— О, — поспешил извиниться Камицукэно, — я случайно капнул тушью на лист, счёл, что глупо пропадать бумаге и набросал эту картинку.

Декан восторженно оглядел своего ученика.

— Мальчик мой, ваши дарования поражают меня. Никогда за все годы работы у меня не было столь одарённого студента! Но теперь я вижу, что ваша одарённость не уступают вашему усердию! Еще вчера тут были руины, а сегодня это место можно с гордостью показывать министрам двора!

Начальник библиотечного фонда слушал похвалы, расточаемые Камицукэно, без всякого восторга. Более того, они откровенно бесили его, ибо выглядели хулой на его руководство и указанием на нерадивость его помощников, обличали его некомпетентность и бездарность. Его же младший помощник смотрел на позеленевшего от злости начальника без всякого пиетета и нагло подлил масла в огонь.

— Кстати, Окинага-сан, в каталоге обозначены три книги, написанные на декорированной бумаге сортов уммо и гофун, которую, предварительно увлажнив, украшали разбрызгиванием золотого порошка. Но я их не нашёл. Нет и книги «Лисы в древности и ныне», в бумагу которой были вдавлены кусочки золота и перламутра. Написано, что фон этой книги пульсировал и переливался, создавая впечатление бесконечного мерцающего пространства. Я очень хотел взглянуть на неё, но не обнаружил здесь ничего подобного. Всего же, согласно описи, недостает более трёхсот книг, в том числе китайских. Нет и гравировальных досок из лучшего жужубового дерева нацуме, они подменены дешёвыми досками из смоковницы.

Цунэфуса побледнел. Это было похуже упреков декана в нерадивости, это было прямое обвинение в воровстве. Декан повернулся к библиотекарю, смерил его злым взглядом и отчеканил:

— Я доложу об этом на совещании у ректора послезавтра утром.

— Но господин декан, это навет, я не следил за сохранностью фонда и, возможно, мои подручные…

— А почему не следили? Вы поставлены сюда именно затем, чтобы сохранять и преумножать фонды. Думаю, вам пора подумать об отставке. Хирохито, пойдемте.

Декан повернулся и стремительно вышел. За ним, не оглядываясь, направился Камицукэно.

Библиотекарь заскрипел зубами от злости. Этот мерзкий щенок всего за вечер и ночь основательно испортил ему жизнь и карьеру. Но зачем? Метит на его место? Абсурд, никто не поставит на эту должность студента. Что ему надо? Цунэфуса медленно перевёл взгляд на стену, где висела картина, нарисованная мальчишкой. «Не попадайся на зубок…» Да, такому подлецу только попадись. Но чего он хочет? Денег? Шантажировать его? Место старшего помощника? Почему же он не поторговался с ним самим? Договорились бы…

Цунэфуса снова огляделся. Мистика, однако. То, что сделал этот щенок, и за месяц трое не сделали бы. Как он сумел? А каллиграфия-то, каллиграфия… Этот четкий абрис знаков, эта смысловая наполненность каждой черты, удивительная летящая красота старых китайских письмен! Библиотекарю показалось, что он уже видел эти иероглифы, хранилище и воплощение трансцендентных сил слова. Но где? Когда? Неясное воспоминание, бывшее как будто совсем рядом, не проявлялось, ускользало, точно юркая лиса за забором, и только пышный хвост, мелькнув, напоминал о том, что она была здесь.

Он направился к себе в кабинет, рассчитывая, что Камицукэно скоро появится там.

Но Хирохито так и не появился. Первую половину дня молодой студент был весьма занят: декан разрешил ему заняться архивом деканата, и Камицукэно несколько часов перебирал жалобы, заявления, приказы и доносы, молниеносно сортируя их по четырем ящикам. Когда все документы были рассортированы по датам и подшиты, шел уже час Обезьяны. Во всем архиве был наведен идеальный порядок. Усердие юноши простиралось так далеко, что один манускрипт двенадцатилетней давности, показавшийся ему полустёртым, он тщательно переписал заново, да так, что самый опытный глаз не отличил бы их друг от друга. Затем он вернул переписанный манускрипт в папку, ветхий же подлинник засунул в свой рукав.

Вечером он уединился в своём крохотном кабинете в библиотечном хранилище. Зажег светильник, растёр тушь и задумался. Хирохито знал, что, не дождавшись его в своем кабинете, Цунэфуса придет сюда, и пока медленно чертил тушью на листе бумаги мудреные китайские иероглифы и рисовал на полях тонкомордых остроухих лисиц.

—Вы здесь, Камицукэно-сан?

Подняв голову от листа, Хирохито увидел давно ожидаемого гостя. Библиотекарь был бледен, но держался решительно. Чувствовалось, что он долго готовился к встрече и сейчас тщательно обдумывает, что сказать. Их роли поменялись. Теперь Камицукэно выглядел начальником, а Цунэфуса – растерянным подчиненным, не знающим, как загладить совершенную оплошность.

— Я должен признаться, что недооценил вас, Камицукэно-сан. Вы, безусловно, выдающийся человек с большим будущим. Вас ждет великая карьера. Но… мне трудно понять, за что вы так ополчились на меня и моих людей? Я не могу думать, что вам нужно место библиотекаря, это поприще намного ниже ваших способностей. Может быть, вы считаете, что младший помощник получает слишком мало, что не соответствует его обязанностям? Этот вопрос можно обсудить…

Камицукэно покачал головой.

— Этот вопрос мы не будем обсуждать.

Цунэфуса осторожно продолжил:

— Может, вам нужно место старшего помощника? Я немедленно распоряжусь издать приказ.

— Вам не следует себя затруднять подобным.

Цунэфуса растерялся.

— Но … чем тогда объяснить ваше недовольство?

— А кто вам сказал, что я недоволен?

— Но … вы сделали всё, чтобы подорвать доверие декана ко мне.

Камицукэно пожал плечами.

— Для этого всё сделали вы сами, Цунэфуса-сан.

— Но что вы хотите?

Камицукэно язвительно усмехнулся.

— Странное дело, но я только и слышу в последние дни этот вопрос. То от регента, то от декана, теперь вот от вас. Но если у регента есть все возможности удовлетворить желание простого чиновника, декан вполне может облегчить жизнь любому студенту, то вы-то что можете?

— Но я мог бы помочь вам деньгами. Ведь факультет классической китайской литературы самый дорогой.

— Пусть вас это не беспокоит. Вам нужно беспокоиться по другому поводу.

— По какому поводу?

Цунэфуса поспешно наклонился к Хирохито. Камицукэно отстранился и встал.

— Знаете, я люблю литературу. Само слово «бунгаку»[2]. содержит иероглиф «бун», «узор», «орнамент», и текст изначально несет в себе не только содержание, но и изобразительную красоту письменного знака. Таким «узором», «письменами» покрыты Небо и земля. Поэтому даже эти орудия труда каллиграфа, — он указал на кисти и тушечницу, — не просто приспособления для фиксации мысли, это предметы, причастные к божественному началу. И меня бесит, когда книги, в которые вложена душа, пылятся без присмотра.

Он повернулся к Цунэфусе.

— Но не только создание книги, но и пристрастность к чтению наряду с молитвой я почитаю знаком глубокой веры и благочестия. Чтение бытийного текста — важнейшее из искусств, ведь слово причастно к небесам. По Конфуцию, литература есть выражение высшей мудрости, сопрягающая современность с идеей абсолютной правды, нечто неприкосновенное и священное. И потому меня бесит, когда книги исчезают из хранилища.

Цунэфуса опустил голову: эти упреки раздражали его, и он ждал, когда же этот молодой мерзавец перейдет к делу.

Камицукэно продолжал:

— Но сугубо меня бесят не небрежность и не воровство. Я простил бы их. Меня до яростной дрожи злит, когда иероглифы, символы сакральной истины, лгут. — Камицукэно поднял глаза на библиотекаря. — Лгут нагло, безжалостно и зло. — Он вытащил из рукава пожелтевшую бумагу и развернул ее перед носом Цунэфусы. — Помните этот донос?

Цунэфуса побелел и растерянно заморгал: иероглифы двигались перед ним, точно разбегающиеся тараканы. Он этот донос, конечно, помнил. Киёвара-но Цунэ, бывший начальник Дворцовой палаты наук и образования, был несговорчив и непреклонен, и, что скрывать, вызывал неприязнь у многих. А иные просто мечтали о его месте – почетном и денежном.

Молодой студент-живописец Цуя, он, Цунэфуса, каллиграф, мальчик на побегушках у декана, и Ицунэ, ставший уже преподавателем музыки, были пойманы ректором в общежитии на пьянке с девицами из весёлого квартала. Спасти их от исключения могло только чудо. Он, Цунэфуса, умный парень из бедной семьи, кинулся к тогдашнему декану факультета искусств Косэхире. Тот только развёл руками, однако намекнул, что если подать жалобу в Левую Канцелярию на Киёвару, делу могут дать ход: ректора там не жалуют. Да и ему, если потрафит доносом, подыщут теплое местечко.

И он решился. Косэхира намекнул, что сложнее всего проверяются факты взяток. Если он напишет, что регулярно платил ректору, а когда отказался, тот стал грозить отчислить его, придравшись к нарушению режима, опровергнуть это Киёваре будет сложновато…

— И вы написали донос?

Цунэфуса кивнул. А что ему оставалось?

— Не писать, что же ещё?

— Меня бы отчислили…

А так он и вправду получил тепленькое местечко старшего помощника тогдашнего библиотекаря, старика Муцуро, а после его смерти занял его место.

— И побеспокоились убрать из хранилища библиотеки архив деканата?

Цунэфуса кивнул.

— Но что… к чему это теперь? Что вам до того?

— Киёвара, отставленный от должности из-за ваших интриг, семь лет учил меня. И рассказал мне о доносе, пришедшем на него. Он знал, что написали его вы, но считал, что вы были всего-навсего пешкой в большой игре и вами просто воспользовались. И я это тоже понял. Ну а теперь идите.

— Но совет ректора… Окинага сказал, что доложит…

— Пусть это вас не волнует. Идите.

Цунэфуса растерялся, но находиться в одной комнате с этим человеком, как он теперь наконец вспомнил и понял, почти идеально воспроизводящим иероглифы старика Киёвары, было очень тяжело, и библиотекарь поспешил откланяться.

— Бесстыдство — выдавать за правду утверждение, ложность которого тебе заведомо известна. Но самому творить такое — это уже предел бесстыдства, — проронил, глядя ему вслед, Камицукэно.

Цунэфуса поднялся по галерее к себе в кабинет, желая отдохнуть и прийти в себя, запер входную дверь, повернулся к столу и взвизгнул. В тёмном углу кабинета ему померещилась тень старика Киёвары, перекинувшая через балки потолка толстую джутовую веревку. Цунэфуса взвизгнул, метнулся было назад, но дверной замок неожиданно заклинило. Испуг Цунэфусы был столь велик, что ему невесть с чего привиделась возле засова когтистая лисья лапа.

Наутро, так как библиотечные фонды оказались закрыты, студенты заволновались. Вызвали двух деканов, которые послали домой к начальнику книжных фондов, но оказалось, он там не появлялся. Взломав же дверь кабинета, деканы обнаружили несчастного библиотекаря, повесившегося на потолочной балке. В прощальной записке говорилось, что так поступить ему велит совесть.

—...Я могу понять донос как орудие мести, но когда безликая бездарь лживым доносом устраняет достойного человека со служебного поприща, а то и из жизни, душа доносчика должна быть в клочья изорвана мерзостью. И потому тут ты ошибся.

Лис, в это время раскачивавшийся на паутине возле потолочных балок, удивился.

— Я ошибся? В чём? Записка?

— Конечно.

— Но как было обойтись без нее?

— Дело не в ней, — отмахнулся Хирохито, — а в том, что ты написал.

— Я написал то, что ты сказал. Ты же говорил, что бессовестно выдавать за истину враньё, ложность которого доносчику прекрасно известна.

— Я говорил о бесстыдстве.

— А это не одно и то же?

— Нет, но надеюсь, что этого никто не заметит.

...Увы, заметили. Самоубийство библиотекаря наделало, как водится, немало шума, да вот беда: Цунэфуса-сан, весьма самовлюблённый и не шибко душевный, не имел в университете ни друзей, ни приятелей, и потому никто не мог толком сказать, что же с ним могло произойти. Допрошенные помощники Цунэфусы-сана, к этому времени уже пришедшие в себя, выглядели основательно перепуганными, на все вопросы только пожимали плечами и после оба поторопились подать прошение об увольнении.

Все студенты были в растерянности, преподаватели тоже не могли сказать ничего достойного внимания. Из деканов же высказался только один: известный правовед Кумэ. Судебный крючок тщательно осмотрел кабинет библиотекаря, присматриваясь к каждой мелочи, долго принюхиваясь к запаху туши и записке покойного. Потом порыскал под столом, выдвинул в ящики в картотеке, внимательно рассмотрел верёвку, на которой повесился Цунэфуса.

Уставшие от его долгой возни деканы некоторое время переминались с ноги на ногу. Сакамото, пожилой декан факультета математики, сухонький сутулый книжник с бледным лицом аскета, уже оправившийся от недуга, оказался терпеливее всех. Он спокойно стоял в стороне и, казалось, думал о чем-то своем. За последние дни на него свалилось много всего: его преподаватель убил его зама, кафедра почти опустела, но было незаметно, что это известие сломало старика. Даже наоборот: на его сухоньких щеках проступил румянец, и он двигался куда резвее, чем раньше.

Декан факультета искусств Исоноками явно мучился похмельем от вчерашней попойки, и то и дело спрашивал Кумэ, закончил ли тот? Декан факультета китайской литературы Окинага-сан молча ждал, всё время ходя из угла в угол.

Подошедший позже всех Камицукэно Хирохито с любопытством заглянул в кабинет, но не стал мешать Кумэ, лишь негромко заговорил с деканом Окинагой о таких-то мелочах.

Кумэ наконец поднял голову от пола, обысканного им с полной тщательностью, и неохотно вынес свой вердикт:

— Абсолютно всё свидетельствует о самоубийстве. Дверь на запоре. Следов чьего-то присутствия нет. Письмо написано на этом столе. Тушь взята из его тушечницы. У нее тот же цвет и тот же запах. На его пальцах следы той же самой туши. Почерк не вызывает сомнений. Писал Цунэфуса-сан.

— О милосердные боги! Кумэ-сан…— насмешливо проронил Исоноками. — И чтобы сказать это, вы потратили столько времени? Всё же очевидно. Что вас смутило?

— Письмо, Исоноками-сан. Письмо. — Кумэ тяжело вздохнул, оторопело глядя на предсмертную записку покойного. — Я не знал Цунэфусу близко, но абсолютно уверен, что его словарный запас не был богат. И я убеждён, что слова «совесть» в его лексиконе никогда не было. Он просто не знал, что это такое.

Деканы переглянулись, но не нашли это обстоятельство заслуживающим внимания, только пожав плечами.

Тело покойного было передано для погребения его родственникам.

Камицукэно Хирохито, как единственный, сведущий в каталоге хранилища, временно был назначен исполняющим обязанности хранителя библиотечного фонда. Он в тот же день набрал себе трёх помощников из числа наиболее старательных студентов и объяснил им принципы каталогизации.

Уединившись у себя, Камицукэно вздохнул.

— Говорил же тебе: не надо было писать о совести.

— Чертов судейский крючок, — возмутился Лис, — кто бы мог подумать, что он догадается? Впрочем, больших подозрений у него не возникло. Так, лёгкое недоумение. Зато теперь ты сможешь немного продвинуться. Вчера в Императорском дворце говорили о скуке. Государыня предложила провести поэтический турнир.

___________________________________

[1] Время с 19 до 21 часа

[2] литература

Глава 3. ПОЭТИЧЕСКИЙ ТУРНИР

Хотя в мире нет предмета, который был бы слабее

и нежнее воды, но она может разрушить

самый твердый предмет.

Лао Цзы

Стихотворный турнир был состязанием в умении мгновенно выдать пару чеканных фраз, которые передавали и прекрасные мгновенья цветения сакуры, и могли помочь неглупой фрейлине злобно плюнуть жёваной редькой в напомаженную пасть злоречивой сопернице, и с едкой желчью, разбавленной ароматной жасминовой водичкой, отбривали чересчур навязчивого волокиту.

Мужские же стихи в основном оказывались перепевами буддийских сутр, воспеванием быстро проходящих чувств и любовными признаниями. А как же иначе? Нельзя же благородному человеку, как плебею, просто влезть в постель понравившейся красотке, не обменявшись вначале стихами? Да и начальству слушать здравицу в стихах приятней, чем выраженную убогой прозой. Умный хорошо подготовленный экспромт был залогом продвижения по службе и успеха в любви. Так что, поэзия была в эти годы делом отнюдь не академическим, а прикладным и насущным.

Но сам Камицукэно так не думал.

— И что мне до того?

— Не отказывайся. Увидишь…

Слова мудрого судейского крючка, профессора права Кумэ, сказанные им о Хирохито, сбывались с точностью, которая позволяла предположить, что декан-правовед вполне мог бы, подобно Золотой Скрижали, зарабатывать себе на жизнь предсказаниями будущего в ведомстве Тёмного и Светлого начал. Неделю спустя после самоубийства библиотекаря Камицукэно был официально приглашен в Левую канцелярию. За время, прошедшее с приема деканами регента, о расследовании студентом произошедшего там убийства стало известно в императорском дворце. И на собрании государственного совета регент отметил, что в Палате наук воспитывается достойная и на редкость одарённая смена, и даже публично поблагодарил сильно растерявшегося начальника канцелярии Камицукэно Акихито за воспитание достойного сына.

Зная, как мало он на самом деле сделал для своего незаконного отпрыска, Акихито, в лексиконе которого слово «совесть» всё-таки имелось, принял поздравление коллег с небольшим румянцем на лице, но краску стыда все, по счастью, приняли за волнение и проявление родительской гордости. Сейчас, в уединении и тишине своего кабинета Акихито предался печальным мыслям, вовсе не соответствующим тому, что дало для них повод.

Почему его законный сын Тэрухито, несмотря на все затраты дорогостоящего воспитания, вырос обыкновенным бездельником и потаскуном? И почему по адресу сына Хирохито, развитием и образованием которого он не утрудил себя ни разу, все то и дело роняют слова неподдельного восхищения?

Раньше, в молодости, Акихито не поставил бы перед собой такой вопрос, просто отмахнулся бы. В зрелости уже не отмахнёшься. Трусу не воспитать смельчака, глупцу - умного. Не потому ли Хирохито так умён, что именно он, Акихито, никогда не занимался его воспитанием? Выходит, мальчишка всё же обязан ему – тем, что такого отца не было рядом. Сам он только испортил бы мальчонку. Чему он мог научить его? Шляться по певичкам и перекладывать дела на подчинённых?

Это были, разумеется, совсем не то чувства, которые хотелось бы испытать отцу при похвалах сыну, и Акихито с досадой стукнул кулаком по столу. Он не знал даже, какие найти слова, чтобы поздравить Хирохито.

А вот Тэрухито, старший брат Камицукэно, поздравлять его даже не собирался. Его откровенно злило, что не успев появиться в университете, тот успел проявить себя настолько, что о нём заговорили во дворце. Он мрачно и завистливо наблюдал за успехами братца и молча скрипел зубами.

...Сейчас отец встретил Хирохито теплыми поздравлениями, сообщил, что ему пожалован пятый придворный ранг, дававший право бывать при дворе, потом передал приглашение от Фудживары Мититаки, сына регента Канэие, участвовать в поэтическом турнире придворных.

— Я не помню, Хирохито, чтобы за последние годы кто-то из студентов удостаивался такой чести, — добавил Акихито сыну.

Хирохито, выразив благодарность за приглашение и готовность принять участие в любом состязании, отнёсся, однако, к этой чести достаточно безразлично. Однако настроение Камицукэно мгновенно переменилось, как только отец назвал тех, с кем ему придётся состязаться. Ими оказались младший государственный советник Янагида, командующий Левой управы дворцовой охраны Фудживара, начальник музыкальной палаты Косэхира и секретарь палаты посольств Маримаса.

— Они все весьма талантливые люди, — кусая губы, отметил Акихито. — Боюсь, тебе придётся нелегко.

Камицукэно заверил отца, что постарается справиться, и неожиданно попросил дать ему направление в кадровый архив а, получив его, откланялся. Его дальнейший путь лежал в архив ревизионной канцелярии, где Хирохито провел почти час. Интересовался же он, как отметил служитель, принесший ему затребованные документы, сущими мелочами: отчетностью музыкальной палаты. Закончив, Хирохито поблагодарил служителя, даже дав ему за услуги мелкую монету.

Потом через красные ворота он вышел на дорогу Мибу, вскоре оказавшись возле лакированных колонн с синей черепичной кровлей, которые вели в императорский Весенний Сад. Там в скором времени должен был состояться поэтический турнир. У гряды камней цвели пионы, выделяясь алыми пятнами на фоне тёмной зелени дубов, утунов и сосен, и теплый вечерний воздух был напоен их ароматами. Блики вечернего солнца играли в молодой листве и золотили посыпанные гравием аллеи. В траве пели кузнечики, дорожка таинственно извивалась среди свежей зелени папоротника и цветущих ирисов и азалий.

За поворотом открылись императорский летний павильон с блистающей лазурью черепичной крышей и вид на озеро. В озеро стекал небольшой ручей, в котором недавно расчистили русло, он негромко шумел на круглых валунах, образуя по течению клубы белой пены. Именно здесь, у Дворца, Одаривающего Ароматами, места пиров, турниров и музицирования, и должно было завтра состояться обещанное действо.

Придворные, которым предстояло принять участие в турнире, почти все были здесь. Они присматривались к месту турнира и к соперникам. В толпе мелькнули высшие придворные, ведомые двумя распорядителями. Затем невесть зачем появились ученые из школы Кангаку-ин и педагоги из Палаты наук.

Среди толпы Камицукэно выделил своих соперников. Младший государственный советник Янагида, неимоверно худой, с синяками под глазами, был велеречив, как Лао Цзы. Он яростно спорил с начальником музыкальной палаты Косэхирой и секретарем палаты посольств Маримасой, не замечая, что его почти не слушают, но он, словно забыв о слушателях, наслаждался собственным красноречием. Командующий Левой управы дворцовой охраны Фудживара Накамаро внимательно глядел на озеро, отвернувшись от болтуна.

— Но что говорить сегодня о былых временах? Золотой век поэзии прошёл! — Янагида воздел вверх тощую руку. — Сегодня мы все — печальные свидетели эпохи упадка. Посмотрите вокруг! Все моральные устои рушатся, а смысл жизни сводится к желанию обзавестись домом, женой и детишками! И лишь немногие из нас, кто еще не утратил права называться Поэтами, безуспешно пытаются трудиться на бесплодной ниве всеобщего равнодушия…

Маримаса кивнул на сказанное, а Накамаро зевнул, не потрудившись даже скрыть скуку.

— Вы это говорили и год назад, — равнодушно проговорил он.

Косэхиру, сидевшего чуть впереди, Камицукэно видел только в профиль. Мелкие морщины избороздили его лицо, а руки, теребя ткань одежды, беспрестанно двигались.

Неожиданно ветер усилился, и его порыв донёс до них громкие крики слуг с лодок на озере. Оказалось, один человек, оступившись на палубе, упал в воду. Его вытащили, а лодку быстро подогнали к берегу.

— Не иначе Дракон с Северных гор пожаловал, — поеживаясь, сказал Накамаро, и все кивнули: порыв ветра был ледяным, совсем не летним.

Последние слова Накамаро утонули в раскатистой дроби гигантского барабана. У храма Истинной Мудрости уже шествовали священнослужители в ритуальных одеяниях на вечернюю службу, которая должна была продолжаться для монахов всю ночь. За бонзами придворные в шелковых ярко-желтых кимоно несли огромные раззолоченные красные опахала на высоких шестах. Все, понимая, что скоро начнется богослужение, потянулись к храму. Камицукэно, пропустив соперников вперед, ступил в храмовый зал последним.

После солнечного света в храме было, казалось, темно и мрачно. Внутри этих крепко сколоченных стен, упиравшихся в мощные балки, дышалось тяжело. Из-за отсутствия окон воздух, словно пропитанный сыростью, был тяжёлым и спертым.

—Я беспрестанно вижу вокруг все восемь неизбежных страданий — рождение, несбыточные желания, похоть, старость, боль, собственную смерть, смерть близких, зло и людей, его несущих... — донёсся до них голос худого человека в монашеском одеянии.

В глубине святилища, у дальней стены, Камицукэно разглядел контуры ярко раскрашенной деревянной статуи Будды. Божество сидело на вырезанном из дерева цветке лотоса. Перед ним на высоком подсвечнике, инкрустированном золотом, стояли две толстые свечи. Их пламя дрожало на сквозняке, дувшем из открытой двери, и причудливые тени мелькали по изваянию божества и по разложенной перед ним молитвенной циновке.

Потом пламя внезапно погасло. И точно так же внезапно умолк проповедовавший бонза. Ко всем вдруг пришло ощущение чьего-то незримого присутствия — какого-то ледяного дуновения, повеявшего среди теплого застоявшегося воздуха, какого-то мертвенного дыхания, от которого кружилась голова и шевелились волосы на висках. Точно кто-то невидимый шуршал бумагой, ерошил засаленными листами и, водя шершавым пальцем по страницам, шипел:

— Предощущение тьмы

Смерти страшнее. Не надо, не думай. Чёрному духу Истину не постичь…

Командующий Левой управы дворцовой охраны Фудживара Накамаро ёжился и то и дело оглядывался по сторонам, потом подался назад и случайно толкнул Камицукэно. Тот, уступая Накамаро дорогу, подвинулся к двери. Пробормотав какие-то извинения, Накамаро, шатаясь, протиснулся наружу. На дворе подбежал к роднику и долго пил и умывался, хватая ледяную воду разгоряченными ладонями.

— Вам не нужна помощь? — за спиной Накамаро оказался Хирохито. Тот покачал головой, сказав, что ему просто от духоты на минуту стало нехорошо. — И стихи эти жуткие, — пробормотал он.

— Стихи? — изумился Камицукэно. — Какие стихи?

— Про тьму и смерть, и что чёрному духу не постичь Истины. Однако извините, я пойду…

Камицукэно проводил его потрясённым взглядом. Потом рассмеялся.

— А он поэт, оказывается. Иначе бы он тебя не расслышал.

— Тише ты, — прошипел откуда-то сверху Лис. — Главное, чтобы состязание прошло на воде, остальное я обеспечу. Подашь мне знак.

— Хорошо.

Придворные уже покидали храм, и первыми вышли те, кто стоял у двери. Младший государственный советник Янагида явно чувствовал себя неважно. Но начальник музыкальной палаты Косэхира и секретарь палаты посольств выглядели совершенно так же, как всегда.

На следующий день в час Обезьяны взору Камицукэно открылся императорский павильон, заполненный сотнями празднично разодетых гостей. Наряды жён сановников выдавались разноцветными полосами из-за занавесок, окружающих помост. Красные лакированные колонны и балюстрады, изумрудная черепица крыш, позолоченный орнамент всех цветов и оттенков, шелковые подушки и кричащие праздничные одежды участников соревнования и гостей, разукрашенные флажками и фонариками суденышки на белом песке и сияющая золотом на предзакатном солнце гладь озера — всё создавало атмосферу праздника.

Сановники окружали государя, у трона которого слышалась прекрасная музыка. Там исполнялись танцы – «Десять тысяч лет», танец «Великого мира» и «Дворца поздравлений». В самом конце последовал танец «Великая радость». Звуки флейты и барабана, доносившиеся из-за деревьев, смешались с шумом ветра в ветвях сосен и слились в музыку удивительной красоты. Ручей приятно журчал, стремя поток в озеро, где ветер с шумом гнал волны.

Все ожидали услышать условия турнира, которые каждый раз менялись. А пока болтливый Янагида рассказывал Маримасе о прошлом состязании, в котором секретарь посольского ведомства не принимал участия.

— Поэт садился на камень над ручьем, а выше но течению пускали чарку с вином. И — время пошло. Нужно было успеть сложить и прочесть стихотворение на заданную тему, и только после этого перехватить чарку и выпить вино. Поэты делились на две команды — «левую» и «правую». Команда «левых» красовалась в «цветах сакуры» — белые одежды на багряной подкладке, а «правые» — в белом на зеленой подкладке цвета ивы. Государь был облачен в темно-алую накидку и шаровары, напоминающие цветом желтую хризантему. Послания были прикреплены к веткам сакуры и ивы. Стихи, сочиненные участниками, опускались в ящичек сандалового дерева. Высшие придворные наблюдали за поединком, собравшись у помоста. Стихи зачитывались придворными дамами, появившимися из-за бамбуковой шторы. В соответствии с заданием каждой стороной было сложено по десять песен, посвященных любви и луне. Арбитром выступал сам император — он объявлял результат после прочтения каждой пары песен. Победителем была признана команда «сакуры» и император преподнес нам, победителям состязания, парадные одежды.

На этот раз было придумано следующее: стихи должны быть посвящены природным стихиям, а сочинить их надо за то время, пока от каменистой стремнины ручья до озера проплывет маленький бумажный кораблик. Стоя в лодке под парусом надо было поймать кораблик. Сравнивать стихи и выбрать из них лучшее предстояло самому императору Итидзё и настоятелю храма Кангаку-ин Сённану.

В той группе поэтов, куда попал Хирохито, не ощущалось особого волнения. Все соперники Камицукэно были опытны в стихосложении и в турнирах участвовали неоднократно. Сога только посетовал, что они попали по жеребьевке в последнюю, пятую группу, а значит, пока до них дойдёт очередь, совсем стемнеет.

Косэхира бросил неприязненный взгляд на Фудживару Накамаро, которого считал своим основным соперником, потом перевёл взгляд на молодого Камицукэно. Ему сказали, что это юный гений. Не похоже. Смазливый юнец озирал озеро пустым взглядом. Но именно его Косэхира совсем не знал, и желая понять, что тот собой представляет, он, подождав, пока соперники разбредутся по поляне, подошел к Хирохито.

— Вы впервые участвуете в турнире, Камицукэно-сан?

Хирохито к его удивлению, пожал плечами.

— Разве я участвую в турнире?

— Я не понимаю вас.

— Это правда, — безразлично кивнул юнец, неожиданно зло сверкнув глазами.

Косэхира недоумённо смерил новичка взглядом. Дурачится? Набивает себе цену?

— Но что вы тогда здесь делаете? — стараясь быль любезным, спросил Косэхира, хоть уже кипел от негодования. Что себе позволяет этот щенок?

— Ожидаю.

— Чего?

— Ныне разящим мечом Обрушится кара Демона Мо. Издали, улыбаясь,

Буду смотреть на пожар,— отчеканил юнец, улыбаясь.

Косэхира побледнел. Сказанное было столь дерзко и нагло, что у него перехватило дыхание.

— Это угроза? Мне?

— Время угроз прошло.

В мутной озёрной воде Зависти сгусток. Тихая подлость

Ложью убогой сыта.

Камицукэно поднял глаза на Косэхиру.

— Двенадцать лет назад вы уговорили маленького проштрафившегося человечка написать лживый донос, используя его трусость и ничтожество себе во благо. И с вами щедро расплатились за вашу подловатую находчивость. Вы получили хлебное место при дворе. Вы вспоминали в эти годы о Киёваре-но Цунэ? Он не приходил к вам по ночам во сне? Не стоял ли немым укором в минуты покаянные? Впрочем, знаю, что не стоял, потому что подобные вам не знают никаких покаянных минут. Вы не из тех, кто понимает намёки и разбирается в предзнаменованиях. В итоге...

Зыбь мира сего Ныне пересекая, Имя поэта на водной глади ты не оставишь в веках…

Могу даже уверенно сказать, что вы вообще никакого имени в веках не оставите. Имена подонков, что следы босых ступней на прибрежной косе. Смоет первой волной.

Косэхира долго молчал, сжав зубы. Неожиданное обвинение застало его врасплох и совсем выбило из колеи. Наконец он немного опомнился.

— Я не отстранял Киёвару. Не будь у него врагов наверху, что мог сделать донос, тем более ложный? Минамото-но Масанобу ненавидел его, а тут он как раз стал Левым министром, вот и получил возможность отделаться от неугодного.

— Воспользовавшись доносом, который вы уговорили написать Цунэфусу?

— Если бы не этот донос, всё равно повод бы нашёлся.

— А так его и искать не надо было. И вас вытащили из Палаты наук и дали тепленькое кресло в правительстве. За неоценимую, так сказать, услугу. Прелестно.

Косэхира уже успел успокоиться.

— Пусть даже так. Чем вы мне можете угрожать?

Хирохито улыбнулся.

— Вы провалитесь на этом конкурсе.

Косэхира оторопел, потом рассмеялся. Угроза была смешной.

Быстро темнело. Небо стянули сизо-черные облака, в прогале которых то проступала, то пряталась полная луна. Императору принесли покрывало, распорядители турнира морщились: звёзд было не видно, ветер усиливался, гоняя по озеру большие волны.

Последняя группа участников стартовала почти в сумерках. Камицукэно на лодке с парусом, в ожидании уже плохо видимого в темноте кораблика, плывшего по ручью, размашисто начертал на листе, прикрепленном к небольшому возвышению на носу лодки:

Сгущается мрак. Сердце стучит. Слышу музыку волн И молний напев В шёпоте ночи...

После чего наклонился, подхватил завертевшийся в устье ручья кораблик и причалил к берегу.

Янагида и Накамаро уже справились с заданием, когда ветер неожиданно спал. Косэхира подошел к мосткам пристани, поправил чиновничью шапку, и обернулся. Камицукэно стоял на берегу в небольшой толпе распорядителей и зрителей, провожая его взглядом.

— Всё ещё пророчите мне провал?— насмешливо крикнул Косэхира.

Камицукэно насмешливо проскандировал:

— Есть отпечаток судеб В иероглифах звёзд. Каяться поздно. Исход Давно предрешен.

Косэхира презрительно махнул рукой, запрыгнул на лодку и развернул небольшой парус, погоняя суденышко к устью. Один из распорядителей пустил по ручью новый белый кораблик. На берегу заиграла одинокая флейта-сякухати: это Камицукэно, сидя на причале, играл старую мелодию «Последнее прощание»

На какой-то миг всё притихло. Вдруг ослепительная молния вспорола небо. Через минуту резко и пугающе прогремел гром. Потом в ночном небе молнии начали вспыхивать почти непрерывно одна за другой, гулкая небесная канонада гремела в тучах, не утихая.

Камицукэно играл. Вдруг раздался истошный крик Маримасы: одна молния ударила в мачту лодочного паруса, за которую держался Косэхира. Блеснула короткая вспышка белого пламени. Все, кто был на берегу, ринулись к воде. Парус догорал, остов лодки качался на волнах. Камицукэно продолжал играть. Потом опустил флейту, встал и подошел к судёнышку, уже подтащенному гарпуном вплотную к берегу. На деревянной лодке удар молнии выжег дотла всё, что разделяло мачту и воду, вдавив обугленное тело Косэхиры в выжженную дыру под кормой.

Вытащить его оказалось непросто. Обгоревший труп был плотно зажат почерневшими досками, точно врос в них. Три человека тянули его, пока не извлекли на берег то, что ещё недавно было одним из лучших поэтов двора.

Камицукэно покачал головой и устремился к веранде дворцового павильона. Только он миновал её, как с неба обрушилась лавина дождя, плетьми хлеставшего по волнам струями воды. А волны, злясь и огрызаясь, били навстречу тугим дождевым плетям, точно давая им оплеухи. Между ними вращался, точно смерч, огромный дракон, хоть если приглядеться, морда у него была лисья. По счастью, в темноте никто не приглядывался.

— Жизнь и смерть коротки В этом мире — Не больше капли дождя, Не дольше проблеска молний,— пробормотал Камицукэно, проникнувшись поэтическим настроением турнира.

— Это так, — за спиной Хирохито на веранде стоял настоятель храма Кангаку-ин Сённан. — Но я слышал, как вы напророчили этому человеку провал на этом конкурсе.

— Так он и провалился, ваша святость.

— Вы имели в виду именно его гибель? Вы же сыграли «Последнее прощание»

— Ваша музыкальная образованность внушает почтение, но мелодия «Последнего прощания» просто первой пришла в голову.

— Вы хорошо знали Косэхиру-сана? — Вчера видел его впервые в жизни, ваша святость.

Настоятель Сённан молча озирал стоявшего перед ним красавца. Он сам тоже вчера видел его впервые в жизни — здесь, в храме Кангаку-ин. Едва этот юнец с толпой вошёл в храмовый притвор, как у него, Сённана, спёрло дыхание и сдавило болью виски так, что он был вынужден прервать проповедь, ощутив чье-то незримое присутствие, присутствие существа сильного и страшного, дышавшего если не злобой, то чувствами совсем иного измерения.

На сей раз Сённан недоумевал. Он не чувствовал приближения грозы, тучи вовсе не были грозовыми, но стоило этому юнцу заиграть, как они сгустились чёрным мраком и засверкали молнии. Неужели стоящий перед ним юнец был одним из воплощений бога Тэндзина? Может ли это быть? Или всё просто совпадение?

Глава 4. ПРИ ДВОРЕ ИМПЕРАТРИЦЫ

...Несмотря на печальное окончание турнира, испорченного внезапной непогодой и гибелью достойнейшего чиновника и видного поэта, победитель в каждой группе был назван. В последней им стал Камицукэно Хирохито. Он, как отметил император, не только сумел выразить в своих стихах тревогу души в предощущении стихии, но и безошибочно предрёк саму грозу, которая никем до того не ощущалась.

Успех молодого придворного породил два весьма разнородных следствия.

Первым был разговор настоятеля храма Кангаку-ин Сённана с настоятелем императорского храма Киёмидзу Моритомо и управителем делами дворца императрицы Абэ-но Акинари. Сённан рассказал им об увиденном и услышанном на храмовом богослужении и турнире, весьма точно передав и странности Камицукэно, и свои ощущения.

— Этот юнец, помяните мое слово, совсем не прост. Я уверен, что он — оборотень.

Однако рассказ настоятеля не впечатлил собеседников. Сённан был известен как мистик, убеждённый последователь тантрического культа Тэндай, а Абэ, хоть и разделял на словах популярные при дворе идеи этой школы, был человеком практичным и здравомыслящим. Любимым его чтением были не сутры, а не вполне пристойный роман «Пещера резвящихся фей», термины метафизики были для него лишь модным жаргоном, буддийские ритуалы — зрелищем, китайская поэзия — интеллектуальной игрой. Религия казалась ему искусством, а искусство — религией. Устрашающие божества и демоны буддийского пантеона были для него дружелюбными зверушками, а мрачный индийский аскет, умерщвляющий плоть, в его интерпретации превращался в умеренного отшельника, наслаждающегося в изящной комнате утонченными книгами и ароматными цветами. Мысли Абэ были заняты церемониями, нарядами, стихосложением и любовными интригами.

И потому не стоило удивляться, что он не воспринял всерьёз слова Сённана. Людей, управляющих природными стихиями, он никогда не видел, воплотившихся небожителей тоже, и потому Абэ счёл Сённана человеком с разгулявшейся фантазией. Балабол, трепач и пустомеля. Однако будучи прекрасно воспитанным, прямо настоятелю он об этом не сказал, лишь покивал в ответ с умным выражением на лоснящемся полноватом лице, вызывающем в памяти облик достославного Будды Мило.

Потом спросил:

— А, может, этот юнец — реинкарнация вашего достопочтенного патриарха Рёгена?

Настоятель опешил. В учение Тэндай высшего демона называли «ма». Таким ма, предводителем злых духов и демонов, «повелителем зла», по мнению его последователей, стал глава Тэндай Рёгэн, почивший совсем недавно, в пятый день четвертой луны третьего года эры Эйкан. Монахи считали, что тот, кто повелевает злом, может не только творить зло, но и препятствовать ему. Грубо говоря, никакой черт не одолеет повелителя чертей, и хоть были уверены, что их основатель — свят, рисовали его с дьявольскими рогами.

— Самого Рёгена? — эта мысль явно не приходила в голову Сённану.

— Или он, допустим, высокий дух из Царства Бодхисатв? — не долго думая, высказал новое предположение Абэ.

Настоятель императорского храма Киёмидзу Моритомо, убежденный последователь школы Сингон, снисходительно слушал Сённана. Сам он презирал проповедуемую Тэндаем «Сутру Лотоса», ибо владел тайным знанием мистической «Сутры о смысле», которая учила, как в любовном ритуалее в запретное время «соединением двух корней» стать «Буддой в этом теле».

Немногие во дворце оказались достойны этого сокровенного знания – не более сорока человек.

Для обретения этой божественной силы нужны были не изображения будд или бодхисаттв, а череп. Ведь человек имеет десять душ. Из них три небесные, они покидают тело после смерти, чтобы родиться в новом облике или покинуть круг сансары. Семь же душ остаются на земле и обитают в черепе покойного. И их можно с помощью тайного ритуала использовать в своих целях. Как? Верхняя часть черепной коробки толклась в порошок, и из этого порошка лепился новый череп, в который вставлялись искусственные глаза, зубы и язык. Затем череп покрывался лаком.

Далее совершалось «соединение корней» и череп обмазывался получившимися в соитии материями. Лучше всего было повторить это сто раз. Каждую полночь череп окуривался благовониями, над ним произносились магические мантры, потом череп покрывался тремя слоями золотой фольги, язык и губы окрашивались киноварью, лицо белили, глазам придавали жизненный блеск. Когда череп был готов, начиналась церемония поклонения продолжительностью шесть часов. На заре череп надо было упрятать в семислойный мешок. Днём хранить на алтаре, во время сна брать в постель с собой. Если семь лет неукоснительно исполнять весь обряд, то семь земных душ предстанут перед посвященным в облике то семи дев, то семи лисиц, то семи Будд, исполняя все желания обладателя черепа, и ему станет известно прошлое и будущее. И обладая таким великим знанием, он вынужден слушать этого дурачка Сённана с его бредовыми выдумками? Студент-демон? Бог Грома — мальчишка семнадцати лет от роду?

Моритомо тяжело вздохнул. Кошмар какой-то.

Но было и другое следствие успеха Камицукэно: им весьма заинтересовались придворные дамы. Молодой красавец уже прославился моментальным выведением на чистую воду убийцы в Палате наук, а теперь блеснул талантами на поэтическом турнире и был отмечен самим государем. Всем было понятно, что его ждёт большое будущее.

И потому не удивительно, что на утро после турнира даже похороны Косэхиры-сана не помешали никому из дам навести справки о молодом человеке. Некоторые же пошли ещё дальше и прислали Камицукэно-сану осторожные и весьма ласковые письма. Хирохито, увидев на столе гору веток померанца, цветов гортензии, гибискуса, магнолии и даже один лотосовый цветок с прикреплёнными к ними письмами, перерыл их, поморщился, потом сел за стол, придвинул к себе тушечницу, растер тушь и принялся за чтение.

Первое письмо гласило:

«Здесь ли лежит

Скрытая в зарослях

Дорога моей любви?

Как не заблудиться,

Не зная тропинки в горах?»

Камицукэно быстро написал в ответ:

— «От подножья

К вершине тропинки нет.

Заблудится,

Кто здесь

Никогда не бывал».

Второе письмо гласило:

«Так трудно встретиться с тобой…

Узорчатый шелк

Одежд твоих

Мельком лишь увидала,

И сердце забилось».

Хирохито тут же настрочил ответ:

—Увиденное мельком

Недолго помнится,

Я видел, промелькнули

Крылья бабочки.

Но я забыл их цвет.

В третьем письме значилось:

«Мне о вас

Как о ветре, что дует в горах,

Расспросить бы.

Но нет никого,

Кто мне ответит…»

Камицукэно ответил:

—Облака

Развевает дерзко

Игривый ветер

И надо ль знать,

Куда они летят?

Он трудился без устали полчаса, а наглый Лис парил под потолком ел кусочек тофу и посмеивался.

— Да уймись же ты! Мешаешь, — одернул Лиса Камицукэно. Он вышел с письмами, приказав посыльным передать ответы. Потом вернулся и снова сел за стол.

— Разве я мешаю? Вовсе нет, я лишь пытаюсь подбодрить тебя.

— С чего ты взял, что я нуждаюсь в ободрении?— пробормотал Камицукэно. — Хм, а кстати, ты при первой встрече сказал мне, что знаешь прошлое, но можешь только догадываться о будущем. Почему?

Лис взмахнул веером и опустился на стол.

— Потому что будущее — огромное коловращение воль и чувств свободных существ с рациональным мышлением и порочными желаниями. И каждое деяние каждого существа творит своё маленькое будущее, и все эти последствия каждого конкретного деяния или помысла могут в любое мгновение изменить всю картину завтрашнего дня. Поэтому я могу только догадываться о том, что произойдёт. Например, я догадываюсь, что сегодня ты получишь приглашение туда, куда не сможешь не пойти…

— Что б тебе пусто было...

В дверь неожиданно постучали. Камицукэно сразу умолк. Посыльный, одетый в одежды куродо четвёртого ранга, принёс письмо от фрейлины императрицы. Камицукэно приглашали на вечернее чтение сутр и старинных книг к супруге микадо. Отказом на такое приглашение отвечали, только лёжа на смертном одре.

Едва посыльный удалился, Камицукэно запер дверь на два запора, достал парадные одежды, пожалованные ему вчера императором, как победителю стихотворного турнира, и надел их. Потом вытащил из стола небольшое зеркало с китайским орнаментом и заглянул в него. Отшлифованная поверхность на мгновение отразила круглый тёмный, подмигнувший ему глаз, золотую шерсть и острые уши, потом всё исчезло, и проступил лик прекрасного юноши.

Камицукэно заторопился. Быстро прошел по галерее мимо факельщиков, что стояли напротив покоев государыни в восточной части дворца. В зале приемов немногие сановники уже разместились в два ряда и сидели друг против друга. Там были воспитатель наследника, правый главнокомандующий, управитель делами дворца государыни. Начальник Левой стражи и главный казначей сидели на веранде в начале вереницы высших сановников. Бамбуковые шторы во внешней галерее были опущены, и подолы алых женских одежд высовывались из-под них. В пламени светильников они выглядели особенно привлекательно. Играла музыка.

Императрица восседала на возвышении и явно скучала. Сановники затрагивали то одну, то другую тему, но ни одна из них не заинтересовала государыню. Камицукэно, как полагалось младшему по рангу, отдав поклоны, сел с самого края и оказался рядом с румяным толстяком, управителем делами дворца государыни Абэ-но Акинари, который, узнав, кто перед ним, рассмеялся.

— Камицукэно-но Хирохито? Не тот ли вы юноша, кто так напугал нашего настоятеля Сённана? Он счёл вас не то оборотнем, не то новым воплощением патриарха Рёгена, не то — одним из проявлений небожителя Тэндзина.

Камицукэно вежливо рассмеялся и пошутил.

— Я, конечно, могу быть кем-то из них, но не всеми же одновременно.

— Вы и вправду напророчили смерть этого дурачка Косэхиры?

— Не думал даже. Я сказал, что он провалится на турнире. Мне не нравились его стихи.

— Я так и думал, что Сённан болтает вздор и никакой вы не оборотень.

Его собеседник только развёл руками.

—Оборотень – это двуличный перевертыш, лицемер. Не знаю, как Сённан-сан, а я этих оборотней вижу поминутно. Благообразный профессор университета оказывается подлым убийцей, дородный книгохранитель — жалким доносчиком, большой чиновник — заядлым интриганом. Все здесь в той или иной мере — оборотни.Но я стараюсь быть тем, кем являюсь. Я не оборотень. Может, один из немногих здесь.

В разговор вмешалась фрейлина императрицы.

— Главные оборотни – это, конечно, лисы, кицунэ.

— Лисы? — Удивился Камицукэно. — Неужто кто-то еще верит в сказки про лисиц?

Голос фрейлины зазвучал чуть резче.

— Как вы можете так говорить? Кицунэ — самые умные и хитрые создания, умеющие превращаться в людей. Они обладают огромными знаниями, длинной жизнью и магическими способностями. Главная их способность — принять форму человека: лиса, по преданиям, учится делать это по достижении ста лет, и обычно они принимают облик обольстительных красавиц, но иногда оборачиваются и юношами, и стариками. Кицунэ может также выдыхать огонь, появляться в чужих снах, и создавать иллюзии столь сложные, что они почти неотличимы от действительности, искривлять пространство и время, сводить людей с ума, и принимать любые фантастические формы, например, прикинуться второй луной в небе. Однако по-настоящему божественной лиса станет, когда её возраст перевалит за тысячу лет — шерсть такой лисы непременно станет белой, серебряной или золотой, и они получают девять хвостов. Эти девятихвостые лисицы имеют силу бесконечной проницательности. Такая Небесная Лиса-праведница, уж, конечно, не станет пятнать свою чистоту подлыми делишками, зато вполне может стать божеством-хранителем семейства, которое она сочтет достойным, или мстителем за поругание человека, к которому привяжется.

Тут в разговор вмешалась сама императрица.

— А я слышала, что пакостить в характере всех лис-оборотней, что молодых и взбалмошных, что старых и умудренных, разве только мудрая лиса вредит тому, кто дурным нравом заслуживает наказания. Она может проучить чрезмерно заносчивого воина, недобросовестного чиновника, жадного торговца или распутного студента, но может и из чистой зловредности недобро подшутить даже над благочестивым монахом.

Управитель делами дворца государыни, радуясь, что императрица пришла в хорошее расположение духа и улыбается, охотно поддержал разговор.

— Да, будучи мастерицей иллюзий, лиса легко введет в заблуждение облюбованную жертву, заставив поверить, что опавшая листва — деньги, куски коры — золотые слитки, конский навоз — изысканные кушанья, а она сама — прекраснейшая из женщин. А оказавшись в объятиях мужчины, вдруг смеху ради обернется огромной змеёй, покусав горе-любовника. И это он ещё дёшево отделается…

Мужчины рассмеялись, а женщины сделали вид, что смутились. Абэ-но Акинари снова повернулся к Камицукэно.

— Сённан рассказывал, что вы – мастер игры на флейте? Он даже уверял, что вы своей игрой вызвали бурю…

— О, так вы умеете играть? — императрица сделала знак фрейлине принести инструмент.

Хирохито взял флейту и сказал, что сыграет старый китайский мотив «Даосяолин»

— И вы увидите, что никакой бури не поднимется, — подмигнул он Абэ.

Флейта зазвучала и, казалось, в ее напеве проступили старые стихи:

Ветра порыв,

ветра порыв…

тонкие ветви ивы

колеблются прихотливо.

И пробегает рябь

по застывшей лазури пруда.

Встрепенется испуганный гусь

в зарослях тростника,

и ветер прогонит

вдаль мою грусть.

Ветер прогонит…

ветер прогонит…

В ущелье горном – запах магнолий.

Буря и впрямь не поднялась. На веранде было тихо, и только белая луна проступала меж полупрозрачных облаков. Государыня велела положить в ларец дорогих благовоний, украсив его цветами, и предать Камицукэно.

—Теперь я вижу, что ваша красота равняется вашим дарованием. Но, Камицукэно-сан, скажите, почему вы, ответив на письма придворных дам, ни одной из них не отдали своего сердца? Они только что жаловались на это. Неужели ваше сердце столь холодно?

Камицукэно на секунду замялся. От хорошего любовника при дворе, помимо безупречного одеяния и прекрасных манер, требовалось умение вести тонкую волнующую переписку, без шума посещать покои дамы, стены и двери в которых были из бамбука и бумаги, не оскорблять её равнодушием, сматываясь сразу после соития через окно, громко шелестя бамбуковой шторой. Ценилось умение ненавязчиво дарить подарки: от милых маленьких сюрпризов до дорогих кимоно. Также ожидалось, что изящный кавалер будет уметь играть на флейте или рисовать, а лучше — то и другое. И если говорить обо всем вышеперечисленном, Камицукэно и впрямь вполне мог бы прослыть прекрасным любовником. Но было и одно «но», и о нем при дворе не знали даже завзятые знатоки лисьих прихотей. Камицукэно был всё же Лисом, а ночь с лисой для человека и впрямь могла быть небезопасна.

И сейчас, услышав вопрос императрицы, Камицукэно лихорадочно искал подходящий ответ, но был в затруднении, как и любой, кто привык говорить правду, но вынужден солгать. И, возможно, его молчание были бы дурно истолкованы, если бы в эту минуту на помощь ему не пришел случай, который в дальнейшем никто не назвал бы счастливым, но сейчас он спас Камицукэно.

За стеной послышались крики, заставившие всех обернуться, и почти тут же из-за ширм появились две фрейлины в одинаковых алых платьях. Обе девушки сейчас казались до смерти перепуганными, и одна из них, Харуко, дрожа, обратилась к фрейлине:

—Мицамису-сан, они пропали!

Фрейлина вздрогнула, императрица медленно с недоуменным выражением на красивом лице повернулась к служанкам, сановники, услышав о пропаже в императорских покоях, вскочили. Камицукэно, заметив, что внимание всех приковано теперь к девушкам, а про него все забыли, вздохнул с еле заметным облегчением.

Тут же всё и выяснилось. Дело в том, что четыре раза в год император посещал святыни Кусуга, Китано, Мацуно и Орано. В этом году в их число были добавлены святилища Камо, Ивадзуми и Хирано. Скоро день намечалось торжественное шествие в храм Камо, к которому уже были подготовлены дары императора жрецам. Там были богатые облачения, храмовый алтарь буцудан, золотая статуэтка Будды и нескольких бодхисатв, подсвечники и масляные лампы, дорогие яшмовые четки и благовония. Хранились дары рядом с покоями императрицы, уложить их накануне было поручено найси, фрейлинам государыни. Они и сложили, завернув все вещи в дорогую китайскую парчу. И вот только что, войдя в хранилище на вечернее дежурство, обнаружили пропажу! С алтаря исчезли небольшая золотая статуэтка Будды и четки из дорогой китайской зелёно-розовой яшмы!

Испуг девушек был неподделен, обе побледнели и тряслись, как листья на ветру. Толстяк Абэ Акинари, управитель делами дворца императрицы, несколько минут стоял, ловя ртом воздух. Потом тихо прошептав: «Мне конец», плюхнулся на дзабутон[1]. Воспитатель наследника, правый главнокомандующий, начальник Левой стражи и главный казначей столпились посреди залы и тоже явно не знали, что делать, лишь недоумённо переглядывались.

Камицукэно велел Абе послать за охраной и стать у выхода из зала приемов, потом быстро прошел за ширмы, откуда только что появились фрейлины. Покои, где хранились драгоценности, были окружены бревенчатыми стенами, и примыкали к залу приёмов. Вход закрывали две изысканно расписанные ширмы. Иного выхода из хранилища не было. Посреди комнаты возвышался небольшой трехстворчатый алтарь из криптомерии, на нём лежали несколько предметов, завернутых в желтую сверкающую парчу.

—Какого размера была статуэтка?

—Меньше сяку[2], около семи-восьми сунов[3]. Эта вещь предназначалась для личного алтаря настоятеля, — ответила за спиной Хирохито Мицамису-сан. Фрейлина, ещё недавно весело повествовавшая о привычках лисиц, сейчас постарела на десять лет, но она была единственной, кто не потерял присутствия духа. — Но этого не может быть! Найси закончили паковать вещи незадолго до приёма, они вышли и заняли свои места за ширмами уже после прихода государыни.

— А разве они не должны были находиться при вещах постоянно?

— Должны, но во время приема двери были у них на виду…

— На виду? — Камицукэно удивленно обернулся.

Двери вовсе не были на виду: их закрывали расписные ширмы. Другие, резные, стояли в нескольких шагах от стены, и можно было спокойно пройти за ними, осторожно миновать пространство, разделяющее их и ширмы у дверей в хранилище. Вор рисковал какие-то мгновения.

Оставив у дверей удвоенную охрану, к ним подошёл Абэ.

— Всё-таки статуэтка в восемь сунов — это не заколка и не четки. Надо обыскать женщин, — сказал он, — все мужчины все сидели на виду, никто из них к хранилищу не подходил.

За ширмами послышались недовольные и возмущённые возгласы, но Мицамису-сан решительно прошла к фрейлинам за бамбуковый занавес. Оттуда послышалась возня, испуганные вздохи и шуршание шелков. Камицукэно, видимо, ничего не ждавший от действий Мицамису-сан, медленно прошел за резные ширмы в южном углу зала. Выйдя оттуда, приблизился к Абэ, с тревогой ждавшего результатов обыска фрейлин.

— Мицамису-сан ничего не найдёт, — бросил Камицукэно с такой уверенностью, что управитель делами дворца императрицы удивлённо обернулся на него.

— Но почему?

— Потому что я уже всё нашёл, Абэ-сан.

Глаза чиновника округлились.

— Что?

— Я всё нашёл, но это ничуть не облегчает нашу задачу. Оставьте всё и идите за мной.

Но Абэ всё же несколько минут стоял, дожидаясь окончания обыска. Едва фрейлина, разочарованно покачав головой, подошла к ним, Абэ обменялся с ней быстрым взглядом, торопливо направился за Камицукэно к южному углу павильона. Растерянная фрейлина последовала за ними.

Хирохито отодвинул крайнюю ширму, стоявшую у стены, и глазам фрейлины и управляющего делами дворца предстало жуткое зрелище: на полу лежала длинноволосая девушка в алом многослойном одеянии. При жизни она, должно быть, была хорошенькой, но сейчас этого бы никто не сказал: на шее девицы были туго стянуты четки зеленовато-розовой яшмы, лицо сильно искажено удушьем, а над ней, на небольшом столике, украшенном резьбой, возвышался золотой Будда. Статуэтка была высотой в восемь сунов.

Воцарилось молчание, продолжавшееся совсем недолго. Все трое молча смотрели на тело. Потом зал приёмов за спиной Камицукэно прорезал истошный женский визг:

— Уконо-сан! Тамико... — Хрупкая девушка, рыдая, бросилась было к убитой, но была остановлена Абэ, с неожиданной для толстяка ловкостью перехватившего её. — Уконо-сан!

К ним медленно приблизилась императрица. Все расступились. Девушка, остановленная Абэ, рыдала, опустившись на колени, и в её надрывном плаче проступила такая скорбь, что все невольно поморщились. По щекам императрицы, увидевшей за расступившимися Абэ и Мицамицу-сан тело, тоже побежали слёзы. Торопливо послали охранника в судебное ведомство.

Мужчины тоже ненадолго подошли к трупу, трое — правый главнокомандующий, воспитатель наследника и главный казначей озирали труп внимательно и жадно, а самый молодой из чиновников, начальник левой стражи, едва взглянув на тело, сразу отвернулся.

— Но как? — Абэ досадливо пожал толстыми плечами, проявляя немалое искусство здраво мыслить. — Это же нелепость. Если эта девушка украла вещи, зачем убивать её? Вора достаточно застать на месте. А если она наткнулась на вора, и он в испуге придушил её, почему оставил тут вещи? Испугался? Но чего? Начала приёма? Ведь никто ничего не слышал. И она, похоже, даже не видела убийцу: он набросил чётки сзади...

Хирохито кивнул, полностью соглашаясь со сказанным. Он, до этого бывший в недоумении, теперь казался усталым и немного брезгливым, на лице его проступило выражение понимания и даже легкой скуки.

— Кто убитая девушка?— обратился Камицукэно к Харуко, но ответила ему Мицамису-сан.

Фрейлина вздохнула:

— Тамико — сирота. Дочь покойного секретаря министерства церемоний Уконо-но Митаки, мать её тоже давно умерла. Митака перед смертью умолял её величество не оставить дочь, и её взяли во дворец двенадцати лет от роду. Ни в чем дурном она не замечена: тиха, кротка, услужлива и очень молчалива. Императрице нравился её голос, и Тамико часто читала по вечерам её величеству. Эта девушка, — Мицамису-сан указала на плачущую фрейлину, — Накатоми-но Саками, была близкой подругой покойной.

— И когда же вы, Накатоми-сан, в последний раз видели подругу? — выражение лица Камицукэно походило на театральную маску Брамана: любезная, ничего не выражающая улыбка, брови, застывшие посередине лба.

Девушка, глотая слёзы и несколько раз нервно сглатывая комок в горле, наконец ответила:

— Сегодня, за полчаса до приёма. Дежурили не мы, я оделась быстрее Тамико и поспешила сюда. Я не видела, когда она пришла, но думала, что она просто села с той стороны за занавесями. Но она… как же это?

Пока она говорила, Абэ снял с шеи убитой четки и поднял статуэтку со столика, зажав их в руках и прижимая к заплывшей жирком груди. Было заметно, что руки его всё еще трясутся мелкой дрожью и так же мелко и дробно стучат друг о дружку зубы. Вещи, причастные смерти, становились оскверненными и теряли сакральность, но Абэ это сейчас явно не волновало. Главное, что нашлись.

Камицукэно подошел ближе к управляющему делами дворца императрицы.

— Ну и что вы думаете об этом, Абэ-сан?

— Я сначала заподозрил, — тихо вздохнул толстяк, наклоняясь к нему, — что кто-то задумал погубить меня. Кража такого рода в подведомственном мне месте — скандал громкий.

— У вас много врагов? — осторожно, но без всякого любопытства поинтересовался Камицукэно.

— Сам-то я никому особого зла не сделал, — задумчиво уточнил Абэ. — Но, конечно, есть немало желающих сесть на моё место. Ради этого многие пошли бы на воровство, лишь бы подставить меня. К тому же такая вещица, — он уткнул подбородок в сияющего Будду, зажатого под мышкой, — это не дешёвые сплавы сельских монастырей, а чистое золото на два, а то и три канна! Но убить… ради тёпленького места? — Толстяк вздохнул. — Это уж слишком. Не верю.

— Да, это всё вздор. Дайте чётки, — потребовал вдруг Камицукэно.

Толстяк растерялся, но тут же протянул ему требуемое. Камицукэно резко обвил чётки возле левого запястья, потом подтянул их выше к локтю и резко сжал. Подержав минуту, отпустил и усмехнулся. Бусины величиной с виноградину, зеленовато-коричневые, розовато-бордовые, бело-салатные, образовывавшие плотную цепь из ста восьми яшмовых шариков, оставили на руке толстую белую линию, тут же начавшую снова розоветь.

— Вы хотите сказать…— Толстяк уже начал понимать.

— Её и в самом деле задушили, но не чётками, а тонким шнурком.

— Вы имеете в виду, что… — Абэ широко раскрыл глаза и в испуге уставился на Камицукэно. — Что убийство этой несчастной девочки было призвано не скрыть кражу, а скорее кража была призвана отвлечь внимание от убийства?

— До этого я был невысокого мнения о дворцовых чиновниках, но вы, Абэ-сан, явно находитесь на своём месте, — снизошел до похвалы Камицукэно. — Однако я бы сформулировал это немного иначе. Убийца понимал, что преступление не скрыть, и решил отвлечь внимание, но не от убийства, а от его причин. Пока мы будем думать, что оно связано с пропавшими вещами, будем в тупике. Нужно забыть о краже и попытаться разобраться, кому нужно было избавиться от этой девушки. Раз она была сирота, надо сосредоточиться на тех, кто мог быть её любовником. А это снова возвращает нас к тем, кого мы исключили из числа возможных воров.

Абэ кивнул, оглядывая четырёх мужчин у стены.

— Значит, кто-то из них: воспитатель наследника, правый главнокомандующий, начальник Левой стражи и главный казначей? Но воспитатель наследника уже немолод, казначею в этом году шестьдесят. Правый главнокомандующий и начальник Левой стражи куда моложе. Одному сорок, второму – тридцать.

— И кто из них?

— Начальник левой стражи Кано Юкитари, — уверенно сказал Абэ, — Правый главнокомандующий предпочитает молодых смазливых юнцов, вроде вас. Кано же слывёт повесой и сердцеедом, и вполне мог соблазнить девушку. Но убивать-то ему её зачем?

— А он и не убивал, — уверенно проронил Камицукэно. — Посмотрите на него.

Абэ обернулся. Кано Юкитари, давно отошедший от убитой, сидел на дзабутоне: неподвижный, очень красивый и бледный.

— Я тоже не думаю, что он убийца, но вы, похоже, уверены в этом.

— Да, я знаю, кто убийца, — с улыбкой кивнул Хирохито и спросил. — Вы никогда не интересовались театром?

— Театром? Ну почему же, бывал на спектаклях. Но причём тут…

— Один человек, делавший театральные маски, учил меня, что надеть маску - значит превратиться в образ. Равно и лицо человека, говорил он, отражает его суть и движения души, и только невидимая маска, надетая человеком, может скрыть их, придав ему иной образ и иную суть. А ум человека есть умение различать эти маски.

Абэ снова бросил на него быстрый взгляд.

— Вы разглядели на ком-то маску? Кто-то лжёт? Но как это понять?

— Так же, как я понял, что вы и Мицамису-сан любовники, — улыбнулся и тихо прошептал Камицукэно.

Толстяк едва не выронил Будду, но ничего не спросил и не уточнил.

— Сейчас же нам надо поймать лисицу, но совсем неопытную и глупую. Ещё один жалкий оборотень.

— Но кто это?

— Об этом нам сейчас расскажут, — усмехнулся Камицукэно. — Пойдёмте.

Хирохито подошел к начальнику левой стражи.

— Вы ведь были любовником убитой, не так ли?

Кано, к удивлению Абэ, не стал это отрицать.

— Да. — Начальник левой стражи ничего больше не добавил.

Камицукэно кивнул.

— А потом вы неожиданно обнаружили, что влюбились без памяти, так? И решили жениться?

Теперь Кано скосил глаза на Камицукэно.

— Я думал, вы обвините меня в убийстве.

— Нет, но если раньше вы посещали многих женщин, то влюбленный целомудренен. Не так ли?

— Да, мне был никто не нужен. Я получил от отца разрешение вступить в брак и вчера сказал об этом Юмико.

— А теперь назовите мне убийцу.

— Что? – челюсть Кано отпала. — Откуда я могу знать?

— С кем вы были в связи до того, как решили жениться? С Саками, не так ли?

Начальник левой стражи равнодушно пожал плечами.

— Что с того? Я порвал с ней.

— Ну да, а потом ей, всё ещё влюблённой в вас, её лучшая подруга, не знавшая о вашей былой связи, сообщает о браке…

Кано вскочил и стремительно обернулся к южной стороне павильона.

— Саками? — Рука его легла на рукоять катаны.

Абэ Акинари остановил его и повернулся к Камицукэно.

— Но откуда? Как вы догадались?

— Войти незамеченной в хранилище и вынести вещи могла только фрейлина-найси. Только её алое платье не было бы замечено на фоне остальных. Но это не главное. Я же вам говорил, что изучал театральные действа. Накатоми-сан зарыдала чуть раньше, чем увидела убитую, как раз за моей спиной. Но она ниже меня ростом, труп закрывали ширма и мое плечо, из-под створки ширмы виднелся лишь край рукава. Рядом стояли Мицамису-сан и Абэ-сан. Мы втроём закрывали вид на убитую. Как же она поняла, что кого-то убили? Почему знала, что надо оплакивать мёртвое тело, если не успела даже увидеть труп? Удушив в порыве зависти и злобы лучшую подругу, она нервничала и сидела как на иголках. В итоге, глупая лисичка поторопилась зарыдать и сфальшивила, только и всего.

Камицукэно заметил у стены молчавшую императрицу. Она слышала его слова, но не сказала ни слова, однако взгляд её был лестным и заинтересованным.

___________________________________________________

[1] Подушка для сидения.

[2] Сяку - 30, 3 см

[3] Сун – 3,03 см

Глава 5.  СТАРОЕ ДЕЛО

Когда потеряна истинная добродетель, является добродушие;

когда потеряно добродушие, является справедливость;

когда же потеряна справедливость, является приличие.

Правила приличия – подобие правды

и начало беспорядка.

Лао Цзы

Новое расследование наделало при дворе не меньше шума, чем предыдущее в Палате наук. Даже больше, чему способствовали фрейлины государыни, сама государыня и Абэ-сан. Камицукэно превозносили перед сановниками и императором, восхваляли в галереях и павильонах, славословили в Палате наук.

Государь был настолько впечатлён рассказом супруги, что Хирохито был пожалован четвертым придворным рангом, причем не низшей, а высшей ступени. Это продвигало его ещё ближе к рангу кугэ, старинной придворной аристократии, куда он так стремился, охотясь на Минамото Масанобу, Левого министра, добившегося увольнения Киёвары Цунэ.

Но пока это было недостижимо, Камицукэно решил предаться праздности, но тут ощутил мутное головокружение. Он торопливо вынул зеркало и заглянул в него. Изображение отозвалось тёмными глазами и золотой шерстью, острыми ушами и лисьим оскалом. Мгновение, и вокруг Хирохито закружилась полупрозрачная дымка, приобретшая вскоре облик огромной лисы.

— Бездельничаем? —ядовито осведомился Лис.

— К чему это ты?

— Во-первых, завтра тебя ожидает необычное поручение от микадо. Во-вторых, через два дня, послезавтра, когда ты будешь выполнять его, твой покровитель Канэиэ скончается. Так что приведи в порядок парадные одежды для завтрашнего приёма и приготовь траурное одеяние для погребальных церемоний.

— Что нужно от меня микадо?

Лис хмыкнул.

— Это в некотором роде зашифрованное послание от Масанобу. Он уже обратил внимание внезапность смертей Цунэфусы и Косэхиры, своих людей. Он заметил, что оба раза рядом был ты. Он ещё не насторожен и даже не испуган, он лишь приглядывается к тебе, пытаясь понять, кто ты и чего хочешь. Ушами своих людей он слышит многие разговоры, и, поверь, ничего не пропускает мимо ушей. Сейчас он нашептывает регенту Фудживаре Мититаке, что ты опасен и подозрителен. Но Мититаке не до его шепотков: у него распри с братом и дядей. Смерть отца добавит ему хлопот. С этой стороны опасности пока нет.

— Что Масанобу поручит мне через его величество?

— Мысли Масанобу пока шатки, этого не знаю даже я. Неоформленные мысли не прочтешь, как не услышишь невысказанные слова.

— Но если я справлюсь с поручением микадо, Масанобу разве не обеспокоится ещё больше?

— Не знаю. Над котлом будущего пока дымная муть. Готовь облачение, чтобы вызов не застал тебя врасплох.

Камицукэно вздохнул и занялся предписанным лисом делом. А наутро его и вправду пригласили в покои микадо. На приеме присутствовали императрица, подарившая Хирохито любезную улыбку, а в небольшой группе кугэ у трона и на минуту онемел, заметив среди аристократов девушку поистине неземной красоты, затмевавшую даже государыню. Он поспешно опустил глаза и склонился перед троном. Заговорил, однако, не император, а Фудживара Мититака, сын Кинэиэ, дядя императора и его регент:

— Вы проявили себя столь быстро и зарекомендовали себя человеком таких необычайных дарований, Камицукэно-сан, что император решил поручить вам то, с чем при дворе никто не справился. Нужно, чтобы вы расследовали внезапную и безвременную смерть дочери императора Мураками, второй императорской принцессы Энон, которая скончалась в шестой день пятого месяца второго года несчастной эры Тэнъэн.

— Четырнадцать лет назад? — удивился Камицукэно.

— Да. Как известно, с того дня императорский род преследовали беды. Трижды, первый раз сразу после несчастья, а также в двадцать второй день одиннадцатого месяца третьего года эру Тэнъэн и в семнадцатый день одиннадцатого месяца пятого года этой эры — императорский дворец сгорал дотла. При этом в первый раз Священное императорское зеркало почернело до такой степени, что не отражало никакого света, при втором пожаре Священное зеркало было наполовину разрушено, а при третьем превратилось в кусок расплавленного металла, который был собран и возвращен императору.

Теперь из толпы сановников выглядывали насмешливые лица: все понимали, что расследовать давнее, быльем поросшее дело этому молодому нахалу будет нелегко. На физиономии того, кем больше всего интересовался Камицукэно, Минамото Масанобу, застыло выражение осторожного любопытства. Как поведёт себя юнец при таком задании?

Камицукэно поклонился и тут же заговорил:

— Насколько я помню из документов по истории императорского дома, регентом кампаку в те годы был Фудживара-но Йоритада, скончавшийся в прошлом году. Сэссё, Фудживара-но Коретада, тоже умер ещё до этих событий. Оба великих министра тоже мертвы. Удайдзин Фудживара-но Канемити умер тринадцать лет назад. Но в те годы советниками были Фудживара-но-Йоритада, Татибана-но Йошифуру, Минамото-но Масанобу, Фудживара-но Канеие, Минамото-но Нобумицу и Фудживара-но Асакура. Трое из них живы. Я прошу императора выдать письменное предписание на допросы этих людей и пропуск в императорский архив.

Придворные оторопели: то, что мальчишка на память знал события четырнадцатилетней давности, было весьма удивительно, но то, с какой обстоятельностью и дерзостью он взялся за расследование, удивляло вдвойне. Он собирался допрашивать людей, давно ставших великими министрами?

Мититака тоже несколько растерялся. Предложение расследовать ту давнюю смерть исходило от Масанобу, но высказано оно было походя, за столом, и едва ли сам Масанобу хотел, чтобы в тех давних делах кто-то ковырялся. Похоже, он просто желал щёлкнуть этого зазнайку по носу и никак не ожидал, что тот возьмётся за дело с таким рвением и основательностью.

Сам Мититака понятия не имел, что произошло с принцессой. Ему тогда было двадцать три года, он имел уже довольно большой чин, но его чаще видели в покоях фрейлин, чем Государственном совете. Смерть принцессы Энон была загадочной и внезапной, однако он был тогда не во дворце, а в провинции Идзу. Потом вспыхнул пожар, стёр всё следы, полдворца сгорело дотла. Он, Мититака, понятное дело, расспрашивал и родителей, и фрейлин, но все только испуганно пожимали плечами, а ничего толком сказать не могли. И вот теперь этот юный студент уверен, что разберётся, стоит только взяться за дело? Ну что же, пусть повозится.

— Хорошо, предписание получите сегодня же.

— Благодарю вас. Могу ли я сегодня побеседовать с вашим отцом?

— Он неважно себя чувствует, нельзя ли это отложить на потом?

— Я вынужден настаивать. Именно сегодня, — тон Камицукэно был очень твёрд. — Я не отниму у него много времени. Мне нужно всего несколько минут.

Мититака поморщился, но кивнул. Вся эта затея Масанобу оборачивалась чем-то непонятным и ненужным, но делать было нечего.

— Хорошо, — неохотно согласился он. — После часа Обезьяны отец будет ждать вас.

Теперь Камицукэно, получив пропуск и предписание, направился в Архивный павильон Кёсёдэн, где хранился императорское хранилище. Здесь он быстро разыскал нужные ему документы и принялся за чтение.

Принцессе Энон, дочери императора Мураками, на момент смерти было тридцать два года, и, хоть листы пожелтевшего дела, написанного на лучшей китайской бумаге, не сохранили прямых указаний на вольный нрав ее высочества, было очевидно, что она с юности имела нескольких любовников. В практику тогда вошло совмещение должности в Государственном совете и в дворцовой гвардии. При дворе было шесть гвардейских управ: Левая и Правая ближняя гвардейская управа, Левая и Правая управы внешней охраны дворца и Левая и Правая внутренняя охрана дворца. Обладатель высшей гвардейской должности носил звание тайсё, оно присуждалось командующим ближних гвардейских управ. Вслед за тайсё следовали должности тюдзё и сёсё – это были начальники внешней и внутренней дворцовой охраны. И, видимо, принцесса перепробовала их всех, так как в списке её любовников состояли два тайсе — Тикимицу и Сикинори, два тюдзё и два сёсё, однако имена двух первых упоминались в деле чаще всего. Кроме них, было еще одно имя – удайдзина Миномото-но Такаки, славившегося тем, что не пропускал ни одной женщины при дворе.

...В пятый день пятого месяца второго года несчастной эры Тэнъэн был праздник Танго, цветы ириса и чернобыльник, образуя сплошной ковер, вел из покоев принцессы в её садовый Сюнкё – Жёлтый Павильон весенней радости, где принцесса любила предаваться любовным игрищам. Однако, как пространно намекали материалы дела, желающих заняться с её высочеством «игрой в тучку и дождик» с каждым днём становилось всё меньше. Тайсе Тикимицу, начальник Левой ближней гвардейской управы, решил жениться на молоденькой фрейлине семнадцати лет от роду, а тайсе Сикинори, начальнику Правой ближней гвардейской управы, принцесса со своими прихотями так осточертела, что он стал спать с мальчиками из своей охраны. Минамото-но Такаки уже давно называл принцессу «Неугомонным старым драконом из жёлтой лачуги» и тоже избегал. Как чуму сторонились принцессу и охранники, напуганные рассказами своих умудрённых опытом начальников, что лучше повстречать стаю волков в горах, чем Энон-сама во дворце.

Однако из показаний служанки принцессы явствовало, что на праздник она послала приглашения и Тикимицу-сану, и Сикинори-сану и удайдзину: первому как всегда на час Мыши[1], второму на час Быка, третьему на час Тигра. Неизвестно, приняли ли они приглашения, но войдя наутро в павильон госпожи на рассвете, в начале часа Дракона[2], служанки принцессы обнаружили её мёртвой на ложе.

Разумеется, всех троих, кому было послано приглашение, тут же приказали задержать, вызвали лекарей, чтобы найти причину смерти, сбежалась вся дворцовая челядь, судачили вкривь и вкось.

Но все трое задержанных категорически заявили, что не приходили: Тайсе Тикимицу, начальник Левой ближней гвардейской управы, уверял, что в этот день был с женой, и никакого приглашения не принимал, тайсе Сикинори, начальник Правой ближней гвардейской управы, только грубо ругался и сказал, что пил всю ночь со своими приближёнными и даже толком не помнил, что его куда-то пригласили, а Минамото-но Такаки уверял, что всю ночь был у тестя.

Жена Тикимицу, присные Сикимори и тесть Минамото впоследствии всё подтвердили. В алиби подозреваемых, наверное, разобрались бы куда тщательнее, чем это было сделано, да вот беда: лекари, внимательно осмотрев тело, не нашли ни единой царапины, а проведя вскрытие, не обнаружили никаких следов яда, в итоге они просто развели руками.

Между тем было очевидно, что принцессу всё же убили: лицо её было искажено, пальцы скрючены, а из спальни пропали дорогие драгоценные безделушки, исчезли золотой подсвечник с алтаря и вышитое золотыми нитями парадное платье принцессы. Сгинули и жемчужное ожерелье её высочества, и подвески из яшмы.

При этом никакого беспорядка в помещении не было. Некоторое время под подозрением были служанки, но их вещи скрупулезно обыскали, однако ничего не нашли. Так как посторонних в строго охраняемом императорском дворце не было, всем, в том числе и следователям, осталось только развести руками...

Камицукэно дочитал до конца и усмехнулся. Забавное дельце, ничего не скажешь. А с учётом того, что после убийства место трагедии вместе с императорским дворцом трижды сгорало дотла, понятно, что никаких следов не осталось.

Хирохито огляделся. В архиве было пусто, только в углу дремал начальник архива: пожелтевший, как ветхие бумаги, ссохшийся подслеповатый старичок. До этого Камицукэно уже предъявил удивлённому архивариусу пропуск с императорскими печатями, а теперь подошёл поближе и вежливо поинтересовался, помнит ли он события эры Тэнъэн?

Старичок спокойно кивнул.

— Как не помнить? Эпоха Тэнъэн принесла много бедствий. В четвёртую луну первого года в домах рода Минамото, расположенных недалеко от императорского дворца, вспыхнул пожар. Огонь остановить не удалось, и более трёхсот зданий сгорели дотла. Вокруг императорской резиденции в два раза усилили охрану. Потом, два года спустя, в ночном небе наблюдалась желтохвостая комета, а через полгода вспыхнула эпидемия оспы. А потом погибла принцесса, и за этим последовали ещё три пожара.

Убедившись, что память старика ничуть не заржавела, Камицукэно спросил, как выглядела погибшая принцесса Энон? Была ли хороша собой?

— Ну, — на сморщенном лице старика появилось задумчивое выражение, — в юности она была немного полновата, но за многочисленными одеждами это трудно было разглядеть. Лицо её, большое и круглое, напоминало шестнадцатую луну, но она распускала волосы по щекам, и ширина лица скрадывалась. Говорили, что она желта, как померанец, ну а пудра-то на что? Глазки тоже были маловаты, но она удваивала их китайской тушью. Рот её высочества многим казался огромным, но она красила киноварью только серединку губ, и издалека выглядела безупречно.

Камицукэно поёжился, но продолжал расспросы.

— Много ли было у неё любовников?

Архивариус весело хмыкнул.

— Весь дворец.

— Вы тоже?

Старик хрипло рассмеялся.

— Ну, а почему нет? Это сейчас я – сухой стручок гороха, забытый в пыльном амбаре, а в молодые года был не хуже других. Её высочество неоднократно захаживала сюда.

— И как долго продолжалась ваша связь?

— До кометы, точнее до того, что она принесла на хвосте. После эпидемии оспы принцесса стала выглядеть так, что молодые найси, встречаясь с ней в потёмках, кричали, что там привидение, бакемоно. Натурально, желающих провести с ней ночь после того, как оспа изуродовала и без того-то неприглядное лицо, становилось всё меньше. Но были и те, кто говорили, что в темноте оспин не видно, и продолжали посещать её. Ей же, как на зло, хотелось всё больше и больше.

Камицукэно улыбнулся: старик был кладезем ценнейших сведений.

— В итоге, как я понял из дела, остались только трое. Начальник Левой ближней гвардейской управы тайсе Тикимицу, тайсе Сикинори, начальник Правой ближней гвардейской управы, и Минамото-но Такаки.

— Да.

— Но что могло заставить этих мужчин проводить ночь с «привидением»? Что это были за люди?

Старикан усмехнулся.

— Что за люди? Тикимицу был типичный служака, неглупый и расчётливый, Сикинори — потаскун и пьяньчуга, Такаки был неглуп и расчётлив, как Тикимицу, но потаскуном был ещё почище Сикинори.

— Кто-то из этих людей жив?

— Тикимицу умер в прошлом году от воспаления кишок, Сикинори, как ни странно, ещё жив. Впрочем, чему удивляться-то? Старых пьяниц на свете куда больше, чем старых медиков. Ну а Миномото Такаки погиб при последнем пожаре. Многие потому и говорили, что именно он убил принцессу, и её дух не успокоился, пока не настиг убийцу.

— Но как он убил её?

Архивариус покачал головой.

— Этого никто не знает до сих пор.

Камицукэно вздохнул.

— Я заметил, что первый пожар возник почти сразу после убийства. Это начало лета. А вот два других пожара приходятся на конец года, одиннадцатую луну. В это время пожары естественны. Но с чего начался первый пожар? Откуда пошло пламя?

— Пожар начался ночью и, пока подняли шум, огонь уже охватил половину дворца. Сгорело несколько павильонов, в том числе павильон и садовый домик убитой принцессы. Но пламя началось не оттуда, это я помню, просто ветер дул с востока.

— То есть, все три пожара после могли быть и случайностью?

— Вполне, во всяком случае, ясно, что это были не поджоги. Какой смысл скрывать улики, если не было подозреваемого, да и сам факт убийства толком не установлен? Ведь она могла, прямо скажем, и просто копыта отбросить… Если бы не…

Камицукэно напрягся.

— Если бы не… Что?

Сарумэ-сан хмыкнул и чуть наклонился к Камицукэно.

— Мы с тогдашним императорским медиком друзьями были. Любил он тут в книгах копаться, а я ему частенько то сакэ подносил, то чаю иностранного, китайского. Ну и поболтать мы любили, чего уж скрывать-то? Так вот я у него спрашивал, что же с этой потас…, хм-хм, — старикан подавился словом и сделал вид, что закашлялся. — Простите, что принцессой-то, спрашиваю, по его мнению, случилось? Он только руками развёл, но добавил, что по вскрытию ясно было, что здорова она была, как молодая кобылица: печень, почки, сердце, лёгкие — все органы в полном порядке. Она бы до девяноста дотянула, если бы её не пришили. А вот как её убили, он не понимал. Никто не понимал.

— Из показаний служанки принцессы известно, что на праздник она посылала приглашения и Тикимицу-сану, и Сикинори-сану и удайдзину. Первому на час Мыши, второму на час Быка, третьему на час Тигра. Она часто так делала?

— В последнее время да. Она рассчитывала, думаю, что хоть один заявится.

— Вы были на её кремации?

— Кремация? — удивился Сарумэ. — А её и не было. Тогдашний регент распорядился похоронить её в отдельном склепе за храмом Гидзё. Её посмертное имя «Безукоризненная драгоценность семи ступеней просветления». И там, как говорят, неспокойно, — мрачно добавил старик.

— Неспокойно?

— Я сам там не был, но говорят, впотьмах туда лучше не соваться.

Приближался час Обезьяны. Камицукэно поблагодарил старика, потом зашел в ведомство ритуалов и захоронений, показал предписание и потребовал разрешение на вскрытие могилы. Ему пояснили, что такое разрешение должно быть заверено лицом не ниже начальника канцелярии, но с этим трудностей не возникло. Отец Камицукэно, Акихито, бывший в курсе поручения императора, беспрекословно подписал петицию.

Дальше путь Камицукэно лежал в резиденцию Фудживары-но Канэиэ.

Сессё встретил его в постели. Он выглядел не просто больным: он умирал, и сам понимал это. Камицукэно же, разумея, что говорит уже с живым покойником, коротко сказав о поручении императора, задал только один вопрос.

— Что говорили в кругах высшей придворной аристократии об этом убийстве?

Канэиэ долго молчал. Наконец с трудом заговорил.

— Её считали шлюхой. Никому не было до неё дела, за исключением чистого любопытства: как убийце это удалось? Однако я вижу, юноша, что вас пытаются втравить в мутное дело. Преступление, которое не смогли раскрыть по свежим следам, не удастся раскрыть никогда и никому. Тем более, полтора десятка лет спустя. Сын сказал мне, что это поручение дано вам с подачи Масанобу. Раз я назвал вас умным, этот старый плут захочет выставить вас дураком, помните это.

Камицукэно улыбнулся.

— Я понимаю это, Фудживара-сама. Но у него ничего не получится. Я уже знаю, как она была убита.

Глаза Камицукэно встретились с глазами умирающего, несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Канэиэ улыбнулся одними губами и чуть кивнул, не проявив, однако, никакого любопытства: он явно стоял в преддверии того мира, где становятся неинтересны и пусты все земные тайны.

Покинув дом Канэиэ, Камицукэно уединился в полутемной комнатке университетской библиотеки, где переоделся, вооружился узлом с инструментами и напоследок вынул зеркало. Юношу снова окутала едва заметная дымка, соткавшаяся в очертания огромного Лиса.

Лис сразу заговорил:

— Зачем ты соврал старику?

— И не думал даже, с чего мне врать? — отстранённо возразил Хирохито, явно думая о другом. — Однако теперь нам надо поспешить на место её упокоения.

— Ты намерен посетить могилу?

— Да, и хочу выйти туда кратчайшей дорогой и самым безопасным путем.

— Твой путь будет безопасен, — пообещал Лис. — Но что ты сможешь найти там?

— Говорю же, я знаю, как она была убита.

Лис всерьёз удивился.

— Вот как? Откуда?

— Из разговора с архивариусом. Он всё сказал. Осталось только подтвердить догадку и вычислить убийцу.

— Но если ты уже всё знаешь, зачем ходил к старику Канэиэ?

— Ты же сказал, что послезавтра он умрёт, вот я и пришел попрощаться. А сейчас нам пора на погост.

— Что ж, пойдем. Можешь не брать с собой фонарь, лисий огонь осветит дорогу.

Дорога, как и обещал Лис, оказалась безопасной, но местами топкой и грязной после прошедших дождей. Камицукэно пару раз, ругаясь на Лиса, проваливался почти по щиколотки. Лис отругивался: ему велели безопасность обеспечить, а не чистоту прохода. Однако перед тем, как они добрались до склепа, у Хирохито появилась возможность вымыть ноги в небольшом пруду у дороги и напиться воды из родника.

Сам склеп находился в ста шагах от храма.

Внутри храм выглядел незамысловатым и бедным: голые стены и обшарпанные колонны, подпиравшие темный деревянный свод. Украшал его только резной бордюр в виде фигурок драконов, раскрашенных в сине-белые цвета с красными глазами и чёрными усами. За помостом на стене висели пять растянутых свитков с изображением буддийских божеств. Перед каждым из свитков стояли покрытые ветхим лаком облезлые столики с бедной утварью для отправления ритуалов.

Храм был пуст. Камицукэно поискал служителя, но не нашёл, тогда махнул рукой, покинул храм и направился к погосту, выйдя за высокие белёные стены, окружавшие святилище. За стенами высились верхушки старых деревьев, и стояла давящая, незыблемая, точно вековая тишина.

Тяжелые кованые ворота, ведущие на кладбище, были наглухо заперты, зато маленькая калитка в углу оказалась открытой. Камицукэно миновал её и ступил на выложенную серыми плитами дорогу. Здесь он снова не встретил ни души, и прошел дальше, ища нужный склеп. Тут, среди могил, росли только вековые сосны, словно мрачные суровые стражи охранявшие частные усыпальницы членов монаршей семьи. Которая же из них принадлежала принцессе?

— Надо поискать по имени, — сказал Камицукэно Лису.

— Чего искать? Вот она, «Безукоризненная драгоценность семи ступеней просветления», — ответил Лис, указывая лапой на склеп.

— «Безукоризненная драгоценность…» Как возвышенно. Откуда это вообще?

Лис ни на секунду не задумался.

— Из сутры «Сто восемь ступеней Мудрости». Оттуда берут посмертные имена для монарших особ.

Вход в погребальный мавзолей принцессы закрывали мощные ворота, но Лис, просочившись сквозь них, раскрыл створки перед Камицукэно. Гроб возвышался на постаменте посреди мавзолея, кругом стояли только фигурки бодхисатв, покрытые толстым слоем пыли и паутины, да с потолка свисали несколько картин, почерневших от плесени.

— И что ты хочешь тут найти? Ты осквернишься.

— Знаю, а что делать? Архивариус же сказал, что вскрытие делали, но ничего не нашли. Открой гроб.

Лис поднял лапы кверху и тяжелая крышка гроба отделилась от основания. Из гроба пахнуло смрадом и затхлостью. Камицукэно отпрянул, но потом всё же обошел гроб, брезгливо отделил волосы от черепа и попросил Лиса посветить. Лисьи огни завертелись по склепу, освещая его, точно фонари.

— Да, я так и думал. Смотри.

Лис приблизился.

— Я думал, что ей просто вбили в голову гвоздь, но это не так. Ей воткнули в голову трехгранную шпильку с фениксом, а когда она умерла, осторожно вынули её, вытерев кровь к поверхности головы. Но крови было совсем немного, и потому медик и не заметил трехгранной дыры под волосами. Но даже если он и углядел крохотное отверстие возле макушки, принял бы его за лопнувший чирей, только и всего.

Лис почесал лапой за острым ухом.

— Да, надо признать, что до причины смерти ты докопался. Но кто убийца? Действительно ли Минамото? Для Масанобу это будет не самая приятная новость.

— Увы, нет... Из показаний служанки принцессы известно, что на праздник она посылала приглашения первому любовнику на час Мыши, второму на час Быка, третьему на час Тигра. И архивариус подтвердил, что это она делала часто, значит, любой из них мог предполагать, что в эту ночь у неё будут и другие гости. А теперь порассуждаем.

Миномото был зван почти на рассвете. Последним. Он не мог не понимать, что там мог быть кто-то раньше. И если он пришел к ней в час Тигра, чтобы убить, он не знал, были ли там мужчины до него, но знал, что его приход установят по времени приглашения. Если же он появился у неё в павильоне и нашел труп, почему не поднял шум? Вывод: его в ту ночь там не было.

Теперь Сикинори. Его видели не жена и не тесть, а несколько человек сразу. Но допустим, он ушел незаметно и наведался к принцессе. Если он решил убить её, то тоже не мог не понимать, что его вычислят по времени на пригласительной табличке. Если же он обнаружил труп, то сразу мог бы назвать виновного: это тот, кто пришел перед ним. Но он никого не назвал. Второй вывод: он не приходил.

И наконец, Тикимицу, как сказал архивариус, типичный служака, неглупый и расчётливый. Полагаю, что это был именно он. Он был приглашен первым, но рассчитал, что будут гости и после него. Полагаю, что час Крысы он и вправду провёл дома с женой, а когда женщина заснула, в конце часа Быка направился в Павильон весенней радости. Заглянув через ставни, он понял, что никакого гостя там нет. Он дождался часа Тигра и понял, что и Минамото тоже не придёт. А возможно он знал это загодя.

— Откуда?— спросил Лис.

— Дворец — замкнутый мирок. Если Тикимицу приглядел драгоценности принцессы и задумал убийство, что помешало бы ему невзначай разведать, где собирается проводить праздничную ночь Сикинори, и узнать, что тесть пригласил к себе Минамото? Если он это знал — из прямого вопроса или случайной обмолвки, — тогда всё становилось ещё проще. Он пришел к Энон-сама, возможно даже в час Кота, извинившись за опоздание, а дальше ему только и оставалось, что оказаться за спиной лежащей женщины. Возможно, он принёс с собой что-то вроде гвоздя, но увидев шпильку, решил, что это ещё лучше.

— Но разве не могло быть, что он решил убить абсолютно спонтанно? — поинтересовался Лис.

— Тогда у него не оказалось бы нужного алиби, а оно у него явно было заранее заготовлено.

— Пусть так, но это всё же догадки. А нам нужны прямые свидетельства очевидцев.

— И где их взять по прошествии четырнадцати лет и трёх пожаров? — иронично вопросил Камицукэно.

— Ты держишь доказательство в руках, — усмехнулся Лис

— Что? Череп?

Лис кивнул, направив пучок лисьего огня в глубины черепа. Глазницы зажглись желтым пламенем. Лис пробормотал длинное заклинание на китайском, прося силы Неба и земли отверзить мёртвые уста и дать им волю произнести слова правды. И череп, просияв синим светом, вдруг, хрустя пылью на зубах, точно выплюнул заветное слово:

— Акитава...— после чего посерел и умолк.

Камицукэно и Лис переглянулись, Хирохито положил череп в гроб, вынул из рукава материалы дела и пролистал их.

— Всё так и есть. Минамото звали Такаки, Сиконори — Морихира, а Тикимицу — Акитава. Но, скажи на милость, отродье бесовское, демон девятихвостый, зачем тебе надо было заставлять меня думать и искать разгадку, когда всё можно было узнать так просто?

Лис усмехнулся.

— Во-первых, ты не спрашивал, а во-вторых, доказывать вину Тикимицу-но Акитавы тебе придется не лисьими приёмами, а логикой, дружок.

Назавтра, очистившись от осквернения из-за прикосновения к мертвому телу, Камицукэно, появившись в зале приёмов, почтительно вернул регенту прошение на допросы членов правительства, сказав, что они ему не понадобились.

— Мне удалось найти весомые свидетельства того, что убийство было совершено тайсе Тикимицу-но Акитавой, начальником Левой ближней гвардейской управы. И я могу это доказать.

После чего Камицукэно подробнейшим образом изложил причины и детали убийства, рассказал о времени и изуверском способе его совершения. Император и императрица слушали молча, поражённые зловещим замыслом. Регент, изумлённый тем, что на расследование дела, четырнадцать лет ставившего в тупик весь двор, этот юнец нашел ответ за одну ночь, тоже молчал. Молчал и Масанобу. Подозреваемый по этому старому делу Такаки был его дальним родственником, но тот во время следствия клялся, что не был у принцессы, то же твердили и остальные, однако найденное тело было ещё тёплым, а это значит, один из говорящих лгал.

И вот теперь этот щенок моментально докопался до истины. Резво идёт, очень резво! Пятый чин, четвертый верхней ступени, а теперь что? Третий ранг кугэ? Место в правительстве? При этом Масанобу пока не понимал, чего хочет сам: подставить подножку этому юному безродному гению, или напротив, приблизить и использовать? Первое было соблазнительней, второе — полезней. Но привлечь на свою сторону умного человека — это катана с двумя остриями: твои поручения будут выполнены с умом, да где гарантия, что этот ум не повернётся против тебя, не затеет пакостей да интриговать не станет, чтобы тебя же подсидеть? Исходя из этой мысли Масанобу, всегда побаивавшийся умных придворных, предпочитал окружать себя тупыми исполнительными служаками.

Иногда это, что и говорить, мешало. Его людей часто называли тупицами, его ведомству никогда не поручали значительных и важных дел, зная, что они наверняка будут провалены, зато он сам спокойно досидел на высокой должности до преклонных лет, мастерски убирая тех, кто мог бы в силу таланта или родства претендовать на его место.

Этот мальчишка поднимался по иерархической лестнице стремительно, перепрыгивая через ступени, но только знал ли он, что этого не простит ему ни одна ступень?

Тем временем регент наконец обрёл дар речи.

— Но как вы сумели узнать это, Камицукэно-сан?

Камицукэно ответил, что заподозрил это с самого начала, когда изучил дело о гибели принцессы и узнал, что на теле повреждений нет, нет и следов отравления. Сам же он читал о подобном способе убийства в китайских анналах, ведь преступления — деяния слабого ума, который то и дело повторяется в своих приёмах и методах.

— Ваши способности поистине замечательны, — проговорил император. — И, разумеется, вы получите достойную награду за ваши труды — третий придворный ранг. Кроме того, я приглашаю вас принять участие в музыкальном концерте сегодняшним вечером во Дворце Сладостных Ароматов. В час Обезьяны.

Камицукэно поклонился.

— Я слышал, вы флейтист? Играете ли на кото?

— Да, ваше величество.

— Тогда я предвкушаю редкое удовольствие.

Камицукэно снова поклонился, поймав на себе недовольный взгляд Масанобу и очень внимательный — девушки неземной красоты, затмевавшей даже красоту императрицы. Девушку он уже видел, когда ему поручали расследовать смерть Энон-сама, и красота её взволновала его. Но сейчас он лишь мельком взглянул на неё, поспешно опустил глаза и уже хотел испросить позволения удалиться и вернуться к себе в университетский закуток библиотеки, однако услышал негромкий женский голос, мягкий и вкрадчивый:

— Я думаю, что будет уместно попросить господина Камицукэно помочь и нам...

Это заговорила та самая красавица.

— Санно-химэ? — император повернулся к девушке.

— Дело в том, что нас в Павильоне Застывших Цветов поселилось лисье наваждение. Белье, одежда, всякая утварь – все выбрасывается на веранду. Мои служанки хотели однажды взять тонкого полотна из запаса. Смотрят: штука свернута, как полагается, а развернули – оказалось, что сверху и с боков цело, а внутри пусто, вырезано ножницами. Все наряды фрейлин приведены в негодность. То тушью заляпаны по подолу, то рукава узлом завязаны. Так еще и пугает их кто-то ночами. Девушки не знают, что и делать...

— Но Камицукэно-сан — не монах и не знает тайных буддийских обрядов изгнания бесов, — возразил растерянный регент. Он повернулся к Камицукэно. — Дело в том, что там уже трижды проводили буддийские службы под патронажем настоятеля императорского храма Киёмидзу Моритомо и настоятеля храма Кангаку-ин Сённана. Монахи трое суток читали «Лотосовую сутру», произносили заклинания и совершали магические обряды, призванные оградить нас от влияния злых сил. В Павильоне жгли мак, чтобы отпугнуть нечистую силу. Но, увы, лиса только опрокинула священные сосуды и нагадила настоятелю Сённану на голову, а настоятеля Моритомо утром нашли без чувств и тоже в лисьих испражнениях. Они так и не узнали имя духа и причины, заставившие его вытворять все эти непотребства.

— Что же, я действительно не сведущ в новомодной мистической обрядности,— быстро ответил Камицукэно, так быстро, что движения его губ, казалось, едва поспевали за вылетаемыми изо рта словами, — но китайские ритуалы очищения от скверны, проистекающей от соприкосновения с иным миром, смертью, болезнями, уродством, нарушениями табу, я знаю. И потому после музыкального вечера я останусь на ночь в Павильоне Застывших Цветов и попытаюсь понять, что за дух там расшалился.

Регент и император кивнули, а Санно-химэ одарила Камицукэно теплой улыбкой.

Вернувшись к себе, Хирохито мрачно заглянул в зеркало. Лис появился тут же, и на его хитрой золотистой физиономии читалось предвкушение немалого удовольствия.

— За каким бесом ты заговорил на приёме вместо меня? — с досадой спросил Хирохито.

— О китайских ритуалах? — как ни в чём не бывало осведомился Лис.— Я просто боялся, что ты растеряешься или не найдёшь, что сказать...

— Ну да, конечно! Не смеши! И что это за лиса там шалит? Сама Санно-химэ, я полагаю?

— Если она поняла, кто ты, вернее, если узнала меня, то это всего-навсего приглашение на вечерок, только и всего. Но я не исключаю, что там и вправду буянит какой-то низший дух. Но низшего духа заклятия монахов прогнали бы. Значит, это шалит лиса покрупнее. Полагаю, это она. Нагадить на голову настоятелю? Как мило… Она, как видно, редкая забавница, и мне будет приятно провести с ней ... время.

Камицукэно насупился.

— Мне не понравились взгляды на меня Масанобу. Он вполне может послать своих людей следить за ритуалом.

— Это верно. Он думает, что ты, жалкий и ничтожный червь, слишком быстро успел натянуть на себя драконью чешую. А такого он не прощает никому.

— Как обмануть его? А еще лучше, как уничтожить его?

— Я манипулирую молнией, льдом и холодом, воздухом, водой и светом, огнём, землёй, магмой, тьмой и смертью. Я создаю свои и чужие подобия и навожу иллюзии, шучу с пространством и временем, обладаю предвидением и полной неуязвимостью. Удивляюсь, что ты так редко пользуешься моими способностями. Я обману старика Масанобу и его людей. Но рассчитаться с ним... Ты уверен?

Камицукэно покачал головой.

— Нет, это я сказал, не подумав. Жалкая злобная серость, загубившая талант... Я хочу сам уничтожить его. Я хочу быть его судьей и палачом.

— Не удивительно, учитывая, кем ты был раньше. И время мести придёт. А пока надо развлечься, иначе, мечтая о будущем, потеряешь настоящее, проживешь так, словно никогда не умрешь, а когда умрешь, поймёшь, что никогда и не жил. Сегодняшний вечер наш. Помни: человек, постоянно гневающийся на кого-то и всецело предающийся страстям, не может быть свободен. Свободен только безгневный, смелый и бесстрастный. И добавлю — умеющий радоваться жизни.

— Но мне после склепа лучше бы на три дня уйти в затвор...

— Брось,— отмахнулся Лис. — Никогда не видел человека, который бы стал счастливей или умней благодаря соблюдению запретов.

Камицукэно усмехнулся и покачал головой.

—А, кстати, ты сказал, что знаешь, кем я был раньше. И кем же?

—Киби-дайдзином, министром юстиции при императоре Дзюннине и императрице Сётоку. Раскрывать преступления ты умел ещё в прошлых жизнях.

_______________________________________________________________

[1] Час Мыши 23:00-1:00, Час Быка 1:00-3:00, Час Тигра 3:00-5:00 [2] Час Дракона 7:00-9:00

Глава 6. ИЗГНАНИЕ ЛИСЁНКА

Не познав судьбы, не стать благородным мужем.

Не познав должного, не обрести опору в жизни.

Не научившись понимать истинный смысл слов, не понять людей.

Конфуций

…Павильон Сладостных Ароматов был пропитан запахом летних цветов. Здесь все было иным, нежели за пределами дворца: одежда, украшения и даже мелочи, необходимые для повседневных дел, не только говорили о ранге и достатке владельца, но и были свидетельством его вкуса и утонченности.

Женщины сидели за ширмами, изысканно причесанные и изящно разряженные. Мелькали парчовые сумочки, мешочки для зеркал и гребней, чехлы для флейт, амулеты с вышитым бамбуком и ирисами, шпильки из серебра и черепаховые панцири в виде цветов хризантемы, орхидеи и бамбука, гребни с рисунком осенних трав и кузнечиков.

Мужчины, казалось, были озабочены модой не менее женщин. На них были роскошные одеяния из парчи и шёлка. Поскольку в мужских одеяниях не было карманов, кисти для письма и тушь, личные печати и лекарства носили в чехлах-сагемоно.

На возвышении стояло кото с богатой инкрустацией. Все части инструмента, богато декорированные золотыми медальонами и обрамленные инкрустацией из слоновой кости, поражали воображение. Торцы из дерева украшали геометрические узоры в рамах из слоновой кости. Замысловатый лакированный футляр сиял, украшенный золотыми глициниями, а его внутренняя отделка была выложена золотой фольгой.

Сановники и аристократы по очереди выходили к инструменту и исполняли то одну, то другую композицию, в промежутках играли на флейте. Иногда кото и флейта звучали дуэтом. В толпе фрейлин Камицукэно заметил своих сестёр, и хотел было подойти к ним, но ноги его неожиданно свернули к веранде, и навстречу ему поднялась красавица Санно-химэ. Её гребень был украшен резным цветком лилии, а на шпильке красовались свободно свисающие подвески из серебра, которые при движении издавали легкий мелодичный звон. Она усадила его подле себя и заговорила.

— Так вы и вправду умеете изгонять нечистых духов, Камицукэно-сан?

— Я иногда их вижу, ваше высочество.

— Очевидное редко бывает истинным.

— Непроявленное тоже не всегда ложно, но сейчас мне совершенно очевидно, что я вижу перед собой истинную красоту, — с улыбкой сказал Камицукэно.

Тонкий комплимент был воспринят с улыбкой и благодарностью, и тут Камицукэно пригласили к инструменту, прося показать свое искусство. Он заиграл старинную китайскую мелодию «Фаньнюйюань», которая начиналась как весенняя капель, потом в ней проступали мотивы дальних странствий и вольная песня ветра летних лугов. Принцесса Санно-химэ вынула флейту, и мелодии кото и сякухати слились в одно целое, словно у исполнителей была одна душа.

Тихий сад освещён

Нефритово-белой луной.

О чем звенит, упоён,

Кото своей струной?

Но об этом

знает

Лишь Нефритовый

Заяц.

Стук колес непрестанный.

Ночные огни.

Мельтешение лиц.

Строки всё тех же книг.

Смех лисиц.

Дорога в Синано.

Светел и тих мой сад

В призрачном свете лунном.

Я стою у окна.

Звенят золотые струны.

И, полыхая, рдеют

в саду моем орхидеи.

Неизвестно, хотелось ли Камицукэно насладиться триумфом, восторженными словами и похвалами придворных, или он был равнодушен к восхвалениям, но как только музыка смолкла, а Хирохито спустился вниз, его сразу окружили основательно озлобленные настоятель Киёмидзу Моритомо и настоятель Кангаку-ин Сённан.

Надо сказать, что оба достойных священнослужителя придерживались весьма низкого мнения друг о друге, но когда дело касалось общих корпоративных интересов, оба проявляли трогательное единодушие. Сейчас, после того, как Масанобу рассказал им об утреннем приеме императора, и о том, что молодой Камицукэно Хирохито взялся изгнать нечистую силу из Павильона Застывших Цветов, они оба буквально кипели. Одно только упоминание павильона, где мерзкая лисица нагадила им на головы и основательно опозорила обоих, выводило их из себя, а тут ещё откуда ни возьмись, молодой нахал решил с ними состязаться?

— В древности люди учились для того, чтобы совершенствовать себя. Нынче — чтобы удивить других. И вы, как я погляжу, намерены весьма удивить нас сегодня сражением с лисами? — ядовито поинтересовался Сённан.

— Я получил указание сделать это от господина регента и вынужден повиноваться, — с деланной скромностью ответил Хирохито.

— И вы надеетесь изгнать нечисть, хотя это не удалось ни патриархам веры, ни благочестивым монашествующим братьям? Дерзость и самоуверенность в вас подлинно бесовские, Камицукэно-сан, — встрял в разговор Моритомо.

— Что же, трудность предстоящего мне лишь заставляет меня покорно просить ваших молитв. Если же я погибну, надеюсь на доброе посмертное имя.

Меж тем все придворные выступили, и Санно-химе сказала, что уже темнеет, и им надо поспешить. Фрейлины с испугом косились на госпожу, отказываясь идти в проклятое место. Камицукэно заметил, что сопровождать их и не нужно: это опасно. Он видел, что в сумерках за ними последовали несколько человек, узнал людей Масанобу, различил и Сённана с Моритомо.

Они миновали Дворец живописных видов, дом императриц и наложниц, прошли мимо Павильона узорчатых шелков, хранилища утвари и одежды, и остановились возле Павильона Застывших цветов, места, где шалила нечистая сила. Люди Масанобу исчезли во тьме, видимо, получив приказ спрятаться, Сённан и Моритомо остались у дверей павильона, сказав, что подождут здесь.

Камицукэно и Санно-химэ вошли в павильон, и двери, пропустив их, затворились. Миновав несколько галерей, они оказались в центральном зале. Вокруг Камицукэно закружился поток дыма. Санно-химе тоже на глазах менялась: зазеленели глаза, чёрные волосы стали серебряными и на голове проступили острые уши, лицо сменилось лисьей мордой. Надо же, пронеслось в голове Камицукэно, а ведь минуту назад была красавицей и одним лишь взглядом покоряла города.

Потому он услышал:

— Рад встрече, Серебряная лиса, живущая среди белых лилий.

— Приветствую, Золотая Скрижаль из Дворца сандалового дерева. Я не сразу узнала тебя и едва не просмотрела. Кто этот человек? Он не твоя личина? Почему так смотрит? Он что, видит тебя и меня?

— Видит и слышит. Это мое последнее земное пристанище перед конечным перевоплощением. Камицукэно принял меня бездомного, шатающегося между мирами, и я обязан ему. Но чьи это шалости в Павильоне? Твои?

Лиса брезгливо хмыкнула.

— Нет, конечно. Я вообще-то небесный хранитель династии, но едва узнала тебя, решила встретиться, и для этого впустила сюда маленького китайского лисенка Хуэра. Он и шалит.

— И эту мелкую нечисть не смогли изгнать императорские бонзы?

— А что удивительного? В предыдущих рождениях за ними ровно ничего не значится, и большинство их – просто тени, бродившие в стране голодных духов и явившиеся в мир пошататься да понищенствовать.

Лисы присели за стол, рядом примостился и Камицукэно.

— Завтра на рассвете умрёт регент…— проронил Лис.

— Да, дыхание его жизни уже блуждает по пустырям, — согласилась лиса. — Но зачем ты пришел сюда, Золотая скрижаль?

— В императорский дворец или в Павильон Застывших Цветов? — педантично уточнил Лис. — Во дворце мой подопечный хочет уничтожить Минамото Масанобу, а сюда я пришел попросить лисёнка Хуэра не пакостничать. Хоть, как я понимаю, он уже и сам ушёл?

Лисица повела левым ухом и нахмурилась, не ответив на вопрос о лисёнке.

— Масанобу? Этот никчемный интриган, пользы от которого не больше, чем от сухой скорлупки цикады, влекомой ветром по придорожной пыли? Зачем он тебе, человек?

— Камицукэно — шестое воплощение великого Киби, ученик Киёвары-но Цунэ и хочет свести счёты с тем, кто погубил его карьеру. Ты знала Киёвару? — ответил за Хирохито Лис.

— Это был муж большой учёности. Но если этому человеку мешает Масанобу, почему ты не убьёшь его?

— Я сделаю это сам, — тихий голос Камицукэно впервые раздался в зале. — Но где люди Масанобу?

— Пытаются следить за нами, но не видят даже тебя. Однако надо ведь и лис погонять... Выкрикни-ка погромче сутру.

— Какую?

— Любую.

Камицукэно сложил руки и забубнил дхарани из «Лотосовой сутры»: «Ани мани манэ маманэ, сирэ сятирэ сямя сябитаи сэнтэ, мокутэ мокутаби сяби аисяби, соби сяби сяэ асяэ агини, сэнтэ сяби дарани арогябасай бася бисяни, нэбитэ абэнтаранэбитэ, атандахарэ сюдай, укурэ мукурэ арарэ…»

Тут две дымные фигуры лисиц слились в извечном знаке инь и ян, образовав огромную серебристо-золотую луну, которая несколько минут вращалась под потолочными сводами, потом вращение её многократно возросло, превратив луну в комету с длинным золотисто-серебряным хвостом, воздух сгустился, отяжелел ароматами сандала и амбры, и наконец взорвался запахом ароматного масла храмовых кадильниц.

...Те, кто не ушли после приема у императора, с веранды Павильона узорчатых шелков осторожно наблюдали за проклятым строением, где шалили лисы. Там сидели управитель делами дворца императрицы толстяк Абэ Акинари и фрейлина государыни Мицамису-сан, тощий поэт Янагида, Фудживара Ясумаро, Накамаро и Тоёмаро, и несколько десятков любопытных придворных, среди который был и брат Камицукэно. На траве у павильона примостились на скамьях несколько безнадежно влюблённых в Камицукэно фрейлин-найси и источавшие угрюмую недоброжелательность настоятели Моритомо и Сённан.

Павильон Застывших Цветов освещался только двумя садовыми фонарями. Все вяло переговаривались, многие были уверены, что юный Камицукэно берет на себя слишком много, настоятели считали, что его дерзость вообще не имеет границ, но некоторые, вроде Абэ Акинари, следили за местом торжества нечисти с откровенным беспокойством и сочувствовали Хирохито. Связываться с лисами было опасно.

В это время откуда-то от Павильона послышались сдавленные стоны и проклятья, и оттуда выскочили люди Масанобу. Но они не успели добежать до сидящих, как весь Павильон Застывших Цветов загудел и затрясся. Его точно осветило изнутри тёплым светом-пламенем, потом из этого пламени стали выскакивать и разбегаться в разные стороны сотни крошечных истошно визжащих лисиц. Несколько лис выбежали и в сторону толпы, но растаяли в воздухе, не долетев до придворных нескольких сяку. Едва же исчезла последняя лиса, пламя погасло, павильон просиял золотом и над его крышей возник Золотой Цветок Лотоса, который медленно раскрылся, в воздухе заструился аромат ладана и сандала. И всё стихло. Зрелище было исполнено такого великолепия, что даже настоятели опешили.

Двери павильона распахнулись, и на пороге возникли Камицукэно и Санно-химэ.

— Мне кажется, Лис слегка перестарался со своими иллюзиями, — тихо отметила принцесса.

— Ну что вы, ваше высочество, на мой взгляд, всё это весьма впечатляет.

Придворные поспешили приблизиться к Камицукэно-сану и Санно-химэ, и окружили их плотным кольцом.

— Боги! Как вам это удалось? — на лице Мицамису-сан было написано подлинное одушевление.

— Какая духовная сила! — восхитился поэт Янагида.

— Но вам удалось узнать имя духа и причины его бесчинств, Камицукэно-сан? — спросил Абэ Акинари.

— Имя духа Хуэр, а причиной его появления была небрежность при хранении священных сутр.

Моритомо и Сённан, насупленные и мрачные, услышав это, быстро растворились в ночи. Между тем с людьми Масанобу произошла пренеприятнейшая история: трое начали бесноваться и хохотать, как лисицы, скидывали с себя всю одежду, катались по земле и постоянно требовали подать им жареный тофу!

Четвертому посланному удалось избежать обольщения, и он сумел поведать начальнику, что видел, как Камицукэно-но Хирохито сидел у стола в дыму и читал молитвы-дхарани, потом что-то вспыхнуло и точно ослепило его, и он вынужден был убежать.

— И какую молитву он читал?

— Ту же, что читают в храмах, из «Лотосовой сутры». И точно также раскачивался, как монахи.

— И это всё, что ты видел?

— Да, Минамото-сан.

— А что делала принцесса?

— Принцесса?

— Да, где была Санно-химэ?

Посыльный пожал плечами и ответил, что не видел её. Не иначе, в галерее или в коридоре осталась.

Да, тупость служаки была налицо, и ждать, чтоб он начал думать, было глупо. Масанобу сейчас как никогда оценил необходимость иметь в штате хоть одного толкового человека, вроде этого Камицукэно. Теперь же он, Масанобу, остался на бобах. Придётся признать, что этот мальчишка сумел то, что не смогли самые опытные священнослужители, а это, вкупе со вчерашним успешным расследованием давнего убийства, говорило о том, что для этого Камицукэно вообще нет ничего невозможного.

Масанобу понял, что ему надо уединиться и поразмыслить.

Наутро императору доложили, что Павильон Застывших Цветов освобожден от бесовского искушения, но эта новость была единственной приятной, ибо из дворца регента тут же пришло печальное известие о смерти Фудживары Канэиэ. Дворец погрузился в траур, несколько музыкальных и танцевальных вечеров были отменены.

Священнослужители Сённан, Моритомо, настоятель храма Танку-ин Тэнгон и отшельник Гонко были немедленно вызваны ко двору. Им предстояло провести заупокойные службы в доме умершего, при этом, несмотря на печаль от траурного известия, император не мог не спросить буддийских бонз, как так вышло, что совсем юный Камицукэно-но Хирохито, как оказалось, обладает столь большой духовной силой, что нечисть бежит от его молитв?

— Придворные рассказывали, что Камицукэно удалось изгнать лисиц за несколько часов. Я полагаю, это весьма большой соблазн для них.

Сённан и Моритомо молчали, только было заметно, что Сённан от злости пожелтел, как померанец, а Моритомо почернел с лица, как зачумлённый. Тут заговорил монах Тэнгон, который редко бывал при дворе и вчера тоже отсутствовал.

— Я слышал этот рассказ, ваше величество, и он немало изумил меня. После похоронных и поминальных служб я хотел бы встретиться с этим человеком. Мне будет достаточно одного взгляда, чтобы понять, какова его сущность.

— А что скажете вы, Гонко?

Монах только пожал плечами.

— Ничего.

Надо сказать, что Сённан, Моритомо, Тэнгон и Гонко весьма разнились. У них не было единой точки зрения на учение, сутры, уложение о монастырях, и даже Будду каждый их них воспринимал по-своему, полагая, что верна только его точка зрения, все же остальные мелют чушь.

Но было между ними и ещё одно различие, о котором в первые же часы начавшегося траура Девятихвостый Лис поведал Камицукэно, едва тот остался один в своём убежище в книгохранилище. Санно-химэ рассказала им о разговоре императора со священнослужителями, и слова Тэнгона обеспокоили Хирохито.

— Он действительно способен понять человека, лишь взглянув на него? И он может разглядеть тебя?

Лис поглощал тофу, вытянувшись дымной змеёй из зеркала, потом погляделся в него, пригладил мех на ушах, и рассеянно ответил:

— Тэнгон? Ну что ты, с чего бы? Между Сённаном, Моритомо, Тэнгоном и Гонко есть подобие и есть различие. Сённан умён, но лишён чистоты. Моритомо тоже лишен чистоты, и вовсе не умён. Тэнгон тоже не шибко-то умён, его можно даже назвать дураком. Но он искренне блюдет монашеские обеты и он свят. Он искал Пустоту и нашел её, и теперь его пустота опустошает мир. А вот Гонко… Гонко умён и свят.

Камицукэно насупился.

— Значит, мне следует опасаться только монаха Гонко?

— Вовсе нет. Я же говорю, он умён и чист. Благоразумного и праведного – чего бояться? Опасаться надо всех остальных: они недалёки или грешны. Однако даже если монах Тэнгон сломает о тебя глаза, он всё равно ничего не увидит. Кто не знал скорбей, того не просветить, чей разум спит, того не научить, и не стоит говорить с тем, кто, узнав про один угол квадрата, неспособен представить себе три остальных.

— А Гонко? Он может тебя увидеть?

— Если и увидит, пойдёт своей дорогой. Говорю же, он умён и несуетен, и не станет связываться с таким, как я.

Тут их разговор прервал стук в двери. Камицукэно пригласили на поминальную службу к Канэиэ.

Хирохито удивился, но пошел. Там оказалось, что Камицукэно упомянут в завещании покойного. Ему причиталась дорогая флейта, называемая «Исток Пустоты». Сын покойного, выполняя его волю, вручил её Камицукэно, заметив, что отец просил его сыграть в память о нём. К ним подошли настоятели Сённан, Моритомо, Тэнгон и монах Гонко. Хирохито заметил, что Тэнгон внимательно смотрит на него и, улыбнувшись, спросил настоятеля Танку-ин:

— Вы что-то хотели узнать у меня?

— Где вы научились изгонять лис и бесов?

— Разве этому нужно учиться? — деланно удивился Камицукэно. — Разве не сказано, что демоны боятся слов священных сутр?

Тэнгон закусил губу. Этот мальчишка быстро поставил его на место.

— И вы всего только прочли священную сутру?

— Да.

Камицукэно ничего не добавил, прекрасно понимая, что его хотят поймать на слове. Бонзы знали, что слова священных сутр, это, конечно, прекрасно, вот только, сколько ни повторяй их суетный мирянин, ни одна лиса и ухом не пошевелит, ни один демон не почешется. Слова священных сутр обретали силу лишь в устах праведника. И этот юный сукин сын выставил их в глазах императора и всего двора неумелыми мирянами, а то и того хуже – отъявленными греховодниками!

— И после прочтения вами сутры все лисы оттуда сбежали?

— Я не видел: был погружен в страницы Изначальной мудрости.

Сённан и Моритомо откровенно бесились. Камицукэно заметил, что кончик губы монаха Гонко чуть поднялся кверху, но сам он не проронил ни слова. Монах, безусловно, понял, что Камицукэно издевается над Тэнгоном, но понял и причины глумления.

Из зала прощания с усопшим раздавались заунывные напевы и бормотание монахами погребальных напевов. Камицукэно поклонился священнослужителям и проследовал в зал.

— Вы сыграете? — спросил его сын покойного, Фудживара-но Мититака.

Камицукэно молча поклонился, вынул флейту и приложил к губам. Все замерли. Полившийся звук был странным и пугающим: в нём проступили сияющие звезды ночного неба, ледяные и несуетные, шорох листа, упавшего на озёрную гладь, однозвучный скрип полупрозрачных крыльев осенней цикады, суровая сумрачная неколебимость горных кряжей и вековых сосен. И откуда-то с небес спустились слова, тяжёлые, как камни:

Небытие чревато бытием,

А бытие – источник вечный смерти.

Так в Пустоте сокрыт зародыш тверди —

Земли – внизу и Неба – в вышине.

В небытие уходит ныне сущий,

И вещный мир исчезнет в пустоте.

Как свет родится в мрачной темноте,

В бесформенном созреет мир грядущий.

Тот, кто познал истоки Пустоты,

Поймет, что звуков колыбель – беззвучность,

Воистину постигнет жизни сущность,

Отринет мир страстей и суеты.

Когда музыка умолкла, у всех, кто её слышал, возникло ощущение провала в Пустоту. Монах Гонко закрыл глаза. Регент поблагодарил Камицукэно. К ним медленно подошёл Масанобу.

— У вас большой талант.

Хирохито молча поклонился, лишь мельком взглянув на человека, которого собирался убить, и направился к выходу.

Глава 7 ВОССТАНОВЛЕНИЕ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Как можно иметь дело с человеком,

которому нельзя доверять?

Если в повозке нет оси,

как в ней ездить?

Конфуций

Придя к себе, обессиленный, Хирохито упал на постель.

Лис появился сам, был серьёзен и невесел.

— Ты по-прежнему хочешь свести счёты с Масанобу?

— Конечно. Но сейчас траур.

— Что же, тем больше оснований предаться размышлениям о вечном, друг мой. Впрочем, что я говорю? У тебя на это не будет времени.

Камицукэно вздохнул.

— Опять?

— Да.

Камицукэно снова вздохнул, но ничего не ответил.

Во дворце продолжался траур по покойному регенту. Постоянно шли заупокойные службы в храмах, где присутствовали члены императорского дома. И именно в это время Камицукэно навестили двое посетителей. С первым, управителем покоев императрицы Абэ-но Акинари, Хирохито вежливо раскланялся, а вот со вторым, Хэгури-но Отохирой, начальником правой канцелярии, он доселе знаком не был.

— Камицукэно-сама, — начал Абэ, низко склонившись, — это я дерзнул привести к вам своего друга, и я никогда не решился бы на это, если бы не был свидетелем ваших талантов и прозорливости. Мой друг обладает всеми качествами, необходимыми руководителю, но решительность никогда не мешала ему быть тактичным, а властность — великодушным. Мы оба несколько лет назад попали в сложную историю, и до сих пор не можем в ней разобраться.

— Не наседай на господина Камицукэно, — перебил его Хэгури. — У меня в канцелярии сейчас из-за траура никого нет, и я распорядился накрыть там стол. Я приглашаю вас разделить с нами застолье, в ходе которого мы и расскажем о наших затруднениях.

Камицукэно кивнул: Абэ Акинари нравился ему, и он искренне понадеялся, что друзей он подбирает по настрою души, и Хэгури тоже окажется достойным человеком.

Трапеза делала честь вкусу хозяина, закуски были превосходны. Когда слуги подали чай, Хэгури немного помрачнел и начал свой рассказ.

— История эта уже поросла быльём, Камицукэно-сама, но меня она мучит доселе. Моему ведомству поручен контроль за отражением истории династии в летописях. Они были заказаны ещё государем Тэмму до переезда столицы в Нару. До нас дошло высказывание императора: «Известно мне, что записи об императорах и о делах бывших, которыми владеют многие дома, расходятся с действительностью и в них накопилось немало лжи. Если ошибки не будут исправлены сейчас, то истина останется сокрытой навсегда. В истине — основа государства и оплот государя, и поэтому следует привести в порядок записи об императорах и исправить записи о делах бывших, изгоняя ложь и утверждая истину, дабы она известна стала потомкам». Этим мы и занимаемся.

— Действительно ли он считал необходимым поиск истины, или считал, что летопись должна придать необходимый статус ему самому? — вежливо поинтересовался Камицукэно.

Хэгури одарил его понимающей улыбкой.

— Цель создания летописей — восстановить, а если точнее, создать «правильный вариант» истории. Но мои люди стараются лишь отразить происходящее. При этом замечу, что я – лоялен к клану Фудживара. Их правление по прежним меркам можно назвать вполне милосердным. Они противятся кровопролитию в любом виде, и не верят в возможность разрешения проблем жестокостью, достигая своих целей продуманностью планов. Для расправ не используются казни или тюрьмы: врага просто-напросто отправляют в ссылку или назначают на службу в глухую провинцию. И с глаз долой, и на события в столице повлиять не сможет, а если разобраться — ничего непоправимого не сотворили. Они предусмотрительны и сдержанны, ибо стоило им хоть раз применить силу в качестве аргумента, и их собственное главенство будет разбито в прах. Они даже почитают гражданские добродетели и склоняются перед ученостью…

— До тех пор, пока ученые не начинают стремиться к политическим успехам, как Сугавара или Киёвара… — добавил, уточняя, Камицукэно.

— Это верно, — легко согласился Хэгури. — Клан Фудживара происходит от жрецов синто, усвоивших буддийские добродетели. Милосердие и нежелание убивать — из их числа. Но они кроме того помнят, что неуспокоенный дух врага, даже того, кого не стали казнить, может стать причиной крупных неприятностей. Что ж говорить о духе казненного или замученного противника? От него не отвязаться даже далеким потомкам. И потому… милосердие дешевле.

— Но что вас мучит?

— Одним из лучших моих служащих-летописцев был Матано-но Омито. Исполнительный, усердный и старательный, он всегда приходил на службу первым, а уходил последним, часто далеко за полночь. Сам он был ходячим справочником, обладал прекрасной памятью. Я очень высоко ценил его. Остальные трое переписчиков – Тасига, Имрэ и Сарумэ, – не могли при всём желании соперничать с ним.

Но вот почти два года назад, в десятый день третьей луны у нас случилась то, что я предпочел бы скрыть. Войдя на рассвете в канцелярию, я обнаружил, что пропали древние свитки летописей, с которых мы составляли новый списки. Более того, исчез ларец с печатями, стоявший на моём столе, а возле ставень валялся веер. Я узнал этот веер, потому что видел его в руках Омито. Более того, этот веер был уникален: на нем был нарисован летящий журавль, а возле ручки было пятно туши, и это пятно попало туда на моих глазах прошлым летом. Омито уронил на веер кисть. И тогда я … спрятал веер, ибо не хотел скандала и обвинения Матано.

Камицукэно кивнул.

— А пропавшие рукописи и печати были дороги?

Хэгури развёл руками.

— Мы не запирали рукописи, ибо не видели смысла в их краже, но любая вещь чего-то стоит, конечно. Однако я сразу подумал, что кто-то хочет подставить Матано: ему воровать манускрипты не было никакого резона, он же сам их переписывал! А вот печати ценность имели. Имея их, можно совершить немало мерзкого, маркируя документы и бумаги липовыми разрешениями. Именно поэтому я был вынужден обратиться в следственное ведомство.

— И что они выяснили?

Хэгури вздохнул.

— Даже без веера они сразу вышли на Матано. Провели обыск у всех моих людей, и нашли печати и рукописи в шкафу Омито.

— Что он сказал?

— Клялся, что не брал их, однако о деле уже было доложено регенту Канэиэ. Тот распорядился отстранить Матано-но Омито от делопроизводства и уволить. Мне удалось уговорить сэссё отправить Матано в провинцию Исэ. Там он и пребывает, не переставая заверять меня в полной своей невиновности. Сейчас, когда Абэ-сан рассказал мне о ваших талантах, я подумал, что, может быть, вам удастся пролить свет на это старое дело.

— Вы что-то не договариваете…

Хэгури немного смутился.

— Я думал и думаю, что Матано подставили. А это мог сделать только один из троих моих же людей: Тасига, Имрэ или Сарумэ. Я перестал им доверять. Я несколько раз пытался поговорить с ними, но каждый из них уверял, что он ни при чём, и клялся в своей невиновности.

— Что это за люди?

— Тасига очень умный человек, он был в приятельских отношениях с Матано. Тасига временами небрежен и не так пунктуален, как Омито, но способен выполнить самое сложное задание. Имрэ человек недалёкий, но он – мастер каллиграфии. Он не враждовал с Омито, но и не дружил с ним. Сарумэ очень трудолюбив, но до Омито ему было далеко: он с трудом запоминал даты и имена, часто делал ошибки. Не скрою, я больше всех подозревал Тасигу: он умён и вполне способен придумать тот план, что был применён. Но исключать нельзя никого: все они знали, где живёт Омито, и все могли проделать трюк с подбрасыванием ларца и манускриптов ему в дом.

Камицукэно улыбнулся.

— А где веер Матано-но Омито? Вы отдали его владельцу?

— Нет, он у меня, я храню его уже скоро два года в запертом ящике стола.

Хэгури поспешно поднялся и, покопавшись минуту с ключом, достал веер. Веер был необычным: не круглым, а квадратным, с рисунком стаи журавлей, и заметным пятном черной туши у ручки. В левом углу чернела небольшая китайская надпись: стихотворение о журавлях.

— Вот он. Омито купил его во время нашей поездки в Китай. Такого здесь ни у кого не было.

Камицукэно, внимательно рассмотрев веер, дважды сложив и раздвинув его, кивнул.

— Хорошо. Дайте мне шкатулку и вызовите ваших людей, пусть входят по одному, а потом выходят в галерею.

Хэгури подал ему требуемое, и вышел отдать распоряжение. Абэ, всё это время молчавший, спросил:

— Вы уверены, что поймёте, кто преступник? Хэгури неоднократно допрашивал их…

Камицукэно вздохнул.

— Я же говорил вам, Абэ-сан, лицо человека отражает его суть, и только невидимая, умело надетая маска может скрыть её, и ум человека есть умение различать маски.

Он вложил веер в шкатулку.

Первым вошел Тасига, невысокий человек с тонким смышленым лицом. Камицукэно улыбнулся.

— Ваш друг Матано-но Омито прислал вам подарок из Исэ. — Он протянул Тасиге закрытую шкатулку.

Тасига молча покосился на незнакомого человека, взял шкатулку и открыл её. На лице его между бровей прорезалась морщина. Тасига вынул веер и развернул его. Рассмотрел пятно, на мгновение прикрыл глаза и закусил губу.

— Передайте мою благодарность Матано-сану, — хрипло произнёс он.

— Непременно, но я попросил бы вас на час оставить мне эту шкатулку. Я хочу снять копию со стихотворения.

Тасига кивнул и быстро ушел в галерею.

Вторым вошёл Сарумэ, полноватый и уже лысеющий человек лет тридцати. Камицукэно снова любезно улыбнулся.

— Ваш знакомый, Матано-но Омито, прислал вам подарок из Исэ. — Он протянул Сарумэ закрытую шкатулку.

Сарумэ посмотрел на шкатулку, протянутую ему Камицукэно, растерянно потёр лоб, и, наконец, взял ларчик.

— Благодарю, что взяли на себя труд передать мне послание Матано-сана, — ответил он.

— Вам не интересно, что он вам передал? Посмотрите.

Сарумэ, смерив взглядом Камицукэно, осторожно открыл шкатулку. Увидев веер, немного побледнел.

Камицукэно кивнул, также попросил оставить шкатулку ему и велел проводить Сарумэ через другой выход.

Вошёл третий служащий канцелярии. Имрэ был высок и подтянут.

— Ваш коллега, Матано-но Омито, прислал вам подарок из Исэ. —Камицукэно протянул закрытую шкатулку Имрэ.

Тот удивлённо переспросил:

— Мне?

— Да. Именно вам.

Имрэ взял ларец и раскрыл его. Вынул веер и повертел его в руках.

— Вы помните эту вещь?

— Да, она принадлежала Матано. Я часто видел её у него в руках. Но к чему он сделал мне этот подарок?

Судя по взгляду на веер, Имрэ не был доволен подношением. Камицукэно не отвечая на его вопрос, попросил Имрэ оставить пока шкатулку с веером ему. Имрэ безразлично кивнул и вышел.

— Вот и всё, — развёл руками Камицукэно.

— Всё? — в один голос воскликнули Абэ и Хэгури. — И кто же из них?

Камицукэно улыбнулся.

— Дело в том, что вы ошиблись, говоря об уме преступника. Когда вы рассказали о преступлении в третью луну, было понятно, что всё это задумано не очень умным человеком. Вор, когда идёт на дело, возьмет с собой верёвку с крюком, отмычку и, если дерзок, так и нож. Но веера он не возьмёт никогда, тем более в холодную мартовскую ночь. Зачем он ему? Эта вещь только руки загромождать будет. Это уже обеляет Тасигу-сана. Вы сказали, что он был другом Матано и очень умён. Умный человек подбросил бы другую улику, например, его чехол от ключей или сумочку для кистей – у близкого друга оговоренного была возможность заполучить их. Кроме того, сейчас, увидев якобы подарок от опального друга, этот человек был растроган и пытался скрыть волнение.

Итак, это не Тасига-сан. Замысел с веером наталкивает на поиски не очень умного человека, таковыми вы назвали Имрэ и Сарумэ. Но Имрэ спокойно взял шкатулку в руки и открыл её. Он всего лишь удивился, с чего это Омито вдруг решил подарить ему старый веер? Его лицо не дрогнуло, и он явно не знал, что эта вещь была подброшена на место преступления: для него это был просто старый веер далёкого ему человека. Вы же убрали веер до прихода ваших людей?

— Да, — кивнул Хэгури-сан. — Я никому не говорил, что нашёл его.

— Значит, остаётся Сарумэ. Едва я передал ему послание Омито, он растерялся и не хотел брать шкатулку. Когда его вынудили всё-таки взять ларец в руки, он не хотел открывать его. Когда я заставил его открыть подарок, он побледнел. Почему он не хотел взять присланное ему Омито? Потому что чувствовал вину перед ним. Мы не рады получать дары от тех, кому напакостили. Почему он не хотел открывать полученную шкатулку? Он опасался, что оговоренный им спрятал там нечто опасное для него, например, яд, чтобы отомстить ему. Открыв же подарок и увидев тот веер, который сам Сарумэ украл и подбросил на место преступления, он растерялся и испугался, и кровь отлила от его лица. Этот человек, безусловно, виновен.

— Боги... как просто...

— Суть человека всегда проглядывает за его маской. Надо лишь внимательно смотреть на лица...

...На следующий вечер в галереях дворца Камицукэно увидел Масанобу, за его спиной в толпе мелькнул его собственный братец Тэрухито, но Хирохито не потрудился поклониться и двинулся к себе. По дороге, отойдя уже шагов сорок, услышал, что за ним кто-то идёт, остановился у павильона фрейлин и заметил Абэ-но Акинари. Тот раскланялся с ним, еще раз поблагодарил за вчерашнее расследование, взошел на боковую веранду, и, едва они уединились, прошептал на ухо Хирохито.

— Камицукэно-сан, будьте осторожны: вас хотят убить.

Камицукэно вздрогнул.

— Масанобу?

— Он заплатил вашему брату, — прошептал Абэ. — Тот должен отравить вас. Я не слышал разговор, но могу читать по губам. Они говорили об этом утром на храмовом дворе.

— Тэрухито? — Камицукэно побледнел, и это было заметно даже в хрупком свете ночника, и тихо пробормотал: — "Продираясь сквозь круги преисподней, я вернулся в мир свой. Но понял: ад не там…" Он взял деньги?

— Да. Мне не показалось, что вы дороги вашему брату.

— Совсем не дорог. Вы спасаете мне жизнь, Абэ-сан.

Слова Абэ, в первую минуту испугавшие Камицукэно, ибо сулили много неприятностей, всё же встревожили его не настолько, чтобы не понять, что опасность, о которой знаешь, не так опасна, как та, о коей не ведаешь. Но тут над его ухом раздался тихий голос Золотой Скрижали:

— Выйди в галерею. У нас беда.

Камицукэно удивился: морда Лиса являла собой странное сочетание оторопи и брезгливости.

— Что ещё за беда? Но подожди, — быстро перебил он Лиса, уже открывшего зубастую пасть, чтобы поведать о происшествии. — Масанобу подкупил Тэрухито, моего братца, и приказал ему отравить меня. Проследи, чтобы он не натворил бед. Он глуповат, и легко может перетравить кого угодно.

— Боюсь, что это неисполнимо,— прошипел Лис.— Говорю же: беда у нас. Ваш братец вовсе не собирался травить кого угодно! Он забрался в книгохранилище, проник в ваш кабинет и разбудил меня.— Лис зло хмыкнул.— Просто я решил, что сегодня вы и без меня обойдетесь, да и отдохнуть хотелось. И вот сплю это я на паутине, расслабился и разнежился, а тут этот дурак заявился. Он вынул шкатулочку с ядом, что от Масанобу получил, и хотел намазать ручки ваших кистей для письма. Так как я спросонья не понял, что это за яд, просто вырвал шерстинку из хвоста, обратил в лису и запустил в него. Он, натурально, тут же начал бесноваться. — Ну, так отзови лиса и отбери яд.

— Поздно. Ошибся я. Надо было с третьего хвоста шерсть рвать, а я с четвертого дернул. Этот хвост у меня, — Лис замялся, — особый, сложный. Не ладим мы с ним. Короче, выронил ваш братец яд на пол, и давай по нему кататься да хохотать. В итоге, несколько минут он корчился, а после десятка судорог и вовсе помер.

— Боги...

— Да, грустно это, — покивал головой Лис, пытаясь выразить на физиономии подобающую случаю печаль, хоть у него ничего не получилось. — Но это мелочь. А есть ещё и беда.

— Что? — удивился Хирохито. — А это что было?

— Это — дурное стечение обстоятельств, а беда в том, что труп в библиотеке остался, и через два часа его найдут.

— О, Будда...— прошептал Камицукэно. — И что делать будем?

— Я вот и подумал, что две головы лучше одной. Не сунуть ли его к заказчику? Я могу перенести труп в Павильон Масанобу, хоть в спальню, хоть в галерею.

Камицукэно сразу покачал головой, решительно отвергнув такой образ действий.

— Нет. Он прикажет слугам просто избавиться от тела, и те вышвырнут его ночью к воротам Расёмон. Другом брат мне не был, но лишать его погребения я не хочу. Отнеси его в кабинет Масанобу, в его министерство. Там его найдут служители, поднимется переполох. Сомневаюсь, что нас пригласят для расследования: Масанобу этого не допустит, да и мне будет сложно расследовать такое дело, но некоторое время у Минамото будут дела поважнее, чем затевать заговоры против меня. И, кстати, братец успел испортить мои кисти?

— Нет, они в порядке. Ну ладно, я займусь трупом.

И Лис исчез.

...Масанобу ликовал: ему удалось, и весьма легко, завербовать дурачка Тэрухито, братца новоявленного гения. За смешные деньги тот согласился избавить его от Камицукэно: видать, и самому ему надоели сравнения — отнюдь не в его пользу. Теперь всё было просто: яд жабы хикигаэру с истолченными семенами белого дурмана и шипами травы кайкайгуса не оставлял щенку шансов выжить. Никто не выживал от такой смеси: императорский медик был уверен в этом.

А раз так, можно было вздохнуть спокойно. Масанобу пришел на службу окрылённый, точно помолодевший. Открыл кабинет, куда доступ слугам был заказан, плюхнулся на положенное ему место - на возвышении, в центре большого стола, где громоздились циркуляры — ему на подпись. Но с циркулярами он никогда не спешил: торопиться некуда. Многие, устав ждать, приносили ему мзду за поспешность, и тогда уходили с вожделенной подписью под документом. А раз неторопливость обогащала, что за резон спешить?

Масанобу позвонил в маленький золотой колокольчик — тоже подарок спешившего человека. Он хотел, чтобы ему принесли чай с рисовыми колобками. Слуга, прекрасно знавший прихоти начальника ведомства, тут же оказался у дверей и попытался открыть их. Но створка дверей, обычно свободно двигавшаяся в пазах, почему-то застряла.

Минамото злобно рыкнул: что там ещё такое? Он поднялся и подошел к двери. С силой дернул, но дверь не открывалась. Снаружи подошли еще несколько слуг, они сообщили о приходе чиновника от Фудживары Митинаки, сами же быстро принесли молотки и начали стучать по торцу двери, однако и это не помогало. Масанобу тоже пытался открыть дверь изнутри, потом поднялся, схватившись за край стоящей рядом ширмы, но та покачнулась и вдруг упала прямо на него. Минамото успел отскочить, и дверь наконец отодвинулась. Но следом за ширмой вдруг упало и тяжёлое тело мужчины, оказавшись как раз на пороге перед чиновниками, только что открывшими двери.

Масанобу тупо оглядел тело, к которому уже бросились его люди и на которое мрачно пялился чиновник регента. Минамото сразу узнал его. Это был Камицукэно Тэрухито.

Три? Четыре? Пять? Масанобу не понял, сколько минут ему потребовалось, чтобы понять, в каком положении он оказался. В закрытом кабинете, ключ от которого был только у него, наедине с мертвым телом? Но как мог труп оказаться здесь? Ведь Тэрухито должен был убить Камицукэно! Неужели... неужели он отравился сам? Но что за глупец? И почему он именно здесь? Как он попал в его запертый кабинет? Это же просто невозможно! Через ставни труп не перебросить, двери без ключа не открыть.

Чиновник регента тем временем послал своих людей за следователями, при этом сам не сводил тяжёлого, подозрительного взгляда с Масанобу, безусловно, сделав те же выводы, что и сам Минамото. Как глава ведомства оказался наедине с трупом? Думал, втихую избавиться от убитого, да ненароком опрокинул ширму, за которой прятал труп? Однако…

Растерянность и ужас Масанобу в первые минуты после обнаружения трупа убедили подошедших следователей в его виновности. Обстоятельства же смерти старшего сына начальника Левой канцелярии не вызывали сомнения в отравлении. Масла в огонь подлил и императорский лекарь, вызванный к отравленному. Он подтвердил, что Минамото Масанобу за несколько дней до этого консультировался с ним по ядам, говорил, хочет извести крысу в подполе.

Масанобу был арестован. О деле было доложено регенту и императору.

— Не так я хотел отомстить ему, — недовольно проговорил Камицукэно Лису. — Я хотел бы, чтобы он вспомнил перед смертью Киёвару, и если не раскаялся бы, то хотя бы испугался. А что теперь?

— Теперь он застрял между молотом и наковальней. Он не может рассказать правду о том, что подкупил Тэрухито убить тебя. Равно не может придумать, как объяснить наличие трупа в своём кабинете. С ним покончено.

Камицукэно только вздохнул. Киёвара был отмщён.

ЭПИЛОГ

— Ну что? — Лис сидел на паутине в кабинете Камицукэно. — Я могу уйти. Моё испытание завершено.

— Куда уйти? — не понял Хирохито.

— Мой земной путь исполнен, я изжил прошлое и благодаря тебе теперь стану архатом.

Камицукэно напрягся.

— Что за вздор? А я с кем останусь?

— После суда над Минамото тебя назначат на его место. У тебя будет возможность очистить дворец от продажных чиновников, навести порядок, провести реформы...

— А ты станешь архатом?

— Ну да...

— Никуда ты не уйдешь. Если Лис и человек связаны, расстаться они могут только по взаимному согласию, а я такого не давал.

Лис удивился.

— Но зачем я тебе? Мне показалось, что ты не очень-то нуждался во мне.

— Тебе показалось. Может быть, поначалу я тебя и недооценивал, но сейчас, когда мне предстоит большая карьера, без тебя мне не обойтись. Так что - останешься со мной, подкопишь ещё небесных заслуг, а потом уйдём вместе. Кстати, ты не рассказал мне историю твоей распри с четвёртым хвостом. Чего это ты с ним не поладил?

Лис задумался. Конечно, на небесах его ждало блаженство, но в принципе, оно никуда не денется, подождёт ещё. А тут, что и говорить, было интересно...

Лис усмехнулся и кивнул.

— Ну... слушай...