Точный удар

Предисловие и Глава 1

Как вам такая мысль: «Мы всегда побеждаем, и всегда по итогам оказываемся в полной… в общем, понятно где». Почему?

Правда ли, что в человеческой природе заложен какой-то дефект, из-за которого общество всегда самопроизвольно скатывается в мещанство и стяжательство?

Почему элита на всем документально подтвержденном отрезке истории неизменно деградирует и превращается в сообщество самодовольных болванов, меряющихся длиной… ну, в смысле безнаказанностью, властью и богатством?

Правда ли, что провозглашая полное и всеобщее удовлетворение всех потребностей человека, мы каждый раз подразумеваем под этим сугубо материальные вещи? Типа: «У каждого будет две машины, три виллы, личный самолет и дача на тропическом острове».

А в итоге вдруг оказывается, что самый простой путь к удовлетворению столь примитивных желаний лежит через наркотики. Не надо напрягаться, работать, о чем-то напряженно думать… укололся и пошел.

Да, знаю, многие понимают, что тупик. Вырождение и смерть человечества, гибель цивилизации. Но тогда почему же вокруг так много наркоманов?

Вопросы отнюдь не праздные. Сегодня мы снова воюем, и хотелось бы, чтобы история сошла, наконец, с заезженной пластинки, когда мы побеждаем на поле боя, а потом безнадежно проваливаемся в идеологическом плане. И снова, как многократно бывало в прошлом, выходим в точку, с которой нам опять придется идти в атаку и сражаться с очередным братским народом не на жизнь, а на смерть.

У Стругацких есть повесть «Хищные вещи века», в которой они пытаются осмыслить эти вопросы и по возможности дать ответ.

К сожалению, как выяснилось, именно эта книга не пользуется особой любовью у читателей. Тут нет средневековых поединков на мечах, как в «Трудно быть богом» или захватывающих приключений, как в «Пикнике на обочине». Но по сути…

В чем-то я с прославленными авторами абсолютно согласна. В чем-то не очень. Поэтому написала книгу «Точный удар» о своем видении проблемы. Кто из нас прав (а может будут найдены другие пути решения поставленных задач) покажет время.

Пока же предлагаю свое произведение на суд читателей.

Предисловие 2

Пересказывать книгу гениальных авторов дело неблагодарное. Но, как выяснилось, многим повесть «Хищные вещи века» кажется скучной, и от чтения ее уклоняются.

Поэтому скажу так: те, кто читал, могут пропустить данное предисловие и сразу переходить к тексту.

Для остальных предлагаю краткий, ознакомительный пересказ.

Итак, в благодатной местности у теплого моря существует некий город. Название не указано, неизвестно так же является ли он вольным, как Сингапур, или принадлежит к какой-то стране, но имена действующих лиц намекают, что это все-таки заграница.

Десятилетие назад на данной территории бушевала война с применением даже тактического ядерного оружия (ручная атомная бомба), но за прошедшие годы город залечил раны и круто забогател и стал настоящим раем для туристов и (видимо) для местных жителей.

Рабочий день здесь не превышает четырех часов. Полно увеселительных заведений, включая казино, масса клубов по интересам, начиная от любителей вязания и до салонов хорошего настроения.

Имеется большой университет, расположенный на благоустроенной территории бывшего средневекового замка. Современнейшее учреждение с огромным количеством студентов и сохранением, как вы понимаете, романтического колорита прошлых веков.

В общем, все цветет, все нарядно, празднично и сытно.

Но вот почему-то участились смерти от нового вида наркотиков под непонятным названием «слег».

Мировой совет обеспокоен. Ученые не могут понять, какова природа данного наркотика и откуда он берется. Агент Римайер, отправленный для изучения проблемы изнутри шлет странные сообщения. Уверяет, что все благополучно. А смерти продолжаются и их становится больше.

В итоге в город отправляют очередного агента. И это Иван Жилин, хорошо зарекомендовавший себя и в космосе и на войне. Он, кстати, воевал в здешних местах, и здесь проживает его лучший друг и просто отличный парень Пек Зенай.

Только вот выясняется, что Пек стал наркоманом и, не пожелав узнать бывшего лучшего друга, вскоре, как и прочие «слегачи» умер в ванной от нервного истощения. Причем его пытались вытащить из этого смертельного заплыва, но он не позволил. До последнего отстреливался через дверь, а потом спасать его стало уже поздно.

И что со всем этим делать?

Иван считает, что выход только один: воспитание и просвещение. И программа, которую он разработал, рассчитана на несколько десятилетий. Но он не боится трудностей. Он готов посвятить этому жизнь.

На этом повесть «Хищные вещи века» заканчивается. И с этого места начинается моя повесть «Точный удар». Приятного чтения.

И, разумеется, жду ваших, уважаемые читатели, отзывов и мнений.

Если вы с моими идеями не согласны, давайте обсуждать. Дело важное. А в спорах рождается истина.

Точный удар

Надежда Максимова

«Если мы собраны в единую силу, а противник разобщен на десять частей

то мы нападем на него с превосходящей в десять раз мощью».

Сун-цзы. «Трактат о воинском искусстве»

Глава 1. Ищу Человека

25 августа

Яркий свет и ведро воды, выплеснутое в лицо. Я очнулся и затряс головой, пытаясь вернуть себе возможность видеть.

Получилось плохо. Две мощные лампы, направленные прямо в глаза, не располагают к хорошему обзору.

– Кто ты? Кто тебя послал? – с прежним нажимом в очередной раз вопросил голос, вещающий из-за световой завесы.

– Иван Жилин. Никто не посылал. Мне надо поговорить с Седым, – в очередной раз с прежним терпением ответил я.

Хотя, надо признать, сейчас, после двух часов непрерывного допроса, терпение давалось мне со всё большим трудом. Тем более, что во рту постоянно ощущался привкус крови.

– Кто тебе сказал про Седого?

– Это не важно. Мне надо с ним поговорить.

– Кто тебе сказал про Седого?

Повторный вопрос был сопровожден профессионально поставленным ударом в печень. И я, мучительно согнувшись, начал думать, что совершил ошибку, придя в этот негостеприимный дом.

Но вернемся немного назад.

* * *

«Упреждающее знание нельзя получить от демонов или духов,

нельзя получить из явлений или небесных знамений;

оно должно быть получено от людей,

ибо оно есть знание подлинного положения противника.

Сун-цзы. «Трактат о воинском искусстве»

23 августа

Пять дней до момента Х.

Первое, что я сделал, уволившись из Всемирного Совета Безопасности, это сел и написал план. Теперь, когда я был лишен возможности использовать ресурсы могущественной международной организации, моим оружием могли быть только скорость и точность. Говорят, «один в поле не воин». Это не верно. Даже малой силой можно произвести большое действие, если приложить эту силу к нужной точке и в нужное время.

Исходя из этого простого соображения, я пришел к выводу, что мне необходим информатор. Человек, который знает в этом городе всё и всех, хорошо ориентируется в расстановке сил, не утратил способности мыслить самостоятельно и, главное, ненавидит существующий порядок. Впрочем, любой, кто еще не утратил способности мыслить, должен ненавидеть данный порядок по определению. Априори.

Я мысленно перебрал варианты.

За три дня, проведенных в Городе, у меня было много встреч с разными людьми. Наиболее перспективными для моих целей казались следующие:

1. Загорелый мужчина с мощными мышцами. Тот, что в баре увещевал публику не связываться с наркотиком. «Много на свете дряни, а это уж всем дряням дрянь, понимаешь?», – объяснял он.

2. Три молодых парня в одинаковых каскетках, сдвинутых на глаза. Длинный, приземистый и пьяный. Судя по всему – студенты университета (по местной терминологии – интели). То есть те, кто уже сейчас самостоятельно и изо всех сил борются с царящими в городе нравами.

3. Круглоголовый рыбарь, напарник сгинувшего в поисках острых ощущений Эля.

4. Шофер фургона, тощий человек в комбинезоне и в черных очках с мощной оправой. Который помимо предметов ширпотреба разводил населению книги. Классные книги, надо признать.

5. Амад. Смуглый полный человек в белом, в круглой белой шапочке набекрень. Тот, что стал в Городе моим первым гидом и покровителем.

Кого из них выбрать?

Подобно разведчику Штирлицу из незабвенного фильма «Семнадцать мгновений весны», который на квадратиках бумаги рисовал шаржи на изучаемых субъектов, я разложил перед собой пять листиков из блокнота.

Поскольку художник из меня никакой, вместо портретов я надписал бумажки. Получилось так:

«Загорелый из бара», «Интели», «Круглоголовый рыбарь», «Шофер с книгами», «Амад».

Чтобы выбор был объективным, я скрупулезно вписал в карточки плюсы и минусы каждого персонажа.

«Загорелый из бара».

В принципе, человек занимался полезным делом. Причем, с определенным риском – могли ведь и по зубам дать.

С другой стороны, девчонка с челкой назвала его «паршивым шпиком». Что это значит для меня? Он – сотрудник полиции? Или агент интелей? Полезно это для моих целей или наоборот?

Кроме того, меня он прямо (имея в виду принадлежность к спортивному клубу) спросил: «Ты «Носорог»? Может он просто выискивает крепких парней, чтобы привлечь их к участию в футбольных побоищах? И заинтересован, чтобы потенциальное сырье не разбазарило попусту свои полезные свойства?

В общем, с этим персонажем не всё ясно. Прежде, чем принимать решение об его использовании, требуется собрать дополнительную информацию.

«Интели»

Ребята вполне перспективные. Но имеют два крупных минуса. Во-первых, я не знаю, где их искать, во-вторых, слишком уж они заряжены на насилие. Пьяный, помнится орал что-то вроде: «Нужно рвать! Стрелять! Всех стереть с лица земли!»

Исторический опыт показывает, что были уже попытки использовать методику «нет человека - нет проблемы» для решения любых вопросов быстро и эффективно… Сейчас, например, можно окружить этот городок танками и установками залпового огня типа «град». Потом залить напалмом, а тех, кто уцелеет, расстрелять из пушек и пулеметов.

Безусловно, это коренным образом решило бы весь комплекс местных проблем. И с наркотиками было бы покончено, и с бездуховностью… Но…

Короче, здесь тоже много неясного, и безусловно записывать данных представителей интеллигенции в союзники я бы не спешил.

«Круглоголовый рыбарь»

Парень явно не глуп и многое о жизни знает. Но он нашел свое место в этом мире и вряд ли захочет общаться добровольно. Информацию из него придется выколачивать, а для этого потребуется время и место. И транспорт. Не поволоку же я его связанного через весь город на такси.

Можно, правда, пообщаться непосредственно во владениях рыбарей. Заманить в тоннель Старого метро и там, под видом очередного испытания…

Скверно только то, что все происходящее у рыбарей снимается на камеру. И, может быть, даже передается в прямой эфир. А оставлять документальные свидетельства своих поисков я бы не хотел.

«Шофер с книгами»

Самый перспективный персонаж. Конечно, он доведен до последней крайности и может быть необоснованно резок с глуповатым туристом, который явится к нему с расспросами.

Но, судя по всему, он один из немногих, кто пытается проводить некое подобие программы восстановления и развития человеческого мировоззрения в этой стране.

Да, он действует бессистемно, да, в одиночку… Но ведь делает что-то! Пытается!

Думаю, с ним надо встретиться в первую очередь.

«Амад»

Загадочный тип.

Вырос в этом городе. Со всеми вокруг знаком.

Сначала был в банде малолетних гопников. Шесть месяцев отсидел за хулиганство. Потом служил в полиции. Наверняка не трус.

Столь извилистый жизненный путь свидетельствует, что человек он ищущий. Пробовал в жизни то и это.

Амад достаточно образован. Читал, например, Хемингуэя… И хотя прикинулся незнающим: «Кто? Хемингуэй?», в разговоре непроизвольно продемонстрировал недюжинное знание творчества этого непростого писателя. Вам, например, известно, где и при каких обстоятельствах великий Эрнест написал свою «Пятую колонну»? А Амад знает.

Словом, с ним я хотел бы встретиться в числе первых. Если бы не одно «но».

Дело в том, что я собираюсь бороться с существующим в городе порядком. А Амаду это не нужно. Он нашел свое место в здешнем раю и всем доволен.

Предложить такому идти на баррикады, рисковать жизнью?

Зачем? Он хорошо зарабатывает, вкусно ест, сладко спит…

Скорее он согласится бороться с тем, кто попытается разрушить его уютный мирок. То есть со мной.

Оторвавшись от бумажек с именами, я взглянул на часы. 19.30. Вечер 23 августа. До акции назначенной интелями на 28-е оставалось четыре дня.

А до акции, которую спецвойска Всемирного Совета Безопасности собираются проводить против интелей и того меньше.

Надо успеть.

Я встал, одел чистую гавайку, считающуюся здесь особо модной, слегка взлохматил волосы и собрался идти.

Куда?

А вы, уважаемый читатель, куда бы вы направились в первую очередь?

Глава 2. Я выбираю круг рая

23 августа

Прежде чем приступать к активным действиям, требовалось подработать материальную базу. Трудно вести нелегальную работу и встречаться с агентами, когда в твоей спальне спят дети. Тем более, что компания, которую приводил на ночевку хозяйский мальчишка Лэн, обрела тенденцию к разрастанию.

Стало быть, необходимо найти некое укромное местечко – конспиративную квартиру, а заодно позаботиться о транспорте. В городе, конечно, избыток такси, но сведения через таксопарк легко попадают в полицию. Или к каким-нибудь преступным группировкам. Например, к «меценатам», которые «любовь к искусству» сочетают с умением беспощадно драться кастетами.

Итак, квартира. На данный момент я знал только одного специалиста по съемному жилью. Это был Амад. Уютный полный человечек заверял, что каждый вечер после семи он пребывает в «Лакомке», так что найти его не составит труда. Заодно узнаю, кто еще входит в общество Усердных дегустаторов. Что-то мне подсказывает, что знакомство будет небесполезным.

«Лакомка», несмотря на всю привилегированность своего положения (или, может быть, благодаря ему) располагалась не в самом центре, а на тихой улочке, параллельной приморскому бульвару. Когда нанятое мной такси свернуло от главной площади с отелем «Олимпик» и памятником Юрковскому на юг, я удивился насколько малолюдно в вечернее время в этом районе, обильно обсаженном цветущими широколистными деревьями.

Видимо, обитатели здешних мест не разделяли тяги широкой публики к примитивным развлечениям типа пьянки, «дрожки» и спонтанному мордобою. В этом кругу рая предпочитали другие радости.

Мягко шурша шинами по гладкому асфальту, такси неспешно везло меня вдоль аккуратно постриженных газонов, подсвеченных разбросанными тут и там разноцветными фонариками, придававшими окружающей их зелени экзотические оттенки. Домики сквозь листву проглядывали аккуратные, посверкивающие чистыми окнами и свежим лаком фасадов. Даже не верилось, что в столь благословенных местах люди могут с пугающей регулярностью умирать от нервного истощения. Каждую ночь. В собственных домах. В собственных уютных ваннах с ароматизаторами и подсветкой воды. По пять-шесть вызовов на каждый экипаж «скорой». Общую статистику никто не вел, но цифры наверняка были пугающими.

Ладно. Разберемся.

Знаменитая «Лакомка», очевидно, имела столь выдающуюся репутацию, что не нуждалась в рекламе. Во всяком случае, у нее вообще не было никакой вывески, различимой с проезжей части. Водителю такси пришлось дважды показать мне на узкий проход между двумя скромными магазинчиками и заверить, что искомый ресторан находится именно там. Проулочек был недостаточно освещен и отлично подходил для засады. Но отступать было некуда. Я расплатился, придал себе праздно-гуляющий вид, и, уповая на то, что вдумчивые ценители вкусной пищи не носят с собой кастеты, отправился в указанном направлении.

К счастью, возле «Лакомки» никто не охотился на доверчивых туристов, и я смог беспрепятственно пройти под гостеприимные своды.

Едва я вошел, меня сразу с головой накрыло волной аппетитнейших кулинарных ароматов, базовой доминантой которых был божественный запах свежеиспеченного хлеба. Он звучал сильно и волнующе, как главная тема симфонии, исполняемой умелым оркестром. Впечатление было столь сильным, что я даже на мгновение прикрыл глаза. А когда их открыл, надо мной навис почтительный, но без подобострастия, двухметровый метрдотель, солидный, как имперский авианосец.

– ? – спросил он, выразительно подняв брови.

Да, я помнил, в «Лакомке» не разговаривают, здесь только едят. Но, надеюсь, работают тут не глухонемые?

– Мне нужен Амад, – сказал я максимально кратко и негромко.

«Сейчас организуем», – жестом показал метрдотель и поманил за собой.

Двинувшись за ним, я сумел отвлечься от восприятия ароматов и различил некий специфический гул, который подобно облаку накрывал весь обеденный зал. В этом приглушенном гуле слились воедино негромкое позвякивание столовых приборов, шорох салфеток, а так же звуки жевания и проглатывания пищи. Все это было чрезвычайно пристойно и, я бы даже сказал, аристократично. Но у меня звуки, издаваемые большим количеством молчаливо жующих людей, почему-то вызвали самые неаппетитные ассоциации.

Мне предложили присесть на кожаный диванчик, расположенный в уголке, отделенном от общего зала большим витражом с цветами и райскими птичками. Было довольно уютно, мягко и пестро. Пространство вокруг было насыщено множеством небольших ярких деталей, предоставляя посетителю возможность разглядывать то и это, бездумно переводя взгляд и ни на чем особо не задерживаясь. Так мы просматриваем быстро переключаемые каналы в телевизоре. В итоге вроде все посмотрел, со всем ознакомился, но ничего не запомнил.

Пока я осматривался, появился Амад. Он был такой же полненький и уютный, как и во время нашей первой встречи и с той же серьгой-приемником в ухе. Только сейчас был одет более солидно и вытирал рот салфеткой. Возможно, наличие салфетки означало, что он рад встрече и ради нее пошел даже на то, чтобы несколько скомкать торжественный акт завершения приема пищи.

– Какие строгости тут у вас, – сказал я, поднимаясь навстречу.

– Да, – охотно согласился мой собеседник. – И знаете, идею взяли из литературы. Вы ведь литератор, должны знать классику.

– М-м-м, – затянул я, мысленно перебирая варианты. – Что-то не припомню.

– Ну как же! Конан Дойл, записки о Шерлоке Холмсе.

– Да? Но Холмс, вроде бы, все больше оперу посещал. Не рестораны.

– Зато его брат Майкрофт являлся членом клуба, в котором запрещалось разговаривать. И где, кстати, была неплохая кухня.

– Полагаю, там собирались мыслители, своеобразная элита староанглийского общества…

– О, поверьте, – весело перебил Амад, – без мыслей вы легко проживете. А вот без пищи… Но, впрочем, вы ведь, наверное, пришли по делу?

– Знаете, да.

– Слушаю.

– Вы, помнится, рекомендовали мне определиться со своим кругом рая… Я тут попробовал одно, другое… И выбрал.

– Прекрасно.

– Но в том доме, где я поселился, слишком много отвлекающих факторов.

Амад при этих словах изобразил мимикой нечто вроде: «Неужели?»

– И, – я сделал вид, что засмущался, – с одной стороны хотелось бы получать удовольствия в полном объеме, а с другой… ну, словом, я не хотел бы привлекать к этому излишнее внимание.

– Я вижу, вы действительно определились, – заметил Амад.

– Вы не подумайте, что это что-то противозаконное, – заторопился я. – Девочки вполне совершеннолетние…

– О, можете не посвящать меня в детали, – замахал ладошкой мой собеседник. – Я лишь надеюсь, что в вашем случае дело не дойдет до нервного истощения.

– Что вы, – оскорбился я, – я вполне себя контролирую.

– Угу, – сказал Амад и извлек из кармана свой блокнот. – Значит, вам требуется укромное местечко?

– Да, такой, знаете ли, тихий домик на окраине… Нелюбопытные соседи, возможность приходить-уходить в любое время… И не одному, как вы понимаете...

– А хозяева, чтобы наведывались только за платой, так?

– Именно. Порядок я обеспечу сам, а вот лишний надзор… Не люблю, когда кто-то посторонний внезапно приходит или стоит над душой.

– Вполне вас понимаю, – кивнул Амад, изучая страницы блокнота. – А какой уровень комфорта вас интересует? Есть варианты подороже, поэкономичней…

– Ну, лишняя роскошь ни к чему, – заявил я. – Была бы спальня, ванная…

При слове «ванная» Амад вскинул на меня взгляд, но я сделал совершенно непроницаемое лицо, как будто никогда даже не слышал о слеге. В результате, Амад, разумеется, сразу решил, что я именно для экспериментов с наркотиком решил снять дополнительное жилье. Впрочем, вслух он ничего не высказал, а меня это вполне устроило.

– Так. – Мой собеседник нашел, наконец, запись, которую искал. – Есть очень приличный вариант. Если хотите, можем поехать туда прямо сейчас. Осмотритесь, примете решение…

– Прекрасно, – с воодушевлением произнес я и поднялся. – Поверьте, я ценю ваше доброе расположение и готов компенсировать определенные неудобства… В разумных пределах.

– Ах, бросьте, – легко перебил Амад. – Думаю, два добрых человека всегда смогут договориться между собой.

Последняя фраза прозвучала несколько двусмысленно. И я быстро прикинул, во что мне обойдется договор двух добрых людей. Впрочем, вариантов всё равно не было. Расплатимся как-нибудь.

Глава 3. Рембрандт во плоти

Решив вопрос с пристанищем, можно было отправляться на встречу с водителем автофургона, у которого я так удачно приобрел трехтомник Минца в полном роскошном издании.

Но где его искать? Через автопредприятие? Торговую сеть?

У меня почему-то создалось впечатление, что этот водитель не завязан на какую-либо организацию и действует индивидуально. Но тогда у него должен быть патент, выдаваемый городской властью.

Полистав толстенький солидный справочник, содержащий всю основную информацию о Городе, я выяснил, что хотя здесь установлен четырехчасовой рабочий день, в мэрию можно обращаться круглосуточно. По телефону.

Под этим объявлением теснился целый выводок телефонных номеров. Заложив страницу карандашом, чтобы не закрылась, я набрал первый.

– Администрация, – отозвался приятный женский голос.

– Подскажите, пожалуйста, – сказал я, светски содрогаясь, – как мне найти водителя автофургона? Его номер 93.

– Минуточку.

Я стал ждать, бездумно разглядывая страницы справочника.

Ответили не через минуту, но вполне оперативно:

– К сожалению, в настоящее время в пределах Города его нет.

– Какая жалость! А я хотел выразить ему благодарность за отличное обслуживание.

– Могу записать, – предложил голос. – Назовите ваше имя.

– Мне хотелось бы лично… Может, подскажете его имя, адрес? Я бы наведался…

– Ничем не могу помочь. Обратитесь в полицию.

– Почему сразу в полицию? – удивился я.

– Потому что вопросами въезда-выезда, а также и прописки занимаются именно они. В администрации такой информации нет.

Хм, вполне логично. Кстати, теперь появился повод познакомиться с учреждением, с которым мне рано или поздно придется столкнуться. И лучше, если знакомство произойдет сейчас, пока я для властей белый и пушистый. Взглянув на схему с обозначенным адресом полицейского управления, я отправился пешком.

Здание было видно издалека, благодаря системе приятных на вид указателей, обозначающих дорогу. Строение казалось небольшим, в скромных два этажа, стены покрывали квадраты и полосы двух цветов: чисто-белого и жизнеутверждающе желтого. Глядя на эту красоту, сразу верилось, что внутри сидят внимательные, добрые люди, готовые каждому прийти на помощь.

Обычного скопления машин поблизости не наблюдалось, и на обширной пустой площадке перед входом стоял только один автомобиль с полицейскими эмблемами. Его экипаж занимался исполнением своих прямых обязанностей. Конкретно говоря, они тащили в здание некого мужичка, одетого, как бомж, и судя по крикам, пьяного.

– Нищеброды! – вопил бомжара. – Жизнь вас томит, как ровный путь без цели!

Умаянные полицейские примерялись тащить его и так, и этак, но пьяный с неожиданной для его убогого вида прытью, мотал их по двору, как упорный щенок тяжелую тряпку.

– Перед бедой позорно равнодушны! – орал он. – Пред властью вы – ничтожные рабы!

Исторгаемый мужичком текст показался мне знакомым.

– Простите, – закричал я и поспешил к месту действия. Все-таки не часто в Городе встретишь человека, который хоть и криво, но цитирует Лермонтова. Здесь вообще читают только порники да газеты со сканвордами. А товарищ образован.

Я опоздал буквально на мгновенье. Потеряв терпение, один из полицейских сделал короткое движение рукой. Бомжара выдохнул что-то вроде «Хех!» и обвис.

– Простите, – повторил я, приближаясь вплотную. – Очень сожалею, но это мой дядя. Если я могу как-то компенсировать…

Полицейские прислонили обвисшего к машине и развернулись в мою сторону.

– Лично вам, – добавил я интимно.

– Турист? – спросил тот служитель порядка, что был повыше.

– Да. Приехал навестить родственника, а мне сообщают…

– Документы.

Я поспешно зашарил по карманам, извлекая все подряд. В том числе кошелек, толщина которого смотрелась достойно.

Старший полицейский взял паспорт, не отводя взгляда от моего лица, привычно перелистнул две странички… Помедлил, продолжая разглядывать мою физиономию, потом опустил глаза и сверил увиденное с напечатанным.

– Где проживаете? – спросил он тоном, не сулящим ничего хорошего.

– Вторая Пригородная, семьдесят восемь, – отчеканил я, изо всех сил изображая благонадежность.

Полицейский еще некоторое время поизучал документы… потом характерным жестом передал их мне.

– Хорошо. Забирайте. – Служители порядка чуть расступились, как бы освобождая мне проход к притихшему «дяде». – Штраф вам пришлют на указанный адрес.

– Огромное вам спасибо, – пролепетал я и бросился к любимому родственнику. – Я знал, что встречу полное понимание.

– Присматривайте за ним, – посоветовал на прощание полицейский.

– Непременно. Обязательно. Не оставлю ни на минуту.

– Ну-ну…

Такси, в которое я погрузил вновь обретенного дядю, было беспилотным. Потому что ни один живой водитель не вынес бы могучего запаха перегара, исходившего от «родственника». К счастью, после короткого полицейского движения, пришедшегося в район печени, мужичок утратил боевой азарт и почти не сопротивлялся моему дружескому участию. В противном случае в одиночку мне вряд ли удалось бы усадить его в транспорт – бомж оказался коренастым.

Когда мы достаточно удалились от служб правопорядка, я решил, что настало время познакомиться.

– Как вас зовут?

– Рембрандт ван Рейн, – пафосно ответил родственник, болезненно потирая правый бок.

– Что, тот самый?

– Именно.

– Я думал, он умер.

– Искусство бессмертно!

Я внимательно оглядел собеседника. Круглолицый, крепенький, в возрасте хорошо за пятьдесят…. Чем-то он действительно походил на голландского гения.

– По портретам я представлял вас несколько иначе.

Ответом был взгляд свысока:

– Кто ты такой, чтобы судить о моих портретах?

– Значит, вы художник?

– Только в этом городе могут спросить художник ли Рембрандт ван Рейн!

В таком духе мы общались всю дорогу.

Бомжара оказался информированным собеседником. И хотя его речь то и дело прерывалась демоническим хохотом и требованиями немедленно принести пива, он поведал много интересного.

В частности, выяснилось, что в городе совсем нет заключенных. Ни политических, ни уголовных, ни задержанных за мелкое хулиганство либо административные нарушения.

Зато существует некий анклав (наподобие Ватикана в Риме, только значительно меньше по площади), в котором расположены все пенитенциарные заведения: тюрьма, СИЗО, камеры временной изоляции, спецшкола для трудных подростков и прочее.

Когда человек нарушает тот или иной закон, полиция оформляет его выезд в этот анклав. Там он пребывает весь срок заключения, а затем получает право вернуться домой.

То есть высылка из города может быть, как внешней (применяется в основном для приезжих), так и внутренней (для местных жителей).

Таким образом решается целый комплекс проблем. С одной стороны, власти города честно заявляют, что преступность давно уничтожена, преступников нет, а о нарушениях прав человека они слыхом не слыхивали с незапамятных времен. С другой - человека можно запрятать в тюрьму на любой срок, как графа Монте-Кристо, и никто никогда не найдет никаких следов или записей. Потому что попасть во внутреннюю высылку может только преступник. А у них, как известно, ни прав, ни возможностей практически нет.

Любопытным родственникам или знакомым, если такие объявятся, сообщают, что гражданин выехал из города. Куда, зачем, неизвестно. У нас не полицейское государство, чтобы следить за каждым!

– Неплохо придумано, – оценил я, задумчиво почесав в затылке. Полученная информация наводила на мысль, что шофера с номером 93 найти будет не так просто, ведь он как раз «выехал из города». Причем сразу после того, как дама с высокой прической обещала пожаловаться на него в администрацию. Вот иезуитство!

– А за административные нарушения сколько дают? – спросил я.

Увы, ответа не последовало. Мой бомж, отмякнув на уютных сиденьях машины, благополучно уснул. Так что к месту ночлега мне пришлось доставлять его частично волоком, частично на себе. И когда я, весь вспотев от тяжелой работы, наконец устроил «дядюшку» на кровати вновь снятого домика, электронные часы в спальне показали четыре нуля – полночь.

День кончился. Теперь до установленного срока 28 августа у меня оставалось еще меньше времени.

Глава 4. Факультет ногтевого дизайна

24 августа. Утро.

Четыре дня до момента Х.

Прошедший день дал мне понимание того, что в здешнем раю не все одинаково счастливы. А значит стоит искать не только информатора, но и возможных союзников. Которых может оказаться не так мало.

Но где искать? Неспешно бреясь перед зеркалом, я постепенно пришел к мысли, что наиболее перспективным является посещение Университета. В самом деле, если мне нужно нечто, способное противостоять всеобщему невежеству и умственной деградации, то что может быть лучше, чем Университет – оплот разума и знаний. Пусть в этом городе интели не в почете, само существование высшего учебного заведения подобно крепости здравого смысла, которая хоть и окружена врагами, но стоит неколебимо и не спускает поднятый флаг.

Полистав справочник, я узнал, что Университет располагался в живописном древнем замке крестоносца Ульриха де Казы. Приняв решение ехать туда, я сразу пришел в хорошее расположение духа. Во-первых, мне нравятся старинные замки, а во-вторых, я вообще люблю студенческие городки. Там много красивых молодых людей со стопками книг, аудитории, построенные амфитеатром, разнообразные спортивные площадки, моложавые или наоборот седые профессора, окруженные стайками симпатичных девушек… В общем, там всегда молодая, здоровая, кипучая жизнь и масса положительных эмоций.

Крестоносец Ульрих де Каза понимал толк в ландшафтном дизайне. Его замок располагался среди суровых, романтичных скал и был огражден рвом и внушающей почтение крепостной стеной.

В настоящее время, правда, большую часть стены разобрали, дабы расширить территорию и построить новые корпуса. Но главный въезд сохранял все очарование средневековья. В наличии были: наполненный водой ров, над которым застыл навечно опущенный подъемный мост с потрясающей толщины цепями; металлические створки ворот, покрытые рисунками, живописующими подвиги крестоносца Ульриха и две островерхие сторожевые башни по обеим сторонам прохода…

Словом, с первого взгляда Университет мне понравился. Так и надо строить – не разрушая старые здания, а аккуратно вписывая их в новые постройки.

За крепостными воротами тоже было хорошо. Много зелени, яркие павильончики в которых заботливые дизайнеры разместили удобные столы и лавочки – садись, читай, рисуй, на свежем воздухе, на фоне великолепного пейзажа… Все было продумано просто замечательно.

Отрадно было и то, что Университет не выглядел пустынным. Занятия еще не начались (на дворе август!), но вокруг было многолюдно. Полным ходом шли вступительные экзамены, и в павильончиках я видел живописные группки парней и девушек, пришедших поступать в этот храм знаний.

Одинокий паренек, из аккуратной прически которого выбивался непокорный хохолок, чем-то напомнил меня, каким я был… страшно подумать – 20 лет назад!

– Пришли поступать? – спросил я об очевидном.

– Да.

– На какой факультет, если не секрет?

– На художественный.

– О, а я думал, здесь только науки преподают.

Юноша посмотрел снисходительно.

– У нас хороший Университет, – сообщил он с некоторым апломбом, – и здесь три отделения: художественное, научное и физической культуры.

– Прекрасно. И вы выбрали художественное.

Парнишка пожал плечами:

– Естественно. На научном учиться дольше, да и востребованность их профессий гораздо ниже, чем у нас.

– Ну да, ну да… Двигать вперед науку всегда было не просто.

– А я считаю, что нужно получать специальность, которая приносит людям пользу каждый день. А высокие материи… еще не известно, пригодятся ли когда-нибудь.

– М-м, – задумчиво согласился я. – В этом есть смысл. Кстати, не сориентируете меня: где здесь что, где какой факультет?

Юноша улыбнулся с мягким превосходством старожила.

– А вы возьмите справочник абитуриента. Вон в каждом павильончике их специально выкладывают для начинающих.

Искренне поблагодарив, я как послушный начинающий, тут же отправился за справочником. Его содержимое меня потрясло.

Университет действительно состоял из трех отделений, включавших ряд факультетов и кафедр. И действительно здесь обучалось до 10 тысяч студентов, в том числе приезжие из других городов и даже стран.

Но каким специальностям! Мне такое не привиделось бы в страшном сне. Впрочем, судите сами.

На художественном отделении наибольшей наполняемостью аудиторий блистали три факультета: ногтевого дизайна, искусства макияжа и накалывания цветных татуировок.

Научное отделение неустанно трудилось над целым рядом важнейших тем. Наибольшее количество публикаций в специализированных журналах числилось за кафедрой изучения проблем кожи под волосяным покровом.

Прочитав эту информацию, я машинально потянулся почесать кожу под волосяным покровом. Какие тут бывают проблемы, перхоть? И они это здесь пять лет изучают? С получением научных званий и публикациями в журналах?

Второе место по количеству научных статей (с заметным отставанием) занимал факультет разработки полезных диет и рационального питания. Ну, это понятно. В обществе всеобщей сытости без рационального питания не обойтись. И человек, который может подсказать, когда в жратве надо остановиться, действительно крайне востребован.

И наконец, в довершение всего, как вишенка на торте, в справочнике красовалась информация победах молодежной команды «Носороги», которую именно здесь, в университетских спортзалах физкультурного отделения готовили к выходу в свет вдумчивые педагоги.

Надо было уходить. Интелей я здесь не найду – они парни резкие, а на университетских площадках как-то все чересчур приторно, либо быковато. Не то!

Вернув университетский справочник в стопку аналогичных, я резко развернулся и пошел прочь. Время потеряно напрасно. А это самый дорогой и невосполнимый ресурс.

Но, как выяснилось, самое скверное поджидало меня на выходе из храма науки.

Глава 5. Поиски трупа

На выходе из университетского городка меня поджидали полицейские.

– Иван Жилин? – спросил один, делая шаг от машины в мою сторону и доставая наручники.

– Да. А в чем дело?

– Вам придется проехать с нами.

– Разве я сделал что-то плохое?

– На месте и разберемся.

Что было делать? Не драться же с ними на глазах у десятков свидетелей. Нет, я конечно предполагал, что рано или поздно придется переходить на нелегал. Но не на второй же день свободной жизни!

На меня нацепили наручники и аккуратно, нажимая ладонью на голову, усадили в полицейский автомобиль. На заднее сиденье, которое было отгорожено металлической сеткой и превращено в своеобразную клетку для задержанных. Полицейские сели вперед, на места для свободных людей.

В клетке было чисто, но пахло чем-то кислым с оттенком аммиака. Видимо предыдущие задержанные неоднократно справляли здесь разнообразные физиологические нужды, а регулярные чистки не способны были вытравить запах.

Впрочем, ехали мы быстро, аромат не был слишком силен, и я отвлекся, глядя в окно, на проплывающие мимо улицы. Через какое-то время я сообразил, что мы едем не к месту моей прописки. И не в полицейское управление.

– Простите, а куда… – начал я, но тут сообразил и закрыл рот.

Мы свернули с главной магистрали в сторону моря и подъехали к той халупке, которую я по рекомендации Амада снял для конспиративных встреч. Сейчас, в свете дня она выглядела мрачновато и дико, как заброшенное гнездо контрабандистов. Такие, знаете, потемневшие от времени стены, крыша кое-где поросшая мхом, покосившееся крыльцо, хлипкий навес над запущенной террасой… А вокруг старый сад из полузасохших крючковатых деревьев, и в десяти метрах за задней стеной скальный обрыв. Внизу шумело море.

– Ну, – сказал старший полицейский, выбираясь из машины и открывая мне дверцу. – Показывайте, где спрятали труп.

– Простите, что?

– Труп, говорю, куда дел?

Второй полицейский тоже приблизился и демонстративно извлек резиновую дубинку, которая до этой минуты мирно лежала на торпеде.

Я понял, что происходит. Видимо вчера, когда я волоком тащил в этот адрес мертвецки пьяное тело «великого художника», кто-то из соседей наблюдал за процессом и своевременно просигнализировал. Теперь оставалось только молиться, чтобы Рембрандт не умер с перепою (все-таки человек не первой молодости) и встретил нас похмельным, но живым.

– Пойдемте, – сказал я как можно более покладисто, – я все покажу.

Мы прошли по деревянным мосткам, ведущим к главному входу. Доски подавались под ногами и поскрипывали.

Дверь оказалась открыта, и мы беспрепятственно проникли в главную комнату. А там…

Действительность превзошла ожидания!

За столом, щедро уставленном закусками и целой батареей пустых бутылок, в позе рубенсовского Вакха восседал наш «покойник».

– А, полиция! – вскричал он, делая широкий жест вилкой с насаженным куском селедки. – Пива принесли?

Представители органов отреагировали ожидаемо. Они так решительно двинулись вперед, что казалось еще секунда, и главе застолья придется худо. Но в последний момент в события вмешался плюгавый мужичок, до того скромно притулившийся в уголке.

– Простите, я ошибся, – сказал он, привставая.

– В смысле «ошибся»? – первый полицейский резко притормозил и уперся взглядом в плюгавого.

– Это я вам звонил, – робко пояснил тот. – Увидел ночью, как новый квартиросъемщик, – (тут он осторожно показал на меня), – тащит безжизненное тело… Ну и подумал.

– А проверить сначала?

– Ночью побоялся. А утром пришел… – мужичок сделал жест в сторону Рембрандта, который в этот момент сосредоточенно рылся в пепельнице, выбирая окурок подлиннее. – И вот. Живой.

– А это точно то тело? – усомнился второй полицейский.

– Точно. Дом-то пустовал. Никого больше не было.

Старший наряда помолчал, соображая. Потом приказал подчиненному:

– Присмотри здесь. Мы прогуляемся.

Он дернул меня за руку и принудил выйти из дома.

Мы сделали с десяток шагов по направлению к обрыву, и я загрустил. «Ну, Амад, ну, удружил!». Местечко было самое, что ни на есть зловещее. Со стороны моря домик наш смотрелся как ласточкино гнездо, прилепившееся к скале. И я бы не удивился, если бы глянув с вершины утеса вниз, полицейский обнаружил бы вдоль полосы прибоя добрый десяток расчлененных трупов. Больно уж удобно было их туда сбрасывать.

К счастью, когда мы добрались до ничем не огражденного края скального выступа, оказалось, что пустынный берег под нами совершенно не изгажен присутствием человека и не хранит следов преступлений.

Но зрелище, открывшееся перед нами, огромный простор моря и неба… Это завораживало.

– Блестело море, всё в ярком свете, – взревел позади знакомый рембрандтовский бас.

Мы оглянулись и обнаружили, что похмельный мастер кисти решил продолжить банкет на природе.

– И грозно волны о берег бились, – вещал он, дирижируя початой бутылкой пива. – Дрожали скалы от их ударов. Дрожало небо от грозной песни!

Старший полицейского наряда сморщился, как от зубной боли, извлек из кармана обширный носовой платок и смачно высморкался. Затем, поймав паузу в поэтических воплях, спросил:

– Вы наняли дом, и в первый же вечер привезли сюда это. – (Он тычком пальца обозначил предмет своего интереса). – Зачем? Вы – мазохист?

– Мой племянник, – громко ответил за меня «великий художник», – заказал мне свой портрет. На фоне моря.

Служитель правопорядка недоверчиво поднял брови.

– А дом он снял как мастерскую, – еще громче продолжил носитель бессмертного имени. – На всё время, пока я буду творить. Вопросы?

– Это правда? – старший наряда слегка повернул голову в мою сторону.

– Да, знаете… – я потоптался на месте, изображая смущение, – родственников не выбирают. Вот, обещал за ним присматривать, а он…

– Ну-ну.

Далее началось приятное. Меня освободили от наручников. Потом представители власти откозыряли и направились к выходу. Деревянный настил чуть пружинил под их ногами и ощутимо поскрипывал. Давно уже я, глядя на представителей власти, не испытывал такого чувства удовлетворения.

Но они не ушли просто так. Через пять шагов старший обернулся и указал на вальяжного Рембрандта, который как раз выливал в глотку остатки пива.

– Присматривайте за ним.

– Непременно.

Глава 6. Метод Сократа

«Для того, чтобы заставить врага поступить против его воли,

завлекай его какой-либо выгодой.

Для того, чтобы предотвратить выступление врага,

покажи ему вред этого».

Сун-цзы. «Трактат о воинском искусстве»

Мы стояли на краю обрыва и смотрели на море.

– Какое у тебя странное имя, Иван, – задумчиво произнес Рембрандт. Его зычный голос легко покрывал шум прибоя. – Ты русский коммунист?

– Почему сразу «коммунист»?

– Все русские – коммунисты. Одни явные, другие латентные.

– Довольно спорно.

– Да брось! – махнул бутылкой «великий художник». – Это же у вас сказано: «Счастья всем. Даром. И чтобы никто не ушел обиженный»… Разве не типичная коммунистическая пропаганда?

– Ты что-нибудь имеешь против всеобщего счастья?

– Хм! – сказал Рембрандт, и я испугался, что он сейчас запулит пустой бутылкой в величественный пейзаж, раскинувшийся перед нами. Но живописец сдержался.

– Пойдем в дом, – предложил он, ощупав меня пристальным взглядом. – Начну писать портрет.

Против такого предложения возражать я не стал. Даже если мастер кисти не умеет рисовать, будет по крайней мере отмазка для полиции.

В комнатах арендованного домика, против ожидания, оказалось довольно чисто. То ли носитель бессмертного имени не успел с утра загадить окружающее пространство, то ли маленький робот-пылесос, суетящийся под ногами, имел хорошую производительность.

Бдительный хлюпик, заложивший нас в полицию, счел за благо вовремя смыться, так что ничто не мешало чувствовать себя хозяевами и подробно все осмотреть (накануне вечером у меня не хватило на это времени).

Дом состоял из трех маленьких комнат. Одна отводилась под кухню, другая под спальню, а третья выполняла функции гостиной и была оформлена с претензией на роскошь – все свободное пространство стен заполняли небольшие акварели, на каждой из которых был запечатлен морской пейзаж.

– Похоже, хозяин неравнодушен к морю, – произнес я, неспешно, как на вернисаже, передвигаясь от одного листа к другому.

– Все контрабандисты неравнодушны к морю, – буркнул Рембрандт, расчищая место на столе и готовя причиндалы для рисования.

– Контрабандисты?

– Ну естественно! В этом районе селились сплошь контрабандисты. В былые времена тут все кипело жизнью! Особенно по ночам.

– А теперь?

– Теперь все умерло. Что можно ввести в город, в котором есть всё?

– А вывезти?

– Что можно вывезти из города, где производят один ширпотреб?

Тут он цепко посмотрел на меня и нанес несколько энергичных карандашных линий на лист бумаги сомнительной чистоты.

– Стоять смирно, смотреть сюда, – приказал он, повелительным жестом указывая, куда мне смотреть.

Он был так уверен в себе и действовал с такой профессиональной сноровкой, что я невольно подчинился.

И минут пять старался не шевелиться.

Но быстро устал.

– Поговорить-то можно?

– Валяй, – щедро разрешил живописец, вовсю орудуя карандашом.

– Как ты думаешь, почему люди употребляют слег?

– Вот это спросил! – восхищенно хрюкнул Рембрандт. – Что называется «быка за рога».

– Нет, серьезно. Все знают, что наркотик – это дрянь. Что это скверно, грязно, стыдно… И все употребляют. Почему?

– А ты употреблял?

– Да.

– Тогда ты знаешь ответ.

– Не знаю.

– Врешь. Любой наркотик, и слег в частности, – поучительно произнес живописец, воздев перед собой указующий перст, – дает иллюзию мгновенного и полного удовлетворения любых твоих потребностей. Принял, и ты уже ничего не хочешь. И платить не надо.

– Ну, платить все-таки приходится. Здоровьем, например. Жизнью.

– Ф-ф-ф, – скривил губы «голландский гений». – Всё, что дает наслаждение, либо аморально, либо незаконно, либо приводит к ожирению.

– А вы знаете статистику смертей от слега?

– Это не аргумент. Все смертны.

– С каким великолепным хладнокровием вы это произносите…

– А должен метаться и рвать на себе волосы?

– Хм-м, – я задумался в поисках решающего довода. – Речь, вообще-то, идет не о частностях. Если слег победит, и все в поисках наслаждения залягут в ванны, земная цивилизация прекратит существование. Причем не в каком-то отдаленном будущем, а уже через одно-два поколения. Потомки просто не родятся.

Мастер портрета пристально взглянул на меня. Хотя, возможно, его интерес относился к не словам, а был чисто художественным.

– И это не аргумент, – произнес он, слюнявя карандаш. – Закон природы таков, что всякая сущность возникает, растет, крепнет и расширяется до определенного предела. Далее ее ждет стагнация, загнивание и, в конце концов, гибель. Почему наша цивилизация должна стать исключением?

– То есть вы выбираете слег?

– Ха! В таком случае я не беседовал бы тут с тобой, а лежал бы в горячей воде и пускал пузыри счастья. Изо всех отверстий.

– Но тогда почему, – не удержался я, – почему…

– Почему не упал к тебе на грудь и не облил слезами восторга?

– Ну-у…

– Да понял я! – Рембрандт даже на минуту отложил карандаш. – Сразу понял, что ты, русский коммунист, решил спасти мир от наркотической пропасти и повести вперед к светлому прекрасному будущему.

– Не так пафосно, – пробормотал я, отводя взгляд.

– Не важно. Главное суть.

– И в чем суть?

– А в том, что согласно глубинной философии, все ответы сокрыты внутри вопрошающего. И потому я, пользуясь методом Сократа, пытаюсь тонко подвести тебя к мысли…

Да-а, послал Бог родственничка…

– Не надо тонко, – буркнул я, страшно недовольный собой. Этот гад надо мной издевался! – Скажи прямо.

– Ладно, – Рембрандт плотоядно ухмыльнулся. – Великий Сун-цзы когда-то сказал: «Останавливай вредом, увлекай вперед пользой». Ты пытался доказать вред наркотика и не преуспел в этом. Тогда постарайся найти некую пользу – явную и очевидную всем. Пользу, которая отвлекла бы людей от корыта и заставила поднять голову.

– Да ты романтик-утопист.

– Взялся за гуж, не говори, что не дюж, – хладнокровно парировал художник.

– Отвлечь наркоманов от наркотика… Как ты это себе представляешь?

– Разве я придумал тебе задачку?

– Но как разговаривать с такими людьми? Они меня просто не поймут. Не услышат!

– Найди того, к кому прислушаются.

С этими словами великий портретист нанес последний штрих и гордо положил свое творение на стол. Я взглянул на путаницу карандашных линий.

– Блин, да ты не Рембрандт.

– Что?!!

– Ты Пикассо!

Глава 7. Спорт-бар «Четыре коня»

24 августа. День

Покинув логово контрабандистов (бывших, бывших!), я отправился по улицам пешком. На ходу хорошо думается, а мне требовалось как следует обдумать ситуацию.

Славненькую задачку подкинул самозваный живописец: найти слова, способные переубедить наркомана. Который ни о чем кроме дозы думать не в состоянии, и о чем кроме дозы слышать не желает.

Хотя с другой стороны, Пек Зенай, умерший от слега, был отличным парнем и моим другом. Если бы я заранее понял, что с ним происходит, и какое чувство стыда сжигает его душу… Смог бы я найти слова?

«Неправильная постановка вопроса, – противно загудел в моем сознании зловредный бас липового портретиста. – Никаких «смог» или «не смог». Обязан был найти!»

Пульс уходящего времени буквально стучал у меня в висках. Прошло уже почти двое суток, а я в своем деле не продвинулся ни на шаг. Да, кое-что удалось узнать, но сейчас мне требовался уже не столько информатор, сколько союзник.

Точнее, много союзников.

Чем больше, тем лучше.

Но где их искать?

В глубоком раздумье я машинально присел на лавочку, кокетливо спрятанную в зарослях цветущих кустарников, и извлек свой блокнот с надписанными листиками.

Так. Поиски «интелей» в Университете результата не дали.

«Шофер с книгами» не доступен.

С Амадом я встретился, но так и не понял, что он за человек. И эта странная его манера время от времени как бы выпадать из реальности, когда лицо становится непроницаемым, а глаза обращаются во внутрь… Может он в такие моменты прислушивается к вещанию неизменного транзистора, висящего на ухе? Интересно, какая музыка вызывает в нем подобные трансформации?

Несколько раздраженно я перелистнул страничку и уставился на запись «Круглоголовый рыбарь». Похоже, придется снова идти в Старое метро к этим любителям отвратительных приключений. В душе при этой мысли всё заранее как бы сморщилось… не люблю я экстремалов трупно-фекального типа. Но идти придется. В моей работе не до брезгливости.

В этот момент на другом конце города взревели моторы. Несколько полицейских вертолетов, рассекая воздух винтами, пронеслись в том направлении. Гул тысяч мощных двигателей был приглушен расстоянием, но все равно звучал жутковато. Если бы я находился в городе первый день, то подумал бы, что в стране переворот и на улицы вышли танки. Но я был уже опытный турист и знал, что здесь просто-напросто начался час пик – молодежь общества всеобщей сытости, установив на машины специальные ревуны (иначе не заметят!) массово двинулась на работу.

Массово…

Чёрт!

Меня озарила мысль, настолько яркая и изначально очевидная, что захотелось немедленно ее с кем-то обсудить.

Я повертел головой в поисках какого-нибудь потенциального собеседника, но улица вокруг словно вымерла. Зато взгляд наткнулся на приземистое кирпичное строение, прилепившееся к фасаду стандартного пятиэтажного дома. Вывеска над строением скромно сообщала, что здесь расположен спорт-бар «Четыре коня». Что-то в этом названии напоминало о товарище Бендере. Возможно, конечно, что тут собирались обычные дуболомы мощностью в четыре лошадиных силы (бар-то спортивный!). Но вдруг там вправду что-то связанное с шахматами?

Поминая незабвенного сына турецко-подданного, я приблизился и заглянул через толстое стекло входной двери.

Внутри горел свет. Разглядеть что-либо еще было невозможно, так как за стеклянной дверью располагалась значительно более массивная дубовая.

Я деликатно постучал.

Потом постучал погромче.

Потом обнаружил кнопочку домофона и нажал.

– Пароль? – хрипло спросил голос из динамика.

О как!

– Е-2 – е-4, – сказал я наугад.

Голос в динамике хмыкнул, после чего в двери щелкнул электронный замок.

– Входите.

За дубовой дверью обнаружились два секьюрити. Вид у них был классический: стриженные головы, ровно переходящие в плечи, строгие костюмы, свинцовые взгляды. Огладив меня палочками детекторов, они потребовали извлечь из карманов все металлические предметы и, не обнаружив оружия, позволили пройти к стойке. А сами вновь уселись возле экрана, на который внешние камеры видеонаблюдения транслировали картинки окружающего пейзажа.

– Какие у вас строгости, – сообщил я бармену, который, отложив неизменное полотенце, уставился на меня выжидательно, но без особого дружелюбия.

– Безалкогольные напитки есть? – спросил я, оглядывая практически пустой зал и большой плоский экран телевизора, транслирующий в никуда тропические многоцветные пейзажи.

– Чашечку кофе?

– Возможно это оскорбит ваши чувства, но я предпочитаю с сахаром и с молоком.

– Присаживайтесь, – кивнул бармен.

Свободных мест вокруг было множество, но мне требовался собеседник, так что далеко я не пошел.

– Скажите, – произнес я, устраиваясь на высоком табурете возле стойки, – этот четырехчасовой рабочий день, о котором с такой гордостью сообщается в путеводителях… Как вообще ваш город умудряется жить, если граждане работают всего по четыре часа, причем одновременно?

Бармен ответил не раньше, чем закончил все манипуляции с приготовлением кофе. Поставив передо мной миниатюрную чашечку, он потратил еще несколько секунд, разглядывая мое лицо. И почему-то особенно задержал взгляд в районе моего левого уха.

– А что вас смущает?

– Ну, я подумал, что для нормального функционирования городских служб, должен быть целый ряд профессий, где работают ненормированно. Полицейские, например, пожарные, врачи… Кроме того, к вам постоянно прибывает огромное количество туристов, которые отдыхают на полную катушку. И, стало быть, их нужно вытаскивать из пьяных скандалов, из полицейских участков, искать заблудившихся и потерявших ключи-документы… Это работа круглосуточная, разве нет?

– Хм, – сказал бармен. – А почему не предположить, что сутки поделены на шесть смен по четыре часа каждая?

– Не получается. Пожар ведь может случиться и под конец рабочего времени. Или экстренного больного привезут… Что, врач не будет оказывать помощь или посередине операции передаст скальпель сменщику?

Человек за прилавком еще раз пристально посмотрел на мое левое ухо и, видимо приняв какое-то решение, вздохнул:

– Вы правы. Четырехчасовой рабочий день только у так называемого офисного планктона. Ну, знаете, соберутся, попьют чаю, посплетничают, разложат пасьянс… глядишь, уже и по домам пора. Кстати, они и живут компактно. В районе Второй Пригородной.

Услышав название улицы, на которой меня изначально поселил Амад, я невольно поднял брови.

– А еще по четыре часа трудятся те, – продолжил бармен, – кто работает жо… В смысле телом работает.

– Это как?

– В салонах «Хорошего настроения». Смазливые парни и девочки устраиваются туда, чтобы богатенькие старые пердуны могли их щупать во всех местах, слюнявить… Улучшая таким образом свое мироощущение. Ну и настроение, само собой…

– Проституция какая-то.

– А вот тут вы не правы. Проститутки у нас работают круглосуточно.

– И, видимо, с полной самоотдачей?

Бармен вместо ответа только шевельнул бровями и вернулся к обычному своему занятию по протирке бокалов.

Чтобы заполнить наступившую паузу, я пригубил кофе (вкусно!) и принялся бездумно смотреть в зал.

Сначала бездумно, но уже через минуту встрепенулся и осознал, что ничего более странного я прежде не видел.

Во-первых, в летний солнечный полдень бар был совершенно изолирован от естественного освещения. То есть ни один лучик не проникал! Окна в живописных рамах с трогательными цветочками на подоконниках были фальшивыми - вместо стекол в них были вставлены зеркала.

Удивительным показалось и украшение интерьера. Повсюду были развешаны веселенькие такие гирлянды из длинных расшитых узорами полотенец. Довольно стильно. Но стены и колонны под этими гирляндами впечатляли массивностью и толщиной. Прямо-таки не бар, а железобетонный дот на первой линии обороны.

И, в-третьих, охрана. Зачем, скажите мне, заурядному питейному заведению профессиональные секьюрити, под черными пиджаками которых угадываются бронежилеты?

Или это не питейное заведение? Но почему тогда меня сюда так просто впустили?

– Скажите, – произнес я, оборачиваясь снова к бармену. – А почему вы так пристально рассматривали мое левое ухо?

Работник прилавка поднял на меня взгляд от бокалов и откровенно ухмыльнулся.

– Заметил все-таки?

– Не понял.

Бармен отложил полотенце и, навалившись локтями на стойку, нагнулся ко мне.

– Ты стригся у мастера Гаоэя?

– И что?

– А то, что настоящий парикмахер, как и толковый художник, умеет видеть суть человека. Не то, что выставлено напоказ и нарисовано на морде косметикой, а внутреннюю сущность.

– Предположим. Дальше.

– Видно он рассмотрел в тебе что-то стоящее. И поставил метку.

– Возле левого уха?

– Именно. Иначе бы я с тобой не разговаривал.

– Хм-м, – сказал я и крепко взял себя ладонью за подбородок. – А мне, честно говоря, показалось…

– Показалось, что мастер Гаоэй напыщенный дурак?

– Ну, не так откровенно, но…

– Маскировка, друг мой. Запомни две вещи: мастер, каким бы делом он ни занимался, не может быть примитивным идиотом. Кроме того, в городе, где не любят думать, мыслящий человек обязан маскироваться. Сливаться со средой. Или ты думаешь, что хрестоматийный Штирлиц гулял по рейхканцелярии, распевая марш Буденного, и с красным знаменем наперевес?

– Какая сложная интрига, – потрясенно пробормотал я, во все глаза уставившись на своего собеседника. – Так вы подпольщики, что ли?

– Мы просто выживаем.

Далее, выдержав для значимости паузу, бармен буквально в нескольких словах обрисовал мне существующее положение вещей.

Итак, одиннадцать лет назад, когда закончилась война, в городе царило ликование. Все дружно выходили на разборы завалов, на субботники по восстановлению домов, дорог, заводов… Торжественно, с музыкой и массовым пением гимна пустили первый трамвай.

Потом эйфория несколько спала, но все были оживлены, полны надеж и мечтали трудиться на общее благо.

Конечно, в городе еще оставалась преступность. По ночам иногда стреляли. Журналисты сообщали о группах вооруженных грабителей, нападавших на склады. Но полиция при полном содействии населения принимала энергичные меры…

Словом, в короткие сроки основные проблемы были решены. Далее уже можно было жить не в режиме чрезвычайной ситуации, а просто и мирно.

Именно в это время на политическом горизонте появился некий Флим Гао. До войны он был успешным промышленником и владел целым рядом кондитерских и шоколадных фабрик. А теперь предложил городу свои услуги администратора.

Поскольку все мечтали заниматься творческим трудом: изобретать, строить, воспитывать детей, двигать вперед науку, тренироваться, чтобы попасть в отряды космонавтов, и заниматься прочими, столь же интересными делами, администрирование казалось всем скучным и малопривлекательным. В самом деле, что может быть увлекательного в скрупулезном оформлении юридических договоров, ведении учета, посреднических услугах, хранении документов, утрясании разногласий и в прочих прозаических обязанностях? Предложение Флима Гао пришлось как нельзя более кстати, и его с благодарностью приняли.

Мелкие несуразности правления новых администраторов проявились сразу. Но им не придавали значения, списывая на отсутствие опыта. И лишь значительно позднее выяснилось…

Что именно выяснилось позднее, бармен сказать не успел. Потому что один из секьюрити, неотрывно смотревший в экран видеонаблюдения, приподнялся со своего места и ладонью ударил по большой красной кнопке с надписью «Тревога!»

Мгновенно, раздирая слух, завыла сирена. Свет замигал тревожными оранжевыми сполохами.

Я ахнуть не успел, как в прежде пустом зале, откуда ни возьмись, появились десятка два крепких парней.

Отработанными движениями, они в два счета расчленили металлические столы и стулья и выстроились, как отряд гладиаторов, готовых к выходу на арену. Ножки столов превратились в их руках в оружие, спинки стульев – в импровизированные щиты.

Бармен переключил что-то под своей стойкой, и на большом телеэкране вместо экзотических пейзажей появилось изображение прилегающей местности. Местности, по которой наступал враг.

Глава 8. Битва с «Носорогами»

«Носороги» наступали сдвоенными рядами. Они шли в полной форме игроков в американский футбол. В шлемах с решетчатыми забралами, с жесткими щитками под одеждой, которые делали их могучие фигуры похожими на боевых роботов … И с бейсбольными битами.

Оттого, что я видел надвигающуюся армию на экране большого телевизора, создавалось впечатление, что всё это не реально. Что TV-программа случайно переключилась на какой-то инопланетный боевик, а в действительности нас по-прежнему окружают мирные, залитые солнцем газоны, и цветущие декоративные кустарники.

Увы, шеренга наших бойцов, выстроившихся вдоль стойки бара (ближайшего из них я почти касался коленом) развеивала иллюзию. Здесь действительно готовились сражаться. Насмерть. Потому что отступать некуда.

Пока я хлопал глазами, подоспела вторая волна защитников бара. На этот раз бойцы были постарше и менее крепкие физически. Двое из них проворно поснимали гирлянды расшитых полотенец, украшавших стены, и начали их раздавать соратникам. Прежде чем я успел удивиться столь необычному маневру, бармен скомандовал:

– Пращники на крышу!

Вот оно что! Полотенце – не столько элемент декора, сколько замаскированная праща.

Между тем, вооруженные полотенцами ополченцы сосредоточенно и без суеты отправились на указанную позицию.

И вовремя. На улице раздалась гортанная команда, ряды «носорогов» раздались вправо и влево, и в образовавшемся разрыве обнажилось тупое рыло тарана.

– Опять дверь бить будут, – негромко сказал кто-то.

Я сидел в полном смятении чувств. Когда-то мне довелось повоевать, я понимал логику сражения. Но здесь все было не так. Не правильно!

Внезапно над головами «носорогов» взметнулась длинная стрела требушета, и на крышу бара, рассыпая огненные искры, полетела горящая автомобильная покрышка.

– А-а-а-а! – взревели защитники крепости. Двери перед ними резко распахнулись (видимо была какая-то автоматика), и бойцы ринулись навстречу колоннам врага.

С крыши в сторону «носорогов» полетели камни – то вступили в сражение пращники.

Началась свалка.

Ну, тут уж я не смог усидеть. Подхватив бесхозную ножку разобранного стола, я ринулся на подмогу своим.

«И ворвались они в середину вражеского войска»*.

Словно шипящие молнии, застилая небо шлейфами черного дыма, летели над нашими головами горящие покрышки. Металлические прутья и бейсбольные биты с треском крошили щиты и кости. Кто-то дико орал.

«Садитесь на коней, и мчитесь, колесницы, выступайте, сильные…»*

Пращники, исчерпав запасы метательных снарядов, запасенных на крыше, спустились на поле боя, как второй эшелон. Они подбирали упавшие камни и вновь, раскрутив полотенца над головами, метали их в сторону противника.

Один из наших отрядов, возглавляемый смутно знакомым парнем, пробился к требушету и разогнал обслуживающих его «артиллеристов». В ходе сражения наметился перелом в нашу пользу. Еще одно усилие и…

Но тут командир второго отряда, получив мощный удар по голове, упал, и волны сражающихся накрыли его.

Я ринулся в ту сторону, размахивая своей смертоносной ножкой стола:

– Вперед! За Родину!

Мой порыв подхватили, за мной двинулись ряды нашей стальной пехоты. «Носороги» дрогнули, попятились…

«Почему же, вижу я, они оробели и обратились назад?..»*

Ага, страшно? Ну, щас мы вам!

– Ур-ра!!!

Размахивая оружием, мы кинулись вперед. Эта атака решила дело.

«... и сильные поражены, бегут не оглядываясь; отовсюду ужас»*.

Да, хваленые «носороги» побежали.

Неизвестно, стали бы мы их преследовать и как далеко простерся бы наш победоносный порыв, но тут вокруг завыли полицейские сирены, из-за деревьев полыхнули вспышки автомобильных мигалок… Мы оказались окружены плотными рядами вооруженной до зубов полиции, грамотно укрывшейся за корпусами машин.

«Надо же, как подгадали», – подумал я, вытягивая шею, чтобы лучше их видеть.

И напрасно. Потому что поднявшись на цыпочки, я в значительной мере утратил устойчивость. В густой толпе возбужденных людей это не безопасно.

Особенно, когда под ногами валяются обломки полурастоптанного вражеского тарана.

Неосторожный толчок в спину опрокинул меня, я попытался удержаться, но все же свалился всем под ноги.

Конец моим боевым действиям наступил, когда кто-то, споткнувшись, залепил мне носком ботинка в лоб. Я ткнулся лицом в асфальт и потерял сознание.

* Использованы фрагменты из поэмы «Пентаура» о сражении Рамсеса II со зловредным Хатти

Глава 9. Подземный госпиталь

Очнулся я в полной темноте.

Рядом слышалось напряженное дыхание трех… нет, все-таки четырех человек.

Один из них, ухватив со спины подмышки, полуволоком тащил меня по какой-то неровной поверхности.

В голове гудело. Машинально я поднял руку (никто этому не препятствовал, каких-либо наручников или веревок, сковывающих движения, не обнаружилось) и потрогал пострадавший лоб. Хм-м, фингал будет изрядный, в остальном вроде бы обошлось малой кровью.

Человек, тащивший меня, почувствовал мое шевеление и прошептал:

– Тише.

Интересно. А что вообще происходит?

Впереди завозились, негромко скрипнули дверные петли, и возник свет.

Неяркий, колеблющийся, как от свечей.

Я аккуратно отстранился от рук неизвестного и, сидя на попе, развернулся, чтобы посмотреть.

Картина, открывшаяся взору, напоминала военно-полевой госпиталь со светомаскировкой в условиях воздушного налета.

Имело место довольно просторное помещение (всех углов я со своего места не видел), освещенное фрагментарно. Кое-где источниками света были слабосильные фонарики, кое-где свечи, а в одном месте я даже заметил лучину.

В этих пучках колеблющегося пламени было видно, что тут и там копошатся люди. Большая часть из них сидела и лежала, а двое или трое переходили от группы к группе, совершая какие-то медицинские действия.

– Где я?

– Сам идти можешь? – вместо ответа спросил неизвестный.

– Ну… – я попробовал встать, и мне это удалось.

Придерживаясь за стену, шершавую и чуть влажную (такое впечатление, что это был плохо оборудованный подземный ход), я сделал пару шагов и вошел в зал.

– Сколько раз говорил, – раздался сварливый голос из правого угла, – надо было провести автономное освещение.

Да, здесь был госпиталь.

Меня сразу усадили и, не говоря дурного слова, начали обрабатывать рану на голове. Довольно-таки болезненно, кстати.

Как оказалось, еще до того, как упасть, я получил битой по голове и получил рассечение брови. Мне сообщили, что наркоза не хватает и, предложив потерпеть, сноровисто наложили швы.

Несколько ошарашенный, я не сопротивлялся. Хотя трудно было понять, почему в богатом городе, в мирное время, в условиях всеобщего изобилия и достатка нужно сидеть в темноте и переносить операцию с отсутствием обезболивающего.

Врач, обработавший мои раны, сразу отошел к другим пострадавшим. И тут я его узнал. Это был тот самый пожилой сотрудник скорой помощи, который оформлял смерть Пека. Моего бывшего лучшего друга Пека Зеная. Это открытие так на меня подействовало, что я вскочил, готовый к действию.

– Где мы? Что происходит?

– Тише, не шуми, – отозвался кто-то из самого дальнего угла. Я обернулся и, присмотревшись, обнаружил там лежачего больного. Это был пожилой человек, укрытый до плеч одеялом и не имевший видимых телесных повреждений

– Присядь, – предложил лежащий, слабо похлопав ладошкой по краю постели.

Постояв в нерешительности, я подумал, что отказываться глупо. Больной явно хотел сообщить о чем-то важном, а я ведь и добивался ответов, не так ли?

Нащупав возле кровати табуретку (а точнее, споткнувшись об нее), я неловко присел и выжидающе повернулся к больному.

– Ты знаешь, что такое резервация? – спросил он.

Резервация? Естественно, я знал! Это такие территории, куда переселяют людей, которые когда-то были хозяевами страны, а после поражения в явной или скрытой войне стали угнетаемым меньшинством и, в известном смысле, париями.

– Мы сейчас в резервации, – сообщил больной.

В этот момент под потолком вспыхнули электрические лампы, и в подземном госпитале стало светло.

Мой собеседник (чем-то он напоминал Альберта Эйнштейна в последние годы жизни) внимательно смотрел на меня.

– А-э-э, в каком смысле? – спросил я, заслоняясь рукой и часто моргая от внезапного яркого света

– В прямом. Вы явно здесь новичок, но, наверное, уже успели заметить, что интелей в городе не любят.

– Вы интели?

– Мы интеллигенты.

– Угу. Разница, как я понимаю, не только в произношении?

– Совершенно верно. Интели – боевики. Те, кто варит слезогонку и расстреливает лампы над площадью из пулеметов.

Среди них, разумеется, тоже есть честные люди, которые искренне убеждены, что исправить ситуацию можно только насилием. Но руководство…

Мы вообще подозреваем, что проект «Интели» был задуман, проплачен и осуществляется властями. Дабы перед каждым обывателем воочию стояло пугало. Чтобы каждый, кто ещё не утратил способность думать, ассоциировался с врагом. И чтобы любой обыватель знал: интель – это террорист, жаждущий разрушить спокойную сытую жизнь.

– Хм-м, – я потер лоб. – Хитро закручено.

– Зато теперь горожан не приходится натравливать на интеллигентов. Их нужно только слегка придерживать, чтобы не наломали лишних дров.

Чёрт! Я попробовал представить себе все аспекты подобного положения вещей и почувствовал, как закружилась голова.

– Но вы пробовали как-то бороться?

– Разумеется. Но чтобы донести что-то до массового сознания, необходим выход на телевидение, на редакции газет… А у нас в первую очередь зачистили всех журналистов, которые не только были, но хотя бы пытались выглядеть независимыми.

– В каком смысле «зачистили»? – испугался я.

– Не в физическом плане, конечно, – улыбнулся мой собеседник. – Просто уволили всех поголовно. Без права занимать соответствующие должности.

– А потом свезли всех в резервацию…

– Да помилуй Бог! Никакого принуждения. Мы съехались добровольно. Потому что противостоять хулиганским выходкам в одиночку невозможно. Здесь у нас хотя бы есть шанс отбиться.

– Шанс… – Я сидел, уставившись на собственные кулаки. То, что я узнал сейчас, в корне меняло мои прежние представления о жизни города.

Действительно, ведь со времени войны прошло всего 11 лет. Еще живы те, кто сражались, кто помнит великие идеи, устремления к свету, жажду знаний… То есть потенциально, у меня в городе множество союзников.

Я все удивлялся: почему они не противодействуют торжествующему мещанству, почему не протестуют? Почему так бездарно сдаются и укладываются в ванны со слегом?

Теперь многое становится понятным.

– Но послушайте…

– Да-да, – живо откликнулся мой собеседник.

– Город в любом случае не может жить без интеллигенции. Если основной источник доходов туризм, кто-то должен проектировать красивые дома, создавать привлекательные ландшафты, рисунки на тротуарах, придумывать завлекательные маршруты, творить, выдумывать…

– Вы совершенно правы.

– Да?

– Да. Вспомните, в Советском союзе во время войны были созданы так называемые «шарашки». Туда собирали ту творческую интеллигенцию, которая обеспечивала техническое развитие страны и, в конечном итоге, позволила победить фашизм.

Фактически они совершили подвиг. Но жили, как зэки. Разве что чуть более комфортно в бытовом плане. Например, туалет у них был теплый, с унитазом. А не просто дырка в сарайчике во дворе.

– И у вас здесь нечто подобное…

– Верно. Разве что конвоя нет. Но его с успехом заменяют вылазки хулиганов, подобные сегодняшней.

Кстати, в полицейском протоколе, который сейчас составляют наверху, наверняка будет сказано, что именно мы напали на юных спортсменов, желавших всего лишь провести тренировку на свежем воздухе.

– Даже так… – Я опять мрачно задумался. Собеседник мой терпеливо ждал.

– А вы, – я поднял взгляд на него. – Вы – пожилой человек… И, кажется, вы не вполне здоровы… Может быть, вам просто уехать?

– Эмигрировать?

– Ну да.

Больной засмеялся.

– Милый мой, я не выездной.

– Как так?

– Дело в том, что я проектировал и осуществлял наладку всех автоматических линий производства в городе. Всё продовольствие на здешних комбинатах, всю одежду на местных фабриках производят по моим разработкам.

– И что?

– А то, что я знаю слабые места этих систем. Представьте, я попаду в руки врага и выдам эти страшные секреты.

– Но вы же не собираетесь…

– Я-то не собираюсь. Но попробуйте убедить в этом городскую власть.

– Но это ужасно!

– Правда? – живо переспросил лежачий больной. – Вы это заметили?

Глава 10. В темноте

Тут я понял, что мне требуется подумать. На этот раз не в тактическом плане (что делать в данный момент, куда идти, с кем разговаривать и т.п.), а более глобально. Полученные факты, не вписывались в мою прежнюю картину мира. Более того, они во многом ее опровергали.

Похоже, мой прежний начальник был в чем-то прав – в Городе действительно засел враг. И не какой-то аморфно-абстрактный, обозначаемый терминами «бездуховность», «мещанство» и тому подобное, а вполне реальный, воплощенный в людей, имеющих конкретные имена и фамилии.

– Если не ошибаюсь, – я вновь обратился к своему терпеливому собеседнику. – Некий Флим Гао до сих пор является главой администрации города?

– Формально, да.

– А неформально?

– А по сути он давно превратился в машину для подписывания бумаг, которые ему подкладывают соратники.

– Он так им верит?

– Ему просто всё равно. С тех пор как его единственная дочь умерла в ванне со слегом…

Закончить фразу не удалось. Внезапный голос из динамика громко оповестил:

– Полицейский досмотр! Всем приготовиться. Нелегалам собраться у запасного выхода.

– Нелегалам? – удивился я.

– Да, всем, кто не прописан в этом здании. Вам лучше поторопиться.

Я потрогал разбитую физиономию. Пожалуй, мне сложно будет доказать полицейским, что оказался тут случайно и ни в каких событиях участия не принимал. А зависнуть в участке часа на семьдесят два для выяснения обстоятельств…

Я встал.

– Где, говорите, тут запасный выход?

Нелегалов, не жаждущих лишний раз пообщаться с полицией, собралось человек семь. В основном это были крепкие парни в возрасте до 30 лет. В одном из них, в том, что морщась натягивал куртку на забинтованное плечо, я узнал «загорелого из бара». Того самого, с кем еще в первый день намечал встретиться. Похоже, мы вращаемся в одних и тех же кругах.

Времени на общение, впрочем, не было.

Возглавляемые белобрысым парнишкой с шахтерским фонариком на лбу, мы один за другим быстро нырнули в низкий проход, до поры спрятанный за панелями облицовки подземного госпиталя.

Отверстие за нами тут же закрыли, и мы оказались во влажной темноте, в которой тускло просматривалось лишь одно световое пятно. От фонарика.

Наш лидер молча обвел всех лучом света и жестом приказал следовать за ним.

Шуметь, похоже, не рекомендовалось. Звукоизоляция не была полной, и я слышал, как за закрывшейся стеной, маскируя проход, возились наши оставшиеся соратники.

Стараясь ступать беззвучно, мы двинулись в темноту.

Проход оказался довольно широким. Светящееся пятно фонарика устойчиво плыло по земляному утрамбованному полу и служило единственным ориентиром. Ни стен, ни потолка разглядеть было невозможно и создавалось некое сюрреалистическое впечатление, что мы плывем в бесплотном и бесформенном тоннеле, как бы даже и не принадлежащем материальному миру.

Видимо, мы находились в катакомбах. Мне доводилось побывать в таковых в славном городе Одессе, и я хорошо представлял, сколь широкие возможности эти рукотворные проходы предоставляют преступникам. Например, контрабандистам.

Ну да, ну да… Куда ж без них в приморском городе!

Власти, разумеется, всегда пытаются взять подземные лабиринты под свой контроль. Ставят решетки, замуровывают выходы… В результате народ, жаждущий укрыться от недремлющего полицейского ока, создает тайники, замаскированные лазы и входные люки, спрятанные в самых неожиданных местах.

В таких подземельях важно не заблудиться. Потому что опасность сокрыта не только в потере пути на поверхность, но и в возможности напороться на какую-нибудь банду, решающую здесь свои криминальные проблемы.

Но у нас был проводник!

Группу он вел уверенно. Видимо, хорошо знал местность. Можно было даже предположить, что он принадлежал к какой-нибудь семье, издавна владеющей тайнами переходов, скрытых от посторонних глаз.

За ним шли без суеты, но напористо. Видимо, подобный способ ухода от полицейской облавы использовался не впервые.

«Загорелый из бара» был единственным, с кем мне прежде доводилось встречаться. И я невольно старался держаться к нему поближе. В темноте это было бы затруднительно, но мой «знакомец» выделялся среди прочих ростом и могучим телосложением, так что я ориентировался на самого широкоплечего.

А он, кстати, с определенного момента начал заметно сдавать. Возможно, рана его оказалась серьезнее, чем казалось первоначально.

Поскольку лидер не сбавлял темпа, нас обогнал сначала один «нелегал», затем второй… и постепенно мы оказались в самом хвосте группы.

– Помочь? – предложил я.

– Не надо, – ответил загорелый. В голосе его пробивались нотки сдерживаемой боли. – Иди с остальными, а то потеряешься.

Совет был своевременным. Дорожка, по которой вел нас лидер, стала извилистой и частенько, при повороте за угол, мы теряли из вида путеводный луч. Приходилось прибавлять шаг, чтобы снова поймать ориентир.

– А как же ты?

– За мной вернутся.

Тут он внезапно шагнул в сторону и исчез из поля зрения. В тот же миг фонарик ведущего скрылся за поворотом, и я оказался в полной темноте.

Ничего себе.

– Э-э…

Тишина сомкнулась вокруг.

– Нормально.

Выставив руки, я попробовал двинуться вперед, но почти сразу уткнулся в стену.

Зрение, лишенное хоть каких-нибудь световых сигналов, перестало давать информацию. Зато включились остальные органы. Я начал слышать с разных сторон слабые шорохи, ощутил прикосновение к щеке холодного воздуха. Пальцы сообщали о том, что стена впереди каменная, неровная, со следами сколов. А еще пахло землей, какой-то прелью и чем-то едва уловимым химическим.

Наверное, так ощущает себя в склепе свежезахороненный покойник.

– Эй, ты где?

– Иди сюда, – наконец отозвался мой пропавший спутник. – Осторожнее, тут скамейка.

Я повернулся на голос и почти сразу наткнулся на невидимые в темноте ноги. Кажется, наступил больно, так как ноги дернулись.

– Осторожнее, – повторил загорелый и, нащупав меня рукой за плечо, помог сесть.

– Хм, – я слегка поерзал, обживаясь в новом пространстве. – А это нормально, что они нас бросили?

– Да.

– У нас так было не принято.

– У вас?

– Ну, когда я воевал.

– М-м…

Мы помолчали.

– Мой отец тоже воевал, – сообщил загорелый после раздумья. – Он погиб, освобождая этот город.

– А-а.

Мы снова помолчали.

– Я мало знаю о войне, – произнес в темноте мой невидимый собеседник. – Отец не вернулся, так что рассказать ничего не мог…

Он осторожно пошевелился. Видимо, пристраивал поудобнее раненое плечо.

– Но знаю совершенно точно – здесь всё, совершенно иначе.

– Да?

Загорелый, который до сих пор говорил с абсолютным хладнокровием, заметно разгорячился и сел прямее.

– Пойми, те, кто сражались с фашистами – были героями. А мы – парии. Самая низшая и отверженная каста. Нам запрещено иметь оружие, нас по любому поводу прессуют и тащат в кутузку… Мы всегда во всем виноваты.

– Я понял. Вы идете в бой с отломанной ножкой стула и пращой из полотенца, чтобы не давать повода для ареста.

– Да. И парни сейчас спешат домой, чтобы обеспечить себе алиби. Мол, ничего не знаю, нигде не был, тупо весь день смотрел телевизор…

– Полиция верит?

– Это не важно. Главное, не давать повода.

– Мда…

Как-то нелепо здесь всё было устроено. Поставлено с ног на голову. Я задумчиво потер подбородок и сказал:

– А вы не пробовали изменить существующее положение вещей?

– В смысле?

– Ещё Маркс когда-то писал, что оборона есть смерть восстанию. Если всё время только обороняться, противник рано или поздно найдет уязвимую точку и раздавит вас. Надо переходить в наступление.

– А-а, – медленно произнес загорелый. – Ты из этих…

– Из каких? – Я живо повернулся в его сторону. Но в темноте, разумеется, ничего не разглядел.

– Ну, есть у нас… – невидимый собеседник произнес это с нескрываемой усмешкой. – Деятели.

– Почему так пренебрежительно?

– Да потому.

И дальше, горячась и путаясь в словах, он выложил мне то, что наболело. Изложил нечто такое, что я при всем внутреннем неприятии не смог опровергнуть.

Вкратце, суть такова:

Прежде чем вести людей на баррикады и готовиться заливать мостовые кровью, нужно определиться в главном: ЗА ЧТО МЫ ДОЛЖНЫ ИДТИ В БОЙ?

Потому что вся история всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы ПРОТИВ чего-то. Против власти короля, против царизма, фашизма и так далее. Но никогда и никто до сих пор не сказал: а ЗА ЧТО нам нужно сражаться?

Разумеется, существуют такие понятия, как всеобщее счастье, справедливость, равенство, братство… Только никто до сих пор не смог точно объяснить – а что, собственно, эти символы означают?

Скажу больше. Если внимательно посмотреть в историю, то всегда (ВСЕГДА!) как только где-то начинают массово и особо громко кричать про свободу и всеобщее братство, там обязательно начинаются массовые расстрелы, репрессии, гражданские войны и голод.

Да, Маркс был первым, кто попытался дать научное определение счастливого будущего. Это, дескать, будет такое время, когда материальные блага польются полным потоком, все будут сыты, благополучны, лишены забот о крове и одежде… И осуществится великий принцип: «От каждого по способностям, каждому – по потребностям».

Вот он и осуществился.

Сбылась мечта голодного и униженного – у всех всё есть. В изобилии.

Более того, в полном соответствии со способностями они теперь ходят на работу на четыре часа в день. Раскладывают там пасьянс или режутся в танчики…

И дико страдают от скуки.

Вы еще не поняли? Им всем здесь безумно скучно.

Поэтому появляются рыбари с их стремлением часами сидеть по ноздри в дерьме или рисковать жизнью в Старом метро.

Поэтому объявились меценаты, сладострастно уничтожающие произведения искусства.

И «Носороги», дробящие своими бейсбольными битами кости и черепа…

Дикость? Она, родная

А что нам мыслители, философы и гении социологии могут предложить взамен?

Ничего.

Тупик мысли.

Коммунисты, которые больше прочих говорили о всеобщем счастье, решили, что идеал, к которому веками стремилось человечество – это наиболее полное удовлетворение всех и всяческих потребностей. Следуя их логике, венцом нашей цивилизации следует признать ванну со слегом.

Любой наркотик, а особенно слег, дает иллюзию наиболее полного и мгновенного исполнение любых фантазий. Даже самых низменных. Особенно низменных.

Будь ты носорог с приросшей к лапам битой или гений изящных искусств, инвалид с переломом позвоночника или чемпион стоборья… в слеге от тебя ничего не требуется. Лежи себе и превращайся в животное. Онанируй. Испытай счастье сытого хряка в свинарнике.

В полном объеме. Даром. Если превратишься в свинью, не уйдешь обиженным.

– Что-то очень вы коммунистов не любите, – сказал я, дослушав до этого места.

– Дело не в том, люблю или нет, – досадливо отмахнулся загорелый. – Мой отец был коммунист.

– Да?

– Да. Наверное, в их время, это учение было лучшим знаменем, под которым стоило идти в бой. Но сейчас… – Он неловко дернулся на скамейке, вероятно, задев стену больным плечом. – Понимаете, каждый человек видит вокруг определенное пространство, ограниченное горизонтом. То, чего мы сейчас достигли, было их горизонтом. Они не могли заглянуть за край, не могли видеть, что делать дальше… Поэтому мы сейчас – в темноте.

С этим трудно было спорить. Темнота вокруг стояла конкретная. А после слов мускулистого собеседника, как-то и внутри стало муторно и черновато. Но смириться со столь скорбным положением вещей?... Вся натура моя восставала против.

К тому же, безвыходных положений не бывает, ещё с войны помню.

– Хорошо, – сказал я, усаживаясь попрямее. – Философы и социологи действительно дали сбой, теории не создали. Тут не поспоришь. Но есть и другие…

– Да, знаю, - хладнокровно согласился загорелый. – Писатели-фантасты, например. Полет их мысли ничем не ограничен, так что можно было бы ожидать…

– Кстати, – оживился я. – Есть такие писатели – братья Стругацкие. Они в свое время успешно писали о далеком будущем. И первыми ввели понятие ССКР – Союз Советских Коммунистических республик.

– Читал я Стругацких, – спокойно ответил раненый.

– И как?

– Всё то же. У любых фантастов все либо дерутся за ресурсы в постапокалипсисе, либо ходят тихие, счастливые и улыбаются. Как больные в психушке после поголовной лоботомии.

– У Стругацких не так.

– Вы не внимательно читали. Они попытались изобразить коммунистический рай, быстро поняли, что это невозможно, и перенесли действие на недоразвитые планеты. Туда, где можно бороться с фашизмом, голодом, дикостью, серыми палачами… А что будет потом, когда победят, так и осталось неизвестным.

– Как-то беспросветно всё получается… Не страшно так жить?

– Неправильный вопрос. Страшно или нет, мы всё равно обязаны идти до конца.

– Почему? – тупо спросил я.

Загорелый усмехнулся и продекламировал:

– «Потому что если ты оказался в темноте и видишь хотя бы самый слабый луч света, ты должен идти к нему, вместо того чтобы рассуждать, имеет смысл это делать или нет. Может, это действительно не имеет смысла. Но просто сидеть в темноте не имеет смысла в любом случае»*.

* * *

Вечером, едва добравшись до контрабандистского дома, я рухнул в постель и уснул.

Злодейский Рембрандт, воспользовавшись этим, написал мой очередной портрет. Вполне реалистичный. Но с огромным, скрупулезно выписанным в цвете, гипертрофированным фингалом под левым глазом.

Подпись внизу гласила: «Столкновение с реальностью».

__

* Цитата из повести Виктора Пелевина «Затворник и Шестипалый»

Глава 11. Легенда о Седом

25 августа

Утро

Утром, побрившись перед зеркалом, я старательно замазал синяк тональными кремами, обнаруженными на туалетном столике, и вышел на кухню.

Здесь царствовала живопись!

Обеденный столик и все кухонные причиндалы были безжалостно затисканы в дальний угол, а в центре помещения привольно расположились два мольберта, перед которыми священнодействовал великий живописец, облаченный в заляпанный краской халат. На голове голландский гений (точнее его самозванец) имел артистический берет (изрядно поношенный), а в руках палитру и набор кистей, торчавших между пальцами левого кулака.

– Вижу, к делу сотворения портретов ты подошел серьезно, – заметил я, осторожно протискиваясь к холодильнику.

Погруженный в творческий экстаз Рембрандт мутно взглянул на меня и не ответил. Я извлек кусок сыра, вчерашнюю колбасу и хлеб из пакета и начал оглядываться в поисках места, где можно организовать бутерброды.

– На улицу! – завопил носитель бессмертного имени, раздраженный нежданной помехой. – Что за стремление всё время жрать и жрать?

Я не стал рассказывать, что последний раз перекусывал вчера в обед чашечкой кофе, сделал успокаивающий жест и начал протискиваться на террасу – там можно было пристроиться под навесом. Но любопытство не позволило уйти, не заглянув, хотя бы мельком, в создаваемые шедевры.

Заглянув, я был так потрясён, что едва не выронил колбасу.

– Ё-моё, Рембрандт! Ты ещё и копиист?!

На мольбертах были закреплены два полотна. На первом стояла уже законченная копия знаменитой картины Караваджо «Больной Вакх». Причем копия, выполненная столь совершенно, что на мой непрофессиональный взгляд, она ничем не отличалась от подлинника.

На втором создавался тот же сюжет, но уже в стиле кубизма-сюрреализма. Этакая помесь манеры Сальвадора Дали с Пикассо. Впрочем, караваджовский Вакх все-таки просматривался через нагромождение красок.

– Я не копиист. Я – творец, – отозвался мастер кисти, не прерывая работы.

Кстати, присмотревшись, я увидел и оригинал, послуживший источником вдохновения. Таковым была репродукция, размером с открытку, закрепленная на вершине правого мольберта.

– Ну да, ну да…

Честно говоря, не ожидал я обнаружить в заурядном на вид забулдыге, столь совершенный талант. Что же до кубизма-сюрреализма, то ещё незабвенный сын турецко-подданного говаривал: «Я так вижу!». И с этим не поспоришь.

На цыпочках, дабы не мешать процессу, я выбрался на террасу, присел на пыльную скамейку и немного пожевал. В сухомятку.

Странные мысли будоражили мое воображение. Дело в том, что когда-то давно Учитель, в перерыве между боями рассказывал нам об искусстве Высокого Возрождения. И объяснял, что в истории было два Микеланджело. Первый – скульптор и автор росписей Сикстинской капеллы, носил фамилию Буонарроти. Второй, живший на век позднее, именовался Микеланджело Караваджо.

Именно его картину живописал сейчас на кухне похмельный мастер кисти.

Что в этом особенного?

Да ничего. Просто в памяти невольно всплыла недавно прочитанная заметка из местного еженедельника «Золотые дни». Там значилось (за дословность не ручаюсь), что из государственной картинной галереи Города похищено ценное полотно, принадлежащее, по мнению специалистов, кисти Рафаэля. Еженедельник обращал внимание компетентных органов на то, что этот преступный акт является третьим за истекшие четыре месяца этого года и что ни одного из ранее похищенных произведений искусства найдено так и не было.

Рафаэль, Микеланджело… Какая-то взаимосвязь между ними прослеживается, вам не кажется?

Дожевав колбасу, я решительно поднялся и прошел в кухню. Пусть в живописи я не эксперт, но старый холст от нового отличить в состоянии.

Поэтому пробравшись к мольберту с законченной копией с тыла (Голландский гений замахнулся на меня кисточкой и закричал: «Кыш!»), я внимательно осмотрел заднюю сторону картины.

Холст был новым.

Новым.

Хм, и что это значит?

Неужели в городе всеобщей сытости появился чудак, пожелавший украсить жилище не изображением пышного букета и не пейзажем с сочногрудой красоткой, а копией Караваджо? Больным Вакхом с зеленоватой кожей, увядшим венком и гроздью полусгнившего винограда?

Или копию заказал музей? Зачем? Не для того ли, чтобы подменить подлинник?

– Господин ван Рейн, – обратился я официально.

– Да? – задрал брови мой фальшивый родственник.

– Не поведаете ли, с чего вдруг именно шедевр Караваджо удостоился вашего живописнующего внимания?

– Разве Караваджо не достоин внимания?

– И все же. У вас появился заказчик?

Рембрандт пфыкнул.

– Откуда столь пошлый интерес?

– Понимаете ли, в газете сообщалось… – (при этих словах мастер кисти состроил презрительную гримасу), – что из государственной галереи начали пропадать полотна.

– И вы подумали, что я рисую подмену…

– Да.

Живописец отложил кисть и принял величественную позу.

– Если бы воры подменяли шедевры моими творениями, никто не заметил бы разницы.

– Понятно. Но дело еще в том, что… – я потер подбородок, подыскивая правильные слова. – Словом, в городе существуют еще некие «меценаты», систематически уничтожающие произведения искусства.

– И что?

– А то, что если картины подменить, то в руки преступников попали бы не бесценные подлинники, а копии, которые вы…

– Не вижу состава преступления, – высокомерно заявил «голландский гений».

– Я и не пытаюсь вас обвинить.

– Тогда о чем речь?

Я выпрямился и посмотрел ему прямо в глаза. Рембрандт не дрогнул.

– Речь о том, что в одиночку такое не провернуть.

– Так ты шпик?

С этими словами живописец отложил палитру, которую все еще держал в левой руке, и сжал кулак. Довольно внушительный, кстати.

– Нет-нет, – я помахал перед лицом ладонью. (Что-то драки в этом городе начали меня утомлять.) – Совершенно наоборот.

– Как это?

– Я ищу людей, которые в меру сил противостоят существующему порядку. И мне сказали, что есть некие подпольщики… Их называют «деятели».

– Это вы о Седом, что ли?

Оп-па!

– Да, именно о нем, – заявил я, не моргнув глазом.

– Так это все ерунда, – обретая безмятежность, ответил Рембрандт и вновь потянулся к краскам. – Седого не существует, можете спросить у кого угодно. Это легенда.

Ничего себе…

– То есть как легенда? – переспросил я довольно глупо.

– Очень просто, – ответствовал гений, снова обращаясь к работе. – Досужие вымыслы романтиков, мечтающих о Робин Гуде.

* * *

Что было делать?

Оттащить нахального холстомараку от мольбертов и, настукав по мордасам, убедить рассказать всё, что знает?

Не вариант. Во-первых, пьющий художник отнюдь не хил и не факт, что мне удастся разговорить его без серьезных разрушений в интерьере.

Во-вторых, в своем деле он действительно мастер, а бить толковых людей не в моих правилах.

И вообще, к чему насилие, если нам дан интеллект? Почему бы в данном конкретном случае не применить то, что считается главным преимуществом человека?

Я взглянул на настенный календарь, висевший возле кухонного шкафчика. 25 августа. Времени все меньше, пора выдавать какой-то результат.

Ладно.

Удалившись в гостиную, я присел к небольшому столу, поверхность которого была заставлена разнообразными сувенирами и, расчистив место, извлек деловой блокнот. Почеркать на бумаге – неплохой способ сосредоточиться. А именно это требовалось сейчас больше всего.

Итак, что у нас есть на данный момент?

Два слова, случайно проскользнувших в разговорах с разными людьми.

Теперь, при помощи умственных усилий, требовалось либо превратить эту абстракцию в реальные персонажи, с которыми можно общаться, либо доказать, что случайно оброненные слова - всего лишь слова. Легенда, как выразился Рембрандт.

Я вырвал несколько листов. На одном написал в центре: «Деятели».

Чуть выше расположил второе слово – «Седой». (Из контекста следовало, что это вроде бы имя руководителя).

Поскольку раньше ни о чём подобном сведений не поступало, можно было предположить, что «деятели» (если они существуют) – это некая глубоко законспирированная группа подпольщиков. Моих потенциальных союзников.

Или врагов.

(Те, кто борются с властью, не всегда герои. Иногда это просто террористы).

Итак, возможно ли существование такой группы в Городе?

Я взял второй лист и разделил его вертикальной чертой на две половины. Слева вверху поставил «За», справа – «Против».

Сначала проанализируем физическую возможность. Имеются ли в городе люди с боевым опытом? Безусловно, да. Со времени последней войны прошло всего 11 лет и наверняка остались ветераны, имеющие понятия о дисциплине и конспирации. Ветераны, не готовые мириться с тем бардаком, который здесь творится.

В принципе, они могли создать подполье. Поставим в графе «За» плюсик.

Далее рассмотрим события прошедшего дня.

Перед битвой с «носорогами» в баре «Четыре коня» оказались по меньшей мере семь крепких парней, проживающих совсем в других районах. Они возглавили отряды самообороны и внесли весомый вклад в нашу победу.

Как же получилось, что все они в нужный момент собрались в нужном месте?

Случайность?

Трудно поверить.

Более вероятно, что прошла какая-то информация и некто невидимый, неуловимый (Седой?) дал команду на общий сбор.

Кстати, подбор раненых с поля боя и эвакуация командиров через подземный ход прошли чрезвычайно организованно. Без суеты и лишних слов. Чувствовалось, что все чётко продумано и отработано. Значит что?

Поставим в графе «За» ещё один плюс.

Следующий момент. Бармен сообщил, что мастер Гаоэй, у которого я делал прическу, выстриг мне метку возле левого уха. Тайный опознавательный знак.

Зачем?

Полиция в метках не нуждается. Они в любой момент могут подъехать и просто надеть наручники. (Что, собственно, один раз уже с успехом проделали).

Рядовому обывателю тайные знаки тоже ни к чему. Его интересы лежат в сферах гораздо более примитивных.

Но раз метка поставлена, значит есть кто-то, способный понять ее значение. Кто?

Однозначно в графе «За» надо ставить еще один плюсик.

Теперь обратимся к колонке озаглавленной словом «Против».

Пек Зенай. Мой друг, космопроходчик, отважный, обаятельный, веселый парень.

Если в Городе есть Сопротивление, почему он не примкнул к нему? Почему предпочел ванну со слегом и умер так бездарно и так некрасиво?

Не знал о подполье?

Как мог не знать, если он вырос в этом Городе, имел здесь кучу друзей, родственников и знакомых? Не понятно.

Я задумчиво вывел в правой колонке листка длинный минус и поставил рядом вопросительный знак.

Следующий персонаж – Римайер.

Его, как агента могущественного международного Совета Безопасности, специально обучали и тренировали. Его забросили в Город более двух лет назад – срок не малый.

Он не был наивным растерянным обывателем, не способным разглядеть очевидное.

Но в его докладах ни разу не проскользнуло и намека на сколь-нибудь серьезное подполье. Он не заметил даже зачатков какого-либо сопротивления существующим порядкам. Почему? Или заметил, но не доложил?

Или надо думать, что он всё профессионально проверил, исследовал и пришел к выводу, что никаких организаций, кроме заявленных в Путеводителе кружков (типа кройки и шитья, любителей домашних животных и исполнителей народных песен) в Городе не существует?

Странно.

Ставим ещё один минус. И большой вопросительный знак.

И в заключение, Рембрандт.

Что он творит там на кухне?

Пытается тупо «срубить бабла»? На копиях много не заработаешь.

Или пользуясь связями с контрабандистами, мастер кисти готовит подлинник эпохи Возрождения к вывозу за границу?

(Эх, не посмотрел я холст на втором мольберте… Может, голландский гений лепит свою мазню прямо поверх живописи настоящего Караваджо?)

В любом случае в одиночку ему аферу не провернуть. Только вот к какой организации он принадлежит? К неинтересной мне банде контрабандистов? Или всё-таки к подполью, не позволяющему эстетствующим преступникам уничтожать шедевры мировой культуры?

Я посидел в раздумье. Но не пришел ни к какому выводу.

Поэтому соответствующие знаки поставил в обе колонки.

Что получилось в итоге?

Четыре плюса «За», три минуса «Против».

Весьма шатко.

Однако все вероятности необходимо исследовать до конца. Поэтому будем исходить из убеждения, что подполье всё-таки существует.

В таком случае остался сущий пустяк. Требуется сделать дело, с которым не справилась ни местная полиция, ни опытный агент международного Совета Безопасности. Надо найти Седого.

Глава 12. Найти невидимку

25 августа. Утро.

Собрав исчирканные листочки в разорённый блокнот, я взглянул на часы. Восемь тридцать. Время утекало, как вода сквозь пальцы.

28-го у интелей намечен час Х. Выступление, с пулеметными очередями и массовым применением слезогонки.

Идея акции сформулирована так: выбить обывательское стадо из состояния тупого самодовольства и вызвать хоть какую-нибудь человеческую реакцию.

Не поспоришь, рассчитано верно. Реакция наверняка будет. Только вряд ли особо человеческая.

Когда начнется стрельба, толпа кинется сначала в панику (наверняка многих потопчут), а потом в ярость.

Вот тут Город содрогнется!

Сколько раз уже было такое во вроде бы благополучных и цивилизованных странах: горящие машины, толпы грабителей, шныряющих среди разбитых витрин, улицы, освещенные заревом пожарищ, и кучки обезумевших от крови людей, рыскающих в поисках очередной жертвы.

Понятно, что Совет Безопасности постарается принять превентивные меры. Будут введены войска. Произведены аресты.

Но поскольку никто не знает ни подлинных организаторов, ни реальных руководителей предстоящего Хаоса, велик шанс, что главные негодяи сумеют ускользнуть.

И, вероятнее всего, не просто тихо уйдут, а постараются максимально громко хлопнуть дверью.

Вот это нужно предотвратить. Во что бы то ни стало.

Я встал, аккуратно уложил в карманы небогатый набор своих вещиц (в этот дом, скорее всего, возвращаться не придется) и решительно направился на кухню.

Без союзников, знающих досконально все местные расклады, мне не обойтись. Значит, надо системно, упорно, без пропусков и исключений обойти всех, кто мог иметь информацию, и задать вопросы. Настойчиво. Если потребуется, с применением насилия. И начну я с Рембрандта. Время отговорок кончилось!

В кухне, где творил гений кисти, громко работал телевизор. Помню, что стоя на пороге, я мельком удивился этому факту. Носитель великого имени никогда не был склонен прислушиваться к тому, что говорят другие. Он предпочитал орать сам.

Однако, первый же взгляд показал, что кроме телевизора орать в кухне некому. Пронырливый живописец в помещении отсутствовал.

Нет, все следы его пребывания, как то мольберты, палитра с невысохшими цветовыми холмиками, пахнущие скипидаром тряпки, помятые тюбики красок, кисти, веером раскиданные по столу и початый ящик пива в углу… всё было в наличии. Даже артистический берет остался лежать, брошенным на табурете.

Довольно странно. Обычно гения не просто отогнать от места, изобилующего слабоалкогольными напитками. С чего бы он вздумал так резко смазать пятки?

– Произведены аресты, – внятно сказал телевизор.

Я поднял взгляд и обнаружил, что с телеэкрана на меня смотрит фотография бармена из «Четырех коней».

– Ужасным погромом закончилась прогулка молодых людей в парке, – продолжил электронный девайс приятным женским голосом. – Юные спортсмены, планирующие провести тренировку на свежем воздухе, подверглись неожиданному нападению завсегдатаев местного бара. Юношей били металлическими прутьями, обстреливали камнями из самодельных пращей… В результате 22 человека доставлены в больницу с ранениями разной тяжести. Организатор нападения – бывший главный редактор газеты «Городские ведомости» – арестован. Меру наказания для него определит суд.

«Так, – подумал я. – Похоже, Совет со своими превентивными действиями уже опоздал. Местные начали раньше».

Теперь счет времени пошел уже на минуты.

Я вызвал такси и всё время, пока шоссейный «беспилотник» мчал меня к отелю «Олимпик», пытался привести в порядок скачущие мысли.

Что у нас получается?

Если местные власти перенесли операцию на три дня раньше, значит… значит, им известно о планах Совета Безопасности. Но откуда?

Ответ так же прост, как и парадоксален. У них есть осведомитель.

Трудно, конечно, представить, что кто-то из агентов могущественной международной организации оказался предателем… Зато такое предположение хорошо объясняет доклады Римайера. Он действительно ничего не знал о Сопротивлении, потому что его сторонились.

Ему не доверяли.

Надо бы поднять архивные документы. Ведь местные подпольщики не могли заранее знать о предательстве. Значит, они предпринимали попытки. Которые окончились провалом.

В архиве наверняка можно найти следы этого. Только вот времени на копание в документах у меня нет.

Ладно, будем надеяться, что Гаоэй даст ниточку. Кто-то же велел ему ставить тайные знаки на людях, годных к предполагаемому контакту…

В крайнем случае, он может сообщить кому ещё, кроме меня, он выстриг над левым ухом подобную метку. Эти люди – мои потенциальные союзники. А то я уже начал слегка задыхаться в одиночестве. Все мои связи обрывались, и я оставался один на один перед государственной машиной, которая начала идти вразнос.

В вестибюле отеля «Олимпик» было прохладно и малолюдно. Слегка приостановившись при входе, я постарался придать себе праздный вид и вошел, старательно сдерживая возбуждение.

Портье, импозантный как имперский крейсер, величественно выплыл навстречу и, склонив ухо, выслушал пожелание навестить мастера Гаоэя.

– К сожалению, – пророкотал он в ответ, – сегодня это невозможно. В салоне принимает стилист Таули. Смею заверить, его квалификация ничуть не…

– Увы, нет, – отказался я. – Не хотелось бы менять стиль.

– Тогда осмелюсь предложить вам зайти через две недели. Мастер Гаоэй как раз вернется из отпуска.

– М-м, а нельзя посетить маэстро на дому? Вы ведь, наверное, знаете адрес?

– Боюсь, адрес вам не поможет, – с прежней царственностью ответил служитель «Олимпика». – Насколько я знаю, господин Гаоэй выехал за пределы Города.

Вот так вот! Выехал.

Оставалось только гадать: успел ли мастер выбраться в безопасное место? Или же эвфемизм «за пределы Города» означает, что продвинутый парикмахер перемещен во внутреннюю тюрьму?

Как бы то ни было, задерживаться в «Олимпике» не стоило. К счастью, такси, на котором я приехал, еще не успело заполучить нового пассажира. Я забрался на сиденье и назвал адрес, по которому числился официально: дом 78 на Второй Пригородной улице. Потому что там вот уже двое суток оставался без присмотра и помощи хозяйский мальчишка – лопоухий Лэн, который даже в мирное время опасался спать в собственной спальне. Теперь, похоже, ему потребуется более надежное убежище.

Машина мягко стартовала от края тротуара, и я, пользуясь тишиной в салоне, продолжил размышления.

Итак, все контакты, через которые можно было выйти на подполье, оборвались. Означает ли это, что моя задача невыполнима?

Опыт подсказывал, что решение существует. Вот только как найти его?

Я невидяще смотрел на проплывающий за окном пейзаж, и вдруг меня озарило!

По сути всё очень просто.

Что представляет из себя законспирированное Сопротивление? Можно представить его своеобразной сеточкой связей, через которые передается информация. Потому что если сил мало (а подполье всегда слабее государственных структур, иначе не было бы смысла прятаться), то решающим фактором становится организационный ресурс. То есть возможность быстро узнавать и мгновенно реагировать.

Итак, это своеобразная паутинка, едва заметные нити которой наброшены на Город.

И мне нет смысла выявлять их точное расположение. Потому что где бы я ни произвел воздействие (бросил веточку на паутину), сигнал будет передан в центр. И хозяин системы выдвинется из укрытия. То есть сам выйдет на меня.

Останется только договориться. А это уже дело техники.

Окрыленный идеей, я едва дождался, пока такси остановилось, приткнувшись к обочине.

Дом тетушки Вайны выглядел по-прежнему чистеньким и уютным, а окружающие его старые яблони придавали жилищу особое очарование.

Тем не менее, я вовсе не горел желанием встречаться с гостеприимной хозяйкой и, пробираясь в свою комнату через сад, старался производить как можно меньше шума.

Забравшись внутрь через окно спальни, я быстро огляделся. Никаких явных признаков постороннего присутствия (обыск, например, засада) не наблюдалось. В помещении было прохладно, чисто, уютно. Над изголовьем кровати всё так же свежо и таинственно поблескивала картина, выполненная светящимися красками… Да, есть в этом городе талантливые художники, Рембрандт не исключение.

Дверь в гостиную была плотно прикрыта. В городе, где раньше полудня обычно не просыпались, время до одиннадцати считалось ранним утром. Так что, возможно, мальчики, все ещё спали там.

Двигаясь осторожно, я подошел, заглянул… и испытал настоящий шок.

Два дня назад я лично расстилал постели на тахте и креслах для двух мальчиков – хозяйского сына Лэна и его угрюмого приятеля Рюга. Сейчас же вся поверхность пола была покрыта небольшими, детского размера матрасиками, на которых в идеальном порядке лежали свернутые квадратиками одеяльца.

Я так обалдел, что всех умственных усилий хватило только на то, чтобы пересчитать постели гостей.

Их было больше полутора десятков!

Это многовато даже для Города, захлебнувшегося в собственном благополучии.

Чувствуя, что ноги не держат, я осторожно присел на боковинку кресла. Наивное голубое одеяльце (аккуратно свернутое) занимало центральную часть сиденья.

Господи, да ведь ребятишки боятся, что хозяин помещения, обнаружив нашествие, рассердится и выгонит всех. И потому изо всех сил стараются занимать как можно меньше места и поддерживать робкий порядок.

Что ж это делается-то?!

«Ребятишек надо вывозить», – понял я. – «А такая акция под силу только Совету. Если попытаться в одиночку эвакуировать их на какой-нибудь пиратской фелюге (должны же остаться какие-то судоходные лоханки в приморском городе?), это будет расценено, как массовое похищение. Меня, как опасного маньяка, изловят и закатают на пожизненное».

Ёшкин кот! Что ж делать-то?

Так, стоп. Предаваться эмоциям будем после того, как разрулим весь этот бардак. А пока давай возьмем себя в руки и приведем мысли в порядок. Думать надо, Жилин, а не метаться в истерике!

Ладно.

Какие у нас там были светлые идеи о паутинках? Угу. Осталось только придумать, что именно может послужить той «легкой веточкой», которая вызовет колыхание сигнальных нитей и выманит из укрытия владельца сети. То есть Седого. Интересно, кстати, какой он?

Глава 13. Вариант «Омега»

«Правильное решение снимает не только ту проблему,

ради которой его искали, но и ряд других проблем.

Неправильное решение, вроде бы снимая одну проблему,

порождает на ее месте целый комплекс других»

Владимир Тарасов. «Искусство управленческой борьбы»

Итак, моя задача – выманить.

Но для того, чтобы понять, НА ЧТО среагирует информационная сеть (паутинка), надо знать, как она настроена. Какой именно раздражитель вызовет прохождение сигнала по ее нитям.

Думай, Жилин, думай!

Так устроена жизнь… Вы думали, что подвиг – это подняться в атаку под пулями и кинуться грудью на амбразуру?

Нет, это уже крайность. Последний отчаянный шаг, когда всё остальное проиграно, потеряно и выхода нет.

А чтоб до этого не доводить, надо думать и ещё раз думать… Отдельное сражение можно выиграть на жертвах и героизме, но в войне побеждает тот, кто лучше думает.

Жаль только, что сейчас в голову ничего путного не лезет.

Ладно, будем рассуждать логически.

Какие задачи могут быть у подполья? Исходя из того, что я уже знаю, это, во-первых, спасение людей (в частности, творческой интеллигенции), во-вторых, сохранение их творений, то есть рукописей, картин, патентов на изобретения и тому подобное в этом же роде.

Хм, получается, что они прямо-таки прогрессоры. В точности, как описано у классиков…

А вот смешно будет, если Седой… в полном соответствии с канонами жанра… окажется каким-нибудь инопланетным Странником!

Стоп! Не отвлекаться.

Итак, спасение людей. В принципе, кандидатов искать не нужно. Полтора десятка ребятишек, прячущихся в спальне арендованного мной дома, должны быть вывезены из города.

Но с таким делом в одиночку мне не справиться. Нужен транспорт, какие-то документы, окно на границе… То есть потребуется помощь подполья, а я не знаю, как на них выйти. Тупик.

Второй вариант – спасение произведений живописи. Если Рембрандт действительно создает копии на замену, то где-то должен быть склад (хранилище) для подлинников. Проникнуть на этот склад… Мда, тут возникает много вопросов. Во-первых, непонятно кто это хранилище создал: подпольщики, старающиеся сберечь бесценные произведения искусства или преступники, похитившие их с целью наживы. Тут можно и подполье не найти и огрести по полной от лиц, которые, как я уже убедился, умеют ломать кости кастетами.

Во-вторых, искать тайную галерею искусств в незнакомом городе, обладающем к тому же обширной сетью подземных ходов, можно неопределенно долго, а у меня времени нет. Похищать же копии работ Караваджо, созданные моим фальшивым родственником… Неизвестно, стоят ли они хоть что-нибудь. И опять-таки непонятно, кто за ними придет – нужные мне подпольщики или снова бандиты, не отягощенные идеями гуманизма.

Я сидел на боковинке кресла в своей гостиной, скрючившись и стиснув лицо руками. Мысль то и дело срывалась, бегала, как испуганный заяц по замкнутому кругу. Чтобы предпринять что-то реальное, мне требовалось найти подпольщиков. А чтобы их найти, требовалось что-то предпринять. Но что?

И тут на донышке моего сознания что-то блеснуло. Какое-то воспоминание. Из старого фильма времен далекого детства.

Вариант «Омега» – был когда-то такой фильм про разведчика. Там, отчаявшись пробраться в логово врага, он решился на последний («Омега»!) вариант. Идея заключалась в том, чтобы совершить ошибку. Дать врагам разоблачить себя и … затащить в то самое логово, куда разведчик так долго и безуспешно пытался проникнуть.

Ага.

Что-то начинает выстраиваться…

Безусловным плюсом идеи стоит считать то, что я не буду рисковать ничьими жизнями. Только своей.

Ага.

Метку в прическе подпольщики мне поставили. То есть сочли полезным членом общества. Так что, возможно, если мне будет угрожать смертельная опасность, они попытаются как-то проявить себя. Спасти.

А если нет? Или попытаются, но не сумеют?

Смерти-то я особо не боюсь. Что делать, профессия такая. Но не хотелось бы погибнуть зря.

Значит, «ошибку» нужно совершать такую, чтобы даже в случае настоящего, полного провала, от моего самопожертвования осталась бы какая-то польза.

Так-так. Я в волнении поднялся и прошелся по комнате. Свернутые квадратики детских одеял постоянно попадали в поле зрения, цеплялись за край сознания и не давали сосредоточиться. Нет, это просто черт знает что! Поймать бы того, кто все это устроил и…

И тут меня озарило! Вот же оно, решение!

Что главное я должен узнать? Выявить то руководящее звено, которое организует весь этот бардак, происходящий в городе. Не бороться с исполнителями – тупыми носорогами, а найти главаря. Того, кто генерирует идеи и отдает приказы. То есть самого опасного человека в Городе.

Найти и не дать ему скрыться.

Ага.

Я снова присел на боковинку кресла.

А ведь я частично уже знаком со здешней руководящей верхушкой. Мэр Флим Гао, как меня заверили, личность чисто номинальная. Этакий зиц-председатель. Значит, кто-то стоит за его спиной… Решительный, несомненно умный, безжалостный, циничный… Кто?

Чтобы удобней было думать, я перешел в кабинет, где в верхнем ящике стола с первых дней моего пребывания в городе хранился справочник-путеводитель. Его толстенькое нутро вмещало не только адреса и телефоны администрации, но и портреты местного руководства.

Я отделил нужные страницы и внимательно изучил их. Благостное впечатление! С фотографий, размещенных в книжице, на меня смотрели лица, излучающие доброжелательность, солидность, внимание к нуждам граждан и готовность прям-таки броситься на помощь каждому обратившемуся. Что скажешь, отцы нации!

Несколько особняком в этом параде добродетелей стоял портрет местного казначея Гея фон Торка. Даже искусство парикмахера и визажиста, достигшие в Городе потрясающих высот, не смогли скрыть общее выражение надменности и презрительно оттопыренную нижнюю губу. Аристократ, ёптыть!

Не знаю, каков он в канцелярии, но за ее пределами гражданин умеет ловко и подловато драться. В том числе, с применением кастета.

Интересно, а с какой радости он казначей? Я задержал взгляд на породистом, несколько лошадином лице, отражавшем световой блик зажатым в правом глазу моноклем. С его задатками господину барону больше подошло бы руководство какими-нибудь секьюрити. Или тайной полицией.

Впрочем, он же входит в секту меценатов – сжигателей картин, то есть даже по здешним меркам является преступником.

Так что же, это он здесь первый негодяй?

Я вернулся к просмотру прочих портретов. Да, выбор богатый. Любого можно брать и смело ставить к стенке, не ошибешься.

Но это не наш метод. Как же выделить главного?

Медленно проскользив взглядом по шеренге руководящих лиц, и несколько задержавшись на фото лысого советника по здешней культуре, я вернулся к созерцанию физиономии городского казначея. Начнем, пожалуй, с него. Не только потому, что с господином бароном у нас уже сложились личные (он бил морду мне, я – ему) отношения. Просто финансы – всегда основа любого преступления. Проследи финансовые потоки, и ты многое поймешь.

В этом месте размышления мои прервались, потому как в холле мне послышалось какое-то движение. Я выглянул. Но там было пусто. Только мягко закрывалась дверь в хозяйскую половину.

Ладно, не будем отвлекаться. Итак…

Тут очередная идея пришла мне в голову. Помнится, в момент первого знакомства юный Лэн попытался заляпать меня какой-то черной гадостью из ляпника. Мне удалось увернуться, но на стене образовалась огромная разляпистая клякса. Сейчас ее не было.

Интересно. Я специально подошел к чистой кремовой поверхности и осторожно поскреб ее пальцем. Жирное, угольно-черное пятно, как и было обещано в рекламе ляпника, высохло и исчезло. Но нельзя сказать, что бесследно. Если хорошо приглядеться, можно было заметить некоторое изменение структуры стенового покрытия. Что совершенно не удивительно – химия всегда оставляет след.

Пожалуй, мне придется позаимствовать у Лэна его игрушку. Скажем, в качестве платы за ночевки.

Ну что же, теперь я готов. Осталось только дать сообщение Марии. Конечно, я уже не сотрудник Международного Совета безопасности, но личные-то связи у меня там остались, верно? Надо пользоваться!

Глава 14. Я оставляю след

25 августа

Вечер

Яркий свет и ведро воды, выплеснутое в лицо. Я очнулся и затряс головой, пытаясь вернуть себе возможность видеть.

Получилось плохо. Две мощные лампы, направленные прямо в глаза, не располагают к хорошему обзору.

– Кто ты? Кто тебя послал? – с прежним нажимом в очередной раз вопросил голос, вещающий из-за световой завесы.

– Иван Жилин. Никто не посылал. Мне надо поговорить с Седым, – в очередной раз с прежним терпением ответил я.

Хотя, надо признать, сейчас, после двух часов непрерывного допроса, терпение давалось мне со всё большим трудом. Тем более, что во рту постоянно ощущался привкус крови.

– Кто тебе сказал про Седого?

– Это не важно. Мне надо с ним поговорить.

– Кто тебе сказал про Седого?

Повторный вопрос был сопровожден профессионально поставленным ударом в печень. И я, мучительно согнувшись, начал думать, что совершил ошибку, придя в негостеприимный дом местной администрации.

А начиналось все хорошо. Чинно и благородно пройдя в коридоры чиновничьего здания, я выждал момент, когда на меня никто не смотрел, и бросил дымовуху под ажурную стойку с цветами. После чего разбил стекло над кнопкой пожарной сигнализации. Завыла сирена, а я, полускрытый клубами едкого дыма (делали дымовухи в школе?), метнул в разные концы коридора еще два адских устройства, и заорал:

– Пожарная тревога! Всем выйти из здания!

Секьюрити, понятное дело, далеко не побежали. Сгруппировались возле выходов и начали суетиться, извлекая из загашников противогазы. Но офисные курочки из бухгалтерии дисциплинированно потрусили к лестницам, оставив поле боя за мной.

Свершилось! В дыму и чаду, под оглушающее завывание сирены, я вломился в святая святых – в царство дебета-кредита и финансовых проводок. Ну-ка, куда тут течет денежный поток?

Поскольку я тщательно запер дверь, дыма в помещении было мало. Кое-что просачивалось внизу, но этим можно было пренебречь.

Так, приступим к обыску. Бумаги, счета, какие-то накладные… Никогда я не был специалистом в этой области. И уж конечно не надеялся, что с первого взгляда сумею разобраться в хитросплетениях двойной бухгалтерии. А то, что она здесь двойная, так это к гадалке не ходи!

Перебирая залежи документов на столах, в шкафах, стеллажах и ящиках… а так же и в сумочках, оставленных хозяйками кабинета (стеснение тут неуместно)… я пытался найти некую памятку. Нечто в виде блокнота или толстенькой записной книжки… Должен же главбух делать себе какие-то пометки – всю цифирь, тем более двойную, черную и белую, в голове не удержишь.

Памятка эта должна быть крепенькой (чтобы листы не выпадали, дело-то важное!), потертой (постоянно в работе), достаточно многостраничной и скромной на вид. Слишком броская, дорогая вещь привлекала бы к себе ненужное внимание.

Но ничего похожего под руку не попадалось.

Между тем шумы в коридоре усиливались, и было ясно, что скоро меня начнут отсюда выволакивать. Запас времени таял, как льдинка в кипятке. Нужно было что-то срочно предпринять.

Поколебавшись мгновение, я сел в кресло старшего бухгалтера и постарался представить себя в его (ее) шкуре. Вот я сижу, мирно работаю, ничто, как говорится, не предвещает. И вдруг дым, гам, сирена… Нужно хватать самое ценное и… куда его прятать? В сейф? Нет, черной бухгалтерии там не место. Тащить с собой? Документы такой значимости не должны выноситься за пределы. Мало ли потеряешь, или, поддавшись соблазну, наделаешь уличающих копий… Так куда?

Должен быть тайник.

Под рукой, чтобы в случае чего можно было быстро засунуть. Несгораемый. Незаметный.

Несгораемый, значит стол отпадает. Тогда где?

Я крутнулся во вращающемся кресле. Что тут? Ровные панели стены, оформленной по стандартам евроремонта. Под ними вполне может быть пустое пространство. Но как туда попасть? Швы неповрежденные. Да и без инструмента такую панель не подцепишь.

Я скользнул рукой вниз, ко встроенной в стену розетке. Когда-то, когда евроремонт только входил в моду, часто случалось, что выдернув вилку из розетки, мы вырывали и часть стены вместе со всеми проводами. А тут как?

Вилка вышла аккуратно. Но панель… Подергав, потолкав ее в разные стороны, я вдруг почувствовал что получилось! Вся полоса пластика над розеткой мягко сдвинулась, уходя верхним краем в навесной потолок и… в углублении обнаружилась сытенькая записная книжка, переплетенная в добротную, но уже потертую от длительного пользования, кожу.

Yes!

Я мгновенно толкнул панель на место и краской, извлеченной из детского ляпника, черкнул на ней «17». Типа акт малозначительного хулиганства.

Краска эта сохнет довольно быстро. Особенно, если нанесена тонким слоем. И становится незаметной. Но в телеграмме Марии, я указал, что оставлю метку, значит, они будут искать и найдут. Надо только продержаться несколько минут, чтобы нанесенные цифры слились цветом с пластиковой поверхностью. Ну да продержимся, не впервой!

В дверь, подпертую стулом, ударили чем-то тяжелым – я птичкой метнулся к стеллажам, сделав вид, что безуспешно роюсь там в бумагах.

В кабинет вломились сразу пятеро, и у нас началась самая энергичная часть марлезонского балета.

Глава 15. Тюрьма

«Непобедимость заключена в себе самом,

возможность победы заключена в противнике».

Сун-цзы. «Трактат о воинском искусстве»

Очнувшись, я услышал, как рядом переговариваются двое.

– И все-таки я считаю, – произнес первый глубоким профессорским голосом, – будущее человечества определять будут ученые. Физики.

– Немного спорно, вам не кажется? – мягко возразил второй.

– Но вы же не будете отрицать, что для развития нужна перспектива. Некая Великая цель.

– Разве Познание – не Великая цель?

– Безусловно! Но помимо чисто духовных устремлений, человечеству необходима еще и сфера приложения физических сил. Куда-то взбираться, преодолевать, пробиваться через преграды, терпеть нужду, лишения… И через эти испытания… а в каком-то смысле и благодаря им, осваивать Новые Миры. А это может дать только фундаментальная наука. Физика.

– На мой взгляд, физика уже дала немало. Но, тем не менее, все эти открытия и достижения отнюдь не решили наших проблем.

– Ах, о чем вы говорите, – всплеснул руками (слышно было движение) профессор. – Эти жалкие путешествия внутри Солнечной системы, эти фотонные «Тахмасибы», месяцами плетущиеся от планеты к планете… Если физики не совершат прорыв в познании гравитации и освоения нуль-тоннельных переходов, мы так и будем десятилетиями ползать вокруг единственного светила и никогда не выйдем в Большой космос.

Разговор заинтересовал меня, и я попытался повернуться лицом к говорящим.

Это было неосмотрительно. Избитое тело отозвалось таким спазмом боли, что я не сумел сдержать стон.

– Лежите-лежите, – всполошился мягкий голос, и я почувствовал, как мне поправляют какие-то тряпки, подложенные под голову. – При кровотечениях следует меньше двигаться.

– Где я?

– Э, батенька, в тюрьме, разумеется. Или вы, устроив разгром в администрации, рассчитывали, что вас представят к награде?

– Вообще-то рассчитывал, – пробормотал я. И все-таки повернулся лицом к говорящим.

Оказывается, помимо меня в камере присутствовало трое. Солидный мужчина с благородной сединой, невысокий бодрячок с округлыми формами и мягким голосом и … да, третьим был шофер из машины с книгами. Тот самый, которого я безуспешно искал.

Вот и встретились два одиночества.

Мебели в помещении не было, все сидели, поджав ноги, на своеобразном деревянном подиуме. На нем же, как я понял, предполагалось и лежать ночами. Сейчас был день. Так что лежал только я.

Водитель книжного фургона в беседе не участвовал. Он сидел, склонившись над своей записной книжкой, и что-то сосредоточенно черкал в ней. Одет он был в опрятную униформу с большим ярким кругом на груди. Очевидно, это была стандартная одежда заключенного.

Беседующие же выглядели на его фоне оборванцами. В буквальном смысле слова. Их одеяния были разорваны, лишены рукавов… У профессора от рубашки осталась фактически только манишка. А бодрячок, первоначально облаченный в некий балахон типа рясы, серьезно укоротил подол и сейчас блестел голыми коленками, вида которых заметно стеснялся.

– Вы, молодой человек, поступаете безответственно, – ласково попенял мне толстенький. – Когда идете на дело, одеваться надо солидно. Никаких шорт, никаких гаваек… Только парусиновые брюки и рубашки с длинным рукавом.

– Да? – я приподнял голову, чтобы видеть его лицо под правильным углом. – Почему?

– А чем перевязываться будете? Рукав, знаете ли, незаменимая вещь, когда надо наложить жгут. И при переломах нужен, и вообще…

Я перевел взгляд на свое туловище и понял причину странного вида коллег по камере. Они меня перевязывали! А тряпка под головой – это нижняя часть одеяния толстенького.

– Простите, – смущенно пробормотал я, – как-то не подумал.

– А, бросьте, – махнул ладошкой бодрячок. – Лучше скажите, вы сторонник науки или самосовершенствования человека?

– Э-э… А это альтернатива?

– Ну… да! Видите ли, наука позволяет создать разнообразные механизмы, которые дают человеку возможность далеко видеть, далеко слышать, быстро перемещаться на большие расстояния, проводить эксперименты в агрессивных средах и так далее. И при этом самому, в чистом, так сказать виде, оставаться слабым и уязвимым.

А самосовершенствование могло бы развить возможности не техники, а самого человека. Сделать его способным к ясновидению, телепатии, мгновенному перемещению в пространстве и тому подобным вещам. Причем, без применения каких бы то ни было устройств. Самостоятельно.

– Телепатии? – я попытался сесть. – Разве это возможно?

– Да почему же нет? Всем давно известно, что мы используем мозг самое большее на 10%. И, тем не менее, кое-чего достигли. Теперь представьте, что мы задействуем предоставленные нам возможности хотя бы на 90%. Вы чувствуете перспективу?

– Э-э… А как вы планируете…

– Вот! – поднял палец профессор. – Вот коренной вопрос современности: Как?

– Так это и надо изучать! – вскричал бодрячок. – А вы так увлеклись своим техническим прогрессом… Еще бы! Все заняты, все суетятся, строят гигантские космические станции, собирают фотонных монстров. Думать некогда, у всех полно работы! А результат? Сами же говорите – десятилетиями ползаем у единственного светила. И даже собственная планетная система до сих пор не освоена!

– О, конечно, вашим телепортистам корабли и скафандры не нужны. Вышел прогуляться в трусах и кедах, брык на другую планету, погулял там и назад.

– Вам не нравится, что затрат мало? Вы не умеете без затрат? Вам для уверенности в собственных силах необходимо, чтобы за спиной стояли тонны металла?

Я был ошарашен.

– А как же на другой планете в трусах и кедах?

Шофер фургона с книгами, на миг приподнял голову от своих записей:

– Отец Лао у нас известный вольнодумец, – произнес он с жестковатой усмешкой. – Каждого обитателя нашего грешного мира мечтает поднять до богочеловека.

– Но почему же нет? – заметно разгорячился обладатель укороченной рясы. – Христос показал нам путь…

– Нам бы сначала до Человека подняться.

Окончания этого странного спора услышать не удалось. На двери загремели засовы, вошел мордатый охранник. На поясе у него висел ряд наручников и электрошоковая дубинка.

– Так, убогие, все на выход с вещами.

– Все? – уточнил желчный шофер.

– Что, тупорылые, слов не понимаете?

Вообще говоря, в данном помещении был только один тупорылый. Но обстановка не располагала к обмену мнениями.

Я попытался встать, и обнаружил, что ноги не слушаются.

Бодрячок первым ринулся помогать, но жилистый шофер молча отстранил его и закинул мою руку себе на шею.

– Вперед.

Нас повели по коридорам и лестницам (не таким длинным, как ожидалось). Миновав несколько тамбуров с двойными запирающимися дверями, мы довольно скоро оказались во внутреннем дворе мрачного здания, возвышавшегося над нами в четыре этажа. На всех окнах были решетки.

Шофер, помогавший мне двигаться, воспринял остановку с большим облегчением. Все-таки я мужик габаритный, тащить меня на горбу удовольствие сомнительное.

Мордатый охранник, переговорив с кем-то по коммуникатору, передал нас другому громиле самого зловещего вида.

Тот, с отвращением оглядев нас, буркнул что-то недовольное, и я расслышал ответ мордатого:

– Да куда они денутся, это ж интеллигенция. Слизь!

Громила, не сказав более ничего, дубинкой погнал нас вперед по узкому проходу между кирпичных заборов, увенчанных рядами колючей проволоки.

– А куда это нас? – обеспокоенно поинтересовался святой отец после того, как мы прошли изрядное расстояние.

Мне направление движения отчего-то тоже категорически не нравилось. Но каковы варианты? Позади мордоворот с электрошоком, по бокам стены с колючкой… А у нас единственным, кто сохранял боеспособную форму, мог считаться шофер. Но он тащил меня.

Еще через пять десятков метров мы вышли к некому подвалу, в который вел широкий пологий спуск. То ли гараж там был (для большегрузных машин), то ли вообще ангар – из-за темноты сложно было определиться с размером.

Впрочем, когда мы приблизились, свет там зажгли. И нашим взорам открылось пространство самого зловещего вида.

– Нас что, расстреляют? – дрогнувшим голосом вопросил толстячок, с ужасом рассматривая дальнюю стену.

Стена была тупиковой. Безо всяких признаков каких-либо дверей.

Зато кирпичи в центральной части щерились глубокими рваными выбоинами.

Как будто некий узник долго и бессистемно колотил по ним долотом, пытаясь пробить путь на свободу.

Чёрт!

Это та самая стенка, к которой ставят для расстрела. А щербины – следы пуль, не попавших в цель. Либо прошедших насквозь.

Сколько же людей встретили здесь свою смерть!

Я постарался встать прямо. И не только потому, что умирать нужно стоя. Хотелось снять нагрузку с самого боеспособного члена нашей группы. Потому что даже если мы обречены, никто не заставит нас умереть покорно.

Откуда-то из бокового прохода появился взвод полицейских с короткими автоматами. Им предстояла грязная и неприятная работа, и они заранее были злы на нас.

Не говоря ни слова, они прикладами стали загонять нас в пространство перед стеной. Действовали они жестко, так что мои товарищи, закрываясь руками от ударов, не смогли удержать меня. Я упал на четвереньки, меня пнули в бок… и дальнейшие события я наблюдал из положения лежа.

– Сержант, ко мне, – раздался со стороны высокомерно-презрительный к голос.

Мне было не видно, как отреагировал сержант, но пинать нас перестали. Какая-то новая сила вмешалась? Знать бы еще – хорошо это или… Впрочем, хуже-то, кажется, некуда.

– Вы знаете, что в город вот-вот вломятся международные войска? – с видимым отвращением вопросил голос.

– У меня приказ, – буркнул полицейский, доставивший нас к месту расстрела.

– Приказ никто не отменял, – с прежней гадливостью сообщил вновь прибывший начальник. – Но вы не успеете утилизировать трупы. Хотите ответить перед трибуналом?

– Но приказ…

– Приказ был расстрелять. А где это сделать, вы должны соображать сами. Если не хотите, чтобы потом по приговору шлепнули вас.

– А где? – сержант, похоже, не отличался особой сообразительностью. Впрочем, среди палачей интеллектуалов нет.

– Грузите в машину. Я отвезу их к шахте.

Затопали ноги в солдатских ботинках, кто-то ухватил меня с двух сторон, готовясь волочь.

И тут наш шофер кинулся.

Атака была безнадежной. Но в нашей ситуации…

Меня снова уронили (видимо, расстрельная команда схватилась за оружие). Но брезгливый командир справился сам. С абсолютным хладнокровием он встретил нападавшего разрядом электрошока, а потом пнул обездвиженное тело.

– Этого в наручники.

Дальнейшая погрузка происходила без задержки. Нас пошвыряли в закрытый со всех сторон фургон, и машина покатила в неизвестность.

Глава 16. Седой? Молодой

В фургоне мы все вповалку лежали на полу и не разговаривали. Как-то не было настроения.

Мне и раньше доводилось попадать в ситуации, в которых смерть стояла буквально в двух шагах. Но всегда при этом было какое-то занятие – крайне важное и срочное, которое нужно было делать максимально быстро, чётко и не отвлекаясь.

Когда фотонный грузовик «Тахмасиб» падал на Юпитер, я ремонтировал комбайн контроля отражателя. Без него нам было не вырваться, Юпитер раздавил бы нас. Все решали минуты, и времени на страх не было.

Когда на войне мы с Пеком Зенаем бежали с бомбой навстречу атомному танку, я тоже не успевал бояться. Требовалось просто добежать и взорвать.

Сейчас ситуация была иной. Я лежал на подрагивающем от движения грязном полу пропахшего мочой полицейского фургона и почти физически ощущал, как Смерть сидит рядом.

Шофер, отходя от действия электрошока, время от времени стонал. Руки и ноги у него судорожно подергивались. Профессор молчал и не двигался. А святой отец непрерывно бормотал что-то. Кажется, молился.

Я бы тоже помолился, но не знал слов.

Через какое-то время машина остановилась, послышались шаги, звук отпираемого замка… В проеме распахнувшейся двери нарисовался черный контур человека, подсвеченный сзади тусклой лампочкой

– На выход, – приказал прежний командный голос.

– Ты сволочь, – сообщил ему шофер, не предпринимая ни малейшей попытки подняться. – Ладно, шокером ударил. Пинать-то зачем?

– Могу повторить, – как-то даже весело предложил голос. Лица его разглядеть было невозможно, но что-то показалось мне в нем знакомым.

– Ну что там? – спросил другой голос за его спиной. – Выгружайте.

В фургон сноровисто запрыгнули несколько человек и, взяв за руки-за ноги, в два счета вытащили нашу компанию на свет божий.

Помещение напоминало заброшенный склад. Впрочем, возможно это и был заброшенный склад. Поломанные доски по углам, зловещие мешки с непонятным содержимым, две тусклые лампочки, запах цементной пыли.

Меня протащили и уложили на брезентовые носилки, стоявшие на каком-то возвышении. Кажется, это был штабель использованных поддонов.

– Ну как там, доктор? – спросил незнакомый голос. – Ходить сможет?

В ответ раздалось неразборчивое, раздраженное ворчание. В том смысле, что не все сразу. Для осмотра требуется время.

Но слово «доктор» меня в известной степени вдохновило. Оно звучало обнадеживающе. Ведь для того, чтобы «утилизировать тела», наша способность передвигаться не требуется. В шахту можно сбросить и бесчувственных.

С проснувшейся надеждой я приподнялся на своем ложе, чтобы осмотреться. И был поражен в самое сердце!

Вот что открылось моему взору: в помещении помимо нашей тюремной команды находилось еще пять человек. Доктор, офицер полиции в полной форме (я узнал его – именно он когда-то приезжал ко мне искать труп в полосе прибоя), два молодых парня с военной выправкой и… В центре, у стола покрытого картой и разбросанными бумагами стоял человек с совершенно белыми волосами.

Седой?!!

– Э-э, – выдавил я, пытаясь рукой указать на беловолосого. Но тут подоспел доктор и, ловко прижав за плечи, (чувствовалась сноровка, приобретенная в общении с непокорными пациентами) уложил меня обратно на носилки.

– Встанете, когда разрешу, – буркнул он и принялся меня ощупывать. Не особо церемонясь.

Мои сокамерники тем временем переодевались в цивильное. Профессор сделал это быстро, с явным облегчением избавившись от останков прежнего одеяния. А святой отец медлил. Он все прикладывал свежеполученные штаны к своей укороченной рясе и пытался представить, как со стороны будет выглядеть столь неожиданный ансамбль.

Доктор, провозившись достаточно долго, закончил осмотр моего бренного тела, сделал перевязки, всадил в уцелевшую часть какой-то укол и выдал заключение:

– Кости, в основном, целы. Есть несколько трещин в ребрах, но это не критично.

– Хорошо, – кивнул беловолосый. После чего отложил бумаги и приблизился.

Некоторое время мы вглядывались друг в друга. У него был пристальный взгляд, жесткий рот и темные, как у Печорина, брови. По уверению Лермонтова такие брови у блондина - признак породы в человеке. Возможно. Что же до цвета волос, то я не понял: от рождения ли он такой белокурый, или это ранняя седина. Точный возраст определить было сложно, но ему явно не исполнилось тридцати.

Вариант на тему искусственного обесцвечивания шевелюры я отбросил. Подпольщику создавать себе столь яркую примету все равно, что навесить на грудь мишень.

Кстати, была в его облике некоторая несуразность. Лидер сопротивления вряд ли стал бы носить в ухе легкомысленную серьгу-радиоприемник. Музычку он что ли слушает, разрабатывая планы операций? Странно как-то.

Но смотрел он отнюдь не легкомысленно. Серьезный был взгляд. Оценивающий.

Лежать в момент, когда на тебя так пристально смотрят, было неловко. И я постарался принять вертикальное положение. Ребра сразу заныли, но вколотое лекарство уже начало действовать, так что чувствовать себя инвалидом я перестал.

– Угу, – произнес беловолосый с оттенком удовлетворения. Он не делал никаких попыток помочь мне. Возможно, хотел убедиться, что я оживаю.

– Насколько я понимаю, вы – Седой?

Беловолосый не ответил и отошел к столу.

Ну, не знаю. Молод он для серьезного лидера. Войну, конечно, застал, но… Впрочем, на войне взрослеют быстро.

Сверившись с какой-то бумагой, лежащей на столе, глава подполья вновь обратил взгляд на меня.

– Могу предложить несколько вариантов, Иван. На ваш выбор.

«Имя мое знает», – отметил я мысленно. Вслух же сказал:

– Слушаю.

– Вы можете выехать из города морем. Есть у нас небольшая фелюга, надо вывезти больных и раненых.

– Фелюга? Это ж вроде парусник.

– Да. И движется почти бесшумно. Есть шанс проскочить.

Я подумал. Оценил перспективы.

– Не умеете обращаться с парусами? – по-своему оценил мое молчание беловолосый.

– Не умею. Каков второй вариант?

– Можете остаться в охране нашего госпиталя. Много двигаться там не надо, а стрелять вы умеете. Так?

– Стрелять я действительно умею. Но, надеюсь, у вас запланированы и более активные действия?

– Запланированы. – Беловолосый лидер снова уперся в меня взглядом.

«Не хочет выдавать секреты», – решил я. Что же, тогда сделаем свое предложение.

– Как вы знаете, в город вот-вот будут введены войска сил международной безопасности.

– Продолжайте.

– Городские власти, организовав беспорядки, постараются скрыться. Если дадите оружие, я попытаюсь их задержать.

– Знаете главного негодяя?

Я не знал. Но предположения были. Их я и озвучил:

– Городской казначей?

Раздался легкий смешок.

Нет, мой собеседник сохранил полную невозмутимость. Смеялся шофер книжного фургона. Он давно сменил тюремную одежду на привычный комбинезон, а сейчас сидел в отдалении, с энтузиазмом поедая солидных размеров бутерброд.

– Нет?

– Главный организатор всех городских пакостей Гур Беон, – спокойно сообщил беловолосый. И, увидев, что я не среагировал на имя, пояснил: – Это советник муниципалитета по культуре.

У меня в памяти тут же всплыло сытое румяное личико под обширной плешью. Видел я этого господинчика в кафе. Как уж он тогда говорил?

«Распространение культуры должно в наше время идти совсем другим путем».

«В глазах всего мира мы – заповедник глупости, невежества и порнократии. Мне стыдно».

«Культура должна не входить в народ, а исходить из народа».

Культура, значит. Стыдно ему было. Ах, сволочь!

– Гур Беон, – продолжил молодой лидер, – главный идеолог всего происходящего в городе. А ваш казначей – его правая рука. Командует боевиками.

Я встал.

– Оружие дадите?

Глава 17. Тайна старой фотографии

Ночь с 25 на 26 августа

«Снился мне сад в подвенечном уборе» …

Чарующая мелодия романса как-то сама собой возникла в сознании и кружилась, кружилась в мозгу, отвлекая от дел насущных.

Нет, никакого сада вокруг не было. Угнанный полицейский вертолет с перекрашенными номерами, стоял на скальной площадке, нависающей над линией прибоя. Возле него, на травке расположился наш отряд, вооруженный короткоствольными полицейскими автоматами.

Вокруг стояла роскошная южная ночь. Тонкий серп луны не затмевал блистающих россыпей небосклона. Ветер заснул в ветвях цветущих акаций, и ничто не нарушало тишины. Только волны, мерно набегающие на берег, ласково шептали что-то прибрежным скалам.

«Звезды на небе, звезды на море»… – кружилась в памяти старинная мелодия, – «Звезды и в сердце моем»…

Командиром нашей боевой группы был назначен спасший нас полицейский. Как я теперь знал, его звали Роберт. Вряд ли он имел военный опыт – возраст явно недостаточный. Но охрана правопорядка дает привычку обращения с оружием, да и на характер накладывает вполне определенный отпечаток. К тому же он хорошо знал местные реалии. Так что за командование я не переживал.

Шофер из фургона с книгами был его правой рукой. Как оказалось, эти парни росли вместе. Их отцы когда-то сражались плечом к плечу, освобождая город от фашистов. Но у Роберта отец погиб, а у шофера выжил.

И взял на себя заботу о семье погибшего друга.

Так что вся сцена с нападением и электрошоком, произошедшая в тюремном дворе, была разыграна во имя достоверности. Чтобы охранники поверили и выпустили.

Шофера звали Айв. Это имя тоже пришло из прошлого – отец назвал его в память об однополчанине.

Третьим был я, а четвертым – неугомонный Рембрандт ван Рейн.

Да-да, получив из рук беловолосого лидера снайперскую винтовку, самозваный гений продемонстрировал, что умеет управляться с ней не хуже, чем с кистями и палитрой.

Наш отряд был стратегическим резервом подполья.

– Народу у нас много, – сообщил беловолосый глава, разъясняя задание. – Среди наиболее активных: три балерины, скрипичный квартет, конструктор радиоустройств, флейта-пикколо, два тенора, одно колоратурное сопрано, шесть пожилых учителей, однорукий дизайнер, писатель-романист и, плюс ко всему, страдающий алкоголизмом поэт. В общем, люди есть... Но набрать среди них бойцов… ну, вы понимаете.

Наша боевая группа (четыре человека плюс вертолет) должна была решить стратегическую задачу командования: отловить главных гадов. Таковыми у нас числились советник по культуре и бывший барон-казначей. В неизбежной суматохе, которая возникнет при введении международных войск, они постараются скрыться и утащить с собой то, что им не принадлежит. Допустить этого было нельзя. И дело не только в том, что названных субъектов подпольщики, мягко говоря, не любили. Просто господа наверняка знали, куда переправлены пропавшие из городского музея ценности. (Культурный советник был человеком предусмотрительным и, конечно же, постарался обеспечить себе цветистое будущее).

Помимо полицейских автоматов каждому из нас вручили еще и серьгу-радиоприемник. Подпольщики использовали ее, как гарнитуру, для связи между подразделениями.

– Остроумно, – заметил я, цепляя устройство к уху.

– Естественно, – пожал плечами беловолосый. – Это ж наш человек разрабатывал. Вот, довели до ума…

Ну да, я мог бы и сам догадаться. Но как-то не думал в ту сторону.

Кстати, выяснилось, что разработчик хитрых сережек в настоящее время работает портье в помпезном отеле «Олимпик». Именно он, помнится, направил меня к парикмахеру – мастеру Гаоэю.

– Вы что, вели меня с самого начала? – пробормотал я, чувствуя себя довольно глупо. В самом деле, прибыл я сюда, как секретный агент, весь такой законспирированный. А меня, оказывается, распознали с первого дня и вели, передавая с рук на руки, как эстафетную палочку.

– Что-то имеешь против? – весело осведомился шофер. – Кстати, именно портье спас тебя, когда ты забрел к меценатам, и они очень уж конкретно взялись рихтовать тебе черепушку.

Я вспомнил. Тогда в темноте, меня бы забили кастетами. Но в критический момент распахнулась дверь, и чей-то жирный бас пьяно провозгласил: "Прошу прощения, я ужасно опоздал и так сожалею..."

«Вот дурак», - подумал я тогда. Но, оказывается, поспешил с определением.

– Да ты не хмурься, – шофер хлопнул меня по плечу. – Ты толковый агент, действовал грамотно.

– Тогда на чем меня разоблачили?

– Не разоблачили. Просто предполагали, что ты свой. Но уверенности не было.

Видя, что мое недоумение не проходит, Роберт извлек откуда-то из внутреннего кармана запечатанное в пластик фото.

– От отца осталось, - пояснил он. – Обычно с собой не ношу, но сейчас можно.

Он передал снимок мне.

На помявшейся, пожелтевшей от времени бумаге были запечатлены пять бойцов.

Фотографии было уже больше десяти лет, но я легко узнал каждого. Слева, с громоздким противотанковым ружьем (гремучкой) высился Айова Смит. Коммунист и безбожник. Инженер-мелиоратор из Айовы. Свободной от ружья рукой он обнимал за плечи Пека Зеная - бывшего отважного парня, бывшего космолетчика и моего лучшего друга. С правого края, опираясь на пулемет, белозубо улыбался Роберт Свентицкий – кинорежиссер из Кракова. Левее, несколько неловко застыл тот, кого мы обычно называли Учителем. Собственно, он и был школьным учителем из этого города.

Ну, а в центре… Фотография была, конечно, не лучшего качества. Делал ее какой-то полузнакомый любитель из штаба округа… Но ошибиться было невозможно. В центре, весь такой брутальный, в лихо сбитой на затылок кепке возвышался я. Молодой, и тогда еще ни разу не раненый.

Я даже помнил где и при каких обстоятельствах мы тогда сфотографировались.

– Как видишь, фото не слишком отчетливое, – сказал Роберт, протягивая руку, чтобы забрать снимок. – Да и ты изменился. Мы не были уверены.

– Погоди, – я чуть отвел ладонь и близко, с каким-то новым чувством, глянул в лицо нашего полицейского командира. – Так говоришь, отец назвал тебя в честь друга-однополчанина?

– Да.

Черт! Я как будто перенесся в прошлое на машине времени. Роберт Свентицкий, мой погибший друг…Это он тогда, вместе с Учителем бежал позади нас с бомбой. Штурмовой танк «Мамонт», выломившийся на улицу прямо через стену горящего дома, изрыгал потоки огня. Он шел на нас, поводя метателем, и словно нащупывал добычу. Деревья вспыхивали, как бенгальские свечи, и улица плавилась, превращаясь в асфальтовое озеро.

Но Роберт с Учителем всё же добежали тогда. И взорвали танк.

А теперь он стоял передо мной в своем новом воплощении. Живой. Настоящий! И нам снова предстояло идти в бой плечом к плечу…

– А ты, – я повернулся к пребывавшему в отличном настроении шоферу. – Ты – Айова Смит, американец.

– Не угадал, – весело хмыкнул тот. – Мое полное имя Айвен. Или, если на вашем языке – Иван.

Черт!

Я отдал фотографию и поспешно отвернулся. Не хватало еще, чтобы эти молокососы заметили слезы у меня на глазах.

Глава 18. Рейд

Итак, мы должны были перехватить городских правителей, готовящихся смыться с награбленным ценностями.

Проблема заключалась в том, что вариантов бегства было несколько. Гур Беон и казначей могли попытаться выехать на автомобиле – имелся в администрации мощный джип, способный двигаться по бездорожью вдали от полицейских постов.

Был у них и скоростной катер с мощным двигателем. Глиссируя, он легко оставлял позади все катера береговой охраны.

Нельзя было исключать попытку бегства на легкомоторном самолете. Запасливый администратор приобрел его на казенные средства якобы для инспекций городского хозяйства.

Предсказать заранее, какой именно способ Гур Беон выберет, не представлялось возможным. Поэтому во всех ключевых точках, в том числе возле здания администрации, а так же возле коттеджей, где обитали интересующие нас граждане, дежурили наблюдатели. Те самые балерины, совместно с флейтой-пикколо, скрипичным квартетом и писателем-романистом, очень правдоподобно изображающим пьяного.

Они должны дать сигнал.

Который все мы услышим через наши хитрые радио-сережки.

И на вертолете рванемся наперерез. Враг не пройдет!

Ну а пока мы сидели на траве, слушали мерный шорох прибоя и ждали.

Рембрандт вдумчиво полировал мягкой тряпочкой ствол своей винтовки. Роберт и Айв, соприкасаясь плечами, тихо пощелкивали патронами, снаряжая запасные магазины. А я все не мог отделаться от ощущения, что какой-то злой волшебник перенес меня в прошлое.

Ведь мы тогда победили!

Мы заплатили за ту победу Великую цену.

И жизнь открывалась перед нами сверкающими перспективами радости, счастья, огромных солнечных просторов, стремительного движения вперед!

Но вот прошло десятилетие, и мы снова ждем, обвешанные оружием. И должны идти в бой за то, что мы ДАВНО ЗАВОЕВАЛИ!

Почему?

Почему вся эта гадость постоянно возрождается?

Что за адский котел снова и снова выплескивает на поверхность тупое пьянство, дрожку, стремление проломить череп ближнему? И наркотики во все более и более отвратительном виде?

– Послушай, Рембрандт, – обратился я к фальшивому родственнику, который отложив в сторону обласканную снайперку, обживал бесхозный пока короткоствольный автомат. Он вскидывал его так и эдак, примериваясь стрелять то с локтя, то от живота.

– Зови меня просто Рембо, – легко откликнулся гений кисти. (Все-таки он был неисправим).

– Я все пытаюсь понять, почему вы, обладая столь разветвленной организацией…

– Так-так, – подбодрил меня самозваный супергерой.

– Почему вы не попытались установить связь с Международным советом. Вам немедленно была бы оказана помощь.

– А почему вы решили, что не пытались?

Я посмотрел на него, а он выпучил глазки на меня.

– И что? – созрел я, наконец.

– Ничего. У вас там крот в вашем безопасном совете.

Оп-па!

У меня, казалось, просто-таки искры из глаз посыпались.

Невероятно! Чтобы в такую могучую организацию, как Международный совет Безопасности мог проникнуть вражеский агент! И, кстати, что значит «вражеский»? Что за страна, что за организация могла его туда внедрить?

Но с другой стороны, это многое объясняло.

– Мы попытались, – продолжил Рембрандт с необычными для него нотками печали в голосе. – Но нас сдали. Погибли люди.

Ну да, конечно. Крот. Предатель. Вот же пакость!

Но как?! Ведь у нас такой отбор! Тестирование. Как психологи могли проглядеть?

– А про Римайера, – не унимался самозваный гений, – в администрации знали с самого начала. Он еще только прибыл, а его уже встречали.

– И подсадили на наркотик.

– Естественно. А чтоб с крючка не сорвался, баба около него постоянно крутилась. Илиной зовут. Видели?

Чёрт.

Чёрт! Чёрт!

Это что ж творится?!

В этот момент пришло сообщение. Женский голос в радио-сережке проинформировал, что машина с затененными стеклами стартовала от здания администрации в направлении морского порта.

Мы живо поднялись, натянули на себя разгрузки с боекомплектом…

Но тут радио-голос снова ожил и сообщил, что машина с затененными стеклами выехала со двора коттеджа советника по культуре и движется в сторону аэродрома.

– Зараза, – с чувством произнес мой тезка-шофер. – Путает следы.

Третье сообщение, о том, что джип с синими номерами администрации замечен на главной магистрали, ведущей к выезду из города, уже не произвело впечатления. Мы его ждали.

– Берем джип, – принял решение Роберт. – На пристани и в аэропорту ждут наблюдатели. Сообщат, если что. А джип может потеряться.

– А жучок прицепить слабо было? – проворчал шофер, заталкивая под сиденья коробки с боезапасом.

– А если соскочит по дороге? – огрызнулся командир, обживаясь на месте пилота. – Или сменит машину?

– Сменит, – проворчал Айв, пристегиваясь на заднем сиденье.

Роберт энергично щелкал многочисленными переключателями, расположенными в вертолетной кабине повсюду, и это пробудило двигатели. Лопасти, до той поры бессильно свисавшие, плавно двинулись по кругу, гудение усилилось… Я поспешно забрался в салон и захлопнул за собой дверь.

– Пристегнитесь, – крикнул Роберт, двигая какие-то рукоятки.

Гул двигателя возвысился, набирая страсть и силу, вертолет дрогнул, оторвался от земли и закачался, как елочная игрушка на ветру. Но быстро выправился, и мы, накренившись в сторону моря, взмыли над городом.

Город, светившийся ночи бесчисленными огнями, напоминал драгоценную корону средневекового владыки. Море вдавалось в него лепестками бухт, а город обнимал их огнями набережных и далеко выступающих пирсов.

Рембрандт (Рембо), сидя рядом с пилотом, сосредоточенно отслеживал на экране навигатора красную точку удирающего автомобиля. А я, как временно свободный от обязанностей, принялся рассматривать городские кварталы с высоты птичьего полета.

Центр выделялся ярко подсвеченной вышкой пятнадцатиэтажного отеля «Олимпик». От него до самого моря, разбрызгивая свет реклам и танцующих фонтанов, шла широкая полоса казино и самых шикарных баров – отрада туриста!

Левее располагалась обширная парковая зона, освещенная гораздо менее вызывающе. Местами даже интимно. Впрочем, и здесь попадались всплески огней, обозначающих развлекательные заведения.

Вдали, в той стороне, куда мы двигались, сдержанно мерцал грузовой порт.

Административный квартал, расположенный справа от полосы местного Лас-Вегаса, был освещен строго и без излишеств. Впрочем…

Я глянул еще раз и не поверил глазам. Свет уличных фонарей вдруг дополнился рваными вспышками выстрелов. И не одиночных. Матушки, да там бой идет!

– Что это? – крикнул я, указывая Айву вниз.

Тот глянул и сразу заорал, забыв про радиосвязь и наушники:

– Роберт! Интели штурмуют узел связи!

Рука нашего командира дрогнула на ручке управления, вертолет ощутимо качнуло.

Но нашу задачу никто не отменял, и мы продолжили движение за уходящей через парковую зону правительственной машиной.

– Чёрт, - пробормотал Айв, выворачивая голову в сторону остающегося за спиной сражения. – Тяжело там балеринам придется…

– Не болтай, – сухо одернул его Рембо. – Там не балерины…

– А кто? – спросил я, чувствуя себя довольно глупо.

– Наши взяли узел связи под себя, – разъяснил Роберт. – Сейчас все аварийные и экстренные службы города управляются нами. Переключить связь технически не сложно.

– А полиция?

– И полиция. Без управления город превратится в хаос.

«Однако», – подумал я. – «Ребята подготовились».

А что? Нестандартно, но эффективно. И не надо захватывать власть.

Полиция получает приказы по рации. А в обстановке массовых беспорядков, которые, похоже, начались, некогда проверять от кого поступил приказ. Главное, что центр не парализован и способен координировать действия.

Толково!

– Правительственный джип в зоне видимости, – сообщил Рембрандт, не выпускающий из рук свой девайс.

Из нашего вертолета вырвался конус света, сразу, словно указующая длань, охвативший беспомощную машинку внизу.

– Водитель джипа, – рявкнул Роберт в громкоговорящее устройство. – Остановитесь!

Автомобиль чуть вильнул, но тут же прибавил скорости.

– Водитель джипа, – повторно загремело с небес…

– А ну-ка я! – Бескопромиссный Рембрандт, не тратя времени на слова, продублировал требование остановиться, короткой автоматной очередью.

Пули, веером просвистевшие перед капотом, оказались веским аргументом. Джип сразу вильнул к обочине.

Вертолет ринулся вниз, но в этот момент в радио-сережках ожил голос беловолосого лидера:

– Беркут-1, срочно вернуться в точку 12.

– Блин! – взвился Айв. – Не вовремя. Дай хоть пару минут!

– Нет, – дисциплинированный Роберт тут же заложил вираж, разворачивая воздушную машину на новый курс.

– Стой! – взревел Рембрандт, распахивая дверцу и опасно, на ремнях, нависая с винтовкой над бездной. – Не крутись!

Два выстрела безжалостного живописца надежно продырявили капот застывшего у обочины джипа. Теперь не уйдет.

– Как божий гром, – процитировал начитанный Айв, – наш витязь пал на басурмана!

Не дрогнув, вышеозначенный витязь проворно втянулся внутрь салона, захлопнул дверцу и, пристроив у стеночки верную винтовку, с великолепным хладнокровием распорядился:

– Вперед.

Чисто Наполеон.

И наш вертолет, с набором высоты, целеустремленно двинулся в направлении точки 12. Интересно, где это?

Глава 19. На перехват

Все возвращается на круги своя. Как оказалось, под 12-м номером на карте подполья значился тот самый дом контрабандистов, в который меня заселил Амад, этот бизнес-успешный завсегдатай «Лакомки». Заброшенное строение мало годилось для сдачи бестолковым туристам. Но была там одна изюминка, за которую его ценили бойцы сопротивления.

Но об этом позже.

Сейчас же мы летели над городом, который уже не выглядел мирным и безмятежным. Я насчитал минимум пять мест, где возле зданий злобно пульсировали вспышки автоматных очередей.

Появились и очаги пожаров.

Но, к счастью, пульсары перестрелок не метались хаотично по улицам, а были зажаты в определенных точках. А возле пожаров мерцали сполохи маячков пожарных машин, и в полосах света прожекторов мелькали фигурки в огнезащитных робах…

Видимо, центр управления пока удерживал ситуацию под контролем.

Страшного пока не случилось.

Главное, чтобы помощь подоспела вовремя.

* * *

Возле домика контрабандистов, нас ждали. В составе встречающей группы был беловолосый лидер лично, два неотрывно следующих за ним автоматчика, составлявших, как я понял, личную охрану, и плюгавый мужичок-сосед, некогда настучавший на меня в полицию. Держался соседушка с удивительным спокойствием, которое в пору нашей первой встречи трудно было в нем заподозрить.

– У нас новая информация, – сообщил глава подполья, едва мы выбрались из вертолета и отошли на расстояние, где можно было общаться без крика. – Советник по культуре и барон-казначей проявились в тюремном анклаве.

– Там им самое место, – тут же осклабился воинственный живописец.

Беловолосый командир сухо взглянул на него, и Рембрандт (Рембрандт!) стушевался.

– Все машины, которые направлялись в порт, на аэродром и на выезд из города, – продолжил лидер, – были просто отвлекающим маневром. Гур Беон будет уходить через тюрьму.

При этом сообщении мы невольно обменялись взглядами. Как-то неожиданно. Хотя…

Нас же собирались после расстрела сбросить в шахту. Значит, под анклавом имеются какие-то подземные выработки. И куда они ведут неизвестно.

Что же получается? Погоня, если таковая случится, непременно упрется в тюремные заграждения. Преследователям придется штурмовать все эти многометровые заборы, полосы препятствий, заграждения из колючей проволоки. При том, что охрана прекрасно вооружена, а все проходы давно пристреляны.

А советник с казначеем тем временем…

Блин! Неужели так и уйдут?

– Выходы известны? – спросил я несколько нетерпеливо.

– Выходов там несколько, – ответил беловолосый. – Но есть перекресток, через который они пойдут обязательно. Других путей просто нет.

Ага.

– То есть мы должны попасть туда первыми.

– Именно, – кивнул лидер. – Поэтому не будем тратить время.

Ведомые мелкотравчатым соседом, которого нам представили как потомственного контрабандиста и лучшего знатока здешних подземелий, мы цепочкой проследовали в дом.

В кухне, где все еще покоились на мольбертах бессмертные творения нашего Рембо, царила непередаваемая смесь запахов. Ароматы олифы, красок и скипидара мешались с запахом слегка подкисшей в кастрюлях пищи и напрочь выкипевшего чайника.

Но наш уверенный проводник на беспорядок даже бровью не повел. Жестом распорядился убрать все лишнее, и мы тут же, покорно, принялись выносить в гостиную мольберты и картины, и двигать мебель.

Когда в расчищенном правом углу помещения на полу остался только скромный домотканый коврик, потомственный контрабандист занял позицию возле плиты.

– Сейчас я нажму рычаг, – сказал он, – а вы, пока я держу, уберете коврик и будете поднимать половицу, на которой есть длинная царапина.

Автоматчики беловолосого тут же ринулись выполнять приказание. Оттянув в сторону коврик, закрепленный на каких-то резинках, они не без усилий, вытащили из полового настила сложной формы заглушку. Снизу она была залеплена упругим синтетическим материалом, так что при простукивании пустота под ней не прослушивалась.

Открывшееся отверстие уходило в неведомую глубину. Там было совершенно темно и пахло сухой пылью, затхлостью и тайной.

Мы по очереди заглянули в непроглядный мрак открывшегося прохода.

– Ишь ты, – заметил Рембрандт. – Выходит, в одиночку туда, – он ткнул пальцем вниз, – не попасть?

– Я могу и в одиночку, – спокойно ответил контрабандист. – Но вы там не пролезете.

И тут же, без предупреждения, ловко спрыгнул вниз.

Мы даже ахнуть не успели.

Оба-на!

Внизу послышалось какое-то шуршание. Потом мелькнула полоса света… Наш мелкий проводник, похоже, проворно там двигался. Что-то делал.

– Э-а, – решил я задать вопрос. Много уже накопилось непонятного. Во-первых, как узнали, что Гур Беон с казначеем появились именно в тюрьме? Неужели у сопротивления и там есть агенты?

Во-вторых, если властям известно о подземных ходах под анклавом, неужели они не поставили охрану? Не настолько же глупы, чтобы просто сидеть, как на пороховой бочке и ждать, что в любой момент из-под пола вылезет человек с ружьем?

Но тут из темного провала посветили фонариком, и из глубины выдвинулась деревянная лестница довольно подозрительного вида.

– По одному и осторожно, – скомандовал снизу невидимый контрабандист.

– Вперед, – беловолосый лидер жестом указал Роберту спускаться первым.

За братом проворно последовал Айв. Затем Рембрандт, не пожелавший уступить свою очередь.

– У вас в тюрьме свои люди? – спросил я, воспользовавшись невольной паузой.

Глава подпольщиков пожал плечом.

– А как иначе мы бы успели вытащить вас из-под расстрела?

Хм, точно. Об этом я не подумал.

Меж тем спустились уже и автоматчики.

Беловолосый лидер ступил на верхнюю ступеньку и обернулся ко мне:

– Даже в Бухенвальде было Сопротивление.

И полез в темноту провала.

А я, воспользовавшись тем, что остался один, извлек из кармана аптечку, врученную доктором, и сделал себе укол. Ибо действие предыдущего уже заканчивалось.

После чего поспешно ссыпался по лестнице.

Внизу, под руководством шустрого контрабандиста, мои соратники заканчивали экипировку. На каждом уже была каска с налобным фонарем, а Айв держал на плече свернутую в кольцо веревку.

– Большинство ходов под анклавом замуровано, – сообщил проводник, когда мы выстроились перед ним в шеренгу. – Но это нам на руку, ибо лишает противника возможности маневра. Точку встречи им не миновать.

Он пристально оглядел каждого.

– Пойдем быстро, ждать никого не будем. Поэтому если есть проблемы со здоровьем или координацией движений…

Проводник сделал паузу, но никто не нарушил тишины.

– Тогда за мной.

И мы двинулись в неизвестность.

Глава 20. Подземный сталкер

Проинструктированные, что идти нужно строго след в след, мы споро продвигались по подземному тоннелю. Под ногами было сухо, и каждый шаг вздымал небольшое облачко пыли, которая, впрочем, не поднималась выше щиколоток.

Головами никто не вертел, так что все фонари светили в одном направлении, пробивая своеобразный световой тоннель в окружающей непроглядной тьме.

Но через некоторое время я, приноровившись к ритму, счел возможным слегка оглядеться, посветив на стены. Лучше бы мне этого не делать.

Первое, что я увидел, отвернув голову от установленного направления, была гайка, висящая на длинном грязном бинте. Блин!

Под гайкой стена вспучивалась песчаной насыпью, как бы вывалившейся из исчезнувшего бокового прохода. А в самом низу, под песком, отчетливо просматривалась рифленая подошва башмака. Кого-то засыпало?

И сразу волной хлынули непрошенные воспоминания. Старый фильм… Тарковского, что ли? Там проводник помечал опасные места, подвешивая над ними такие вот гайки… А люди, которых он вел за собой, должны были в определенный момент сыграть роль «отмычек». Открывающих проход в каких-либо преградах. Например, в стальном тоннеле, именуемом «мясорубкой». Чёрт! Прямо мороз по коже.

Пока я рефлексировал, переживая из-за не вовремя увиденной гайки, мы достигли первого рубежа, сооруженного охраной тюремных подземелий.

Нет, это не выглядело, как баррикада, стальная дверь или хотя бы решетка. Тоннель впереди был так же пуст и темен, как и до сих пор. Но проводник остановился и заставил остановиться нас.

– Сейчас вы по одному осторожно и медленно пойдете вперед.

Он сделал паузу и медленно оглядел нас. Мы молча ждали продолжения.

– Перед нами система инфракрасных датчиков. Если заденете луч, пулеметы из стен не вылезут. Но на пульте охраны зазвенит тревога, и через две-три минуты здесь станет тесно от автоматчиков.

Он снова сделал паузу, давая нам осознать.

– Я буду светить, лучи станут видимыми. Вы проходите и сразу за препятствием останавливаетесь. Если кто-то заденет луч, все сразу бежим вперед. Меня не ждите, я догоню. Все ясно?

Мы послушно кивнули.

– Тогда пошли, – сказал проводник, включая свой фонарик. – Первый – Роберт.

Никто даже не подумал подвергнуть слова контрабандиста сомнению. Роберт тут осторожно двинулся вперед.

Лучи располагались на разной высоте. Первый можно было перешагнуть, под вторым нужно было пролезать, пригнувшись. Третий шел под наклоном. В общем, без хитрого контрабандистского фонарика преодолеть их, ни разу не задев, было не реально.

Но сейчас мы вполне успешно, один за другим, пробирались и группировались за системой первой преграды.

Проводник шел последним. Ему нужно было одновременно и светить, и перешагивать, но он справился даже быстрей нас. Сказывался опыт.

– Дальше пойдем по короткому пути, – сообщил наш ведущий, присоединившись к группе. – Там тесно. Если кто отстанет – выбирайтесь самостоятельно. Ориентируйтесь на звук.

– А какой будет звук? – спросил непривычно тихий Рембрандт. Похоже, он боялся подземелий.

– Выстрелы. – Кратко ответил контрабандист. – Мы примем бой.

Короткий путь начался с кротовьего лаза. По нему мы лезли на четвереньках, подгоняемые свирепым шипеньем двигающегося последним проводника.

Потом, спотыкаясь о камни, шли по руслу подземного потока. Кое-где вода доходила до пояса, а кое-где было по грудь. Поэтому оружие пришлось нести на поднятых вверх руках.

И все это сопровождалось непрерывными понуканиями контрабандиста, требовавшего, чтобы мы шли быстрее.

Очень скоро я перестал воспринимать окружающее эмоционально. Сломанные ребра ныли, несмотря на лекарство, дышать было трудно из-за насыщенных водяных паров, лучи света от фонариков дергались во тьме самым непредсказуемым образом. В общем, теперь я не среагировал бы даже на десять гаек, повисших перед самым носом.

Но я еще не знал, что ждет нас впереди.

После форсирования реки проводник показал нам узкий лаз, вздымающийся в горку под углом градусов в 30.

– Здесь я пойду первым, – сообщил контрабандист, внимательно всех оглядывая. – Оружие придется собрать в мешок и тащить отдельно. Иначе не пролезем.

– Так узко? – уточнил нервничающий Рембрандт.

– Да. Сначала ракоход – там можно пробираться на четвереньках, а в конце – шкуродер. Там только ползком и… – проводник посмотрел на меня, как на самого габаритного, – некоторых придется протаскивать.

Это был самый трудный участок нашего перехода. Первым полез контрабандист, вооруженный лишь двумя ножами. Их, как выяснилось, он носил постоянно, не расставаясь даже на ночь.

За ним в узкий лаз втянулся Рембрандт.

Вдвоем они на веревке потащили вверх мешок с оружием.

После форсирования реки, мы все были мокрые и грязные, так что перспектива ползти по глинистому ракоходу никого не пугала. Один за другим мои товарищи исчезали в темном жерле прохода. Я, как самый габаритный, должен был лезть последним, чтобы, если застряну, не создать пробку для оставшихся бойцов.

Внутри лаза было довольно скользко (натекло воды с одежды предшественников), глухо, душновато и абсолютно тихо. Ватная пелена тишины как будто отрезала меня от окружающего мира. А склизкие стенки чем-то напоминали кишки гигантского пресмыкающегося, в которых я лез гигантским червяком, пытающимся прогрызть себе выход на волю.

От усталости и боли в сломанных ребрах, я действовал уже чисто механически. Полз, цеплялся, карабкался в тесном и все более сужающемся проходе и надеялся только, что не задохнусь. Обидно было бы умереть так бездарно.

Лаз, через который я протискивался, казался бесконечным. Но через какое-то время я вдруг различил впереди какие-то шорохи. Это меня вдохновило. Я полез энергичнее и вдруг вытянутой вперед рукой, ухватился за чью-то ногу.

Ух ты! Кто-то застрял? Ну тогда я-то точно не пролезу, я самый крупный!

Кратковременный приступ паники закончился, когда меня отцепили от чужой штанины и ухватили за ладонь.

Я вытянул вперед и вторую руку и постарался максимально сжаться. Удалось. Два бойца, охранники беловолосого, поднатужившись, выдернули меня из лаза, как пробку из бутылки.

И мы все трое повалились наземь.

И оказались лежащими в груде тел.

Мертвых тел.

Да, как оказалось, сюда выходил нижний срез шахты, в которую сбрасывали тела расстрелянных.

Их было много.

Некоторые почти разложились.

Но, те, что нападали сверху, были совсем свежие. У некоторых даже не до конца запеклась кровь.

Конвейер смерти в тюремном анклаве продолжал работать.

Так что если бы Роберт опоздал, мы с Айвом лежали бы сейчас в этом штабеле трупов.

– Ну, долго еще? – бешено прошипел контрабандист, едва ли не пинками заставляя нас подняться. – Уйдут!

И мы начали разгребать штабель. Потому что следующий ход открывался как раз под ним.

Признаюсь, эта работа – лучший способ сойти с ума. Чтобы ее выполнить и остаться в памяти, нужно отключить все органы чувств и действовать, как механизм. Просто передвигать тяжести, не позволяя себе распознавать в них людские останки.

Мои соратники уже вошли в ритм и почти расчистили центр завала. Мне было указано оттаскивать тела дальше, расширяя площадь воронки.

Верхние трупы (мы их почти всех уже растащили по сторонам) были в гражданской одежде. Их расстреливали поспешно, не успевая переодевать в тюремное. А вот нижние все были в аккуратных робах с кругами на груди. Этих уничтожали без суеты. Равномерно.

Я, вытеснив из сознания любые эмоции, работал как механизм. Но в какой-то момент вдруг осознал, что держу в руках труп мастера Гаоэя. Парикмахера. Удивительного волшебника, способного любому монстру придать облик человека.

Увы, мастерство не помогло. Чудовища, даже с измененным внешним видом, сохранили свою людоедскую суть.

Но, наконец, мы добрались до грунта, и бывший контрабандист, ножом оконтурив крышку спрятанного люка, рванул ее вверх.

Открылся провал и там…

А там как раз проходила делегация.

Впереди шествовали Гур Беон с казначеем, а за ними несколько человек сопровождения тащили объемные и неудобные в тесных лабиринтах подземелья сундуки.

Не раздумывая ни секунды, наш проводник ринулся вниз и, с двумя ножами в руках ворвался во вражеские ряды.

Противник превосходил нас численно. И вооружен был лучше. Но им, чтоб добраться до оружия, нужно еще было освободиться от груза. А контрабандист уже резал их живьем и визжал при этом, как все четыре всадника апокалипсиса.

И мы, не давая вздохнуть и опомниться, один за другим сыпались им на голову, выплескивая в неистовой рукопашной всю накопившуюся наверху ярость.

Что наемники могли противопоставить нашей бешеной атаке? Мы утоптали их буквально в несколько секунд.

Глава 21. Сокровища Гура Беона

Очнулся я в больнице.

Причем, на этот раз не в подземном госпитале при свете лучины, а на свежей простынке в светлой палате с большими окнами, выходящими в сад.

За окном царил солнечный день. В приоткрытую створку врывался аромат цветущих кустарников. И было хорошо.

Впрочем, долго пролежать в одиночестве мне не дали.

Стоило попытаться сесть, как кто-то истошно заорал:

– Он очнулся!

В коридоре затопали, и минут через пять в палату ввалилась целая делегация. Впереди шествовал Мария (его вообще трудно обойти) – мой бывший начальник на бывшей работе в Совете международной безопасности.

За его плечами, выглядывая справа и слева, словно сиамские близнецы, шли Айв и Роберт.

За ними мрачный Рембрандт с широкой полосой пластыря поперек лба.

И замыкал шествие коллега Оскар, выглядевший так, словно случайно угодил на чужой праздник.

– Что за дурацкий знак ты начертил на стене в администрации? – громогласно рявкнул Мария, не тратя время на всякие нежности типа «как самочувствие?» и «хорошо ли себя чувствуешь?». Потому он и руководитель – дело прежде всего.

– Число «17» – вовсе не дурацкий знак, – обиделся я. – Это символ из кода военных телеграфистов. Мы пользовались им в дальнем космосе, в условиях плохой связи.

– Я знаю, что такое код, – ничуть не снизил громкость бывший начальник. – 17 означает «Здесь важное сообщение». Но тайник под этой цифрой оказался пуст. Где сообщение?

– Пуст?

– Важное сообщение?

Эти вопросы прозвучали у нас с Айвом одновременно.

– Абсолютно! – рявкнул руководитель из Совета безопасности.

Я спустил ноги с кровати.

– Где мои штаны?

Мария возмущенно задрал брови:

– Это всё, что ты хочешь мне сказать?

– Вы предпочитаете, чтобы я вышел отсюда без штанов?

Поднялась суматоха, в ходе которой Айв и Роберт куда-то удрали. Но, честно говоря, сейчас я и не смог бы уделить им особого внимания.

Мы прибыли в здание полицейского управления, где все стояли на ушах. Власть в городе менялась, требовалось решить массу организационных вопросов.

Бригада следователей из Совета безопасности вела допросы Гура Беона и его приближенных. А на столах в малом зале для совещаний было разложено имущество, которое бывший советник по культуре пытался утащить с собой через потайные ходы. Туда мы и направились.

Несмотря на то, что многие вещи из сундуков были до сих пор не распакованы, малый зал казенного учреждения выглядел как филиал музея. Тут и там были разложены картины. Некоторые (небольшие по формату) оставались натянутыми на подрамники. Другие были свернуты в рулоны, и взволнованные эксперты трепетно старались их развернуть, не повредив красочный слой.

Рембрандт, который тут же пристроился к этой группе, с удовлетворением (я уже знал это выражение на его физиономии) слушал, как они лопочут на разных языках и спорят, пытаясь отделить оригиналы от копий.

Не желая вмешиваться в живописные разборки, я сразу проследовал к столам, на которые выложили разнообразные блокноты, папки с бумагами, книги, а также более современные носители информации: флешки и лазерные диски.

Тут тоже суетились эксперты, но другого вида и плана. Это были компьютерщики и программисты, колдовавшие над своими девайсами.

Я прошелся вдоль столов и без особого труда опознал пухленькую записную книжку, которую прежде видел в бухгалтерском тайнике. Указав на нее Марии, который немедленно схватил ее и куда-то с ней убежал, я двинулся дальше. Что за сокровища разложены передо мной?

Любопытства ради я заглянул в толстую самодельную рукопись с небрежно пришитой пластиковой обложкой. Текст, начертанный быстрым небрежным почерком, начинался так:

«Словарь Шекспира составляет порядка 20 тысяч слов. Всего их известно более 300 тысяч. Но все это словарное разнообразие составлено из всего лишь 24 букв алфавита.

Стабильных же атомов, не считая изотопов, известно почти девять десятков. Какое же изобилие веществ, в том числе с заранее заданными свойствами, можно составить из этого набора!»

Далее следовала россыпь символов из таблицы Менделеева, записи каких-то хитрых химических реакций, умопомрачительная вязь цепочек из бензольных колец и прочее в этом же роде. Видимо, здесь таилось какое-то важное открытие. Не случайно же советник по культуре пытался спереть эту рукопись.

Между тем в стане искусствоведов загалдели. Кажется, кто-то из экспертов спутал подлинного Караваджо с фальшивым Рембрандтом, что доставило последнему массу удовольствия.

Я вздохнул и заглянул в следующую папку. Там текста не было. С самого начала страницы красовалась зубодробительная формула и под ней надпись: «Отсюда очевидно следует» и новая формула подобного же формата. Поскольку для меня это был темный лес, я поспешил закрыть научный труд. Неприятно чувствовать себя идиотом на фоне тех, для кого подобные иероглифы являются очевидными.

Проглядев еще несколько рукописей и папок, я убедился, что советник по культуре не отвергал ни одну из отраслей знаний. В его коллекции на равных были представлены труды по физике и лингвистике, радиоделу и археологии, дифференциальной геометрии и психологии. Интересно, кто работал у него консультантом?

Пока я размышлял над разложенными на столах шедеврами научной мысли, вернулся Мария.

– Хотите поучаствовать в допросе Гура Беона? – спросил он.

Да, я хотел. Были у меня вопросы, на которые хотелось бы получить ответ. Я кликнул Рембрандта, и мы с кровожадным предвкушением пошли общаться с арестованным.

Глава 22. Все тайное становится явным

Муниципальный советник по культуре (бывший, бывший!) выглядел помятым и утомленным. Так что даже вызывал некоторое сочувствие. Что, впрочем, не удивительно. Он и в прежней-то жизни выглядел обаяшкой – этаким симпатичным тостячком с приятным выражением лица. А тут на бедолагу такие напасти: задержание, при котором мы его изрядно потоптали, крушение планов, изнурительные допросы, камера, наручники…

Когда вошли мы с Рембрандтом (Мария остался наблюдать через полупрозрачное зеркало) бывший советник только вздохнул. Мол, еще и эти на мою голову… Но мне нужно было спросить!

Я присел рядом со следователем. Носитель великого имени, которому не хватило стула, пристроился чуть сзади.

– Скажите, Гур, почему вы так… м-м… Судя по коллекции шедевров, которую вы собрали, вы понимали их ценность. Зачем же понадобилось гнобить авторов… создателей всего этого богатства?

Арестованный снова вздохнул.

– Скажите, – он внимательно посмотрел на меня, – а как бы вы отнеслись к людям, которые вас презирают?

– Презирают?

– О да! Они все такие… – в глазах бывшего советника вопреки усталости зажегся огонь неугасших страстей. – О, они творцы, художники, космопроходцы… А я маленький канцелярский червяк, обязанный обеспечивать им помещения, средства, материалы… Всё, что взбредет в их гениальные головы. Принеси, организуй, подай… И все от того, что я не умею марать холсты или писать идиотические формулы?

– А, – прорезался Рембрандт. – Так ты – творческий кастрат!

Глаза Гура Беона сверкнули из-под ресниц. Но лицо не дрогнуло.

– О нет, – произнес он смиренно. – Они не упрекали. Наоборот, были ко мне снисходительны. Терпеливы, как с неполноценным… Особенно этот, Пек Зенай.

Если бы бывший советник правильно оценил то, как в этот миг изменилось мое лицо, он не стал бы продолжать. Но он страшно устал. И хотелось, наконец, высказать всё, что накипело. Всё то, что годами жгло его маленькое канцелярское сердце.

– Он был весь такой красавец, высокий, статный… Тянул две семьи, и на все его хватало: на баб, на работу, на друзей… А потом…

Маленький советник откинулся назад, насколько позволили прикованные руки и хохотнул:

– Видели бы вы, как он ползал у меня в ногах. Целовал руки… А ведь я даже не угрожал, только намекнул! Да! – Он вскинул подбородок и крикнул нам в лицо: – Да! Стоило только надавить на семью, на его чертовых детей. И он сдулся! И был согласен на всё! Я сказал ползать – и он ползал! Я сказал…

Тут речь его оборвалась, потому что Рембрандт, ловко обогнув стол, со всей души врезал ему по сопатке.

Следователь, до той поры сидевший смирно, вскочил, опрокинув стул. В дверь ворвались агенты безопасности, но они еще не знали, что такое ярость великого мастера кисти.

В безобразной свалке, которая воспоследовала, только я и Гур Беон сохранили подобие неподвижности. Он размазывал по разможженному подбородку обильно хлынувшую кровь, а я просто смотрел. Смотрел и дивился. Ну надо же, какая гнида!

* * *

Когда бардак удалось прекратить, Рембрандта утащили отпаивать водой, а к бывшему советнику вызвали врача, появился Мария и поманил меня за собой.

Я пошел за ним, но мысленно все никак не мог переключиться. Пек. Друг. Надо же. А я не понял!

Выходит, он вовсе не добровольно выбрал ванну со слегом. Его заставили туда лечь!

Фактически, ради спасения семьи… Двух семей! Он же отвечал еще и за родных Учителя… Пожертвовал собой.

Каково ж ему тут было!

И я еще смел думать о нем плохо.

Тут Мария остановился, и я ткнулся ему в спину. Так. Что происходит?

Мы стояли возле лестницы, ведущей в подвальные этажи. Туда, где в полицейском управлении находились камеры для задержанных.

– Кого-то еще арестовали?

– Сейчас!

Мой бывший начальник поднял вверх толстый указательный палец и посмотрел на меня, как заговорщик.

– Что-то, чего я не знаю?

Мария хмыкнул.

– А ты думаешь, что знаешь всё? А мы тут щи лаптем хлебаем?

Послышались шаги кого-то спускавшегося вниз по лестнице. Через минуту к нам присоединился Оскар. Видимо, в ходе подготовки операции он серьезно перетрудился, так как выглядел усталым и безрадостным. Но, как бы то ни было, он являлся действующим агентом Совета безопасности. В отличие от меня.

Втроем мы вошли в кабинет, где прежде размещались оперативные работники. Тут было тесновато и казенно. На окнах (первый этаж все-таки) – решетки.

– Присаживайтесь, – щедро предложил наш руководитель.

Мы сели.

– А чего ждем?

Вместо ответа Мария снова поднял вверх указательный палец.

Где-то через минуту дверь распахнулась, и вошел мой добрый знакомый – беловолосый лидер восстания. Сегодня он был без охраны. Но серьга-радиоприемник привычно висела на ухе.

Мы все поздоровались за руку. Беловолосый держался уверенно, как свой. А я снова думал о том, что слишком уж он молод для того, чтоб держать в руках всю организацию Сопротивления. Впрочем, Наполеон в 26 лет был уже дивизионным генералом и командующим внутренними войсками Франции. Неужто этот тоже так талантлив?

– Ну, – сказал Мария, потирая руки, – теперь наш маленький сюрприз.

Удивился не только я, но и беловолосый.

– Вы, конечно, герои, – продолжил представитель Международного совета, страшно чем-то довольный. – Совершали подвиги, не дали сбежать советнику и казначею. Ценности спасли. Честь вам и хвала. Но главное все-таки упустили.

– Да?

– Помнишь, Иван, перед тем как уволиться, ты убеждал нас с Оскаром, что в этом городе нет явно выраженного врага? Что мещанство и бездуховность возникли спонтанно, сами собой, просто от всеобщей сытости и скуки? А?

– Я ошибался.

– Вот! А Оскар с самого начала искал центр. И разрабатывал операцию по захвату центра.

– Да, помню. Только центр оказался вовсе не там, где вы его искали.

– Верно. Тем не менее, мы его нашли.

У меня в голове что-то сдвинулось.

Какой центр? Что они там нашли? Где?

Беловолосый лидер тоже выглядел недоумевающим.

– И сейчас мы покажем вам человека, который сидя в потайном бункере…

Брови у меня поднялись до самого потолка.

– Сидя в потайном бункере, по радио руководил всеми вооруженными силами города.

Ё!

Мы с беловолосым встали одновременно.

И тут произошли события, которые вместились буквально в пару секунд. Никто даже не успел ничего сообразить.

Дверь распахнулась, и охранники втолкнули в помещение скованного наручниками Амада. Амада!

Оскар выхватил из кобуры пистолет и дважды выстрелил ему в грудь.

Беловолосый парень, качнулся в сторону и закрыл собой Амада.

Мария остолбенел.

Я, мгновенно поняв, что происходит, кинулся на Оскара и схватил его за руку, не давая выстрелить еще раз.

Охранники, которые привели Амада, резко схватили того за плечи и попытались увести.

Но беловолосый, вся грудь которого оказалась залита кровью, развернулся и повис на плечах арестованного, загораживая его своим телом. Так, как цепляются за последний шанс в жизни.

Ноги его подгибались, но он не позволял себе падать. Было впечатление, что он умирал, отдавая все силы, чтобы выстоять! До последней капли крови закрывая собой Амада.

Оскар рычал и рвался подо мной, а я почти ничего не мог сделать, ибо не было сил. Старался давить его своим весом, чтобы он, по крайней мере, не мог снова стрелять.

Мы уже совсем почти изнемогли, когда Мария, наконец, опомнился.

По его команде охранники отцепились от арестованного и ринулись на Оскара. Тот, как только ощутил на запястьях наручники, сразу обмяк и потерял волю к сопротивлению.

– Врача, скорее, – орал международный руководитель по рации.

Я, цепляясь за мебель, поднялся и подковылял к беловолосому. Тот хрипел.

– Тише, тише, – говорил Амад, на груди которого тот фактически висел. – Все в порядке.

После этого, мне удалось отцепить раненого и опустить его на пол.

Пули пробили легкое. Ярко-алая кровь выталкивалась из раны при каждом трудном вздохе. Я постарался зажать рану. Парень слабел на глазах. Да где же врачи?!

* * *

Вечером этого трудного дня, после того, как мы все разобрались в происшедшем, привели нервы и одежду в порядок, за столиком в полицейской столовой прошло небольшое совещание.

Международный совет безопасности представлял изрядно смущенный Мария и какой-то его новый, незнакомый мне референт.

Со стороны города делегация была внушительнее. Тесным рядком сидели мрачный Рембрандт (не дали ему подраться, отвести душу), Роберт, Айвен и я. Возглавлял городское представительство Амад, известный также под кличкой Седой.

Для начала Мария, как бы извиняясь, сообщил, что беловолосый парень уже вне опасности. Врачи сделали операцию, прогноз благоприятный.

– Хорошо, – кивнул Амад.

Он снова был со своей серьгой-радиоприемником. И, кажется, снова в курсе всех городских дел. Во всяком случае он, как и в первые дни нашего знакомства, иногда внезапно как бы выпадал из разговора.

Раньше я думал, что он так сосредотачивается на вкусовых нюансах пищи. Но теперь стало ясно, что это уловка. Амад выпадал, чтобы внимательно выслушать через наушник очередной доклад от соратников.

Гений конспирации! Никогда бы на него не подумал!

Беловолосый лидер был его дублером. Подполье решило, что у него, молодого и сильного, больше шансов спастись в случае покушения. Мастер Гаоэй придал его волосам необходимый оттенок и… В общем, отважный парень, настоящий герой. Он постоянно жил, как на передовой. Отвлекал огонь на себя.

Ну, а Амад… Пока мы бегали по подземным переходам и занимались пострелушками, Амад, как обычно, выполнял роль мозгового центра. Именно он, сидя в бункере и управляя полицейскими и аварийными службами, удержал ситуацию в городе до подхода международных сил. Не дал прорваться хаосу.

За что чуть было не поплатился.

Да, он единственный из подполья знал, кто именно в Международном совете безопасности является предателем. Ведь он лично посылал когда-то группу за помощью.

Ребята тогда погибли, но Седой знал, к кому он их посылал. И был для Оскара последней и самой страшной угрозой.

– Вы его сильно не наказывайте, – сказал глава подполья, покручивая пальцами бокал с соком, стоявший перед ним. – Бывает давление, которого не выдержать никому.

– Из-за его предательства погибли люди…

– Когда угрожают семье, детям… Вы знаете, этот наш советник – неплохой психолог. Умеет находить болевые точки. А потом давит на них целенаправленно. Уверен, Оскар и сам казнит себя.

– И Пек Зенай…

– Пек не сломался. Но ему было исключительно тяжело. На людях нужно было постоянно демонстрировать, что он сдался, превратился в животное… Иначе бы от него не отстали.

– Если вы все знали, почему не помогли?

– Чем тут поможешь? Единственное, что мы обещали и делали - это поддерживали, как могли, его семью. Точнее, обе семьи, которые он опекал. Большего Пек не просил.

При этих словах Роберт и Айв судорожно вздохнули. Одновременно, как близнецы, чувствующие друг друга на ментальном уровне.

Помолчали.

– Ладно, – сказал Амад, – давайте теперь обсудим текущие дела. Работы у нас непочатый край.

– Да-да, – подхватил Мария, вместе со стулом придвигаясь ближе к столу. – Сначала о кадровых расстановках.

– Думаю, начинать нужно с пропаганды. К счастью, живы остались журналисты, которые…

Тут я отвлекся. Профессионалы заговорили о своем, моя помощь не нужна. Чувствовал я себя неважно, поэтому начал оглядываться, прикидывая как бы найти вежливый предлог и удалиться. В этот момент Айв тронул меня за рукав.

– Помните, вы сказали, что 17 – это код?

– 17? – Я удивился, отчего он вдруг вспомнил об этом. – Да, есть такое. А что?

– У отца на столе было нацарапано это число. Он еще как-то обратил на это мое внимание, но я не понял. Думал, он просто по пьяни исцарапал полировку.

– Так.

– Но когда вы сказали… В общем, мы с Робертом проверили и нашли тайник.

– Так. – Я почувствовал, как у меня задрожали руки.

– Там было вот это.

С этими словами Айв сунул мне в руки записную книжку размером со стандартный pocket-book.

Я раскрыл.

Сразу под обложкой оказался вложенный свежий листок с надписью. И эта надпись подействовала на меня, как прямой удар в голову.

Там значилось следующее:

«Иван!

Я знаю, где ты сейчас работаешь.

Надеюсь, сегодня при встрече я не выдал тебя.

Рад был увидеть.

Верю, у тебя все получится.

Удачи, друг»

Боже мой, Пек! Брат!

Прости, я не понял.

Плохо о тебе подумал.

Не догадался. Не спас.

Прости.

Брат!

Я крепко зажмурился. Но, кажется, предательская слеза всё же капнула на белый лист.

Приложение 1

Выдержки из дневников Джино Бау, школьного учителя, погибшего на войне с фашизмом.

«Если не наполнять ежедневно жизнь высшим смыслом, то человечество ничем не будет отличаться от бактерий или глистов, паразитирующих на теле планеты. И в какой-то момент нарвется на ту или иную форму «антибиотика» с ее стороны».

(Роджерс.)

«Проснувшаяся мысль всегда будит другую».

«Человек разумный легко становится человеком управляемым, если он бездумно потребляет стряпню из мутного информационного потока».

«Всякое по-настоящему верное решение решает проблему прочно и надолго. В неверной картине мира решение может просто отсутствовать».

Начните жить по совести. Вы удивитесь, сколько у вас найдется помощников.

Когда люди оказываются в стае волков, им поневоле тоже приходится прикидываться волком. Иначе сожрут. Но в глубине души люди всегда остаются людьми.

Поэтому, стоит только ситуации измениться, как все возвращаются в человеческий облик. Это же так естественно, верно?

«Путь - это когда достигают того, что мысли народа одинаковы с мыслями правителя, когда народ готов вместе с ним умереть, готов вместе с ним жить, когда он не знает ни страха, ни сомнений».

«Самая лучшая война - разбить замыслы противника; на следующем месте - разбить его союзы; на следующем месте - разбить его войска».

Сун-цзы

Джимми Картер когда-то писал, что стоило ему обнаружить перед собой какую-нибудь карьерную лестницы, как он тут же с бешеным азартом принимался карабкаться по ней вверх. На самом верху холодно, пусто и одиноко. Дуют очень вредные для здоровья ветры, падать страшно и смертельно, но ты лезешь и лезешь, пока не достигнешь потолка.

А потом остаешься в недоумении: зачем лез? Ради того, чтоб не упасть? Чтобы не выглядеть неудачником? Но с самого верха падать гораздо больнее!Бедные коррупционеры…

Приложение 2

Коды военных телеграфистов

В эпоху начала проводной телеграфной связи были разработаны специальные коды, упрощающие общение. Они сплошь состояли из цифр. В частности, выражение «73» передавалось в конце сообщения и означало подпись, прощание, пожелание встретиться снова. Впервые официально «73» было закреплено, как кодовое выражение в 1857 году и трактовалось как «Примите мою любовь». Но и после этого различные справочники и руководства для телеграфистов толковали выражение «73» самыми различными способами, однако главная идея сохранялась выражение дружбы. В 1859 году Западная объединенная компания включила «73» в стандартный «код 92», в котором цифры от 1 до 92 означали фразы в работе телеграфистов. Здесь «73» трактовалось как «наилучшие комплименты». Наконец, в 1908 году в своем руководстве компания «Додж» опубликовала современное значение выражения «73» «наилучшие пожелания», оно стало классическим выражением доброжелательности. 73.

Среди прочих кодов приняты следующие значения:

1.Подожди минуту.

2.Очень важно.

3.Сколько сейчас времени?

4.Куда мне идти вперед?

5.У вас дело для меня?

6.Я готов.

7.Вы готовы?

8.Закройте ключ, остановить разрушение.

9.Приоритет бизнеса. Провод главный призыв.

10.Держите эту цепь замкнутой

11.

12.Вы понимаете?

13.Я понимаю.

14.Какая погода?

15.Для вас и других, чтобы скопировать.

16.

17.Молния. Здесь важное сообщение

18.В чем дело?

19.

20.Остановка для еды.

21.Провод тест.

22.Все станции скопировать.

23.Повторите эту спину.

24.Занят на другом проводе.

25.Положите на землю провода.

26.Приоритет, очень важно.

27.Вы получите мое письмо?

28.Частный, доставить в запечатанном конверте.

29.Нет больше - в конце.

30.Форму 31 поезда порядке.

31.Я понимаю, что я должен

32.Ответ является платным.

33.Сообщение для всех сотрудников.

34.Вы можете использовать мой сигнал ответить на этот.

35.

36.Сообщите всем заинтересованным.

37.

38.Важно, с приоритетом на через проволоку.

44. Безотлагательно ответить по проводам.

55. Важно.

73. С наилучшими пожеланиями.

77. У меня есть сообщение для вас.

88. Любовь и поцелуи.

91. Сигнал Суперинтенданта.

92. Доставка в кратчайшие сроки.

44 (Flora-Fauna — Four-Four) — сохраним этот мир (передают операторы радиостанций по программе World Flora Fauna)

55 — не имеет однозначного общепринятого толкования, разными группами радиолюбителей применяется как «рукопожатие», пожелание успеха, и даже «храни вас Бог»

73 — наилучшие пожелания. Любители работы малой мощностью иногда передают 72.

88 — любовь и поцелуй (в шутку передают оператору-женщине)

99 — не желаю с вами работать (единственное общепринятое грубое выражение; употребляется редко)

161 (73+88) — наилучшие пожелания вам и вашей супруге

Приложение 3

Заметки о счастье

(рукопись Пека Зеная, найденная в тайнике)

Если проанализировать историю всех до сих пор существовавших сообществ, то легко понять, что всегда (ВСЕГДА!) главным мотивом всякого действия каждого человека было стремление к счастью.

Ученый, постигающий законы Вселенной, скромный пахарь, возделывающий ниву, грабитель, подстерегающий путника на дороге, альпинист, рискующий жизнью на запредельных высотах, алкоголик, заливающий в себя литры спиртного и даже шахид, взрывающий себя в людном месте, всегда делают то, что делают, потому что именно так они видят свой путь к счастью.

Поэтому очень важно понять: ЧТО ЖЕ ТАКОЕ СЧАСТЬЕ?

Лишь разобравшись с этим основополагающим вопросом, можно отсеять ложные пути, которые ведут в тупик.

Ложные пути, которые дают лишь иллюзию счастья.

Иллюзию, как правило, кратковременную и приводящую к жестоким последствиям.

А отсеяв ложные пути, ведущие к ложным целям, можно будет найти подлинный путь, который приведет нас к тому, о чем испокон века мечтало человечество. К счастью.

Шаг первый.

В первую очередь надо понять какова же наша цель. Счастье – это нечто трудно уловимое и не поддающееся исчислению. Больше счастья, меньше… Достиг ты его уже или только еще находишься на подходе…

Вообще, не понятно, что это такое.

Многие великие умы бились над этим вопросом, но он до сих пор не решен.

Однако, давно замечено, что нищий человек, голодный, босой и оборванный, как правило, несчастен.

Если же он имеет дом, семью, средства для стабильной жизни… такой человек выглядит гораздо более уверенным, благополучным и довольным жизнью.

Отсюда был сделан вроде бы очевидный, но ошибочный вывод, что для достижения счастья необходимо иметь некий набор вещей. Движимое и недвижимое имущество.

Причем чем больше этого имущества и чем выше его качество, (кстати, это все величины счетные, легко поддающиеся измерению) тем более благополучным (счастливым) считается человек.

Тот, кто может предъявить определенный набор вещей, включая счета в банке, считается добившимся успеха. Он достиг! Материальное подтверждение этого налицо. И каждый желающий может убедиться в этом лично.

Именно такое понимание благополучия обеспечило прогресс человечества.

Более того, само понятие прогресса в конечном счете свелось к увеличению производства вещей.

Общество, которое производит больше, считается более прогрессивным.

Общество, где производство не развито, и вещей у населения мало, считается примитивным, недостаточно цивилизованным и обреченным играть третьестепенные роли.

Хотя опросы общественного мнения стабильно показывают, что жители хижин из пальмовых листьев чувствуют себя гораздо более счастливыми, нежели обитатели высокотехнологичных дворцов с набором самой совершенной бытовой техники.

Кстати, и уровень самоубийств в малоразвитых странах гораздо ниже.

Что, впрочем, не мешает считать их отсталыми.

Имеем парадокс.

В обществе, где производится все больше и больше вещей, призванных обеспечить гражданам счастье и благополучие, люди становятся все более и более неудовлетворенными собой и жизнью. Вплоть до того, что решаются покончить с собой.

Очевидно, что мы пошли по неправильному пути.

Так что же остается? Ходить среди пальм в набедренных повязках и питаться дикорастущими бананами?

Очевидно, что и это тупиковый путь.

Да, известны отшельники, живущие в самых примитивных условиях, питающиеся сухим хлебом и жареными кузнечиками… И тем не менее, испытывающие радость и удовлетворение.

Но вряд ли стоит предлагать всем подобный образ жизни, как единственный рецепт счастья? Надо искать что-то другое.

Итак, что такое счастье?

Многие века передовые мыслители человечества размышляли над данным вопросом. Поэтому нам не придется самостоятельно и с нуля искать ответ на этот непростой вопрос.

Ученые психологи давно установили, что у человека всего две положительных эмоции. Отрицательных множество: скука, гнев, ненависть, презрение, брезгливость, отвращение, зависть, раздражение, возмущение, негодование, тоска, апатия… Список можно продолжить.

А положительных всего две: радость и интерес.

Человек, испытывающий положительные эмоции, чувствует себя счастливым.

Вот так все просто.

Осталось лишь выяснить, как организовать жизнь, чтобы она была постоянно наполнена этими двумя положительными эмоциями.

Важно!

Внимательное изучение опыта человечества приводит к выводу, что стабильные положительные эмоции, то есть радость и интерес, возникают только в трех случаях:

а) в любви (не путать с сексом);

б) в процессе творческого познания;

в) в творческом труде.

Отсюда следует простой вывод о том, каким образом можно ДАТЬ людям счастье. Нужно просто организовать жизнь так, чтобы все население страны (или хотя бы подавляющее большинство) имело возможность заниматься творческим трудом и/или творческим познанием. (Дать любовь извне невозможно, это придется оставить на личные способности каждого индивидуума).

Ввиду особой важности дела, обратимся для подстраховки к мудрости предков.

Ошибки нам делать нельзя, слишком дорого они обходятся.

Притча

- Как-то суфий, давая наставления своему ученику, спросил его: «Понял ли ты?» - «Понял», - ответил ученик. - «Ты сказал неправду, - покачал головой суфий, - ведь о понимании свидетельствовала бы радость, отразившаяся на твоем лице, а не твой ответ».

Вот! Понимание истины, прозрение, озарение… у этого состояния много названий…

Понимание истины дает радость. То есть компонент чистого счастья.

История с короной царя Гиерона

Сиракузский тиран Гиерон II заподозрил, что ювелир малость натянул его при изготовлении короны. Что недобросовестный ремесленник изготовил царский венец не из чистого золота, а из более дешевого сплава.

Чтобы определить плотность металла, и тем самым разрешить сомнения Гиерона, требовалось измерить объем изделия. Но как? Корона имела сложную форму, а при тогдашнем уровне развития математики и качестве измерительных приборов задача казалась неразрешимой.

Но правитель, восседающий на престоле, имеет ряд преимуществ перед обычными гражданами. Ему не обязательно ломать голову над каждой проблемой. Можно кликнуть: «А ну, подать сюда Архимеда!» и переложить решение на плечи другого.

Архимеду же отступать было некуда - с тиранами не спорят. Да и наверняка ему самому стало интересно: как же эту штуку измерить?

Вот он ходил, думал, примеривался так и этак… Ничего не получалось.

И вдруг в ванной, когда он расслабился, освобожденное подсознание выдало решение.

Эврика!

И так сладок был этот миг озарения, внезапного понимания: «Вот оно!», что гений без штанов выскочил из ванны и голый, прыжками мчался по городу, оглашая улицы счастливыми криками.

Вот оно!

Теперь о страшном

Человек, который НЕ способен на глубокое чувство любви,

который НЕ увлечен процессом познания,

и НЕ является мастером своего дела (творцом),

то есть НЕ получает жизненно необходимых положительных эмоций естественным путем,

вынужден применять эрзацы.

Виды эрзацев:

1. Новинка

Новый предмет (особенно если имеется яркая упаковка и имидж крутизны, создаваемый рекламой) вызывает интерес, а при получении в собственность - радость.

В Средние века возникло явление, самым ярким представителем которого является Дон Жуан.

Всякая женщина была ему интересна, пока недоступна (новинка). А по обретении желаемого он мгновенно утрачивал пылкие чувства и начинал искать новую жертву.

В наше время, когда раскрутить даму на секс не составляет особого труда, появился так называемый шопоголизм - безудержное стремление покупать все новые и новые вещи. Сразу после приобретения (практически мгновенно) новая вещь перестает дарить радость и интерес, и шопоголик вновь идет в магазин. Даже если получение вожделенных положительных эмоций ставит его на грань разорения.

Неограниченное количество денег положения не спасают. Дети богатых родителей, так называемая «золотая молодежь», практически не вылезают из развлекательных мероприятий и, тем не менее, испытывают жесточайшую скуку и разочарование в жизни.

Фактически у них, как и у заключенных, отбывающий длительные сроки лишения свободы, жесточайший сенсорный голод. Поэтому возникает много сходного в поведении.

Например, разработан кодекс поведения, который необходимо строжайшим образом соблюдать. Несоблюдение ведет к потере статуса и поражению в правах. У зэков такой «опущенный» именуется «чмо», у золотой молодежи - «замкадыш».

Впрочем, терминология имеет устойчивую тенденцию к слиянию и полному отождествлению.

2. Алкоголь и наркотики

Еще один способ получения эндорфинов (гормонов счастья) - введение их в организм искусственно.

Ну, в самом деле, если положительные эмоции не вырабатываются у человека естественным путем, а жить без них невозможно, значит…

Именно поэтому лечение алкоголизма и наркомании практически никогда не приводит к выздоровлению.

Перестав употреблять, алкоголик (наркоман) лишается источника гормонов счастья. А другого пути их получения он не знает.

Отсюда бесконечный возврат к пороку. И никакие уговоры, медикаментозные препараты или даже физическое насилие не помогают.

3. Экстрим

В этом случае человек сознательно подвергает себя опасности. Новизна ощущений дает интерес, а в случае, если удается выжить, происходит сильный эмоциональный всплеск - радость.

Положительные и отрицательные стороны движения экстремалов очевидны.

Из них получаются хорошие автогонщики, первопроходцы, покорители полюсов, горных вершин и космического пространства.

Но в случае сытого общества, когда первопроходцы не актуальны, экстрим вырождается либо в бессмысленное занятие, либо в преступление. Когда человек ставит на кон жизнь (свою или чужую) просто для развлечения.

4. Игромания

Ну, об этом виде эрзаца можно много не говорить. Эпоха повального распространения казино еще не завершена, многочисленные примеры проигравшихся, покончивших самоубийством или ставших преступниками, еще у всех на слуху.

5. Деньги

Самым ярким видом эрзаца являются деньги.

Дело в том, что человеку свойственно стремиться к счастью. Об этом мы уже говорили. Но поскольку до сих пор не удавалось дать этому понятию точного определения, возникло мнение, что те, кто имеет много денег, более счастлив чем те, кто их не имеет.

Отсюда эффект подмены: человек стремится к счастью, но вместо этого гробит жизнь на то, чтобы добывать деньги. Часто жертвуя при этом семьей, здоровьем, совестью… Предполагая, что в старости, когда на счету образуется кругленькая сумма, вот тогда он заживет. Вот тогда он компенсирует все потери…

Увы, поскольку деньги не эквивалент, а только эрзац счастья, сумма на счету всегда кажется недостаточной. Логика здесь такая: раз счастье не наступило, значит денег не хватает и надо продолжать.

И этот процесс бесконечный. Поскольку цель поставлена неверно, она недостижима.

Писатель Лев Пучков в книге «Сыч - птица ночная» отмечал:

«Как утверждают невропатологи и психиатры, старость у добытчиков денег долгой не бывает, поскольку в активный жизненный период они ударно гробят свою нервную систему и весь организм страшными нагрузками, вертясь юлой в борьбе за место под солнцем. Если не брать во внимание большие деньги, а объективно оценить полученный результат, им, талантливым, не позавидуешь: они не живут. Они, задыхаясь от вечного стресса, с хеканьем и выдохами натужными непрерывно прорубают себе дорожку в светлое будущее». До самой смерти.

Отсюда возникает ошибочное мнение, что счастье недостижимо.

Это не так.

Во времена пророков было сказано:

ПРИДЕТ ВРЕМЯ СОВЕРШЕННОГО ЧЕЛОВЕКА.

Время, когда каждый человек будет трудиться творчески, ибо в этом он становится подобен Богу.

В Библии сказано: «И сотворил Бог человека по образу Своему, по образу Божию сотворил его; мужчину и женщину сотворил их. И благословил их Бог» (Бытие, 1, 27-28)

Понятно, что здесь речь идет не о внешнем сходстве, а о сходстве по сути. Бог есть ТВОРЕЦ, и человек должен быть ТВОРЕЦ. Созидатель. Мастер.

Каждый мастер имеет свой Путь.

Пути не пересекаются.

Поэтому для Совершенного человека нет зависти, нет пустых амбиций.

Великий повар не может завидовать Великому скрипачу. Это бессмысленно. У каждого свой путь.

И нет необходимости что-то доказывать, демонстрируя: «Вот мне это дали, а тебе нет».

Математик Перельман отказался от премии в миллион долларов. Сказал: «Когда я работаю, я управляю Вселенной. Отстаньте от меня с вашим миллионом».

Важно! Когда Мастер работает, он подобен Богу. Зачем Богу миллион долларов? Это смешно!

Что же касается материального благополучия… Можете ли вы представить себе Великого Мастера бедным?

Мастер - подобен Богу. Как может Бог быть бедным?

Вывод:

С наступлением времени СОВЕРШЕННОГО ЧЕЛОВЕКА закончится предыстория человечества. И начнется его история.

История великих свершений, подвигов духа, невиданных открытий и творческих свершений.

Ибо правильно сказано: Человек рожден для счастья, как птица для полета.

Творчество дает ему крылья.