Тени южной ночи

Татьяна Витальевна Устинова

Тени южной ночи

— Тишина в студии! Моторы идут! Аплодисменты! Начали!

— Привет всем, кто любит хорошо поесть и вообще весело провести время! Как всегда, в студии ваш любимый шеф Толян Истомин, а в гостях у нас знаменитая писательница, автор многочисленных детективных романов Марина Покровская!..

В студии зааплодировали, пожалуй, с некоторым энтузиазмом.

Жизнерадостный толстяк в белом кителе — китель должен был означать, что здесь, на телевизионной кухне, он самый главный, — повернулся к знаменитой писательнице и поддал жару в свою и без того огненную улыбку.

— Ну чего?! Какое твое любимое блюдо? Небось, как у всех, — пельмешки с мазиком?

И захохотал.

Писательница, не ожидавшая такого энергичного начала, тоже изобразила некое хихиканье и проблеяла неопределенное — то ли согласие, то ли отрицание.

— Сегодня я научу тебя готовить! И вас всех заодно! — Шеф широким жестом обвел массовку. — Вы ж наверняка все тоже в основном пельмешками пробавляетесь, а заодно пиццей! Сейчас мы такую вкуснятину заделаем, что ты про свои детективы позабудешь напрочь! Кстати, как тебе в голову пришло романчики-то кропать? Ты как начала писать?

Писательница Марина Покровская — в миру Мария Поливанова, псевдоним Покровская был когда-то придуман издателем для «красивости», — поправила на взмокшем носу очки и глянула на ведущего в некоторой растерянности. Худшим кошмаром ее писательской жизни были вопросы «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?».

На них не было ответов, и самое глупое, что этих ответов никто никогда и не ждал, как этот самый ведущий, но ненавистные вопросы почему-то все равно задавали!

Словно подтверждая ее мысли, шеф неожиданно выхватил из стакана пучок зелени.

— Вот это, — и потряс пучком перед камерой, — самый ненавистный, ужасный враг любого вкусного блюда! Это… укроп!

Он повернулся к писательнице, сунул ей под нос ужасного врага любого блюда и взревел:

— В гарбидж его! Первым делом! Вон с моего стола!

Писательница несколько отшатнулась:

— Ку… куда?

— В гарбидж! Там ему самое место!

— А! — спохватилась Марина Покровская. — В мусор, я поняла!

Однако ни в гарбидж, ни в мусор бросать укроп не стала, а тихонько опустила пучок во внутренний ящик.

— А сюжеты?! — продолжал ликовать шеф. — Где ты берешь сюжеты?! Вот, например, можешь, не сходя с этого места, придумать детектив про меня?! Во, давай так! Я тебя научу готовить вкуснятину, а за это ты сочинишь про меня историю с убийством! Ну?! Идет?!

Писательница посмотрела на повара, полезла было пятерней в короткие вихры, что являлось верным признаком замешательства, но вместо собственных волос нащупала на голове некую зацементированную жесткую щетку.

…Ах да, ее же гримировали и сооружали прическу перед записью программы! Теперь ничего нельзя тронуть — ни голову, ни нос, ни щеку! Кругом пудра, помада и лакокрасочные изделия!

— Ну, чего?! Заднюю даешь?! Сюжетики-то в голову не идут?!

…Кулинарная программа пользовалась необыкновенной популярностью, ее смотрели и в интернете, и по телевизору. Попасть в нее считалось большой удачей, именно так объяснял писательнице Покровской шеф-редактор перед записью. А все благодаря неординарной личности ведущего. Он умел, как говорится, «завести» аудиторию и «держать» ее.

Личность ведущего сияла, как круг швейцарского сыра. Огромные лапищи, отмытые до розовой глянцевости, уверенно лежали на столе по обе стороны гигантской разделочной доски.

На Маню шеф посматривал довольно ехидно.

— Вот я и говорю, что еда поважнее книжек будет! Там, где растеряется писатель, хороший повар все возьмет в свои руки, приготовит блюдо, и блюдо будет — пушка-бомба!..

— Да почему же растеряется, — проблеяла писательница Покровская. — Ничего и не растеряется. Ну вот, например…

— Ну вот, например! — перебил ведущий и захохотал.

Маня Поливанова набрала в легкие воздуха и выпалила:

— Утром ваш редактор приезжает сюда, в студию, и обнаруживает, что ведущий лежит мертвый во-он в том углу, за камерой, — и Маня показала, в каком именно углу лежит предполагаемый труп ведущего.

Зрители повернули головы и вытянули шеи. Шеф тоже оглянулся.

— Вызывают наряд, но оказывается, что ничего криминального, ведущий помер от… от сердечного приступа, — продолжала тараторить Покровская. — Однако редактор точно знает, что, во-первых, ведущий никогда не страдал сердечными болезнями, а во-вторых, вчера поздно вечером они вместе уехали с площадки, и непонятно, зачем он явился в студию раньше всех. Ведущий всегда приезжает последним! Редактор… кстати, как ее имя?..

— Наташа, — подсказал шеф отчего-то тихим голосом.

— Так вот, Наташа расспрашивает охранников на вахте, в котором часу ведущий приехал на работу. Ведь сейчас везде камеры! Оказывается, его машина через КПП не проезжала, а зайти внутрь можно по карточке, и время входа не фиксируется. Наташа обращается к… ну, допустим… к Кристине. Кристина — директор программы, и у них с ведущим когда-то был роман. Та рыдает и толком ничего объяснить не может. Наташа отправляется в гримерную ведущего, но там почти нет личных вещей, только раздолбанные кроссовки и новенькие женские туфельки, очень шикарные!.. Наташа внимательно осматривает туфельки и…

— Ладно, верю, — перебил шеф-повар. Вид у него был озадаченный. — Сочинять ты могешь!

— Могу, — с облегчением согласилась Маня, словно получившая некий зачет.

— Тогда давай вместе сочиним какую-нибудь вкуснятину! — Шеф нащупал привычный тон и покатил дальше, словно на цирковом двухколесном велосипеде. — Макарошки любишь? Только не ври! Макарошки все любят!

— И я тоже, — согласилась Маня.

— А грибы любишь?

— Да-а-а! — воодушевилась писательница. — Вы знаете, я живу довольно далеко от Москвы, сто пятьдесят километров! То есть я там всегда пишу книжки, и, когда пишу, тогда и живу. У нас заповедник и такие леса! Мы всегда летом ходим, но недалеко: очень легко заблудиться, и змей боимся, — а местные за много километров уходят. Самое главное — набрести на полянку с белыми! Если набрел, можно целую корзинку на одном месте собрать, и вот когда…

— Короче, ты грибник, что ли? Энтузиаст этого дела?

— Вы же спрашиваете о грибах, я и рассказываю!

— Да я просто так спросил-то, для сценария! А ты опять роман сочинила!

И повар с писательницей уставились друг на друга.

— Не надо было? — утончила Маня и покосилась на камеру.

Оператор смотрел в объектив, улыбаясь столь широко, что улыбка казалась шире камеры.

Надо мной смеется, решила Маня. Ну и ладно.

— Ты на меня смотри, — вернул ее шеф Толян Истомин. — И, как говорится, поехали дальше.

Он набрал в грудь побольше воздуха и вновь возликовал:

— Итак, это программа «Спросите шефа» и я, Толян Истомин, ваш любимый повар! Сегодня мы с писательницей Покровской сварим

Ассистентка махнула рукой, подала знак, и массовка приветственно зааплодировала.

— Ты капучино уважаешь, писательница?..

— Я кофе редко пью, чай как-то больше…

— Я те про Фому, а ты мне опять про Ерему! — Шеф вооружился ножом. — Капучино-суп, взбитый с молоком и сливками, с пенкой и тонкой грибной стружкой!.. Давай грибы чисть, а я пока лук нарежу. Лук можно кольцами, а можно мелко порубить, в данном случае нам неважно, все равно будем пюрировать!..

Маня знала, что по правилам кулинарных программ готовить должен не только ведущий, но и гость, чтобы не стоять молчаливым чучелом без всякого дела.

Однако на чужой кухне с непривычки ей всегда было трудно — она тыкалась в разные стороны, выдвигала все ящики подряд в поисках подходящих ножей и ложек, бесцельно открывала и закрывала дверцу холодильника. А тут еще и камеры, и зрители!..

Маня, поискав глазами грибы, придвинула к себе миску и принялась за них. Розовые лапищи шефа нарезали лук с ловкостью необыкновенной, и Маня сказала с завистью:

— Вот бы тоже так научиться…

— Ну, мил моя, чтоб так научиться, нужно двадцать лет на кухне отпахать! А ты небось и двадцати минут возле плиты не простояла.

Маня внезапно вспылила, с ней такое бывало:

— Слушайте, что такое?! Я вполне сносно готовлю и есть тоже люблю. И потом, у меня были две тети, я с ними выросла, а они готовить как раз не умели, и мне пришлось научиться…

Шеф посмотрел на нее с веселым изумлением, не прекращая работать руками:

— Во дает, да? У нас передача такая! Ты вроде как ничего не умеешь, а я вроде как тебя обучаю! Ты уж давай, того, соберись и подыграй мне! А то от тебя толку никакого.

Маня отчаянно покраснела под толстым слоем грима. И впрямь — это же шоу! И ей заранее все объяснили, все условия игры! А она постоянно дает маху!

Шеф задрал голову к потолку, густо увешанному осветительными приборами, штангами и стальными фермами, и крикнул в него:

— Моторы идут?

— Толь, мы не останавливали, — через некоторое время ответили с потолка.

— Короче, дальше едем. Ну, ты грибы почистила?

Маня с готовностью показала миску.

— Для нажористости можно шампиньонов добавить! Так в ресторанах всегда делают! Вроде суп из белых, а белых там с гулькин хобот на самом деле!

— Мы тоже добавим… для нажористости?

— А что ж! Может, писатели у нас в стране и богатые, но простым смертным суп из одних беляков дорого встанет!

— Да при чем тут богатые писатели? — опять некстати разозлилась Маня. — Я живу в деревне, кругом леса на многие километры! У нас все за грибами ходят, и, если белых меньше корзины принес, считай, зря проходил, время потратил!.. Мы ни сушить, ни солить не успеваем! Да еще соседи приносят!..

— Шампиньоны моют под сильной струей и моментально, — бодро перебил Толян Истомин, — иначе вместо грибного вкуса будет одно болото! Вот так, гляди!

Он открутил кран, зажал пальцем толстую струю воды, обдал Маню с головы до ног и вновь захохотал.

Зрители от души зааплодировали.

— А что ты думаешь, у нас производство опасное! — Толян с удовольствием смотрел, как Маня отряхивает воду с фартука и джинсов растопыренной пятерней. — И вода бывает, и огонь! Файер-шоу я тебе обещаю, когда фламбировать будем!

Маня стянула с носа очки и попыталась протереть краем жесткого фартука.

Ничего не вышло. Стекла остались мутными, в разводах.

…Анна Иосифовна, глава издательского дома, где печаталась писательница Покровская, то и дело выговаривала Мане за то, что она отвлекается от «главного своего дела», то есть литературной работы, и зачем-то шляется на никому не нужные программы, то и дело дает пустые интервью и соглашается на бестолковые встречи.

— Тебя и так все знают, — сердилась Анна. — Рядом невозможно по улице пройти, с тобой постоянно фотографируются и здороваются! Тебе не хватает славы? Мы можем купить рекламные площади в метро и развесить твои портреты, это обойдется издательству дешевле, чем твои опоздания к сроку!..

Маня винилась, кивала, сокрушалась, давала обещания никуда больше не ходить, но, когда на нее вновь начинали наседать, неизменно соглашалась, потому что отлично понимала, что журналисты тоже люди подневольные, им зарплата нужна, а хорошо бы и премия, а ей, Мане, по большому счету ничего не стоит прийти и… выступить.

Пожалуй, сейчас в студии с Толяном Истоминым она впервые от всей души осознала правоту Анны Иосифовны и поклялась себе, что больше никогда, ни за что!..

— Стоп моторы! — прогремело с потолка. — Поправьте гостье грим, а ведущему звук. Толь, чем ты там петлю все время задеваешь?..

Ведущий посмотрел на лацкан кителя, где был прицеплен петличный микрофон.

— А, блин небось це'почка болтается! — Он так и сказал, с ударением на первом слоге, и полез под китель.

— Ничего не делай, — заверещали с потолка, — сейчас Тема подбежит и сам поправит!

— Мне бы очки протереть, — мрачно сказала Маня гримерше. — Ничего не вижу.

Пока бегали за салфетками, пока запудривали потеки, пока приводили в порядок щетку на Маниной голове, ведущий прохаживался вдоль зрителей и рассказывал анекдоты.

Зрители от души восторгались ведущим.

Маня ведущего от души ненавидела.

— По местам, мы готовы! Толь, начинаешь с файер-шоу, мы подхватимся. Марина, чуть правей от себя. Еще. Еще. Нет, назад. Вот так. Моторы идут, аплодисменты…

Толян Истомин возликовал, словно кто-то переключил тумблер у него внутри:

— А файер-шоу я тебе обещаю, когда фламбировать будем. Ты знаешь, что это такое? Ну, когда фламбируют?

— Стоп! Стоп! — Грянуло сверху. — Толь, извини!.. У нас технические проблемы.

— Вот те на! Только разговорились, только в ритм вошли!

…Мане решительно не казалось, ни что «разговорились», ни что «вошли в ритм»!

Некоторое время они молча стояли перед роскошным кухонным столом.

Маня сняла очки и посмотрела — идеально чистые.

Операторы не шевелились за камерами.

— Перерыв, — сердито объявили во всех динамиках. — Ребят, у нас все пульты вылетели, будем перезагружать. Перерыв на час, возвращаемся в студию в тринадцать тридцать.

— У-у-у, — протянул Толян Истомин себе под нос и большими шагами вышел из студии, не оглянувшись на Маню.

— Массовка, — закричали откуда-то сбоку, — выхо-дим организованно! Можно пообедать и покурить, в тринадцать пятнадцать все собираемся возле входа в павильон.

— Пойдемте, — позвала Маню улыбчивая гримерша, — я вас провожу. У нас, между прочим, отличный буфет.

— Я домой хочу, — призналась Маня в спину гримерше. — Я думала, это все быстро будет…

— У нас на самом деле всегда быстро! Что-то у них случилось, напряжение, должно быть, скакнуло.

— Наверняка скакнуло, — сердито согласилась писательница. — Или упало! Теперь большой вопрос, когда они его поднимут.

Гримерша оглянулась на нее. Она была небольшого роста, очень изящная, здоровенная Маня возвышалась за ней, как гигантский сухогруз за лоцманской лодочкой в проливе.

Пролив, то есть коридор, заполнялся людьми, которые волнами вываливались из студии.

— Марина! Марина, можно селфи?..

— А мне автограф для мамы, она с детства вас читает!

— Ой, и моя читает, ей послезавтра семьдесят пять, вы вот тут черкните «С днем рождения!»…

— Марина, а по телевизору вы старше!

— А вы еще будете писать про Нику? Как ее? Ника Акимова! Я так ее люблю, напишите еще, Марина!..

Гримерша потянула писательницу за рукав:

— Сюда, сюда! Извините нас, пожалуйста!..

Захлопнулась одна дверь, открылась другая, и Маня оказалась в той самой комнате, где были ее вещи и где ждал…

— Волька, нельзя! Отстань! Нельзя, тебе говорят!

Небольшая белая свинка на упористых коротких ножках с шумом сверзлась с дивана, помчалась и стала прыгать на Маню.

Пол от прыжков сотрясался.

— Он прекрасно себя вел, — заметила гримерша. — А сейчас от радости разошелся.

Свинка на самом деле была вовсе не свинкой, а Маниной собакой породы мини-бультерьер. Маня везде и всегда таскала Вольку за собой, даже в командировки! Если ее приглашали выступать в другие города, она первым делом выясняла, можно ли приехать с собакой.

И, если нельзя, отказывалась наотрез.

Александр Шан-Гирей, большой русский писатель и мужчина Маниной жизни, считал, что Маня на своей собаке совершенно помешалась.

Маня потрясла пса за передние лапы, половила за хвост, потаскала за острые уши и спросила гримершу, есть ли у нее собака.

— Погибла, — ответила та. — Попала под машину. Никак не решусь завести.

Маня сочувственно покивала.

Писательское неконтролируемое воображение тут же нарисовало жуткую картину: Волька попадает под машину, и Маня тащит его бездыханное тело, и плачет, а собачьи лапы свисают и болтаются как-то так, что совершенно ясно — уже не помочь, не спасти…

…Да что ты будешь делать!..

— Как вас зовут? — очень громко спросила Маня девушку и изо всех сил обняла живого-здорового Вольку. — Я даже не спросила!

— Инна.

— Как прекрасно! — возликовала Маня. — Мою любимую стилистку тоже зовут Инна!

— Она на телевидении работает?

— По-моему, и на телевидении тоже!

— Тогда, должно быть, я ее знаю. Мы ведь все друг друга знаем.

— Инночка, а вы не знаете, есть ли надежда, что этот самый пульт починят?

Девушка засмеялась:

— Ну, конечно, починят! Другой вопрос — когда. Вот этого, наверное, никто сейчас не знает, даже инженеры.

Маня поняла, что влипла.

Издательница Анна Иосифовна, следившая за Маней, как мудрая орлица за птенцом-недоумком, «настоятельно рекомендовала» ей отправиться в «спокойное место» и дописать наконец давно обещанную книжку.

Она вчера так и сказала Мане, когда та пришла в издательство писать явку с повинной:

— Манечка, настоятельно рекомендую тебе уехать в устроенное, удобное место, собраться с силами, хорошенько поработать и сдать роман хотя бы к середине лета. Иначе мы опять не успеем к ярмарке!

«Настоятельная рекомендация» означала на самом деле строгий приказ.

— Ты полгода проболталась в Москве без всякого дела, — Анна смотрела прямо на нее и не улыбалась, Маня сидела на краешке кресла, ссутулившись и время от времени вытирая о джинсы потную ладонь. — Ну, если не считать делами твои телевизионные марафоны! Отправляйся и принимайся за дело.

Маня принялась суетливо врать, что как раз собиралась отправляться, ей только нужно обязательно заехать в банк за наличными, а это получится исключительно в среду, и корм купить для Вольки, а то он в деревне с голоду пропадет, так что в четверг она купит корм, так что в пятницу… или в крайнем случае в субботу.

Анна слушала недолго.

— Значит, решено, — подкрепляя слова, она легонько хлопнула по столу узкой ладонью, в солнечном луче полыхнул необыкновенный перстень. — Завтра Гена отвезет тебя на моей машине, чтобы не связываться с расписанием поездов. Наличные тебе сейчас выдадут в бухгалтерии, я распоряжусь. Корм для твоей милой собаки Гена купит завтра по дороге. Напиши вот тут, какой именно нужен.

…Таким образом, все пути к отступлению оказались отрезаны.

Утром явился водитель Гена, почти столь же ослепительно прекрасный, как и его лимузин.

На белоснежном кожаном сиденье лежал огромный букет влажных роз и стояла легкомысленная корзиночка с крышкой.

— От Анны Иосифовны, — пояснил Гена.

В корзине оказались лоточек с первой клубникой, кусок сыра, ломоть розовой, со слезой, ветчины, завернутый в пергаментную бумагу, палка салями, еще теплые белые булочки и бутыль красного вина.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Все это было бы просто прекрасно, если б Маня не дала давным-давно обещания сняться в этой самой кулинарной программе с Толяном Истоминым, где только что забуксовали какие-то пульты!..

И вот все наоборот, просто ужасно — Гена, розы и угощение ждут в машине.

Волька ждет в гримерной.

Анна на шестом этаже издательства ждет отчета о прибытии писательницы в деревню.

А Маня застряла на съемке неизвестно на какой срок!..

— А как узнать, скоро починят? — Она перестала чесать Волькину спину и с надеждой посмотрела на гримершу. — Может, мне сбегать в эту самую аппаратную?.. Поторопить?..

— Выгонят вас оттуда, Марина!

— Я писательница, меня просто так не выгонишь. Я не уйду.

— Сделать вам кофе из кофемашины?

…Почему-то на телевидении все непременно уточняют, что кофе из кофемашины!.. Как будто у них бывает еще какой-то!..

То ли дело в издательстве!

Анна Иосифовна в незапамятные времена организовала в самом укромном и недоступном для посторонних уголке солидного многоэтажного здания не то «чил-аут», не то «лофт» — в общем, нечто необыкновенное.

Поставила широкие диваны и разлапистые кресла, понавесила роскошных драпировок, настелила дорогих ковров, где-то отыскала турку, в которой до сих пор варит превосходный кофе «по-восточному» — в горячем песке.

Кофемашины Анна презирала, как нечто примитивное, массовое.

Она признавала только настоящее, качественное и превосходное!..

— А можно чаю? — попросила Маня и опять принялась за Вольку. — С лимоном и сахаром. Сахару побольше!..

— Вы едите сахар?! — ужаснулась гримерша Инна. — Это же нельзя и вредно очень! Сейчас никто не ест сахар и глютен!

— А я потребляю в больших количествах, — объявила Маня. — Мы пока на улицу выйдем, пописаем.

— Зачем же на улицу? — совсем потерялась девушка Инна. — Я вас в туалет провожу…

Маня

Писательское буйное воображение моментально нарисовало картину, как она выходит на стоянку, запруженную машинами и людьми с сигаретами и бумажными кофейными стаканчиками, деловито расстегивает штаны, оглядывается в поисках места поудобнее, присаживается и…

— Я собаку выведу, — Маня хрюкнула и опять захохотала, — вы уж про меня так плохо не думайте!.. Я чокнутая, но еще не окончательно!

Они выбрались из помещения — очень много людей, очень длинные коридоры, очень неожиданные повороты и очень крутые лестницы — на воздух.

Оказалось, что день в разгаре, солнышко светит, на небе облака, а на деревьях листва.

…В съемочных павильонах всегда отчего-то создается впечатление, что за окнами зима и ночь.

Небольшая толпа, состоящая исключительно из мужчин, раздвинулась, пропуская ее с собакой, и тот самый, у которого улыбка виднелась из-за камеры, отсалютовал, приложив ладонь к бейсболке.

Должно быть, операторы вырвались на волю, покуда инженеры чинят… что там они чинят?..

Волька навострил и без того остроугольные уши и натянул поводок — почуял уличные запахи и голубей.

Он терпеть не мог голубей и не успокаивался, пока не разгонял всех до единого, оказавшихся в поле его зрения.

Какой-то человек доставал из салона «Порше» нарядную коробку. Маня прошла было мимо, а потом оглянулась — уж больно хороша и задириста была машина! Над номером, вполне обыкновенным, красовалась еще одна табличка, один в один как номерная, но с надписью «ТОЛЯН».

Должно быть, знаменитый шеф прикручивает свое имя ко всему, что попадается ему на жизненном пути.

На кителе тоже было написано «Анатолий Истомин», очень красиво.

— Волька, не тяни так!..

Но пес тянул, и Мане пришлось проделать некоторое расстояние неуклюжим аллюром — левая нога, на которую она в прошлом году сильно упала, все еще давала о себе знать.

Волька разогнал голубиную стайку и наметил следующую цель — заросли сирени на краю гигантского асфальтрованного стояночного пространства.

Кусты шевелились и трепетали от воробьев.

Влекомая Волькой Маня почти врезалась в кусты и воробьев, бросила поводок и разрешила:

— Наслаждайся!

Пес только того и ждал: с треском полетели в стороны сухие ветки, воробьи плеснули в разные стороны, с березы во все горло каркнула ворона, кусты заходили ходуном.

Маня вздохнула.

Нужно бы Гене сказать, что они задерживаются на съемке, и пусть сам звонит Анне Иосифовне!

Или, может, отъесть немного ветчины от того невозможно аппетитного куска, который ожидает в машине?..

Впрочем, если отъесть, кусок уже не будет таким нарядным и по-магазинному свежим!

А ведь смысл гостинца вовсе не в куске ветчины!

Смысл не только ветчины, но и жизни, считала Маня, в том, чтобы приехать домой, скинуть туфли, расшвырять надоевшую за день «городскую» одежду, умыться, — и непременно ледяной водой! — напялить льняное платье до полу, выдать Вольке фураж, затеплить лампочку на веранде и только после всего этого развернуть хрустящий пергамент, достать белую булку, распластать на ней толстый ломоть ветчины и…

…«Ты вся состоишь из дурацких фанаберий! — хватался за голову мужчина ее жизни и большой русский писатель Александр Шан-Гирей. — Ты ничего не можешь сделать по-людски, тебе обязательно нужно наворотить вокруг любой ерунды… историю с продолжением! Ты рубль не в состоянии из кошелька достать просто так, ты должна себе объяснить, откуда у тебя в кошельке взялся рубль, почему он олимпийский, как он к тебе попал, кто до тебя держал его в руках и как его чеканили на Монетном дворе!»

«Ну и ладно, — оправдывалась Маня, — ну и что? Ничего же нет плохого! Мне просто так интересней!»

«Прекрасно! — восклицал Алекс. — Тебе так интересней, а меня уволь, уволь! Я устал от твоих благоглупостей!»

— Я устал от твоих приставаний! — громко сказали совсем рядом, за кустами, в которых продолжал резвиться Волька. — Зачем ты сюда-то приперлась?! Сидела бы в своем Пятигорске, ты ж его обожаешь, жить без него не можешь!

Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.

Как?!

И он здесь?!

Объясняется с кем-то в сирени?!

— Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!

…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!

— Толь, да я просто так прилетела, — сказал женский голос очень грустно. — Скучаю я. Столько лет…

— А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!

— Какой ресторан? — словно бы оживилась женщина.

— Такой! «Васильки», помнишь?

— Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!

— Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!

— Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!

— А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!

— Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!

— Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили — и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!

Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.

На Маню он не обратил никакого внимания.

Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину — все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..

Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.

Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.

— Марина Алексеевна! Чаю не хотите?

Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.

— А откуда у вас чай, Гена?

Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.

— У нас с собой всегда небольшой несессер. — И он принялся возиться внутри. — Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.

— Никаких сомнений, — пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.

В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке

— Вот эти с лососем, — проинформировал Гена, — а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала — жизнь улучшалась на глазах.

Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне — должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером — и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

— Я сама отгоню! — крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора — там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

— Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

— Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

— А марал на Алтае как на Димана попер?!

— Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась — ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу — придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают…словас ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место — что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, — устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. — Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо — кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость — правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем — конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек — что самый настоящий, что книжный — живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность — на изгиб и на излом, — самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю — и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

— Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!

— Вот и отлично, — бодро сказал водитель Гена. — А то Анна Иосифовна беспокоится.

Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.

Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь — нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..

В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол — Мане хотелось проверить некую теорию.

В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…

Маня хихикнула.

На другой было красиво написано «ТОЛЯН».

Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.

— Вы заблудились? — с ходу начал он, завидев Маню. — Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.

— Прекрасно, — похвалила Маня директора.

— Нам бы с вами договор подписать, — продолжал парень озабоченно. — Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.

— Да я подпишу, не переживайте.

— Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.

— Меня давать можно.

Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».

— У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.

— У себя.

— А Эдик коробку принес? Из багажника?

— Вроде принес, но ты у самого спроси!

Тут всунулась писательница:

— А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?

И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.

— Когда как, — наконец признался директор программы.

— Но в целом ничего, бывает хуже!.. — подхватила редакторша. — Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!

— А мне бы автограф, — сказали рядом. — Можно?..

Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.

— С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…

— Да не ваш, — немного обиделась хорошенькая девушка, — мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?

Маня покраснела до ушей.

Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа

— Я зайду, да? — и хорошенькая протиснулась плечиком.

— Нет, извините, — опомнился Саша. — К ведущим в гримерки заходить нельзя.

— А может, мне можно? — улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. — Ну, пожалуйста!..

Тут вмешалась редакторша:

— Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.

— Я все-таки зайду, — решила хорошенькая, не слушая. — Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!

— Да нельзя же!..

— Вы из массовки? — вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.

— Почем вы знаете?

— Красивая очень, — объявила Маня, увлекая девушку за собой. — И нарядная. Здесь таких не бывает.

Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящихбосоножек,волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.

— Да самая обычная, — произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. — Платье как платье. А что такое?

Маня продолжала увлекать ее по коридору.

— Понимаете, — принялась задушевно объяснять она, — здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!

Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.

— Разве вы такая?..

— Нет, — согласилась красавица, — совсем не такая! А как вас зовут?

— Марина Покровская, — представилась Маня. — А вас?

— Соня Крузенштерн.

— Какое красивое имя! — Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. — Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?

— Да, да! Где шеф Толян ведущий!

— Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.

Маня скроила улыбку и бросилась наутек.

— Спасибо вам, Марина, — сказал догнавший ее директор Саша. — А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!

Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.

— Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? — вдруг удивился Саша.

— Она на меня и не смотрела, — объяснила Маня. — Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..

Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:

— Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! — Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором — пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. — Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..

— Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!

— Коробку, — не моргнув глазом, сказала уборщица. — А кто ее туда бухнул, понятия не имею!

— Куда?!

— Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..

— Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.

— Да говорю же, не я ее туда определила!..

Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.

— Как ее зовут? Уборщицу?

— Вообще, Кора, — Саша улыбнулся. — Конкордия — полное имя.

— Впишу в роман, — решила писательница Покровская. — И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

— Почему?!

— Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

— Вы внимательная.

— Работа такая, — пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

— Вот скажите, — тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, — ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

— А как же говорить? — удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

— Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

— А если баран — женщина, стало быть, баранка, — подхватила Маня, — или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

— Вы шутите? — уточнила Инна спустя некоторое время. — Да?..

— Да, — призналась Маня, — шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

— А все сейчас говорят, что…

— Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! — вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. — Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

— Что вы говорите? — опять уточнила Инна.

— Ничего, — буркнула Маня. — Я молчу. Вам послышалось.

— А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша — видимо, нынче правильно говорить «гримерка» — вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

— Стойте! — закричала Маня Поливанова. — Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно

Все отшатнулись в разные стороны.

Маня подошла и наклонилась.

Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.

— Вызывайте все службы, — отчеканила Маня. — Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.

Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.

— Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!

— Еще не хватает!

— Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось — прокуратура, врачи, менты, следаки!..

— Маня, прошу тебя говорить по-человечески.

— Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!

— Ты писатель. — Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. — Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.

— Что вы, — перепугалась писательница Покровская, — не нужно себя посвящать… заботам…

— Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.

— Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.

— Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.

— Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!

— Да, — вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. — Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.

— Чего не понимать?! — тяжко поразилась Маня. — Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?

— Станок первопечатника — это я, — продолжала Анна тем же тоном. — Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!

Маня смотрела на издательницу во все глаза.

Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.

— Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.

— Кто… не станет? — осторожно спросила Маня.

Анна махнула рукой с досадой:

— Какие глупости ты спрашиваешь!

— И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?

— Вселенная, — отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. — Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.

Воцарилась пауза.

— Анна Иосифовна, — наконец заговорила изумленная Маня. — Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?

— Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.

…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!

— Видишь ли, — продолжала издательница, — я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?

— Куда — сюда? В издательство?..

— Нет, в наш мир. В нашу жизнь.

Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову — признак крайней растерянности и душевной смуты.

Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.

Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.

— Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.

— Чего именно?

— Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?

Анна перевела на нее взгляд.

— Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.

— Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?

— Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.

— Да, но Алекс утверждает, что моя писанина — треш для болванов!

— Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.

— И что мне давно нужно бросить писать!

— Маня, тебе давно пораначатьписать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.

— Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!

— Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.

— Зачем?! Алекс говорит, что…

— Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.

— Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.

— Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!

Маня совсем растерялась.

И призналась:

— Я не знаю.

— Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.

Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.

— Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!

— Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.

Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.

Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.

— Ты должна уехать, — не оборачиваясь, отчеканила Анна. — Подальше. Я все знаю. Из своей деревни ты моментально примчишься обратно и будешь заниматься чем угодно, только не романом.

«Чем угодно» означало, что Маня опять затеет детективное расследование. Должна же она узнать, кто задушил бедолагу Толяна Истомина подушкой в собственной гримерной!..

Почти на глазах сотни человек!

И Маня почти предсказала убийство!..

— Куда ты хочешь поехать?

— А?

— Я спрашиваю, куда тебе хочется поехать? Может быть, на море? В Сочи сейчас слишком жарко и многолюдно, зато в Калиниграде прекрасно. И Балтика, на мой вкус, гораздо приятней теплых морей.

— Анна Иосифовна, не выдумывайте. Никуда я сейчас не поеду, у меня… и денег нет, я почти год не пишу.

— Зато у меня есть деньги, — перебила Анна. — Итак, куда?

— Анна Иосифовна…

— Маня, я прошу тебя, не отнимай у меня время. Я и так бесконечно тобой занимаюсь! Если и я перестану работать, мы все пойдем по миру.

— Это точно…

Некая мысль грозовой молнией… нет, лучше быстрокрылой ласточкой… нет, пожалуй, падающим метеором промелькнула в писательской голове.

Это была не совсем добропорядочная мысль, пожалуй, даже постыдная, но Маня набрала воздуха и выпалила:

— Я хочу поехать в Пятигорск.

Анна, ничего не заподозрившая, живо оглянулась:

— Именно в Пятигорск? Не в Кисловодск? Там прекрасные санатории.

— Слишком жарко и многолюдно.

— Ты думаешь, в Пятигорске прохладней?.. — Анна вернулась за стол и принялась записывать. — На самом деле, это интересно. Я только три дня назад получила приглашение на открытие прелестной гостиницы. Постой, как же она называется? Одну секунду. Да, вот. Отель «Лермонтовские ванны».

— Вы бываете в Пятигорске? — поразилась Маня.

— Каждый сентябрь, — ответила Анна как ни в чем не бывало. — Российский фонд культуры проводит там превосходный форум, я никогда не пропускаю. А что тебя удивляет?

Маню удивляло в Анне… все.

Сколько лет она знала свою издательницу, столько лет удивлялась!

Вот и Пятигорск, пришедший Мане в голову только что, оказался знакомым и давно освоенным Анной местом.

Должно быть, если бы писательница выказала желание отправиться на остров Итуруп, оказалось бы, что у издательницы там давно присмотрен прелестный домик на берегу Тихого океана и есть знакомый капитан, готовый в любую минуту выйти в море, чтобы писательница смогла в свободное от работы время заняться промыслом палтуса!..

…Может, в мире и впрямь есть какая-то другая логика, не та, что у всех на виду? Может, он и впрямь устроен удобно и надежно?.. И совсем не так плохо и страшно, как кажется?

— Анна Иосифовна, — спросила Маня вкрадчиво, — вы что, в Пятигорске всех знаете?..

— Нет, только мэра, очень толковый молодой человек. А почему ты спрашиваешь?

Маня спрашивала потому, что ей решительно не хотелось встретить там каких-нибудь Анниных знакомых!

— Я ему позвоню, — продолжала Анна, — чтобы за тобой там присмотрели и ты ни в чем не нуждалась.

— Не нужно, пожалуйста! Я вас умоляю! Ну, правда! Мне всегда так неловко, когда за мной… присматривают!..

Анна нажала кнопку на переговорном устройстве:

— Леночка, поторопите чай. И запишите, пожалуйста, билет в Минеральные Воды на Марию Алексеевну Поливанову, бизнес-класс, не забудьте доплатить за собаку. Машину, чтобы встретили в аэропорту. В Пятигорске в отеле «Лермонтовские ванны» люкс с завтраком, окна на гору, а не на променад. Допустим, на послезавтра.

— Анна Иосифовна, я не успею!..

Та и ухом не повела.

— С открытой датой, мы не можем быть уверены, что Мария Алексеевна закончит книгу в какой-то определенный день. Лена, минут через двадцать соедините меня с директором отеля, а потом с мэром Пятигорска. Пока все, спасибо.

— Ничего себе, все, — пробормотала Маня и повесила голову.

Теперь, когда Пятигорск стал неотвратимой реальностью, а не быстрокрылой ласточкой, промелькнувшей у нее голове, затея показалась ей дикой.

— Там сейчас жарко и просто прекрасно, — Анна улыбалась. Она была уверена, что идеальное решение найдено. — Бери сарафаны и шляпы. И льняные костюмы. И все для минеральных ванн. В Пятигорске отпускают целебные ванны, ты как раз подлечишь свою ногу.

— Анна Иосифовна!

— Обязательно наведайся к Лермонтову. Домик совсем рядом. Я позвоню директору музея и…

— Анна Иосифовна!

— …тебе дадут лучшего экскурсовода. Его зовут Даниил, он большой дамский угодник и знаток своего дела. И, пожалуйста, не забудь передать мой поклон и привет.

— Экскурсоводу?

— Михаилу Лермонтову, — сказала Анна и улыбнулась.

— Господи, что это за место?!

Маня нащупала кнопку и опустила стекло.

В лицо ударили жаркий воздух, музыка, громкий говор, гудки машин, звуки аккордеона, запахи цветов и дыма мангалов.

— Так это и есть Цветник, — водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида. — Вы здесь живете!

— В Цветнике?!

— Да, по правую руку.

Маня никогда не видела таких чудес — может быть, только в фильмах пятидесятых годов прошлого века, где герои отправлялись «на воды»!

В обе стороны от вымощенной брусчаткой улицы расходился то ли бульвар, то ли парк, запруженный гуляющими в шляпах, парусиновых брюках и легких платьях. Все люди казались загорелыми и веселыми. Буйство цветов невозможно было осознать — они казались смоделированными на компьютере, ибо в реальной жизни такого просто быть не могло. С левой стороны возвышался островерхий, почти готический дом с бронзовой вывеской «Кофейня…» и какая-то греческая фамилия — Маня не успела рассмотреть, — а за ним еще один замок, голубой, летящий, тонкий!.. На лавочках сидели дамы под кружевными зонтами и мужчины, занятые шахматами и нардами, словно вокруг не было никакой толпы! Человек в белом картузе наяривал на аккордеоне «Миллион алых роз», вокруг него стояли несколько дородных теток и пели хором. Разносчик, перекрикивая песню про розы, повторял нараспев: «Моррожено! Пятигорско моррооожено! Само вкусно в мире морожено!»

Мане немедленно захотелось мороженого!

…Да, но как и где она станет жить и писать свой роман, когда вокруг… такая бурная жизнь?!

— Да мы уже приехали, — словно угадал ее мысли водитель. — Можно выходить. Вещи я принесу.

Маня начала неловко выбираться из салона.

— А куда идти?

— Во-он, видите?

Маня посмотрела, куда он показывал.

Длинное одноэтажное здание с высокими усадебными дверьми, треугольной классической крышей, выстроенное словно из итальянского яркого и веселого камня, имело два крыла и располагалось ближе к горе, движение и гомон толпы не достигали ее. На узких клумбах, обрамляющих вход, тоже буйствовали неземной красоты цветы.

«Лермонтовские ванны» — название на фронтоне набрано скромным золотом.

…Да уж.

Разумеется, Анна Иосифовна не могла не знать о существовании такого прекрасного места!..

«Объект культурного наследия» — было написано на табличке возле одной из дверей.

Впрочем, и без таблички было

Маня вздохнула — она всегда нервничала, приезжая в незнакомые места, не знала как себя вести, начинала слишком быстро говорить и слишком горячо благодарить, — вошла в прохладный, в меру мраморный холл и поднялась по ступенькам к конторке.

Дальше все пошло как-то само собой и без всяких усилий с ее стороны.

На помощь девушке, которая приняла у Мани паспорт, прибежала молодая симпатичная дама, назвалась Ольгой и захлопотала:

— Ваш люкс — номер восемь, я сейчас вас провожу и все покажу, вот ключ. Совсем рядом с вашей комнатой процедурные кабинеты, у нас минеральные ванны, самые настоящие. Вы знаете, когда Лермонтов приехал к нам, у него как раз разыгрался ревматизм, его почти вынесли из коляски на руках, и нашими водами он совершенно излечился.

Она говорила так, словно больной Лермонтов приехал на той неделе, а к этой уже, слава богу, выздоровел.

— Я вам настоятельно рекомендую не пропустить курс ванн, если, конечно, нет противопоказаний. Вода обладает очень сильным действием, с ней нужно осторожно. Завтраки вон в той стороне, там ресторан; как видите, это другое крыло, в корпусе у нас тихо. Хотите взглянуть? Или лучше приходите обедать, с дороги всегда хочется есть.

Маня согласилась, что хочется.

— Вашей собаке мы приготовили матрас, миски и приветственную открытку.

— Правда?! — поразилась Маня. — Я непременно ему прочту. Вы не беспокойтесь, он хорошо воспитан и соблюдает тишину. Он ничего не порвет и не испортит.

— Я совершенно не беспокоюсь, — уверила Ольга. — Если вам понадобится парикмахерская или маникюр, сразу же обращайтесь, мы решим все вопросы. Вот пароль вай-фая. Бювет чуть повыше, на горке, здесь раньше тоже были, но сейчас закрыты. По соседству отличный ресторан, если вам надоест у нас, — называется, сами понимаете, «Печорин».

— Понимаю, — согласилась Маня.

— Вообще у нас в городе очень вкусно. Я так говорю не потому, что здесь живу, а потому, что это правда! — Ольга засмеялась. — Обязательно поешьте баранины. И зелень, сейчас самая пора зелени!

Маня сглотнула голодную слюну.

— Ну, пойдемте, вы устали, а я только болтаю. Тимур, помогите нам с вещами.

Через пять минут Маня с Волькой остались одни в просторном прохладном номере, где и вправду было очень тихо, словно они оказались в ущелье.

Первым делом Маня осмотрела роскошный письменный стол, немного похожий на тот, что стоял в кабинете Анны Иосифовны в издательстве: массивный, как слон, с резными бортами, латунными ручками, бронзовым чернильным прибором — кит, выглядывающий из бурных вод.

Видимо, предполагалось макать перо в его разинутую пасть.

Маня немедленно начала рыться в портфеле — она никогда не носила дамских сумок, только рюкзаки или вытертый до лысин замшевый портфельчик, — отыскала ручку и воткнула в пасть кита.

Стол сразу приобрел обжитой и «писательский» вид.

— Ну, привет, — сказала ему Маня. — Что-то у нас с тобой выйдет?.. Или ничего не выйдет?..

Стол загадочно безмолвствовал.

Волька полакал воды из миски, задрал башку и посмотрел на Маню свинячьими глазками.

— Тут тебе открытка, — сообщила ему хозяйка, — ну, и мне тоже есть. Но сначала прочтем твою. «Уважаемая собака Волька, рады приветствовать вас в нашем отеле. Надеемся, пребывание у нас в гостях придется вам по душе. В случае необходимости просим обращаться к нам по любому вопросу». Так, теперь моя. «Уважаемая г-жа Покровская, рады приветствовать вас в нашем отеле. Надеемся, пребывание у нас в гостях…» — Маня наклонилась и схватила Вольку за ухо. — Все то же самое. Интересно, они сами придумали или Анна им велела?..

Она походила из комнаты в комнату, посмотрела во все окна: очень близко — казалось, протяни руку и дотронешься — горбился бок коричневой и зеленой горы, весь в трещинах и проросших цветущих кустах.

…Так странно!

Ей, Мане, предстоит прожить здесь какую-то совершенно новую, особенную жизнь, бок о бок с этой горой, от которой веет прохладной влагой — так вдруг придумалось, — с буйством цветов, с дядькой, наяривающим на аккордеоне, со всеми непривычными и новыми людьми, деревьями, пейзажами, южными запахами!

Что-то она здесь напишет? И напишет ли?..

Кажется, Лермонтов любил Кавказ и много здесь писал. Впрочем, как большинство плохо образованных людей, Маня почти ничего о Лермонтове не знала, кроме того, что мать его рано умерла, что вырос он на руках у бабушки, потом написал «На смерть поэта», уехал в ссылку и его убил Мартынов в Пятигорске.

Ей вдруг стало невозможно жаль Мишу Лермонтова двадцати семи лет от роду. И осиротевшую бабушку его!

Бедный парень, как его угораздило ввязаться в какую-то глупую дуэль? И тот, второй? Зачем он его… убил? Наверняка они все друг друга хорошо знали, уж мог бы простить мальчишку!..

У Дантеса была цель — убить, и он Пушкина убил, а у Мартынова?.. Была ли какая-то цель?

— Нам нужно запастись книжками про Лермонтова, — сообщила она Вольке. — Мы невозможно серые, ужас просто! Стыдно так уж совсем ничего не знать! Сходим в книжный магазин! Как ты думаешь, в Пятигорске есть книжные?

Волька об этом не думал, но готов был сопровождать хозяйку хоть куда.

— Но первым делом мы разложим вещи.

Волька скроил кислую мину. Лучше бежать на солнце и пугать в кустах птиц.

— Потом примем душ!

Волька закатил глаза. Лучше гулять по дорожкам и брехать на всех встречных собак.

— А потом… потом мы разыщем бывшую жену убитого повара Толяна Истомина!

Волька сел на задницу. Лучше есть шашлык под полотняными зонтами и пить из миски ледяной нарзан!

— Нет, нет, именно так мы и сделаем!

Маня понятия не имела, как станет искать бывшую жену Толяна — разве что в интернете, там теперь каждый-всякий оставляет следы, которые непременно приведут куда-нибудь.

Да и Пятигорск — город не слишком большой, а Толян — знаменитость, может, кто-то знает и его жену тоже…

Впрочем, как и Вольке, ей не хотелось торчать в номере, возиться с вещами, аккуратно, в ряд выставлять босоножки и шлепанцы!..

Но еще в Москве Маня дала себе обещание начать новую жизнь: стать дисциплинированной, волевой, разумной, придумать расписание и строго ему следовать, утвердить норму выработки — десять страниц в день, и ни строчкой меньше!

В конце концов, Анна Иосифовна не может и не должна возиться с писательницей Покровской, ибо та постыдно не способна отвечать за себя!

Значит, нужно изжить все недостатки и обратить их в достоинства.

Всего и делов-то!..

Осознавая собственную правильность, Маня принялась доставать из чемодана вещи, развешивать и раскладывать, вскоре дошла до костюма из зеленого льна, самого

Быстро переоделась, сунула ноги в полотняные тапки, нацепила соломенную шляпу с полями, подарок Анны, взяла Вольку на поводок и вышла из номера, стараясь не оглядываться на раззявленный чемодан.

…В конце концов, неразобранный чемодан еще не означает поражения!..

На улице было так жарко, что поначалу ей показалось, что она попала под горячую струю вытяжки из кухни!..

Лоб и затылок моментально вспотели, из-под волос по виску поползла капля.

Волька фыркнул. Покрутил башкой.

Маня немного постояла, привыкая, а потом пошла потихоньку в сторону аллеи, по которой непрерывным потоком текла разноцветная, веселая и шумная толпа.

…Интересно, куда и откуда идут все эти люди?..

— Пятигорррско моррррожено! — послышалось издалека. — Само вкусно морожено!..

Маня купила стаканчик, откусила и зажмурилась от счастья. Ах, как вкусно, как отлично!..

Волька, присмирев от обилия запахов, звуков, движения разномастных ног, шел рядом очень смирно.

…План, план! Нужен план!..

— Простите, вы Покровская? Нина, иди сюда! Валечка! Тут Марина Покровская гуляет!.. Можно с вами сфотографироваться?

Маня промычала согласие, во рту у нее был изрядный кус мороженого.

— Вы тоже на воды приехали, да? Мы тут каждый год! Раньше в Кисловодск ездили, а теперь в Пятигорск, здесь толпы нет!

Маня изобразила изумление: как нет, а вокруг-то что же, если не толпа?

— Валя, вот так вставай! Нина, а ты с той стороны! Ой, какая собачка замечательная! Это какая порода? А потом со мной отдельно, можно?

Люди вокруг притормаживали и смотрели, и Маня точно знала, что будет дальше.

Дальше придется или спасаться бегством, или до вечера давать гастроли.

Дамы разместились вокруг, писательница скроила особую писательскую улыбку, приготовившись сразу после фотосессии броситься наутек, но не тут-то было!..

— Марина, и с нами, можно? Вот уж не ожидали!

— Мы сами из Москвы, отдохнуть приехали, а тут вы гуляете! Чудеса просто!

— А мы с Краснодара!

— А это какая? Маринина, что ли?

— Да нет, Марина Покровская!

— А Маринина какая?

— Ты другая!..

Минут через сорок мокрая, красная Маня, раздав автографы и сфотографировавшись со всеми детьми, бабушками и подругами, все же сумела выбраться на боковую аллею.

Плюхнулась на лавочку и принялась обмахиваться шляпой.

…Господи помилуй!..

Может, Анна Иосифовна права и людям действительно интересны и нужны ее дурацкие книжки?..

— Тяжело приходится? — Рядом с ней на лавочку присел какой-то человек. — Бремя славы?

Маня перестала обмахиваться и посмотрела.

Человек как человек. По-южному худой и загорелый — загар именно такой, каким бывает у южан, ровный, обветренный, без красноты и воспаленной от солнца кожи. Джинсы, голубая льняная рубаха. Ничего особенного.

— Вы меня знаете?

— Кто же вас не знает? Вы писательница Покровская.

— А вы?

— Меня зовут Даниил, я работаю в музее Лермонтова.

Маня встрепенулась.

— Экскурсоводом?

Даниил засмеялся:

— Иногда бываю экскурсоводом тоже! Когда попросят. Но вообще я научный сотрудник.

— Вы-то мне и нужны! — объявила Маня Поливанова. — Анна Иосифовна, наша издательница, сказала, что я должна непременно пойти на экскурсию в домик Лермонтова и непременно с вами!

— Не знаю никакую Анну Иосифовну, но экскурсию проведу, если хотите.

— А где этот домик?

Даниил махнул рукой куда-то в сторону:

— В двух шагах. Но у меня сейчас обед, я вышел пройтись немного. Вы сегодня хотите?

Маня решительно не знала, когда именно она хочет пойти в домик Лермонтова.

— Представляете, когда тут жил Михаил Юрьевич, это была самая окраина города. Он писал, что нанял дом у подножия Машука, дальше дороги нет. А сейчас!

— Да-а-а, — глубокомысленно протянула Маня. — Как все изменилось!

— Вы любите его стихи?

— Я очень мало знаю, — призналась писательница. — «Тучки небесные, вечные странники», «под ним струя светлей лазури», «погиб поэт, невольник чести», «нет, не тебя так пылко я люблю».

— Вы полно всего знаете!

— Всего по одной строчке!

— Приходите, когда надумаете, — заключил Даниил, поднимаясь. — В понедельник у нас выходной, а так в любой день. Спросите меня, я сделаю вам экскурсию.

Маня проводила его глазами.

…Как, должно быть, надоели ему экскурсанты и эта самая «струя светлей лазури», которая только и помнится из школьного курса! Как много всего он знает — люди проводят жизнь в таких музеях исключительно потому, что им нравится человек, во имя которого они работают. Они знают о нем все, каждую подробность, но приходится в тысячный раз повторять распаренным, торопливым, озабоченным исключительно графиком работы бювета туристам одно и то же!

Нужно написать роман о музее и экскурсоводе!

Пусть там случится ужасное преступление, и такой вот Даниил разберется во всех хитросплетениях и распутает все узлы!

— Ну что? Обедать, Волька?

Куда бы пойти? В первый день в городе всегда трудно найти хорошее место, которое потом полюбится и станет своим настолько, что в другие места, пусть они сто раз прекрасны, уже не захочется идти, ибо есть свое, обжитое!

…Или как правильно сказать? Объеденное?

Маня решила, что искать такое место сейчас нет времени, и отправилась обратно в сторону «Лермонтовских ванн» — там же есть свой ресторан!..

Они расположились на улице в плотной тени зонтов, но все равно жарко было невыносимо. Под потолком веранды лениво крутился вентилятор, от него чуть веяло прохладой, словно струя родниковой воды разбавляла теплое течение.

От жары, запахов, цветов в корзинах, белых скатертей и полосатых стульев ей вдруг стало весело и как-то свободно.

…Давно забытое чувство.

В последнее время Мане все время было грустно и тесно, словно ее втиснули в клетку и она в ней живет, ходит, спит, ест! Руки прижаты, голову не повернуть, широко не шагнуть.

Она давно ничего не писала — никак не получалось, ну вот ни слова!

Алекс ее то хвалил за это, то ругательски ругал — с равным энтузиазмом.

«Не нужно писать, — внушал он Мане, — все равно то, что ты пишешь, никому не нужно! Остановилась — и прекрасно, займись чем-нибудь осмысленным! Начни шить, что ли! Только не марай бумагу! Твои благоглупости всем надоели давно! Мир изменился до неузнаваемости!»

«Почему ты не пишешь?! — возмущался он в другой раз. — Кому же сейчас писать, как не тебе?! Люди разучились читать серьезную прозу! Они хотят хлеба и зрелищ! Так валяй свои романчики, чего лучше! Гонорары рекой потекут, тиражи прибавятся! Меня не читают, так хоть тебя будут!»

От его речей Манина клетка все сжималась, словно он закручивал некую проволоку, и она впивалась в Маню с каждым разом сильнее.

А тут вдруг Анна Иосифовна наговорила ей всякой ерунды о… предназначении!

Разве у нее, Мани Поливановой, писательницы Покровской, может быть какое-то свое предназначение?..

Человек поднялся из-за соседнего

Автограф, пронеслось у Мани в голове, или сфотографироваться. Бабушка, выросшая на моих книгах, упадет в обморок от счастья!

— Позвольте присесть?

Маня повернулась и кивнула.

— Вадим Дубов меня зовут.

— Марина Покровская.

Пришелец помолчал, разглядывая Маню.

Писательница занервничала.

— Вы очень красивая женщина.

Он словно заключение дал!

— Да что вы говорите?! — нервно удивилась Маня.

Она точно знала, что в данный момент вообще никакой красотой не отличается — ей жарко, волосы торчат, очки то и дело запотевают, ноги отекли и хочется вытащить их из тапок и пристроить на соседний стул, повыше.

— Я вас по телевизору видел в какой-то программе, — продолжал Вадим Дубов. — Вы чем занимаетесь?

— Э-э… пишу романы.

Он покатился со смеху:

— На досуге?

— Можно и так сказать.

— А к нам отдохнуть?

— Так тоже можно сказать, — согласилась повеселевшая Маня. — Отдохнуть и поработать.

Он словно дрогнул немного, она заметила.

…Что такое? Что его насторожило?

— В Пятигорске сейчас стало очень хорошо, — продолжал собеседник прежним светским тоном. — Правда, домик Лермонтова закрывается на ремонт, так что, если хотите успеть, поторопитесь.

— Надолго закрывается?

— Там будут перекладывать крышу, это дело небыстрое. В последний раз перекладывали лет сто назад, если не больше. Мы немного помогаем с финансами, поэтому я знаю.

— Вы работаете в Пятигорске?

— Живу и работаю. Не всем же в Москву ехать.

Подошла официантка, Маня спохватилась, что не посмотрела меню.

— Я вас угощу, — любезно предложил собеседник. — Я знаю, что нужно выбрать.

— Спасибо огромное, но я лучше…

— Точно говорю, лучше я! Вам понравится!

Пока он заказывал, Маня быстро оглядела его с головы до ног.

Светлый костюм, золотые часы, свежая стрижка, ботинки — Маня заглянула под стол, якобы для того, чтобы почесать Вольку, — замшевые тонкие мокасины на босу ногу, все как полагается.

Она была уверена, что он обут в сандалии и белые носки, и вот как промахнулась!..

— Я покажу вам город, если хотите, — продолжал Вадим, словно они были сто лет знакомы. — Можем на Бештау съездить или в Приэльбрусье. Там сейчас не так красиво, как весной или осенью, конечно, но если вы ни разу не были…

— Ни разу не была.

— Тогда вам понравится.

Маня Поливанова, решительно не привыкшая к ухаживаниям — за ней никто никогда не ухаживал, даже за Алексом она ухаживала сама! — пожала плечами.

— Спасибо, но мне правда нужно работать.

— Никуда не денется ваша работа! Что вы будете пить? Есть крымское белое вино, очень неплохое. Или вы итальянские предпочитаете?

Маня с восторгом выпила бы пива, но признаться в этом не решилась и попросила минеральной воды.

Холодной, газированной.

— Дамы сейчас пьют в основном теплую и без газа.

— Я еще сахар ем, — зачем-то сообщила Маня, — и чебуреки!..

— Тогда, может, все поменять? Если вы любите чебуреки! Сейчас вернем официантку и…

— Нет, нет, что вы! Я надолго приехала, еще успею!

— На двадцать четыре дня? — спросил Вадим с улыбкой. — Полный санаторный курс?

— Я приехала работать, — повторила Маня, и опять словно тень от вентилятора пробежала по его лицу. — Точно не знаю, на сколько! За двадцать четыре дня вряд ли управлюсь.

— На все лето?

Она пожала плечами.

Что-то в собеседнике ее тревожило, и она никак не могла понять, что именно. Он хорошо выглядел, был любезен и совсем не похож на курортного приставалу!

Хотя как именно выглядят приставалы, Маня не знала.

— Значит, организуем пикник, — объявил Вадим. — Возьмем повара, шашлыков разных, зелени, вина — и рванем в горы. Когда вы сможете?

— Как, мы уже едем на пикник?!

Принесли блюдо, на котором высился холм салата. У подножия холма были разложены молодые огурчики и крупная влажная редиска.

Маня сглотнула голодную слюну.

Очень хочется есть, но хватать из общего блюда и запихивать в рот еду — верх неприличия, так учили ее обе тети. Нужно дождаться, когда на стол будет подано все, что должно быть подано, и гости примутся за угощение.

Маня схватила редиску, даже посолить было некогда, и запихала в рот.

И замычала — ах, как вкусно!

— Вы впервые у нас? — Вадим наблюдал за ней с улыбкой.

Маня покивала.

— Я вам все покажу, — объявил он. — То, что обычно не показывают приезжим! Все валом валят в Провал и Лермонтовский грот, а нужно смотреть совсем другие места.

— Спасибо вам огромное, Вадим, — прожевав, сказала Маня. — Но мне правда нужно работать. И потом, у меня здесь… всерьез важное дело. Я не знаю, останется ли у меня время на пикники и походы.

— Останется, — уверил он. — Кстати, в каком санатории вы остановились?

— Непосредственно в этом, — Маня обвела рукой кругом. — В отеле «Лермонтовские ванны».

— Он совсем недавно открылся.

— Оно и видно. Там все новенькое, блестит еще!

…Все же ей хотелось, чтоб он ушел. Нет, он вроде бы очень приятный, но…

Есть в компании постороннего человека было неловко, очки то и дело сползали с потного носа, и приходилось их поддергивать, и можно было себе представить, во что превратилась от жары ее так называемая прическа!

«Ты совсем одичала в своей деревне, — говорил ей Алекс. — Давно пора вернуться в Москву! Ты вообще не видишь людей, а писатель должен быть среди людей и знать, чем они дышат!»

Впрочем, в другой раз он говорил, что «писатель должен схимничать и анахоретствовать», а Маня живет себе припеваючи, как барынька в усадебке.

Тут, как всегда, вмешалась Анна и велела Мане избавить себя от цитат из Алекса.

В голове все стихло.

Маня очнулась и посмотрела на собеседника.

— Так какие?

— Простите, я не расслышала.

— Какие именно книги вы пишете? Кулинарные?

Тут она вдруг вспылила, с ней такое бывало:

— Я пишу пособия для начинающих балерин и оперных теноров. Я, видите ли, в прошлом сама оперная певица и балерина! Наследница Сергея Лемешева и Агриппины Вагановой.

…Странное дело!

Он то ли на самом деле ничего не понял, то ли решил подхватить шутку:

— Это хорошо. Сейчас учебные пособия в моде. Все читают коучей. А вы, оказывается, и сами коуч!

— А вы, Вадим? Книг не пишете?

— Нет, нет, — словно испугался он. — У нас здесь… бизнес. Понемногу благотворительностью занимаемся, вот музеям помогаем.

Принесли люля-кебаб, и Маня стала есть, обжигаясь и дуя на огненное мясо. Ее кавалер ел аккуратно и, пожалуй, лениво.

— У меня есть знакомая, — говорил он, красиво разрезая молодой огурчик, — она краевед. Мы ее попросим, и она поводит нас по городу. И обязательно нужно съездить в Кисловодск. Вы бывали?

— Бывали, — подтвердила Маня с набитым ртом. — Мои тети любили ездить на

— Тогда вам обязательно нужно в Долину роз и вообще покататься по кисловодскому парку!

Маня подобрала кусочком лаваша подливку с тарелки — жалко, что кебаб кончился.

— А вечером давайте пройдемся по Цветнику! От Филармонии и вниз. Можно и до Провала дойти, это в другую сторону. Далековато, но вечером не слишком жарко.

Маня поправила очки, растрепала и без того растрепанные волосы и решила определить положение — собственное и этого человека, который так явно напрашивался в кавалеры.

— Вадим, спасибо вам за обед и за гостеприимство. — Она улыбнулась писательской улыбкой. — Мне нужно наладить здесь свою жизнь, начать работать и… сделать еще одно важное дело.

— Я вам не помешаю.

— Кроме того, я замужем, — добавила она ради пущей важности. — Моего мужа зовут Александр Шан-Гирей, он знаменитый писатель, может, слышали?

Он покачал головой:

— К сожалению! Мне совершенно некогда читать.

— Бывает, — посочувствовала Покровская.

— Я не собираюсь… разбивать вашу семью, — сказал Вадим насмешливо. — Я просто хочу показать свой город женщине, которая мне понравилась. Что вы имеете против?

— Я вам понравилась? — уточнила Маня.

— Именно так.

— Вот и прекрасно! — подытожила Маня. — Нам нужно идти, у нас еще вещи не разложены. Можно я сама за себя заплачу?

— Вот чего нельзя — того нельзя.

— До свидания, Вадим.

Она выбралась из-за стола, вытащила Вольку и пошла, хромая на левую ногу сильнее, чем ей хотелось бы.

Она точно знала, что Вадим смотрит ей в спину.

…Хорошо, если на спине нет мокрого пятна, жарко невыносимо!

Надо же, она ему понравилась! Кто бы мог подумать!..

Вадим проводил ее глазами, и, когда она отошла достаточно далеко, взялся за телефон.

— Да, нашел, — сказал он, достал зубочистку и стал лениво ковырять в зубах. — Она, точно она. Не, пока не повелась, но я ее сделаю. Ты ж понимаешь, я умею!.. Умею и имею! Слушай, через два дня я буду с ней спать, а через неделю она все подпишет. Я тебе говорю!

Он немного послушал, сломал в пепельнице зубочистку и расстегнул еще одну пуговицу на рубахе.

— По-моему, совсем дуреха. Я ей то, се, про красоту ее, а она только удивляется. Таких голыми руками бери, даже бабок не нужно. Такие словам верят, прикинь, только в уши дуй!

Он еще послушал.

— Да какая там красота!.. Два метра ростом, толстая, и морда красная, и еще стриженая! Помнишь, у нас прапор такой был в учебке, так вот, один в один! Ну да!..

Он нажал кнопку отбоя, кинул телефон на скатерть и подозвал официантку:

— Лапуль, сделай мне кофейку покрепче. Коньячку рюмочку и воды холодной. С вами, с бабами, свяжешься, последние силы потеряешь…

Вздохнул и расслабленно закурил.

Утром первым делом Маня позвонила лучшему другу Володе Береговому.

Береговой работал в издательстве начальником всех айтишников, Маню обожал по-братски и был готов ради нее на все — в рамках приличий, как неизменно уточняла Катька, жена Берегового.

— Володь, как мне найти в Пятигорске бывшую жену шеф-повара Анатолия Истомина?

— Которого убили надысь?

Умник Береговой любил время от времени выражаться как посконный и домотканый тульский крестьянин.

— А на что тебе его жена сдалась?

— Володь, ты можешь сказать, как мне ее найти? Что тебе подскажет всемирный разум?

— А почему в Пятигорске?

— Береговой, отвяжись от меня.

— Как звать-то хоть ее? Не знаешь?

Маня сказала, что не знает, но думает, что интернет знает все.

— Это то-о-очно, — протянул Береговой. Слышно было, как далеко, в Москве, он быстро набирает что-то на клавиатуре. — Интернет все-о-о-о знает… А где сама-то, Манечка? В деревне?

— В городе. Меня Анна услала за шалости на Кавказ.

— На какой Кавказ? Зачем на Кавказ?

— А всех на Кавказ ссылали! Вот Лермонтова, к примеру.

— Маня, ты где?

— В Пятигорске. Слушай, только Анне не говори, о чем я тебя спрашивала, ладно?

— Маня, когда я тебя сдавал?! И почему ты говоришь — бывшая жена? Настоящая у него жена, вот она, Наталья Истомина, лови. Она?

— А как я сейчас могу посмотреть?

Маня прям-таки почувствовала, как Береговой закатил глаза.

— Включи громкую связь, серость. Открой мой профиль хошь в Ватсапе, хошь в «телеге», я и туда, и сюда кинул. Перейди по ссылке, посмотри фотку. Она?

Маня, которая терпеть не могла гаджетов и не умела с ними ладить, с некоторым усилием проделала все, что он велел, и уставилась на фотографию.

— Подожди, подожди…

Женщина неописуемой красоты не могла быть женой Толяна Истомина!

По крайней мере, той самой, что объяснялась с ним в кустах сирени на стоянке возле студии!

Эта казалась лет на десять моложе, миллионов на сто дороже, каратов на двадцать ценнее и раз в пятьдесят увереннее в себе.

— Володь, у него точно не было никакой другой жены?

— Всемирный разум утверждает, что нет. А что? Не та?

— По-моему, нет, другая какая-то.

— Они вместе учились в кулинарном училище номер семь в Пятигорске. Поженились на втором курсе, потом он в армию ушел, потом в Москву переехал, потом сын родился… Нет, подожди, сначала сын, а потом в Москву. О разводе ни слова нет, другой жены тоже нет. Да ты смотри сама, чего я тебе декламирую, как чтец-декламатор!

— Адрес есть?

— Еще тебе адрес подай! Где я возьму?

Он еще немного постучал по клавишам у себя в Москве.

— Нашел, готово. Лови.

— Спасибо тебе, Володька, — прочувствованно сказала Маня. — Я твой должник.

— Ты там ничем противозаконным особенно не увлекайся, Манечка. Будешь брать штурмом Измаил, позови меня, я зайду с тыла.

И они попрощались.

…Итак, адрес какой-то жены Толяна есть, но вот что это за жена?

Та, на съемке, была совсем другая!

И почему в интернете, который на самом деле «всевидящее око», нет ни слова о разводе? Или они скрывали?

Только вот кто — они?

Толян с той женой, что приезжала в Москву, или Толян с этой женой, которая на фотографии?

И которая из них настоящая?

Выходит, они обе из Пятигорска? Или только та, страшненькая? Но адрес красотки тоже Пятигорский! Именно его прислал Береговой!..

Маня положила ноги на пуфик, мягкий, как облако над Машуком, и немного полюбовалась своими шлепанцами — хороши!.. Ноги так себе, а шлепанцы прямо игривые!..

Волька подошел и поддал носом один из шлепанцев.

…Когда на улицу голубей гонять? Я еще вчера приметил — там пропасть голубей! И всех до единого нужно разогнать и запугать как следует!

— Нам нужно работать, — объяснила ему Маня. — Мы обещали Анне сделать правильный

Высказанная вслух мысль Анны показалась совсем уж дикой и ни с чем не сообразной.

Волька задрал голову и посмотрел на хозяйку.

Она давно заметила, что его башка по форме напоминает глиняный кувшин, обтянутый щетинистой кожей, а глаза без ресниц и бровей словно прорези в щетине.

Очень красивая собака! Нет слов.

Маня повернулась к столу, открыла ноутбук, развернула чистую страницу и замерла.

…Сколько раз она уже все это проделывала — включала, открывала, разворачивала и уставлялась в белое пространство экрана, как замерзающий путник в пургу.

Ничего, ничего не начинало там происходить, за этой белой пеленой.

Слова не шли на ум, а те, что шли, никуда не годились и только портили своей мусорностью чистоту и пустоту. Их приходилось сначала менять местами, потом искать другие, а потом прогонять, уничтожать совсем!

И все начиналось сначала — белое пространство, мусор слов, ненужные, непонятные знаки, которые перестали ее слушаться!..

Вот как объяснить Анне, что она не способна написать ни слова, если она даже себе не может объяснить, что с ней произошло?!

Низко опустив голову и сжав руки, Маня посидела еще немного, а потом написала:

«В Пятигорске.

Мы приехали в Пятигорск и первым делом отправились к источнику „Александра“ по имени императрицы. Водные старожилы говорили, что источник горяч, 38 градусов по Реомюру. Множество источников рассеяно по всем вершинам, окружающим Пятигорск, и чистота и состояние их делают честь заботливости русского правительства. На самой неприступной высоте наставлены щегольские постройки, выложены террасы с насаженными деревьями. Один из павильонов, наверху высочайшей скалы, имеет осьмиугольную форму и снабжен колоннами, которые составляют эолову арфу.

Я справлялась о милом Мишеле, друге детства моем и брата, и мне донесли, что он женится, чему я нимало не поверила. Мне памятна еще петербургская история, когда он из баловства и шалости вздумал свататься к К. С., одновременно соотнесясь с бабушкой и умоляя ее ни за что не разрешать ему жениться!»

Не отрывая рук от клавиатуры и не останавливаясь, Маня писала неизвестно сколько времени — ей показалось пять минут.

Когда она очнулась, оказалось, что день давно перевалил за вторую половину, ее собака громко храпит под кондиционером и написан текст, отношения к которому писательница Покровская явно не имеет.

Некоторое время она сидела в полном оцепенении, ей страшно было даже взглянуть на монитор.

Потом все же подняла глаза и прочитала последнюю фразу, возле которой равномерно мигал курсор.

«Мишель Лермат джигитовал возле нашей коляски, бешеная скачка вообще была одним из излюбленнейших его развлечений».

Мария Поливанова захлопнула крышку компьютера, вскочила, торопясь и путаясь, кое-как напялила на себя одежду, толкнула в бок собаку и выскочила за дверь.

Ей нужно было срочно попасть в дом Лермонтова.

— Да вы не волнуйтесь, — Даниил сочувственно пожал ей руку. — Сейчас я вам все покажу.

— Мне бы поскорее, — попросила Маня и облизала пересохшие соленые губы. — Если можно.

— Торопитесь на процедуры?

— Нет, нет, — быстро выговорила она, — какие процедуры! Просто мне нужно… как можно быстрее…

— Марина, даже если бы нас уже закрыли на ремонт, я бы все равно вас провел! Я же здесь работаю!

— Какой ремонт? Ах, да, крыша! Мне вчера говорили, что будут переделывать.

— Уже начинаем понемногу. Пойдемте. Только собаку придется оставить, там тесно очень, и вообще нехорошо, когда собака в музее…

— Конечно! — предательски быстро согласилась Маня. — Собака вот тут побудет, в тенечке! Можно привязать ее к забору?

Крохотный домик — даже не совсем домик, а мазанка с небольшой деревянной терраской — словно надвигался на нее.

Отчего-то стало трудно дышать и сильно забилось сердце.

— С той стороны не было забора, и вот та постройка уже занята, в ней жили. Домовладелец Чиляев взял за весь «средний дом», как он писал, сто рублей серебром. Платил Алексей Столыпин, двоюродный брат Лермонтова, который по высочайшему распоряжению сопровождал его в полк. Все звали его Монго и очень любили. Он на самом деле был хороший человек…

Маня смотрела на домик, не отрываясь.

Почему-то вокруг него были навалены громадные связки какой-то сухой жесткой травы или кустарника.

— Тростник, — объявил Даниил. — Как раз на переделку крыши.

Маня задрала голову, приставила ладонь к глазам от нестерпимого солнца и посмотрела на крышу.

— Если хотите, можете посидеть, — экскурсовод показал на охапку и улыбнулся. — Вряд ли на нашем веку крышу будут менять еще раз. А так у вас останется воспоминание о том, что вы сидели на крыше лермонтовского дома.

— Я посижу, — согласилась Маня. — Только потом, можно? Давайте сначала зайдем.

— Ну конечно. Только осторожней, с нашим ростом там… не слишком развернешься. Лермонтов был невысок, а Монго, думаю, тоже все время головой бился!

Маня наклонилась и вошла в крохотную конурку.

С левой стороны под окошком было нечто вроде чайного стола с подносом и самоваром, справа, кажется, бок беленой печки.

— Как тесно, — поразилась она и оглянулась на Даниила. — Неужели они тут и вправду жили? Разве так… можно жить?

— Ну, по современным меркам, должно быть, нельзя, — ответил тот, как показалось Мане, с некоторым раздражением, — но тогда жили. И не жаловались! По пятигорском меркам, это была отменная квартира, чистая и удобная, в несколько комнат. Смотрите, вот тут под стеклом подорожная, которая была выписана Лермонтову и Столыпину для проезда в город.

Маня уткнулась почти носом — в домике был полумрак, а видела она плоховато.

— Тогда так писали его фамилию? Лермантов?

— По-разному тогда писали, и так тоже.

— А Лермат?

Даниил посмотрел на нее:

— Нет, такого написания не было никогда.

…Маня точно знала, что было!.. Было такое написание!..

…Или все же не было?

— Вот здесь квартировал Монго-Столыпин, мы даже шинель раздобыли тех времен и палаш. Да вы заходите, не бойтесь. А вот это офицерский дорожный сундук.

Маня, встиснувшись следом за Даниилом еще в одну крохотную комнатку, жадно оглядывалась по сторонам, словно ожидала чего-то необыкновенного.

Экскурсовод поглядывал на нее с насмешливым удивлением.

— Вы как будто ищете что-то, — сказал он наконец.

— А?.. Нет, нет, просто мне… интересно.

— Я очень рад.

Маня, подвинув его плечом, заглянула за дверь, выкрашенную белой краской.

— Кабинет?

— Ну да. Здесь Михаил Юрьевич писал. Вот за этим самым столом, он сохранился.

— Можно потрогать? — выпалила Маня. — Просто чуть-чуть?

— Потрогайте, — разрешил Даниил.

Она осторожно провела пальцами

Ничего не произошло, только, кажется, голова немного закружилась. Должно быть, от духоты.

— За окном черешня цвела, он по утрам писал и завтракал черешнями. А дальше нечто вроде гостиной. Тут в карты играли и обедали, когда собирались гости, а собирались они каждый день! Молодые офицеры любили общество и жили открыто.

Гостиная тоже оказалась совсем крохотной и на удивление темной.

— Зато прохладно, — заметил Даниил, когда Маня спросила, отчего темно. — Совсем не так, как на улице. И стол ломберный тоже подлинный, за ним как раз игроки собрались. А в шкафу книги, которые он здесь написал, на Кавказе.

Шкаф, под стать комнате, тоже был весь темный, и корешки немногочисленных книг темные.

Все темное!..

И всего как-то очень… мало!..

Мало мебели, мало книг, мало вещей. Света мало!..

— Видите ли, — проговорил Даниил у нее за плечом, — современному человеку, особенно невежественному, кажется, что предки, их обычаи, нравы и образ жизни — пустые слова. Ну, то есть все жили точно так же, как теперь, только во времена варваров ходили в шкурах, в семибоярщину носили шапки до потолка, ну а уж потом французские платья с лентами!.. И писали не в телефонах, а на бересте, и все это происходило от дикости.

— Да, да, — машинально согласилась невежественная Маня.

— Но ведь люди на самом деле жили иначе!.. Вот, например, честь дамы требовала немедленной защиты, если была оскорблена. Просто плюнуть обидчику в лицо, или дать в глаз, или не заметить оскорбления было хуже смерти. Как это объяснить современному человеку?

— Не знаю, — призналась Маня и оглянулась по сторонам. — А там что?

— Выход на террасу. Но он закрыт. Мы группам почти никогда не открываем, боимся, что пол провалится. Пойдемте.

Даниил нашарил на связке длинный ключ, вложил в скважину, повернул, дверь нехотя распахнулась. С улицы пахнуло зноем и цветами.

Маня вытянула шею и шагнула на террасу.

— Мишель, вам несдобровать. Вы все проситесь на истории!

— Видите ли, милая Мари, мои истории происходят исключительно из опасения вам наскучить. Хорош бы я был, если б жил как наш добропорядочный друг доктор?

— Чем же не угодил вам милейший Александр Христофорович? Вы ведь, кажется, пользуетесь его расположением!

Мишель слегка улыбнулся — горячность Мари ему нравилась.

— Это он пользуется моим расположением и очень гордится моим обществом. Он ведь всерьез ставит меня чуть ли не выше покойного Пушкина, — проговорил он, наперед зная, что она непременно рассердится, и предвкушая внушение, которое она ему сделает.

Чтобы как можно лучше разглядеть, как мила будет Мари в гневе, он отошел к перилам террасы и стал так, чтобы она обернулась к нему и солнечный свет упал ей прямо на лицо.

Но она молчала, а ему так хотелось ее посердить немного, и именно на свой счет!

Он знал, что нравится ей, и знал, что опекать его стало для нее важным занятием, и она, словно бабушка Елизавета Алексеевна, готова журить его за каждую шалость и вместе с тем оправдывать любое безумство!..

…Впрочем, какие здесь, в тихом Пятигорске, безумства!

Всего десять дней назад он был в деле. Его отряд у реки встретил засаду горцев, вот там было горячо и безумно. Там, у шумливого взхломаченного горного потока в зарослях, он принял бой и… чувствовал, что живет, и живет не зря!..

А здесь он и впрямь напоминает себе «милейшего доктора» Христофорыча, который никогда не умел унять разгулявшихся молодых офицеров и только умоляюще повторял:

— Господа, господа, прошу вас, тише, тише!.. Неужто не надоест вам шалить, как школярам?

Мари все молчала, и Мишель заговорил вновь:

— Давеча опять марал бумагу, хотел вам показать, да не помню, куда задевал. То ли Монго утянул вместе с кисетом, то ли в печку бросил по оплошности.

Уж тут-то она должна разгорячиться!

Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..

— Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… — она запнулась на секунду, — почитатели?..

— Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое — стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!

Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.

Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.

— Ну вот что, Михаил Юрьевич, — пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, — талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…

Мишель покатился со смеху:

— Мари, милая Мари, как я рад, что вас тревожит не только мой талант, но и весь народ России!.. Для меня ваша тревога — это вреднейшее средство не быть забыту!

— Вам бы все повесничать, Михаил Юрьевич!

— Назовите меня Мишелем, и помиримся.

— Покуда вы не научитесь почитать свой талант, я стану называть вас исключительно Михаилом Юрьевичем или господином Лерматом!

— Так я никогда не научусь.

— Стало быть, не бывать вам больше Мишелем.

Она сошла с террасы и принялась сердито нюхать роскошную чайную розу.

Он невольно увидел, как сливочный отсвет розы ложится на ее нежную щеку и открытую шею. Мари не была признанной красавицей, даже хорошенькой ее никто не называл. Мишелю же казалось, что Рафаэль писал своих мадонн, имея перед глазами именно таких женщин, как Мари, — с ясным лбом, правильными чертами, странной улыбкой, словно всегда грустной, и античной белизной кожи.

Даже здесь, под солнцем Кавказа, Мари оставалась на удивление белокожей, хотя то и дело забывала везде свои кружевные парасольки, и молодые офицеры наперебой стремились доставить находку в дом князя Васильчикова. Из трех дочерей его Мари была самой старшей, и за ней волочились отчаянней всего, хотя младшие сестрицы обе были бойкие и прехорошенькие.

Мишель сбежал с крылечка — всего три ступени, но шпоры звякнули, подошел, вынул у Мари из пальцев розу и заглянул ей в лицо.

Она отвела взгляд.

— Завтра обед у Погодиных, вы будете?

— Нет,

— Мари, с какой стати я должен заботиться о том, чтоб не оскорбить чьих-то чувств?

— Добрый человек никогда попусту не обидит ближнего своего.

Он вдруг рассердился:

— Библейские истины мне еще бабушкой втолкованы накрепко, пусть вас это не беспокоит.

— Меня совсем другое беспокоит. — Мари расправила плечи и посмотрела ему прямо в лицо. — Меня беспокоит, что вы своими насмешками да всякими пустяками вызовите на себя какое-нибудь непоправимое несчастье.

— Я и так непоправимо несчастлив.

— Полно вам Бога гневить. Вы молоды, богаты, талантливы, любимы в полку, чего еще вам?

— В отставку прошусь — не пускают, к награде представлен — не дают, стихи пишу — все больше барышни в восторге!..

— Мишель, могу я попросить вас об одолжении?

Он улыбнулся:

— Ну вот, явилась милость, опять Мишель! Я к вашим услугам.

Рукой в перчатке Мари осторожно взяла его ладонь — он отдал, — подержала и отпустила.

— Умоляю вас, будьте осторожны с Аделью, — выговорила она с усилием. — О ней ходят всякие слухи, говорят даже…

Он вспыхнул, отступил на шаг и спрятал руку за спину:

— Прошу вас не утруждать себя пересказом пустых сплетен, это совсем на вас не похоже, Мари. Да и я вполне способен выбирать в своем окружении тех, кто мне интересен. Оставьте за мной это право!

— Вы многого не знаете.

— И знать не хочу. Что это вы выдумали — обсуждать с мужчиной его отношения с другой особой?

— Прекратите эти отношения, Мишель, — Мари посмотрела ему в глаза. — Если не хотите погибнуть.

— А я хочу, — скривив губы, выпалил он. — Представьте себе, что именно этого я и хочу — погибнуть! В деле, на дуэли или в бешеной скачке, уж как придется!

— Это просто сумасбродство.

— Как бы там ни было. Прошу меня извинить, вынужден откланяться. Макар вас проводит.

И ушел, на этот раз нарочно гремя шпорами.

Мари не стала смотреть ему вслед.

Все эти разговоры — полунамеками, полусловами, полуправдами — ни к чему не приведут, она понимала это. И еще лучше понимала, что над головой ее друга сгущаются тучи. Она не могла разобрать, с какой стороны они заходят, но по обрывочным разговорам братьев с товарищами по полку, по разрозненным замечаниям отца, по многозначительным взглядам полковых командиров, которыми те обменивались, когда входил Мишель, понимала, что грозы не миновать.

…И еще эта Адель!..

Он влюбился без оглядки — он всегда так влюблялся, — и кокетка вертела им в свое удовольствие, а между тем поговаривали, что ее муж то ли английский, то ли голландский шпион и на Кавказе он неспроста, да и в Пятигорске почти не бывает, все в разъездах, хотя разъезды тут и небезопасны.

…Почему небеса так несправедливы?..

Почему Мишель не смог полюбить ту, для которой он единственный, самый лучший и талантливый?

Мари уберегла бы его от любых бед и несчастий, удержала бы от опрометчивых поступков, прощала бы слабости и укрепляла силу!

Она улыбнулась своим мечтаниям — она всегда улыбалась, когда больше всего на свете ей хотелось зарыдать, — поднялась на веранду, открыла дверь в прохладный домик и кивнула брату, который, зевая, листал позабытую кем-то на диване книгу.

— Куда ты дела Мишеля?..

— Я его так разозлила, что он убежал и даже попрощаться забыл. Сказал, что меня проводит Макар, словно тебя тут и нет.

Брат поднялся с дивана и потянулся, почти доставая головой до потолка.

— …как это возможно? — пробормотал он словно про себя. — Бегать за ним! Были бы мы детьми, оттаскал бы я тебя за косу, Маша.

— А я тебя за уши! Помнишь, какие у тебя были лопоухие уши?

Брат подошел, зачем-то поцеловал ей руку, повернул и слегка подтолкнул в спину:

— Скорей на воздух, Мари! Говорили, сегодня к Каландаки привезут мороженое. Хочешь мороженого? Пройдем так, садом!

— А завтра у Погодиных большой вечер?

— У них всегда большие вечера, Мари.

— И танцы?

Брат придержал перед ней калитку, денщик стал навытяжку у коляски.

— И танцы! И может быть, тоже мороженое!..

И они засмеялись.

Маня проснулась, полежала тихо и снова закрыла глаза.

И тут же открыла.

…Что это было? Вот только что?..

Она спустила ноги с кровати и огляделась. Волька недовольно хрюкнул и высунул из-под одеяла кувшинообразное заспанное рыло.

…Нет, не только что. Это было вчера в домике Лермонтова!

Она вышла на террасу, куда-то провалилась — там, куда она провалилась, был какой-то молодой чернявый человек с насмешливой улыбкой, одетый в офицерский мундир и при сабле, он называл Маню Мари, и там, куда она провалилась, она любила этого офицера до боли в сердце. Она разговаривала с ним о чем-то странном. Кажется, о какой-то опасности и еще об Амалии, и он все заглядывал ей в лицо.

Потом она вернулась из провала обратно на веранду, где научный сотрудник Даниил продолжал рассказывать о Лермонтове и Столыпине и о том, как они на этой самой веранде принимали гостей и даже танцевали.

Маниного отсутствия он не заметил, словно она никуда и не проваливалась.

…Может быть, у нее начались галлюцинации?.. Нужно возвращаться в Москву и бежать к невропатологу. Или даже к психиатру.

Или первым делом звонить Анне?!

…Нельзя! Звонить нельзя!

Анна встревожится, еще не дай бог примчится — и что Маня ей объяснит? Что провалилась во временной континуум?! Что была там дочерью графа Васильчикова — интересно, был ли такой на самом деле? Что любила молодого офицера и поэта по имени Мишель Лермат?..

Маня внимательно огляделась по сторонам, словно опасаясь, что Мишель может прятаться за шкафом или за дверью ванной.

Волька тяжело спрыгнул с кровати, плюхнулся на ковер и сердито почесался.

Маня перевела взгляд на письменный стол.

…Как она могла забыть?!

Вернувшись из домика Лермонтова, она кинулась к компьютеру и писала, пока не поняла, что за окнами ночь и букв на клавиатуре почти не видно!

Как это вышло, что она позабыла?!

Очень осторожно, словно компьютер мог рассыпаться от ее прикосновения, она открыла ноутбук и принялась читать.

Читала она долго.

Пес подошел и носом ткнул ее в коленку.

Маня не обратила внимания.

Дочитала, закрыла серебряную крышку и сказала Вольке очень серьезно:

— Это писала не я. Совершенно точно. Тогда кто же?..

Волька пожал бы плечами, если бы умел, но он не умел.

…Нужно бежать.

Нужно как можно скорее бежать в домик Лермонтова, как-то уговорить Даниила открыть веранду и посмотреть, что из этого выйдет.

Вдруг она опять окажется… там? В Провале?..

Маня вскочила с кровати, нашарила

Она замычала от отчаяния — ей нужно бежать, мчаться, чтобы вновь увидеть то, что привиделось вчера, как-то попасть туда и спасти Мишеля, которому явно угрожает опасность! А она — то есть Мари — даже толком не знает какая!..

…И еще там какая-то Адель!..

Когда Маня вылезла из душа, оказалось, что звонит телефон:

— Да.

— Мария Алексеевна, это… майор Раневский Дмитрий Львович. Здравия желаю.

Маня ожесточенно вытирала полотенцем короткие волосы и почти не слушала.

Ей нужно спешить.

— Але, Мария Алексевна!

— Да?

— Вы меня слышите? Раневский говорит, Дмитрий Львович.

— Майор, я поняла, — с нетерпеливой досадой выговорила Маня, вынырнув из полотенца. — Что вы хотите?

Писательница и майор познакомились год назад, когда Марина Покровская со свойственным ей энтузиазмом ввязалась в расследование убийства.

Тогда первым делом майор заподозрил в убийстве саму писательницу и долго не мог взять в толк, что Марина Покровская всего толькопишетдетективы, а преступлений никаких не совершает.

Еще, помнится, его очень развеселил род Маниных занятий — что это за работа такая, книжки писать? Их и читать-то никто не читает, а уж писать совсем глупо!..

— Мария Алексеевна, я хочу с вами побеседовать как со свидетелем. Вы присутствовали, когда был убит Анатолий Истомин?

— Нет.

— Что значит нет?! У меня записано, что Поливанова Мария Алексеевна…

— При убийстве не присутствовала, говорю! — повысила голос Маня. Вода никак не вытягивалась из уха, приходилось мотать головой изо всех сил. — Если бы присутствовала, я бы его предотвратила, как честный гражданин!..

— Вы все шутите, — обиделся Раневский.

Маня давно обратила внимание на то, что люди в погонах часто бывают обидчивыми.

— Дима, я в Пятигорске, и мне нужно бежать. Я буду в Москве… Шут его знает, когда буду! Вы нашли убийцу?

— Ищем. Вот именно поэтому мне и нужно…

— Ну, так приезжайте, — пригласила Маня от всей души. — Здесь так чудесно! Лето, жара, миллион алых роз! Вы знаете, что Истомин родом из Пятигорска?..

— Вы что?! — грозно спросил Раневский, и Мане показалось, что телефон у нее в руке моментально раскалился и завибрировал. — Опять?!

«Опять» означало, что Раневский заподозрил самое худшее — Маня самостоятельно бросилась на поиски преступника!

— Он родом из Пятигорска, здесь окончил кулинарное училище и здесь женился, — продолжала Маня быстро. — Вот с женой ничего не понятно, Дима. Она у него одна, а получается, что другая… Или их несколько.

— Маня, бросьте ерунду городить! Возвращайтесь немедленно в Москву, я вызываю вас в Следственный комитет.

— Пока, Дим, — вежливо попрощалась Маня.

Раневский напомнил ей о том, зачем, собственно, она выпросилась у Анны в этот самый Пятигорск! Ведь произошло убийство, и она на самом деле была в двух шагах от преступления и убийцы!

Мишель Лермат вытеснил у нее из головы все, что там было прежде, и Мане хотелось только одного — вернуться к нему и предотвратить страшное, что на него надвигалось.

…А вдруг временный континуум — или что там еще может быть… портал времени?.. — открывается только один раз и она больше никогда не попадет на ту самую веранду и не услышит звон его шпор?.. До вчерашнего дня Маня и понятия не имела, как именно звенят шпоры!

…А вдруг никакого континуума и вовсе нет, а есть тяжелое расстройство писательской психики?..

Маня нетерпеливо напялила платье и пятерней разгладила волосы.

…А вдруг слова, которые каким-то волшебством появились сегодня у нее в ноутбуке, больше не появятся и Манядаже прочесть не сможет,что же на самом деле произошло с молодым человеком по имени Мишель Лермат?

— Ты же сама это написала, — сказала она себе и посмотрелась в зеркало. — Или кто это написал?

Нужен был план, и Маня боком приткнулась за письменный стол с бронзовым китом, выглядывающим из бронзовых вод, открыла записную книжку и принялась энергично писать.

Писала она довольно долго, исписала страницу с двух сторон, вырвала, скомкала и бросила в корзину.

Руки у нее немного дрожали.

— Волька, неси миску, будем завтракать.

У них была такая игра. Когда Маня приглашала его к обеду или завтраку, он всякий раз ответственно тащил миску.

Она покормит собаку, выпьет в ресторане чаю, съест чебурек и еще разочек сходит в домик Лермонтова. Авось Даниил ее не выгонит.

— Анна Иосифовна, вам звонят из Следственного комитета.

Анна отвела взгляд от монитора и недовольно посмотрела на переговорное устройство.

У нее были опытные, отменно вышколенные секретари, ее график всем хорошо известен. От совещания с региональными партнерами она никогда не отвлекается, это тоже всем известно.

— Прошу меня извинить, — сказала она всем открытым на мониторе окнам, нажала «мьют» и ледяным тоном ответила секретарю, что разговаривать сейчас не может.

— Я знаю, — не унималось переговорное устройство. — Но он очень настаивает и говорит, что дело касается Марии Алексеевны. То есть нашей Поливановой…

Анна вздохнула, слегка раздула ноздри — признак крайнего раздражения, — попросила партнеров продолжать без нее и взяла трубку.

— Анна Иосифовна, майор Раневский говорит, мы с вами знакомы. Здрасьте.

— Добрый день. Надеюсь, ничего ужасного не случилось, Дмитрий Львович?

— Вы помните, как меня зовут! — удивился майор.

— Я всегда все помню. Итак?

— Я звонил Поливановой, но ее нет в Москве, а мне необходимы ее свидетельские показания.

Анна помолчала, а потом повторила:

— Итак?..

Следователь стушевался немного.

— Вы не знаете, когда она… вернется?

— Как только закончит книгу.

— Это когда, значит?

— Не могу вам сказать определенно.

— Анна Иосифовна, вы меня поймите! Мы ведь не в бирюльки играем, у нас убийство нераскрытое на руках, а свидетель Поливанова в Пятигорске почему-то ищет жену убитого!..

Тут несколько стушевалась Анна.

— Жену убитого? — переспросила она, словно недослышала. — Кто вам сказал такую глупость?

— Да она сама и сказала! И еще сказала, что этих жен получается несколько и всякое такое… Ну, вы же знаете Поливанову!

— Да, — подтвердила Анна, — я хорошо ее знаю. Но боюсь, что вернуть ее сейчас в Москву не смогу даже я.

— Плохо, — помолчав, заключил следователь и попрощался.

Анна встала из-за стола — в мониторе между региональными партнерами продолжали бушевать безмолвные страсти, — заложила руки за спину и задумчиво обошла кабинет.

Вот чертовка, эта самая Маня Поливанова!..

Выходит, в Пятигорск ей понадобилось, чтобы ввязаться в очередное расследование! То-то она так быстро согласилась лететь.

Книга так и

Но что-то стоит у нее на пути, мешает так, что она никак не может ни обойти, ни перепрыгнуть барьер, и Анна никак не может ей помочь, хотя, казалось бы, делает все!..

Она еще раз взглянула на монитор и опять обошла кабинет.

Нужно что-то придумать, совсем другое, отличное от тех усилий, которые она прикладывала раньше. Но что?..

Анна умела принимать решения и знала, как навести себя на правильное. Нужно только сосредоточиться и подумать в определенном направлении. Сейчас это было довольно сложно, мешали страсти в мониторе.

И все же решение пришло. Анна даже не стала его обдумывать, полностью положившись на свою интуицию.

…Расследование?

Пусть будет расследование, если Мане это так необходимо!

Анна вернулась за стол, выключила монитор и негромко сказала в переговорное устройство:

— Соедините меня с генералом Озеровым.

Маня выскочила на крыльцо — жара, толпа, звуки и запахи! — и тут дорогу ей перегородили.

Она даже покачнулась немного от неожиданности и чуть не упала.

— Прошу прощения!..

— Куда это вы пропали, Марина? Вчера вас ждал, сегодня жду!

…Вот те на! Давешний курортный кавалер Вадим Дубов собственной персоной! Маня о нем совсем позабыла.

Он весь сиял — улыбкой, белым льняным костюмом и букетом роз величиной с унитаз, как почему-то придумалось не слишком романтичной Мане!

— Это вам! — И он протянул ей розы.

Маня вздохнула и приняла охапку.

Розы были тяжелыми, влажными и кололи руки.

— Спасибо.

Повернулась и зашла обратно в отель.

Вадим посмотрел ей вслед. Вид у него был ошарашенный.

Даже со своим бонвиванским опытом он представления не имел, что нужно делать дальше, чтобы… продолжить ухаживания.

Он потоптался на ступенях, решил было зайти следом, передумал, пожал плечами, уселся на скамейку и закурил.

…Чертова дура!.. Вот возись с ней! Она и вести себя по-бабьи не умеет! Нет бы глаза закатить от восторга и поцеловать как бы в благодарность! Схватила букет и…

— Я попросила розы в воду поставить, — произнесла «чертова дура» Маня совсем рядом. — Чтоб не погибли. Такая жара!..

— Да, сегодня действительно припекает, — пробормотал Вадим.

— Мне нужно бежать, я очень спешу. Извините меня!

И она в самом деле вознамерилась уйти!

Отпустить ее просто так он не мог. Он ведь и впрямь ее караулил! Ему нужно всего-ничего — чтобы она все подписала! — и он должен заставить ее подписать!

— Нет, подождите, Марина! Вы же на курорте! И все время куда-то спешите!

— А?.. — Маня оглянулась на него и подтянула Вольку поближе.

— Я вас провожу! — от раздражения Вадим повысил голос.

— А, нет, не нужно, спасибо, мне совсем близко. — И опять устремилась прочь.

Он прибавил шагу.

— Марина, послушайте меня!

— А?..

— Давайте хотя бы вечером погуляем!

— Я по вечерам работаю, — выпалила Маня на ходу. — Как оказалось. Понимаете, я целый год не могла, а тут почему-то снова стала работать! Как вам такой поворот?..

Вадим ничего не понял. Только раздражение превратилось в злость.

— Вы чокнутая? — спросил он так громко, что на него оглянулись какие-то тетки в шляпах с лютиками. — Не в себе, что ли?!

— Конечно же! — возликовала писательница Покровская. — Наконец-то вы поняли!..

И бросилась прочь, слегка припадая на левую ногу.

Вадим Дубов выматерился себе под нос и гаркнул на тетку в лютиках:

— Чего уставилась, ну?!

Машину он оставил довольно далеко, рядом с Цветником никогда нельзя найти места, и, если сейчас пойти за машиной, сумасшедшая баба усвищет невесть куда.

Пока ее еще видно в толпе — здоровая, как конь, за версту видно!.. И он решительно пошел за ней.

Нужно что-то придумать, заставить ее обратить на него внимание, иначе ничего он не добьется, а это вопрос… жизни.

Ну хорошо, может, не жизни, а бабок! Целой кучи бабла!..

И если б не эта куча, в гробу бы он видал эту тетку с ее собакой!..

Маня перешла проезжую часть и вдоль каменного забора стала подниматься вверх, к музею Лермонтова.

На всякий случай Вадим пошел по другой стороне улицы, хотя был уверен, что она его не заметит, даже если он окажется прямо у нее под носом.

…Чокнутая, идиотка!..

Она вошла в калитку лермонтовского домика, и Вадим окончательно разозлился: на экскурсию она торопилась, видите ли! Культурная, должно быть! Филармонию небось посещает!.. В музей бегом бежит!

И что он теперь должен делать? Ждать ее на жаре еще два часа?..

Он постоял немного под деревом — хоть тенек! — и решил сходить за машиной. За пятнадцать минут экскурсия точно не закончится, а сидеть в прохладном салоне автомобиля гораздо приятнее, чем топтаться на сухой траве!

— Дура, — прищурившись, сказал он в сторону калитки лермонтовского домика и пошел обратно к Цветнику.

Через некоторе время калитка открылась и показались Маня с Волькой.

— Конечно, нужно было позвонить, — сокрушенно говорила Маня Вольке. — А я не сообразила! Кто ж знал, что Даниил на конференции сегодня выступает! А ключи только у него!.. И куда мы с тобой теперь пойдем?

Волька подумал и потянул хозяйку в тень.

— Да это все понятно, — нетерпеливо возразила Маня. — Но у нас правда дел полно. Слушай, давай пока съездим к жене Толяна?.. Заодно посмотрим, что там за жена! Та или другая?.. Ты не помнишь, где я адрес записала?

Вызванное такси несколько подозрительно косилось на Вольку, но тем не менее повезло их по улицам Пятигорска, куда они попросили.

Кондиционер не работал, радио орало, все стекла опущены.

Маня с жадным любопытством смотрела по сторонам.

Город показался ей… веселым и славным, хоть и не слишком просторным — должно быть, города среди гор не могут быть просторными!..

Улицы запружены людьми и автомобилями, отовсюду музыка, все двери распахнуты, на балконах плещется на сухом горячем ветру белье, виноград оплетает каменные заборы, цветут диковинные цветы в палисадниках, мальчишки мчатся на велосипедах, деды в белых картузах и рубахах навыпуск сидят на скамейках.

Мальчишек, дедов и скамеек очень много!..

Среди одно— и двухэтажных домиков вдруг воздвигались огромные, как океанские лайнеры, здания санаториев и «курортных поликлиник», и здесь тоже кишел народ, видимо, приехавший «на воды».

…Как рассказывала директриса гостиницы?.. Лермонтова вынесли из коляски на руках, а через неделю он уже совершенно поправился?..

…У нас отпускают минеральные ванны!

…Ужасно, что Мане сегодня не удалось попасть на ту самую веранду и проверить, существует ли «временной континуум», «провал», «кроличья нора» или ей все привиделось в жарком южном бреду!

По указанному Маней адресу располагался небольшой желтый домик с садиком и уже привычным

В тени виноградных листьев рядом с голубой дощатой калиткой Маня нашарила белую пупочку звонка.

Долго не открывали, а потом калитка распахнулась.

— Вам кого?

Женщина в сарафане, детской панамке и резиновых галошах на босу ногу, приставив от солнца руку козырьком к глазам, уставилась на Маню.

— Простите, пожалуйста, — затараторила писательница, она всегда начинала тараторить, когда приходилось врать, — Наталья Истомина здесь живет? То есть, понимаете, я из журнала, мы хотим задать ей несколько вопросов об Анатолии, мы готовим большой материал о его жизни, и мне бы хотелось…

— Креста на вас нет, — выговорила женщина с силой, — он ведь только что умер, а вы уж лезете, готово дело!..

Мане стало стыдно.

— Да ведь он знаменитость, — пробормотала она. — Все равно расспросы начнутся. Не я, так еще кто-нибудь…

— Уж это точно. Вы ведь как репьи в хвосте собачьем, не отвяжешься от вас! Ну, проходите! Вон в беседку! В дом не пущу.

На перилах беседки сушились ковры и сидел рыжий кот, не по-южному толстый.

Маня обратила внимание, что южные коты и собаки всегда худые.

От жары, что ли?..

— Ну, давайте свои вопросы, — сказала женщина и смахнула с волос панамку. — Я и есть Наталья.

Только тут Маня ее узнала.

Именно с этой женщиной Толян Истомин объяснялся в кустах в день своей гибели. Именно ей говорил о ресторане «Васильки» и советовал отправляться в «любимый Пятигорск»!

Она сильно постарела за эти несколько дней, появились синяки под глазами, щеки обвисли и сморщились.

— Простите меня, — сказала Маня, глядя ей в лицо. — Я все понимаю.

— Ничего вы не понимаете, где вам…

Маня помолчала немного.

— Я тоже всех потеряла. Всех в один день.

— Господи помилуй, — пробормотала Наталья и взглянула на Маню. — Да вы ведь писательница, да? Лицо ваше мне знакомо.

Маня кивнула.

— А журнал с вопросами при чем?

— Ни при чем. Я его выдумала.

— Так что вам нужно?!

— Поговорить, — призналась Маня. — Понимаете, я ведь была на той съемке, когда… Анатолий… в общем, когда его не стало. Я даже вас видела, только не узнала сразу.

— Вы не могли меня видеть.

Маня посмотрела на толстого кота, а потом на хозяйку и повторила:

— Я вас видела, Наташа. Вы разговаривали с Толяном… то есть с Анатолием… а потом он ушел.

— Так и есть, — вдруг согласилась Наталья. — Он ушел. Что вам нужно-то?..

— Я хочу узнать, кто его убил.

— Зачем вам это? Или вы из этих? Цыпочек?

Маня ничего не поняла:

— Каких цыпочек?.. Просто, понимаете, ваш муж погиб почти у меня на глазах и вообще… на съемке, а там толпа, люди, камеры, охрана! Странное место, неподходящее совсем! Кто его убил именно там и за что?

— Вы с ним спали, что ли? — перебила Наталья.

Маня, собиравшаяся и дальше произносить речь, споткнулась на полуслове и вытаращила глаза:

— Нннет. Я его и не знала даже! Ну, до той съемки! Я его видела в разных программах, но лично — никогда!..

— Он любил знаменитых дамочек. — Наталья прищурилась. — Особенно с некоторых пор.

— Да говорю вам, я с ним даже знакома не была!

Наталья выдвинула из-под стола табуретку, опустилась на нее и пригорюнилась.

Стало слышно, как гудит в шиповнике шмель и где-то играет радио.

— Найдут, как вы думаете? Ну, того, кто… убил?

Мане стало так жалко эту женщину, так обидно за нее и так захотелось ей помочь!

Она понимала, что помочь нельзя, и сделать ничего невозможно, и никакая мировая справедливость не восторжествует, но можно же попробовать… утешить.

Хотя бы самыми простыми словами.

— Конечно, найдут! — горячо воскликнула Маня. — Что вы! Они сейчас все такие умные, эти следователи! И там кругом камеры, и свидетелей полно!..

— Да лучше б никогда не нашли!

И Наталья вдруг бурно, навзрыд зарыдала.

Маня сидела и ждала, глядя в сторону.

…Вот чем тут утешить? Какими такими «простыми словами»?

— Ведь если найдут, так и все остальное откроется, — проговорила наконец Наталья, нашарила в кармане салфетку и крепко утерла лицо. — А кому оно надо?

— Что — остальное?

Наталья махнула рукой:

— Да все! Как мы жили, чем мы жили!.. Толя ведь совсем не таким был раньше, до Москвы этой проклятой! А готовил как! Как он готовил!.. Они с Лешей, бывало, сойдутся вдвоем — и кто кого перещеголяет! Натка, кричит, назначаю тебя поваренком! Это значит, я должна ему все подавать и чистить! А еще начнет рассказывать за какое-нибудь заковыристое блюдо, да так смешно! Мы от смеха плачем. Лук шинкуем, еще хуже плачем! А Толя нам уж сладенькое сварганил по кусочку, вот вам, девочки, чтоб плакали не горько, а сладко!

— Он ведь отсюда родом? Из Пятигорска? — осторожно спросила Маня.

— Я из Пятигорска, а он железноводский. Он сюда в училище приехал, у нас училище знаменитое, все Кавминводы отсюда поваров набирали раньше, на все курорты. А Толя круглым отличником учился. Его сам Дзасохов открыл, наш знаменитый повар, талант его увидал. А Дзасохов в Америке президентов и королей кормил в свое время!..

— А потом вы в Москву переехали, да?

— Куда там мы переехали, ничего мы не переезжали!.. Толе в Москве шефство предложили, это когда он уже всяких конкурсов навыигрывал! Вон дипломами вся зала завешана, можете посмотреть! И кто-то там его увидал, в Москве этой, и говорит, что если ему программу телевизионную сделать, так будет он полная и окончательная звезда, как этот самый Джейми Оливер, что ли, или Хестон Блюменталь!

Маня шумно вздохнула — так дико прозвучали имена знаменитых шефов в беседке, где на перилах сушились ковры и сидел не по-южному толстый кот.

— Программа у него хорошая была, — соврала Маня. — Смотрят ее, мне кажется.

— Все смотрят! — с ненавистью согласилась Наталья. — И соседи, и родственники, и учителя в школе, пока сын учился, смотрели, и у меня на работе тоже!..

— Ну, значит, он стал настоящей звездой, да? Как Хестон Блюменталь?

— Скотиной он стал и мерзавцем последним.

— Так не бывает, — быстро возразила Маня.

— Да вы-то откуда знаете?! У вас тоже программа, что ли? И вы тоже звезда в интернете и на телике?

— Нет у меня программы, но…

— Вот и не говорите, чего не знаете!.. Первым делом ему продюсер велел новую жену подобрать. Старая, говорит, твоя, для рекламы не годится, уж больно проста и неказиста.

— Да ладно, — басом сказала Маня Поливанова.

— Прохладно!.. Ну, поговорили мы тогда с Толей, странно нам обоим это показалось, да ладно, ради денег чего не сделаешь, а денег наобещали целый воз. Нашли

— Дикость и чушь. — Маня запустила руку в короткие волосы, что являлось признаком крайнего замешательства.

— Да в Москве вашей за что ни возьмешься, все дикостью обертывается!

— И что? — поторопила Маня. — Он перестал приезжать, да?.. Ушел от вас?

— Ведь и ушел-то не сразу! Так он вверх карабкался, сил никаких смотреть не было. Приедет никакой, ну, я ему баню сразу топлю. У нас на юге не очень принято, а он любил. Попаримся, сядем вот тут в тенечке, а жара!.. Ну вот как сегодня! Так мы халаты поскидываем, с улицы-то не видно, забор глухой, и виноград разросся! Сидим голые, пьем нарзан холодный — я всегда запас держу — и вот мечтаем!.. Как Толя денег заработает, домик побольше купим, и чтоб сад с черешнями — очень ему хотелось, чтоб черешни на участке. Ну, в Москве чего-нибудь тоже прикупим, чтоб там не по гостиницам мотыляться. А потом он шефом в ресторан пойдет. Это дело трудное, жуть просто, но ему-то нравилось! А потом уж окончательно в Пятигорск вернется и здесь собственное заведение откроет — с отличной кухней, со всякими затеями! Лучше наших кавказских продуктов, Толя говорит, никаких нет. Днем с огнем того не сыщешь ни за какие деньги, что у нас на базаре за полтинник можно взять!

— Так это прекрасный план! — с жаром воскликнула Маня. — Вот просто — гениальный план! Он бы инвесторов нашел, с его-то телевизионными связями! В Кисловодске же есть ресторан Аркадия Новикова, а в Пятигорске был бы Анатолия Истомина!

— Я тоже во все это долго верила. Только потом так вышло, что никакой ресторан ему не понадобился, а понадобилась Москва и тамошние цыпы. Эти продюсеры года в три его и обработали! Стал на курорты ездить, на острова какие-то необыкновенные, на тусовки ходить, в программе «Светская жизнь» то и дело его показывали, и он все с коктейлями и с красотками разными! А у него давление! И язва застарелая!.. И пить ему нельзя, и на солнце нельзя!.. — И Наталья махнула рукой.

Они посидели молча.

Рыжий кот смачно зевнул, осторожно стек с перил, перетек хозяйке на колени и вновь принял форму кота.

Волька насторожил было треугольные уши, но тут же расслабился. От жаркого марева ему хотелось дремать, раскинув лапы, а не объясняться с котом.

— А потом Леша от инфаркта помер, — продолжала Наталья. — Дружок его армейский, и в училище они вместе были. Толя приехал на похороны и говорит: «Лехи нет, меня тут вообще ничего не держит».

— А вы? А сын?..

— Мне алименты обещал платить, а сына, сказал, в Москву заберу, учить буду на шефа. Артем у нас взрослый мальчик, шестнадцать лет. Только он никаким шефом не хочет, он в физики хочет. Вот на будущий год экзамены. А Толя говорит, что на физику не согласен, кормить ребенка не станет, пока он дурака будет валять. Вот так оно и обернулось.

— Да-а, — протянула Маня. — Как это вы согласились, когда ему жену вместо вас другую подсунули?.. — Так это ж не взаправду!

— Но вышло-то как раз взаправду!.. А вы в Москве у него были? Где он жил?

— Поначалу бывали, а как же! Мы возле метро «Комсомольская» квартиру снимали. Стены голые, из окон дует, окна на стоянку. Так он домой хотел, Толя! У нас, говорит, триста шестьдесят дней в году солнце, а здесь триста шестьдесят дней в году темень!

— А с кем он дружил?

— Вот с продюсерами этими, с блогерами разными, это уже потом, когда знаменитым стал. С певцами, с артистами! Его на всякие вечерники звали, вроде гостем, а вроде он и готовит на них!..

— По имени никого не знали?

— Из певцов знаю Митяя, слышали?

— Слышала, — буркнула Маня.

Певец Митяй был человеком известным. Анна Иосифовна отчего-то называла его «певец ртом», как будто можно петь чем-то еще!..

— Потом еще актер Сергей Рене, странная фамилия такая. Я его в сериалах часто вижу.

— Тоже знаю, — призналась Маня.

— Еще блогерша знаменитая, Соня… как ее… Не помню. Какая-то фамилия тоже чудная, морская какая-то.

— Крузенштерн! — моментально вспомнила Маня.

— Ну вот она, да.

— Она блогерша?

Наталья вздохнула:

— Миллион подписчиков, а может, и больше! Толя в последнее время только с такими и водился.

— То есть они знакомы?

— О чем я вам толкую-то? Эту Соню даже я видала, Толя нас знакомил.

…Странное дело!

Соня Крузенштерн была на злополучной съемке, мечтала получить автограф «звезды», то есть шеф-повара Толяна, ходила кругами возле его гримерной — зачем?!

Если, как утверждает Наталья, они были давно и хорошо знакомы, для чего было устроено такое представление, да еще на записи программы, где всегда переполох, свалка, спешка и никто ни на кого не обращает внимания?!

— А потом началось вот это все — машины дорогие с номерами «ТОЛЯН», футболки с его портретами, рекламы «Шеф Истомин рекомендует», командировки бесконечные… И потом убили его.

Наталья нагнулась к коленям и уткнулась лицом в кота.

— Убить-то его раньше убили, конечно, — глухо проговорила она. — А на съемке докончили.

— Может, он денег много задолжал? — спросила Маня просто так, чтобы спросить.

— Может, и задолжал, — выпрямившись, равнодушно ответила Наталья, и вдруг совсем другом тоном: — Так что писать-то вы будете?

— Ничего я не буду писать. Я хочу узнать, кто убил вашего мужа.

— Ну, узнаете, и дальше чего? А вдруг еще какая пакость всплывет? Нет уж, хватит с нас. Толя жизни лишился, и меня жизни лишил. А сыну пакостей достаточно. Ему в институт на физику поступать.

— А где ваш сын сейчас?

— К тетке уехал в Зеленокумск. Я тетку попросила, она и забрала хлопца. Сил нет у меня. А тут еще вы заставили за Толю вспоминать!..

Наталья пересадила кота на перила и решительно поднялась.

«Сейчас она меня выставит, — пронеслось в писательской голове, — и будет права!..»

— Хотите нарзану? У меня всегда холодный! А может, окрошки холодной? На кефире! Толя очень любил. И фотографии покажу наши свадебные! Ой, мы там смешные! Это ж сколько прошло-то? Двадцать лет! Толя тогда костюм с галстуком в первый раз в жизни надел! В первый, говорит, и в последний! Больше никогда, говорит, хоть к английской королеве на прием меня везите!..

— Нарзану хочу, — быстро сказала Маня. — И фотографии хочу, это же так интересно!

— Да чего там помогать, сидите! Нарзан в баллоне, а фотки в альбоме, сейчас все принесу.

И она пошла по неровной плиточной дорожке в сторону желтевшего сквозь листья винограда домика.

Маня попихала Вольку ногой — тот не реагировал, — посмотрела вокруг и почесала голову.

…Так тяжело было на душе, словами не выразить и писательской головой не придумать!

Вот жили люди в домике у подножия Машука. И все у них было — любовь, дело, сын, тетка в Зеленокумске, кот толстый.

И мечты о лучшей жизни были, разумеется, а как же!.. Ведь всегда хочется лучшего, сколь бы ни было хорошо то, что имеется.

Лучшего — значит, всего больше!

Денег — больше. Дом — больше. Друзей и важных людей вокруг — больше. Красоты — в самом примитивном ее смысле! — больше!

Действительно, красоты Пятигорска и кавказских долин и гор, красоты Цветника, весеннего Бештау, роз и парков недостаточно для «успешного человека»! Ему необходимы алая «Порше» с личными номерами, личная блогерша и личная квартира в Москва-Сити на сорок третьем этаже — вот где настоящая красота! То, что на «Порше» негде и неудобно ездить, блогерша надоест через месяц, а в квартире то и дело нет воды — насосы не справляются, — в зачет не идет.

Так «положено» жить «успешному человеку», а кто и зачем это «положил» — вообще неважно!

— Ну что? — сказала Маня коту, чтобы немного заглушить тяжелые думы. — Остался ты без хозяина, да?..

Она встала, переступила через Вольку, зашла в палисадник и понюхала роскошную розу — как та самая Мари, дочь князя Васильчикова из «временного континуума».

В глубине сада, который вовсе оказался не так уж мал, возились в кустах птицы, и жаркий ветер ерошил листья ивы, росшей в отдалении.

Ива была громадной и таинственной. Мане моментально показалось, что оттуда, из-за плакучих веток, кто-то наблюдает за ней.

Она поднялась на невысокое крылечко, застеленное восточным ковром, и заглянула внутрь — тихо, прохладно.

— Наташ! — позвала Маня. — Вам точно не нужно помочь?..

Сверху раздались торопливые шаги, что-то стукнуло, и Наталья прокричала в ответ:

— Я детский альбом искала, засунула куда-то! Иду!..

Маня вернулась в сад, задрала голову и поизучала гигантское абрикосовое дерево.

…Вот ведь глупость какая! Она, Маня Поливанова, в первый раз в жизни видит дерево, на котором растут абрикосы! А черешня, о которой мечтал Толя Истомин, пока еще не сделался «знаменитым шефом Толяном», как выглядит?..

И ежевика!

Родители всегда привозили из Грузии, где жили их друзья, корзиночку ежевики, укрытой влажными листьями. Под листьями лежали крупные черные ягоды, словно немного подернутые водяной пылью. Маня ела ежевику, и у нее становились черными пальцы и рот!..

И так это было весело!

Посреди роз торчала почему-то палка с огуречной плетью, усыпанная желтыми цветами, и маленькими, с мизинец, колючими огурчиками. Маня сорвала два, откусила и застонала от восторга и счастья.

…Такой огурец нельзя ни купить, ни вырастить в Москва-Сити, а в нем, в таком огурце, заключен огромный смысл, почему люди этого не понимают?..

В доме вдруг что-то стукнуло, задрожало, покатилось, раздался короткий вскрик.

Маня уронила второй огурец.

Под ноги ей подкатился ощетиненный, перепуганный Волька.

— Наташа! — Маня огромным прыжком перелетела клумбу, чуть не упала и ворвалась в дом. — Наташ, что случилось?! Вы упали?

Никто не ответил.

Маня обежала комнату, заглянула на кухню — никого, только греется на плите кофейник, — помчалась дальше и снова чуть не упала, споткнувшись о… Наталью.

Она лежала возле лестницы, как-то странно вывернув шею и ноги. Распахнутые глаза смотрели в потолок.

Мане стало плохо.

Потемнело в глазах, и кончился воздух.

Она попятилась, схватилась за стул, уронила его — стул тяжело загрохотал по дощатому полу.

Держась за стену, Маня добралась до крыльца.

На улице тоже не было воздуха и света, очень темно.

Маня села на ступеньку и с трудом разглядела в окружающей тьме какой-то кувшин.

Липкими от страха и дурноты руками она нащупала кувшин и перевернула его себе на голову.

Поток ледяной воды обрушился на нее, потекло по волосам и за шиворот, но вернулись дыхание и свет.

Маня несколько раз судорожно втянула воздух и допила из кувшина остатки воды.

…Это Наталья поставила его на ступени, вон и стаканы рядом — тяжелые, глиняные, чтоб не сразу согрелись. Она поставила, чтобы вынести в беседку.

— Наташа, — позвала Маня хриплым шепотом. — Вы живы? Вы все-таки упали?..

Волька щерился возле ее ног, пританцовывал и утробно рычал.

— Наташа? — повторила Маня.

Нужно заставить себя встать и посмотреть. Может быть, можно помочь…

Ты должна.

Ну, соберись, соберись, рохля!..

Держась обеими руками за стойку крыльца, Маня кое-как подняла себя и кое-как пошла, волоча левую ногу.

Помочь уже нельзя, это Маня откуда-то знала. Но она должна все же проверить.

Наталья не дышала, и никакая помощь ей не требовалась.

Маня зарыдала, но и рыдать было нельзя, и она перестала, только судорожно втягивала воздух.

Ей очень хотелось как-то поправить Наталье голову — очень неудобно так лежать, очень трудно! — но и этого тоже нельзя.

Маня посмотрела на раскинутые руки, на задравшийся подол сарафана — и вдруг вспомнила, зачем Наталья отправилась в дом.

Она собиралась принести альбомы! Альбомы с фотографиями! Она искала какой-то детский и долго не выходила!

Рядом с телом не было никаких альбомов.

Маня постояла — ее качало, — осторожно переступила через лежащую Наталью и стала медленно подниматься по лестнице.

— Ничего, ничего, — говорила она себе. — Ты дойдешь, ничего. Ты дойдешь и сразу позвонишь. Тут же!..

На площадке второго этажа ковер был сбит и перекручен — должно быть, Наталья пыталась удержаться, — и тоже не было никаких альбомов.

Маня вошла в распахнутую дверь и осмотрелась.

Она оказалась в спальне, словно, перешагнув порог, перенеслась в очередной «временной континуум», в мир Наташи и Толи, какими они были когда-то.

Здесь были снежной белизны кровать под кружевными покрывалами с подушками, стоящими идеальным уголком; картина — вышитые бисером лебеди среди синего моря; трельяж с расставленными баночками и тюбиками; в вазе, похожей на пирожное безе, нарциссы.

Над пышным изголовьем портрет Анатолия Истомина — почему-то в горностаевой мантии и короне.

Маня улыбнулась дрожащими губами.

Ящик прикроватной тумбочки немного выдвинут, и в нем пусто.

Ветер отдувал тонкую штору, кольца шевелились и тихонько бренчали.

Маня вышла на балкон — кругом цветы в горшках и длинных ящиках, запахи сада и лета; маленькое креслице и плетеный столик с пепельницей.

Вон внизу косматая ива.

Мане еще показалось, что там кто-то прячется!

Она

В ней явно жил мальчишка — на стенах постеры, на письменном столе компьютер, в углу тапки, которые подошли бы по размеру великану, а на идеально прибранной кровати — с кружевным покрывалом, разумеется, — полинявший и вытертый медведь с разными глазами.

Должно быть, один глаз когда-то потерялся в игре и вместо него пришили пуговицу.

Сюда явно никто давно не заходил.

Ах, да!.. Мальчик-то в Зеленокумске у тетки!..

Тут наконец Маня зарыдала навзрыд. Затряслись руки и подкосились ноги.

Она рыдала, слезы капали на мокрое платье, на крашеные доски пола, на голову разноглазого медведя.

— Да что же это такое, — шептала Маня, когда рыдания немного утихали, и била себя кулаком по бедру. — Что за истерика, успокойся, успокойся немедленно!

Постепенно стало легче.

Она утерла лицо подолом и стала осторожно спускаться вниз.

Ей предстояло еще раз… переступить через Наталью.

Вся молодежь постепенно переместилась из душной залы в сад, где были разбиты павильоны и сооружены цветочные беседки. Погодины знали толк в гостеприимстве и умели занять самое разное общество.

Вот-вот должны были начаться танцы, для чего была призвана полковая музыка — для музыкантов тоже был устроен отдельный шатер.

Мишель злился и грыз ногти — из Васильчиковых никто не показывался, — а флиртовать и задираться со всеми подряд в отсутствии Мари было безумно скучно. Только ее гнев пьянил его по-настоящему.

Хотя еще неделю назад он присмотрел себе очередной предмет для воздыханий — молоденькую и хорошенькую Юлию, супругу румынского помещика Лупеску. Помещик был молодец собой, особенно в румынском платье и при сабле, и тем веселее, кажется, будет натянуть ему нос.

На конной прогулке в окрестностях Машука, куда все общество давеча отправилось, он дал франтихе себя догнать и даже сорвать фуражку, которую она тут же пресмешно нахлобучила и добилась желаемого — хохота и поздравлений.

Мишель знал, что Мари непременно донесут, и ждал от нее упреков и вопросов, а когда таковых не последовало — разозлился.

Для нынешнего вечера он тоже припас одну штуку, и, кажется, напрасно — Васильчиковы не явились.

— Мишель, присоединяйтесь к нам! — позвала его из шатра одна из сестер Верзилиных. — Что вы там скрытничаете в темноте? Лучше явите нам образчики вашего поэтического таланта!..

— Ежели вам нужно таланта, — слегка пригнув голову при входе, хоть совсем и не был высок, проговорил Мишель любезно, — обратитесь к наследию господина Пушкина. Вот где настоящий-то гений!

— Полно вам, Михаил Юрьевич, — упрекнул кто-то из офицеров. — Вам ли не знать себе цену!

— Не знаю и знать не желаю, — объявил Мишель.

— Из Петербурга пишут, ваша «Казначейша» наделала немало шуму. Нумер «Современника» из рук в руки передают!

— Да, я совершенно расплевался с господином Краевским, который, изволите ли видеть, напечатал «Казначейшу» без всякого моего на то согласия!

— И ведь доброе дело сделал для читающей публики, — тихонько заметила младшая Верзилина, кажется Надежда. — Теперь и Петербург имеет счастье наслаждаться вашими творениями.

— Мой самый большой недостаток — тщеславие и самолюбие, как вы угадали, мадемуазель. Похвалив мои вирши, вы еще на вершок вырастили льва, который таится у меня в душе и жаждет признания и славы!

— Мы и не подозревали у вас гривы, господин Лермат, — добродушно пошутил толстый полковник, и Мишель вдруг вспыхнул, скорее по привычке, чем от обиды.

— Изволите ли видеть, — начал он и выступил вперед, где свечи горели особенно ярко и было совсем светло, — такие шутки…

— Мишель!

Лермат оглянулся, глаза сверкнули, и всем присутствующим показалось, что они и впрямь в опасности — лев разгневан.

— Мишель, по срочному делу. — В шатер вошел младший Васильчиков, брат Мари. — Прошу прощения, дамы и господа.

— Александр, — Мишелю не хотелось отступать, так и не доссорившись, — у нас важный разговор…

— Дело не терпит отлагательств, князь ожидает. Поедемте, Мишель.

Тут он вдруг понял, что на самом деле случилось нечто такое, о чем ему немедленно следует знать, и в голове все сложилось: Мари не приехала на вечер, но сейчас прислала брата, якобы от имени отца, старого князя Васильчикова.

Мишель быстро поклонился, пробормотал по-французски какие-то извинения и вышел следом за Александром.

— Каков мальчик уродился, — пробормотал толстый полковник, когда Лермат уж точно не мог его услышать. — Изволите видеть, чуть что, так и кидается, как есть лев! И байронизму уж больно много, такое презрение к жизни в столь небольшие лета…

Пока шли к коновязи, Мишель молчал, а садясь на лошадь, все же спросил шутливо:

— Зачем я понадобился нашей La rose du Caucase в столь поздний час?

— Папа тебя вызвал, а вовсе не Мари, — сухо ответил Александр. — Нам нужно поспешить.

— Как?!

Васильчиков-младший ничего не отвечал, и они — один за другим — понеслись вдоль глухих заборов, вслед хрипло и свирепо залаяли разбуженные собаки.

В княжеском доме, как показалось Мишелю, никто не спал, и камердинер тотчас же провел его в кабинет старика.

Александр вошел следом и притворил тяжелую дверь.

Мишель оглянулся на него, посмотрел на старика в креслах и вдруг встревожился:

— Чем могу служить, князь?

— У меня только что был военный губернатор, — проговорил Васильчиков, и что-то засипело у него в чубуке. — Я проводил его и счел необходимым поставить вас в известность о некоем… несчастии, Михаил Юрьевич.

— Мари?! С ней… нехорошо?..

— Моя дочь, хвала Господу, здорова и благополучна, насколько возможно нынче вечером.

— Князь, вы говорите загадками. Разве нынче какой-то особенно неприятный вечер?

— Военный губернатор известил меня, что сегодня около десяти часов в своем доме был застрелен господин Лупеску.

— Что? — переспросил Мишель зачем-то.

Князь взял с подноса второй чубук и принялся с ним возиться. На Мишеля он не смотрел.

— Его супруга, госпожа Юлия Лупеску, утверждает, что ее муж застал ваше с ней, — Васильчиков вздохнул, — свидание. Такое… решительно свидание. Вы же известный la coqueluche des femmes (любимец женщин) и, кажется, гордитесь этим званием.

— Свидание? — вновь переспросил Мишель. В висках у него застучало.

— Я применил все свое красноречие, чтобы отговорить военного губернатора брать вас под стражу тотчас же, на вечере у Погодиных. Он согласился, но soit dit entre nous (меж нами будь сказано), без всякой охоты.

Самое трудное было сказано, и старый князь Васильчиков почувствовал себя несколько свободнее. Он пошевелился в кресле, смахнул соринку с письменного стола и наконец взглянул на своего молодого vis-a-vis.

Он знал людей, многое прошел, покуда достиг нынешнего своего положения правой руки наместника государя на Кавказе, и ошеломленное лицо Мишеля и растерянный

Князь словно спохватился:

— Садитесь, господа. Как говорят у нас в деревне, в ногах правды нет.

Александр сейчас же опустился в свои любимые кресла с правой стороны отцовского кабинетного дивана, а Мишель Лермат продолжал стоять.

— Князь, клянусь честью, я не убивал Лупеску! Ни сегодня, ни вчера и никогда! Я не знаю, в каком мало-мальски здравом уме могла родиться злая мысль сделать на меня донос…

— Эта мысль вовсе не какого-то mouchard (доносчик, шпион), а вашей доброй приятельницы — госпожи Лупеску.

— Я не верю! — крикнул Мишель, хотя поверил каждому слову старого князя Васильчикова. — Для чего нужна такая каверза?! Кем она придумана?

Отец и сын смотрели на него с сочувствием — он ненавидел, когда ему сочувствовали, — и молчали.

Самым лучшим, самым правильным сейчас было бы выйти из кабинета, вскочить на лошадь и умчаться в горы! Нарваться на передовой отряд горцев и погибнуть, захватив с собой двоих или троих врагов!

Но Мишель почему-то не мог двинуться с места.

В дверь осторожно постучали, и голос Мари спросил приглушенно:

— Папа, можно войти?

Старый князь Васильчиков вдохнул и проговорил:

— Входи, Маша.

— Нет, — быстро сказал Мишель, как только дверь отрылась, — княжна, я прошу вас!.. Наш разговор не для… для…

— Моих ушей, хотите вы сказать. — Она прошла и села на диван, поближе к брату.

— Благодарите Мари, месье Лермат. Она настояла на том, чтобы я убедил военного губернатора в том, что нет никакой срочности во взятии вас под стражу.

— Папа, сейчас самое главное придумать, как поступить месье Лермату, чтобы избегнуть военного суда и приговора.

— Мари, — подал голос Александр, — мы не в силах изменить положение дел.

— Разумеется, в силах! Никто из нас не верит, что Мишель… убил этого глупого Лупеску!

— Мари!

— Папа, он и впрямь глуп, как пробка!

— Лупеску убит, при этом злодейски.

— Как? — спросил Мишель. — Как он убит?

— Выстрелом из пистолета в спину.

— Мишель никогда не стал бы стрелять в спину, — горячо проговорила Мари. — Всем нам хорошо известен его нрав! Он скорее даст отрубить себе правую руку, чем совершит бесчестный поступок!

— Все общество осведомлено о горячности месье Лермата.

— Горячность и подлость во всем друг другу противоположны, папа!

— Мари, я очень сожалею, что позволил тебе вмешаться в мужские дела.

— Менее всего беспокойтесь обо мне, — тихо сказал Мишель. — Я того не стою. Разрешите откланяться, господа. Благодарю вас за то, что так близко к сердцу приняли мою судьбу.

Он направился к двери, но приостановился:

— Клянусь честью, князь, я не совершал того, в чем меня обвиняют.

Мари вскочила:

— Папа! Сделайте же что-нибудь! Ради меня! Я умоляю вас! — И она упала перед отцом на колени.

Это было так неожиданно и так страшно, что все трое мужчин кинулись к ней, принялись поднимать, а она отталкивала их, сопротивлялась, слезы лились из глаз совсем беззвучно.

Беззвучные слезы Мари — самое жуткое, что Мишелю пришлось видеть в своей жизни, куда там отряду горцев…

Наконец удалось усадить ее в кресла. Александр подал воды и нюхательную соль.

— Боюсь, мы можем лишь отсрочить… — пробормотал смущенный старик Васильчиков.

— Папа, умоляю вас, давайте отсрочим, у нас будет немного времени, чтобы установить, кто и зачем на самом деле застрелил этого глупого…

— Мари! — в одни голос перебили отец, брат и Мишель, но она все же договорила упрямо:

— …Лупеску.

— Я не стану прятаться, князь, я ни в чем не повинен.

— Изволите видеть, он не станет прятаться! — зафыркал старик и задвигал кустистыми, как у филина, бровями. — Я не собираюсь вас прятать, молодой человек, а собираюсь отправить вас в самое пекло! Сегодня ночью выступают два баталиона Куринского егерского полка в сторону ущелья Хан-Калу и далее к Дада-Юрту. Командовать назначен генерал-лейтенант Галафеев, мой старинный приятель еще по Пажескому корпусу. Александр и вы, Мишель, отправляйтесь немедленно в лагерь. Я напишу генералу и попрошу нижайше, чтоб он включил в приказ о выступлении своего отряда поручика Лермата.

— Мишель останется в отряде, — подхватила Мари, — а ты, Александр, вернешься к Погодиным и известишь общество, что Мишель срочно отозван на вылазку. Что ты приезжал с приказом, проводил его до места и вернулся.

— Девка, а ведь дело говорит, — пробормотал старый князь Васильчиков с некоторой гордостью. — Распорядись-ка насчет самовара, Маша. Пока я буду писать к генералу, угости молодцов, сегодня в ночь разъездов у них уж больно много…

Александр вышел первым, за ним Мари, и Мишель, затворивши дверь в кабинет, где старик уже взялся за перо, удержал ее за руку.

Она посмотрела на него вопросительно и тревожно.

— Я не знал, поверьте мне, княжна. — Он осторожно, словно боясь повредить, поцеловал ее пальцы и приложил на мгновение к своей горячей колючей щеке. — И не догадывался даже.

— Сделайте так, чтоб вас не убили в первом же деле.

Он посмотрел ей в лицо и пообещал:

— Не убьют.

Идти нужно было в гору, и довольно высоко.

Маня постояла, посмотрела, задрав голову, на памятник Ленину, до которого ступенек было не сосчитать. И пошла потихоньку.

Ей пришло в голову, что она непременно должна изучить памятник Ленину в Пятигорске.

Ночь после гибели Натальи Истоминой прошла ужасно — полночи Маня просидела в участке, давая «показания», потом совсем не могла спать, ей все мерещилась лестница, сбитый ковер и неестественно вывернутая шея.

Маня только бесконечно ходила по номеру, Волька с тревогой следил за ней.

Потом она сообразила, что можно выйти на улицу.

До утра они вдвоем бродили по спящему Пятигорску, прислушивались к шорохам и отдаленным голосам — голоса и шорохи их пугали, — выпили кофе в каком-то бессонном кафе.

Кофе варил худой старик в длинном восточном халате. Когда Маня принялась пить, обжигаясь и дуя на пальцы — было так горячо, что даже кружку трудно держать, — он долго смотрел на нее, потом куда-то вышел и вернулся с большим куском пирога, от которого шел такой запах, что у Мани помутилось в голове.

— Ачма, — сказал старик про пирог. — Кушай, дочка, не стесняйся. Жена делает самый лучший ачма в этом город. Солнце встанет, ачма уже горячий, так и просит: съешь меня, съешь меня!

Маня съела лучшую в городе ачму, немного повеселела и, когда рассвело, уселась на лавочку возле калитки домика Лермонтова ждать Даниила.

Он появился, когда стало уже жарко и Маня почти задремала.

Кое-как она объяснила ему, что ей срочно нужно попасть в музей, и если он и удивился, то виду не подал.

Они вновь обошли все комнатки, в которых ничего

— Потом будете всем рассказывать, что сидели на крыше дома Лермонтова в Пятигорске, — пошутил Даниил.

Самым страшным было шагнуть на веранду.

Но Маня шагнула.

«Временной континуум» продолжал работать, и очнулась она, только когда Мишель и Александр садились на коней, а они с отцом смотрели с крыльца, как молодые люди уносятся прочь, в темноту.

Даниил, как и в прошлый раз не заметил ее отсутствия, хотя Мане показалось, что отсутствовала она долго.

Мало этого! Она вернулась ровно на той же фразе, что провалилась!

Даниил говорил:

— Все равно музей пока закрыт, а вам здесь так нравится! Мне кажется, Лермонтову бы тоже понравилось, если бы здесь вдруг стал работать еще какой-то писатель. Хотите ключ?

Маня не поняла:

— Какой ключ?

Она думала только о том, что нужно спасать Мишеля, но не знала как?!

…Как?!

— Ключ от этой двери! Я не всегда бываю на работе, у меня конференции разные, выездные сессии, вы можете приходить, открывать дверь, сидеть на террасе и что-нибудь придумывать свое, писательское. Директора я предупрежу.

Маня уж никак не могла сидеть на террасе — она сразу проваливалась в другое измерение, как столько вступала на крашеные доски пола!

Но Даниил этого не знал, а перспектива заполучить собственный ключ от «временного континуума» показалась Мане волшебным подарком судьбы.

Она схватила ключ и помчалась в «Лермонтовские ванны» записывать увиденное, даже не поблагодарив Даниила как следует.

Писала она остаток дня, пока не свалилась спать, и снилась ей тревога.

А утром пришла в голову мысль, что она обязательно должна изучить памятник Ленину.

Время от времени — нет, почти постоянно! — в голову писательницы Покровской приходили довольно странные мысли.

Издали, еще из коридора, она заметила в холле своего кавалера Вадима. Он вольготно расположился на диване, а напротив сидела дама сказочной красоты и неопределенных лет. Дама была облачена в алый, в рюмочку, брючный костюм, короткий кружевной топ и золотые туфли и оснащена гигантской сумкой «Гуччи» и солнечными очками, установленными поверх платиновых волос.

Маня некоторое время прикидывала, как лучше поступить, вернулась к себе и с большими усилиями, кряхтя и обливаясь потом, выбралась в окно.

А потом еще и Вольку вытащила, который честно недоумевал, отчего это хозяйку потянуло на акробатические номера!..

Зато Вадим и его красавица остались позади!

Примерно на полпути к Ильичу Маня поняла, что не дойдет. С каждой ступенькой боль в левом колене становилась все острее, отдавала то в локоть, то в спину, и уже трудно было улыбаться встречным, легко и весело сбегавшим вниз, делать вид, что все в порядке.

Лавочки по обе стороны гигантской лестницы все были заняты. Маня обратила внимание, что в Пятигорске любят посидеть на лавочках.

Наконец она доковыляла до почти свободной — на ней сидела одна-единственная девушка, — подошла, опустилась и объявила:

— Привал! — И улыбнулась девушке.

Та не обратила на соседку никакого внимания. Она плакала, совсем по-детски утирала слезы ладонями и время от времени пыталась то ли погладить, то ли как-то закрыть руками непонятное существо, лежавшее у нее на коленях.

Волька моментально залез под скамью — в тень, — и оттуда часто и тяжело задышал.

Маня достала из рюкзака поилку и налила ему воды.

— Волька, попей! Попей, собака.

Он фыркнул от удовольствия и принялся мерно лакать.

— Ваша собака пьет, — вдруг выговорила девушка, — и все с ней в порядке! А моя умирает! — И зарыдала в голос.

Маня немедленно кинулась утешать.

— Ну что вы, что вы, — забормотала она, придвигаясь к девушке и намереваясь ее обнять. — Собаки ведь как люди, живут и умирают. У вас первая собака, да? А отчего она умирает? Заболела? Или от старости?..

— От… от голода, — выговорила девушка сквозь рыдания. — Моя единственная собака умирает от голода!

Маня вытаращила глаза.

— Может быть, — начала она осторожно, — имеет смысл ее… покормить? И она останется жива?

— Они сказали, процесс необратимый! Уже поздно! Понимаете?! А она сказала, что не знала! И сказала, что лучше выбросить совсем!

Маня слегка отодвинулась, нагнулась и на всякий случай посмотрела под скамейку. Волька был весьма упитан, томен и блаженно лежал на боку.

— Расскажите толком, — поспросила Маня неуверенно.

Ей уже не очень хотелось слушать, она понимала, что девушка не в себе.

Может, наркоманка?..

— Она заморила голодом мою собаку. — И девушка опять залилась слезами. — В клинике сказали: поздно, у нее дистрофия, она не поправится! А я не знала ничего, я вчера только прилетела!

— Кто заморил?

— Мама. Я оставила ее маме! Я раньше квартиру снимала, и можно было с собакой! А новые хозяева не пускают! Я и оставила маме до конца учебного года! А мама ее погубила.

— А зачем ваша мама так сделала?

— Господи, у нее самый главный страх в жизни — растолстеть, понимаете?! Она сама ничего не ест, и собаке не давала, боялась перекормить!

— Какая-то чепуха, по-моему, — призналась Маня осторожно. — А где ваша собака сейчас?

— Да вот же она! — И девушка отняла руки от существа на коленях. — Вот! Видите!

Меньше всего существо было похоже на собаку, пусть самую маленькую, самую задохлую!..

На коленях у девушки лежало обтянутое сухой тонкой кожей тельце, обсыпанное перхотью. Из тельца во все стороны выпирали острые кости и какие-то неровные шишаки. Время от времени существо начинало подергиваться, мелко дрожать.

— Она мерзнет, — машинально сказала Маня. — У нее нет сил.

Ничего теплого у нее не было с собой и не могло быть — в летнем Пятигорске! — но она принялась остервенело рыться в рюкзаке и раскопала тонкий белый шарфик, подарок Анны Иосифовны.

«Ты много ездишь, — сказала Анна, вручая подарок. — Во всех русских городах непременно бывают удивительной красоты монастыри и храмы. У тебя всегда с собой должен быть платок, чтобы ни от кого не зависеть и ни о чем не просить».

С тех пор Маня всегда носила шарф с собой и доставала из рюкзака, только чтобы отдать в чистку.

Она сложила шарф вчетверо, накрыла дрожащее существо и выхватила телефон.

— Она умрет, да? — И девушка посмотрела на нее с ужасом. — Ей же совсем плохо, да?..

— А вы не спрашивали у вашей мамаши, как поживает ваша собачка? — злобно огрызнулась Маня. Телефон гудел ей в ухо. — Гуляют ли с ней? Что она ест? Вы что, не понимаете ничего?! Собака, даже крохотная, — это прежде всего ответственность! Перед окружающими и перед собакой! Или вы дура?

— Кто дура? — спросил в трубке изумленный Володя Береговой. — Поливанова,

— Я в бешенстве, — призналась Маня. — Не спрашивай только ни о чем. Найди мне быстро лучшую ветеринарную клинику в Пятигорске. Или в Кисловодске, тут до него близко.

— Так.

— Быстрее, Володя!

— Улица Гоголя, двадцать четыре. Круглосуточно, дорого, все услуги. Называется «Помощь другу». Запомнила?

— Гоголя, двадцать четыре — это далеко? — спросила Маня у девушки, швырнув телефон в рюкзак. — Ты знаешь где?

— Тут… рядом совсем… — пролепетала девушка.

Манин вид ее пугал.

— Вставай, и быстро бежим! Дай сюда… эту твою собаку!

Маня решительно запихала под футболку завернутое в шелк тельце и выволокла из-под скамейки Вольку.

— Бегом!..

Бежать пришлось опять вверх. Маня вся обливалась потом, дышала пересохшим ртом и ежесекундно проверяла, живо ли еще существо.

Оно пока держалось.

В клинику «Помощь другу» Маня ввалилась, чуть не выбив стеклянную дверь.

— Дама, вы что, с ума сошли?!

— Нам срочно нужна помощь, — громко заговорила Маня, наступая на медсестру, которая в испуге поднялась из-за письменного стола и попятилась. — У нас собака умирает, вот прямо сейчас! Нам нужен самый лучший врач!.. Вы слышите?! Где он?!

— Я самый лучший врач, и я все слышу, — из-за двери показался высокий дядька в зеленой робе и шапочке. — Что за истерики? Что у вас случилось?

— Вот! — Маня высоко, до лифчика, задрала футболку и бережно вытащила существо. — Она умирает от истощения. Ее заморили какие-то садисты. Вроде бы уже поздно и ничего сделать нельзя, но вдруг можно?

Высокий посмотрел на Маню поверх очков, а потом перевел взгляд на сверток, вынул его у Мани из рук, положил на сестринский стол, развернул и дернул головой.

Вид у него сделался неприязненный.

— Лена, грелку, термоодеяло, глюкозы ноль пять, самую тонкую иглу, физраствор обычную дозу, выбривайте все лапы, не знаю, как я там буду вены искать! В процедурную на первый стол.

Медсестра подхватила существо и унесла, оглядываясь на Маню.

— Не знаю, — сказал доктор с отвращением. Судя по всему, он был уверен, что собаку заморила именно Маня! — Вряд ли. И дорого это все.

— У меня тьма денег, — Маня тяжело опустилась на стул, схватилась за левую ногу и с силой втянула в себя воздух, так стало больно. — Об этом вообще не думайте.

— Вы ее так довели? С позволения сказать, собаку?

— Мы не знаем кто, — соврала Маня очень твердо. — Мы ее такой подобрали.

— Ну-ну.

И ушел в глубину клиники.

Стало тихо, и словно от тишины проснулись запахи — Маня почувствовала, как тянет хлоркой, спиртом и еще чем-то больничным, неприятным, тревожным.

— У меня денег нет совсем, — призналась девушка. — А мама сказала, не даст.

— Как тебя зовут?

— Лера.

— А собаку?

— Лидо! — И девушка вдруг улыбнулась: — Мне показалось, что это такое веселое имя!.. Ей год всего, она совсем молодая.

— Да, — согласилась Маня. — Стало быть, Лидочка. Имя веселое, собака молодая.

В коридоре показался высокий доктор.

— А я попал, — сказал он хвастливо. — Я нашел вену и попал, и даже катетер встал как надо. Ай да Пушкин, ай да сукин сын!..

Подошел и спросил у Мани:

— Что у вас с ногой? Упали?

— Все в порядке с моей ногой, — заторопилась Маня. — Я давно повредила, а потом еще была травма, когда я с велосипеда упала. Травма на травме не очень хорошо, но связки срослись, так что ничего страшного.

— Ясно, ясно, — любезно согласился доктор. — Лена, даме льда на колено. Дама, посидите десять минут с ледяным компрессом.

— Мне не нужно, спасибо…

— Мне нужно! — рявкнул доктор. — Кто здесь врач? Вы или Пушкин?!

И опять скрылся.

Пришла медсестра, подала Мане плоскую резиновую подушку со льдом.

— Приложите к колену и терпите сколько сможете.

— Лена! — взревел издалека доктор, и медсестра умчалась.

Маня пристроила подушку на ногу и огляделась по сторонам.

— Странно, что никого нет. В ветклиниках всегда толпа — собаки, коты, попугаи, куры всякие, хомяки. Свиньи тоже. Может, это какая-то… плохая клиника? Сюда никто не ходит?..

— Весь город сюда ходит! — объявил, вновь появляясь из коридора, высокий доктор. — И сейчас у меня прием, между прочим, а я с вами должен валандаться! А меня ждут!..

— Где ждут? — не поняла Маня.

— Вы со служебного входа вбежали, — подала голос вернувшаяся медсестра. — У нас прием с той стороны, дверь из сада. А тут, видите, написано «Служебный вход»?

— Я не заметила.

— Да где уж вам было заметить! — Доктор фыркнул, напомнив Мане старого князя Васильчикова из «временного континуума». — Вы лучше скажите, откуда взялся этот… заморыш. Я наряд вызову, пусть уголовное дело заводят. Издевательства над животными у нас законом запрещены!

Лера открыла было рот, но Маня не дала ей ничего сказать.

— Мы нашли… на скамейке, где памятник Ленину, только что, — бойко и правдиво соврала она. — У меня от холода коленка ничего не чувствует.

— Это просто прекрасно, — похвалил доктор. — Вашей коленке противопоказаны жесткие нагрузки, ее нужно серьезно лечить, а кто будет лечить? Пушкин?

Маня моргнула.

— А вторая собачка как себя чувствует? Ей помощь не нужна?

Волька терпеть не мог ветеринарных клиник и людей в зеленых робах и шапочках, поэтому сидел рядом с хозяйкой очень прямо, строгий и готовый ко всему.

— Вижу, вижу, — сказал ему доктор. — Ты молодцом.

— Василий Иванович, у нас там… очередь огромная, и все по записи, и все к вам.

— Да, — словно спохватился доктор. — Значит, собака остается в стационаре. Мы постараемся спасти, но не знаю, не знаю. Хотя она молодая еще, почти щенок, может, и выкарабкается.

— Ей год, — пискнула Лера.

Доктор не обратил на девушку никакого внимания.

— Будем для начала лить поддерживающие препараты, ну, физраствор, разумеется, потом обезвоживание у нее почти критическое. Дама, я вас где-то видел. Это возможно?

— Возможно, — согласилась Маня, у которой при слове «выкарабкается» немного отлегло от сердца. — Я писательница, иногда выступаю в разных… программах.

— Точно! — громко и радостно воскликнула медсестра. — Вы Покровская! Марина Покровская! Я, когда маленькая была, ваши детективы обожала! Мне мама давала!..

— Я обязательно подпишу вашей маме книжку, — пообещала Маня. — И мы, наверное, должны заплатить, да?

— Это уж тоооочно!.. И кое-что подкупить из препаратов, чего у нас нет, я сейчас напишу. Вы купите и завтра принесете, сегодня не нужно ничего, только капельница.

Доктор боком присел за сестринский стол и принялся что-то коряво писать на бланке.

— Вот с этим в ветеринарную аптеку. Завтра сначала позвоните, мало ли что.

— Она не умрет? Лидо? — вдруг спросила Лера. — Может быть, Лидо все-таки не умрет?

— Собачка вам сама на лавочке сказала, как ее зовут? — осведомился доктор. — Возле памятника Ленину?..

…И вот

С ней такое иногда бывало — мгновенно она понимала, что вот этот человек, всего секунду назад чужой, посторонний, непонятный, на самом деле — близкий и родной человек. Пройдут годы, произойдет много разного, плохого и хорошего, но этот человек останется с ней навсегда, именно таким, каким она его полюбила!

…Так случилось в свое время и с Анной Иосифовной. Они были едва знакомы. Маня пришла в кабинет к издательнице с какой-то трудноисполнимой просьбой, заранее уверенная, что просит о невозможном и бестолковом, ее выслушают, но помогать уж точно не будут.

— Ах, Манечка, — вздохнула тогда еще совсем чужая Анна Иосифовна, выслушав просьбу. — У меня к вам всего два вопроса: как вы начали писать и где вы берете сюжеты?..

И все сделала.

И Маня поняла, что обрела настоящего друга, на всю жизнь.

И этот высокий доктор будет теперь ей другом на всю жизнь.

— Как вас зовут? — спросила у него Маня и улыбнулась.

— Василий Иванович. Но не Чапаев, а Пушкин. Василий Иванович Пушкин. Вон на бланке напечатано!..

— Пушкин! — повторила Маня в восторге. — Пушкин в городе Лермонтова!..

— Лена, посчитайте, сколько дама нам должна на сегодня. Завтра жду звонка, вот телефон. И номер клиники дайте, Лена. И проводите через служебный, в приемной не протолкнуться, а у нас знаменитость, оказывается.

И ушел.

Маня улыбалась, получая рецепт, улыбалась, подписывая счет, улыбалась, выбравшись на улицу.

— Мне кажется, нам повезло, — объявила она Лере, когда они немного отошли от клиники. — Мне кажется, нам попался исключительно толковый доктор! Доктор Пушкин!..

— У меня правда совсем нет денег, — призналась Лера. — То есть вообще. Я не смогу с вами рассчитаться.

— Вот выйдешь замуж за богатого и рассчитаешься.

Девушка вдруг остановилась, Маня оглянулась на нее.

— Вы что? — спросила Лера с подозрением. — Тоже так считаете?

— Как?

— Ну, как все они?

Маня потянула ее за рукав.

— Кто они? Я не такая, я жду трамвая! Мне хочется мороженого. А тебе?

— Вы же собак спасаете! Вы же… помогаете! И считаете, что самое главное — выйти замуж за богатого?..

— Послушай, детка, — Маня облизала пересохшие губы и повертела головой в поисках мороженщика, — мне нет решительно никакого дела, за кого ты выйдешь замуж! А что?

— Вы так сказали! Найдешь богатого и рассчитаешься!

— Да это я пошутила.

Лера немного потопталась на месте, а потом все же пошла за Маней.

— Просто… мама всегда так говорит, понимаете? Каждый день! Нет, каждый час! Ты должна найти себе богатого, я не стану тебя всю жизнь содержать!..

— Ну, найди, — посоветовала Маня, которой вовсе не хотелось вдаваться в доморощенные житейские философствования. — Видишь тележку? Купи нам мороженого, а я вот тут посижу пока, ладно?.. Мне крем-брюле в вафельном стаканчике! Только не рожок, а стаканчик!.. И бутылку нарзану! Только ледяного!

Как только девчонка принесла мороженое, Маня отхватила изрядный кус, вытянула ногу, которая после компресса болела все же не так сильно, замычала от удовольствия и вздохнула полной грудью.

— Можно я расскажу вам про маму? И почему так получилось?

— Не хочу, — отказалась Маня. — Посмотри на меня! Что ты видишь? Ты видишь картину «Фавн на отдыхе»! Когда фавн отдыхает, нимфы к нему не пристают с рассказами о своих мамашах.

Лера посмотрела на нее в некотором замешательстве.

— Нимфа — это ты, а фавн в данном случае я, — пояснила Маня, упиваясь мороженым. — И про маму я все поняла. Правда! Она все время на диете, ты все время на диете, собака все время на диете. Ты должна выйти замуж за богатого и продолжать быть на диете. Собака тоже должна выйти за богатого, но от диеты чуть не сдохла. Тут все ясно.

— У мамы навязчивая идея с этим похуданием! Если она прибавляет триста граммов, то потом неделю пьет воду и мочегонные! А сейчас еще какой-то препарат появился, он вроде от сахарного диабета, но его все колют, чтоб похудеть! И мама колет.

— Молодец какая, — похвалила Маня.

— Вы не понимаете! Она мне денег совсем не дает, говорит, я тебя знаю, ты на улице будешь жрать!.. Переводит ровно столько, сколько нужно на квартиру и на транспорт!

— Изобретательная, — поддержала Маня.

— Нет, она хорошая! Она только считает, что если разожрешься, замуж никто не возьмет. А нужно замуж, и непременно за богатого! Мама говорит, всю жизнь она ломалась, чтоб денег заработать, и теперь хочет, чтоб я сразу жила… богато.

— Мудрая, — оценила Маня.

Лера вдруг обиделась.

— Вы все шутите, а собака моя… умирает.

Маня сбоку посмотрела на девушку.

— Ну вот что, — сказала она жестко. — Если всерьез! За собаку отвечаешь ты, а не мама. Целиком и полностью. За ее жизнь, здоровье, еду и какашки! Если ты собаку отдаешь, значит, принимаешь мамины условия. И, пока мама тебя содержит, ты можешь жить исключительно по ее правилам. Если правила тебе не подходят, начинай жить своей головой и своими силами.

Лера потупилась:

— А если у меня не получается?

— Учись, — посоветовала Маня безмятежно. — Или ступай за богатого, сиди на диете до конца жизни и коли препарат от диабета.

— Вы-то не сидите…

— Мне и в голову не придет, — призналась писательница. — Но я… свободный человек. А ты крепостная. Но тут уж кому как больше нравится. Мне нравится на воле.

— Мама всю жизнь на меня пашет. Отца у нас не было никогда, мама сама в люди вышла и…

— В люди — это куда? — перебила Маня, облизывая стаканчик.

— У нее ресторан, очень хороший! Весь город к нам ходит!.. Она сама все тянет! И мне говорит: если не хочешь, как я, всю жизнь вкалывать от зари до зари, нужно только одно — правильно выйти замуж.

— Правильно выйти замуж — целый фокус, — поддержала Маня. — Это не всем удается! Вернее, даже так: мало кому удается! И знаешь, почему?

— Почему?

— Потому что все дуры вместе со своими мамашами стремятся выйти за богатого!..

Тут девушка Лера вдруг обиделась.

— А что тут плохого? Нет, вы скажите! И почему сразу дуры?..

— Да ну тебя…

Маня прицелилась, запулила в урну бумажку от мороженого и поднялась со скамейки.

— Мне работать нужно, — сказала она и потянулась. — Чтоб замуж за богатого не ходить! Так что прошу прощения.

— А где вы работаете? Я вас провожу.

— Работаю я за письменным столом, а стол мой расположен в гостинице «Лермонтовские ванны». Так что мне в «Ванны».

— Ой, и мне туда, — обрадовалась Лера. — Мама меня там ждет! У нее там какая-то встреча важная. Мама сказала выбросить… выбросить

— А тут я, — согласилась Маня.

…Пожалуй, если бедолага Лидо выживет, придется искать собаке новых хозяев. Не то и ей станут колоть препарат от диабета, с них станется.

— Но вы все-таки скажите, — продолжала приставать Лера. — Вот я тоже все время думаю, почему нужно только за богатого, а? Нет, хорошо, когда все есть и для этого ничего не нужно делать, но…

Маня вздохнула:

— Ну, что значит, ничего не нужно делать? Человек, который зарабатывает большие деньги, как правило, только это и умеет — зарабатывать. Все остальное нужно делать за него: вести его дом, развлекать собой его друзей, таскаться с ним на нужные встречи, растить его детей, терпеть его родственников, жить по его расписанию, ехать только туда, куда ему нужно, есть только то, что он любит, спать только там, где он скажет, и все прочее. Ведь ты как бы на службу к нему поступаешь!

Лера пришла в замешательство:

— Почему на службу?.. Я ведь замуж за него выхожу, а на службе у него… прислуга.

— Ну, прислуге проще. Она зарплату получила и ушла. На волю, в пампасы! А ты осталась с его геморроем от сидячей работы, мамашей, плохим настроением и прочими радостями жизни.

— Но ведь он меня любит!

— А ты его?

— И я его!

— Тогда все отлично, и это называется — брак по любви. А богатство — или приятное дополнение, или отягчающее обстоятельство, смотря как пойдет. Но даже если у вас любовь, ты все равно должна будешь на него работать, а не просто украшать собой его и без того красивую жизнь. Он свою часть договора выполнил — обеспечил тебе безбедное существование. А ты свою часть как будешь выполнять? Накупишь в бутике «Прада» две тысячи платьев? И к каждому из них туфли?

Лера заглянула Мане в лицо и пожала плечами.

— А сантехники, электрики, водители, дворники, садовники, няньки, кухарки — они все за указаниями, деньгами, списками покупок, разводными ключами, смесителями для воды куда пойдут? К нему? Ему не до них, он всю эту шатию-братию содержит! А у них у всех своя жизнь: дети, родители, болезни, — они то зарплату вперед просят, то выходной лишний, то с регистрацией помочь! И кто станет проверять, починили посудомоечную машину или только вид сделали? «Пушкин?» — вдруг вспомнила Маня и засмеялась.

— И кто станет искать телефон мужика с трактором, если вы за городом, ворота снегом занесло, а твоему мужу нужно срочно ехать, чтобы продолжать зарабатывать? Врачам звонить, если у него мамаша чихает?

Лера опять пожала плечами в некоем затруднении.

— Да ведь это только самое простое, — продолжала Маня. — Есть еще примерно миллион вопросов, за решение которых ты должна будешь отвечать. И он все равно будет тобой недоволен, ибо ты не наемный сотрудник и могла бы стараться больше! Это нормальная человеческая логика.

Маня остановилась возле ступенек «Лермонтовских ванн» и положила Лере руку на плечо.

— Ты даже за собаку отвечать не умеешь, не научилась, а за сложно устроенную жизнь отвечать вообще очень трудно! У состоятельных людей, скажу я тебе, жизнь устроена невероятно сложно. Странно, что твоя мама этого не понимает. Ну, я пойду, пожалуй.

— А… завтра? Как же завтра? Нам же нужно к Лидо!

— Подходи сюда часам к двенадцати, а я заранее позвоню и спрошу, жива она или уже нет.

— Зачем вы так ужасно говорите?

— Затем, что так оно и есть.

Вдвоем они зашли в прохладный мраморный вестибюль, и первый, кого увидела Маня, был Вадим.

Она совершенно о нем позабыла!..

Он располагался на прежнем месте с прежней платиновой красоткой. Сколько же они тут сидят?! Полдня?!

Маня машинально взглянула на часы, и оказалось, что времени прошло всего-ничего.

— Марина! — поднимаясь, он раскинул руки ей навстречу. — Как я рад вас видеть! А я и не заметил, как вы выходили!

— Я вылезла в окно, — мрачно призналась Маня, и Вадим засмеялся.

— Позвольте вам представить мою хорошую знакомую Ирину, она у нас в городе всем известный ресторатор.

— Мам, привет, — тускло поздоровалась Лера.

Маня оглянулась на девчонку, внимательно посмотрела на «известного всем ресторатора» и вздохнула.

…Собаке по кличке Лидочка точно придется искать новых хозяев! Ну, если она выживет после усилий лучшего в городе ресторатора!..

— Вам никто не говорил, что вы удивительно похожи на писательницу? — очень любезно спросила Ирина. — Забыла, как ее фамилия…

— Маринина, — подсказала коварная Маня. — У вас удивительно зоркий глаз, Ирина. Вы, должно быть, очень наблюдательная.

— Работа такая! Все время с людьми. Лерочка, почему глазки заплаканы? Ты ведь все сделала? Ну… избавилась, да?

— Да, — сказала Лера.

— Дамы, давайте обедать! Ириш, веди нас к себе! Марина, в Ирином ресторане потрясающие шашлыки и ачма!

— Самую лучшую ачму в городе я уже попробовала, — призналась Маня. — Ее готовит жена одного старика. Старик варит кофе, а старуха встает до света и готовит. И когда ачма выходит из печки, она прям так и говорит: съешь меня, съешь меня!..

— Марина?..

— Я прошу прощения, но мне правда нужно работать!

И Маня быстро, чтоб не остановили, зашагала по коридору в сторону своего номера. Волька потрусил за ней.

— Лерочка, ну, не убивайся ты! Купим новую собачку! Не переживай, детка.

— Что ты скажешь? — спросил Вадим, когда Маня скрылась. — Ну, ведь я прав?

Ирина улыбнулась, нацепила темные очки и тряхнула головой, чтобы платиновые пряди расположились идеально.

— Тяжелый случай, — согласилась она. — Но мы же стараемся, да, Вадик?.. Нам нельзя отступать, некуда нам отступать.

Мари осторожно шагнула из кибитки и, держась за руку горничной Дуняши, опустилась в горячую нарзанную ванну.

По всему горному склону, сколько хватало глаз, теснились кибитки и балаганы для принимающих ванны.

У Васильчиковых была своя, нанятая на сезон кибитка, за которую плачено было ассигнациями почти триста рублей, — достаточно накладно, но и княгиня, и Мари брезгали общими бассейнами, где купались без разбору лет, общественных положений и пола.

На этот раз купание не пошло впрок, Мари сильно волновалась и думала только о предстоящем ей «деле» и о том, что оно может сорваться, если она наделает глупостей.

…Уж не отказаться ли от всей затеи?..

Тут мысль ее улетела через горы в опасные ущелья, где среди непроходимых зарослей и мрачных валунов прячутся опасные горцы, и каждая их сабля и каждое ружье несут Мишелю опасность быть убиту.

И княжне сделалось так стыдно за свою слабость!

Он там, в горах, храбро сражается и, может быть, надеется на ее

Может быть, они ведут ее вдвоем с Амалией, которая явно что-то скрывает и, может быть, даже шпионит вместе со своим мужем.

Мари выведет их на чистую воду, и Мишель оценит ее… ее старания.

— Очень признательна, но никаких благодарностей мне не нужно, — громко сказала княжна по-французски как бы в ответ на будущие излияния Мишеля и выпрямила спину, что непросто было сделать в каменной ванне, наполненной горячей водой.

— Чего изволите говорить, барышня? — переспросила из балагана Дуняша. Она собирала простыни и нижнее белье.

— Не пора ли нам, Дуняша?

— Да больно коротко, совсем мало и побыли. Посидите еще, отдохните. Сами знаете, пользительней этой водички ничего на свете нету, даже, говорят, хранзуские воды…

— Французские, — машинально поправила Мари.

— Ихние воды вовсе не так благоденственны! Сказывала мне девушка Погодиных, что даже архиерей давеча прибыли на лечение. Уж ежели особа такого духовного звания на чудодейство наших вод уповает, стало быть, помогают они болящим. — Дуняша показалась в откинутом пологе балагана. — А мож, молитва помогает, архиерей-то всяко к Богу ближе, чем мы, грешные. А чего ж тогда он, горемычный, в наши края столько верст по дорогам трясся? Да и неспокойно тут у нас бывает, разбойники всякие…

— Ах, не болтай, пожалуйста.

Нет, сидеть дальше совершенно невыносимо!

Мари поднялась, горничная подбежала, помогла выйти.

— Ты точно знаешь, какой улицей она пойдет? — в который раз спрашивала Мари, пока Дуняша застегивала у нее на спине маленькие, с горошинку, перламутровые пуговки платья.

— Да помилуйте, барышня, вы у меня все одно и то же спрашиваете! Как же мне не знать, коли мы там каждый Божий день видаемся! И дом ихний как раз поблизости, на кой им кружным путем ходить-то по эдакому пеклу?..

— Ты все запомнила? Исполнишь как надо?

— Вот те крест святой, барышня, вы меня знаете. Я за вас в огонь и в воду…

— Ну, ну, не божись всуе, мама говорит, нехорошо.

Они выбрались на дорогу и пошли вниз — княжна впереди, Дуняша с корзиной белья чуть позади.

Мари то и дело раскланивалась со знакомыми, спешившими на купание. Те, у кого не было абонированных ванн и кибиток, купались в очередь, которая строго соблюдалась, и нарушать расписание было нельзя.

Таким образом, они достигли бульвара, насаженного совсем недавно, но разраставшиеся под благодатным солнцем Кавказа деревья уже давали неровную сквозную тень. Здесь легче дышалось и слышались французская речь и шум падающей в гроте воды.

Мишель рассказывал, что очень полюбил этот грот в самом конце бульвара и даже писал там стихи… Туда редко кто захаживал, опасаясь сырости и возможного обвала, но Мишель никогда ничего не боялся.

— Вот же она, барышня, говорю вам, только по ентой улице и ходит! — громко зашептала за спиной Дуняша. — Вон с лентой! Халантерная такая!

— Галантерейная, — машинально поправила княжна.

Горничную Юлии Лупеску в лицо она никогда не видела, а Дуняша, как водится у прислуги, знала в городе всех и вся.

Горничная и впрямь оказалась «галантерейной» — больше похожей на барышню, чем на служанку. Хотя платье термаламовой материи для лета совсем не годилось, слишком плотное. Должно быть, барыня отдала, а горничная от радости сразу же обновку и надела!

Франтоватая горничная нырнула в богато украшенные двери аптеки.

Мари старалась идти как можно медленнее, даже приостановилась, чтобы прочитать вывеску.

«Капли Пьерро» было написано весьма затейливо, далее следовали «Капли Адельгейма» и «Душистые мыла отдельно для тонких и мечтательных натур».

Мари подумала было отправить Дуняшу за мылом «для мечтательных натур», чтоб проследить за девушкой Юлии, но получилось бы слишком нарочито.

Они отошли шагов на пятьдесят и уже приближались к дому Лупеску, когда франтиха-горничная вышла от аптекаря и заспешила по мостовой.

— Идет! — громко шепнула Дуняша. — Ну, держись теперь!..

Как только горничная поравнялась с Мари, та выронила зонтик ей под ноги, споткнулась, ухватилась за Дуняшу и стала медленно оседать.

— Господи помилуй! — завопила Дуняша, тараща глаза и поддерживая свою барышню за талию. — Да что ж это делается! Сомлела! От жары сомлела! Да что ты стоишь, Марфуша, помогай, не удержу одна-то!..

Горничная Лупеску бросилась на помощь.

Вокруг них стал собираться народ.

— Ведем, ведем, — не унималась Дуняша, — это ж ваш дом-то? Кабы скандала какого не получилося! Давай-ка в сад зайдем и барышню в тенек усадим! Да водицы бы ей похолоднее!..

Они зашли в узорчатую калитку, довели Мари до садовой скамейки — княжна очень старалась делать вид, что едва жива, — и горничная Лупеску умчалась в дом.

— Ну вот так-то, вот так-то, — приговаривала Дуняша, хлопоча над барышней, — а вы говорили, не выйдет ничего, как же оно не выйдет, когда мы, смоленские, придумчивые да ловкие!..

Мари открыла один глаз и улыбнулась своей товарке.

От мраморных ступенек крыльца к ним уже спешила импозантная юная дама, за ней горничная Марфа несла уставленный склянками поднос.

— Матушка барыня, — как по команде «пли!» заголосила Дуняша, — княжне дурно, не знаю, что и делать! За дохтуром, мож, послать? У нас Алесан Ристофорыч лечит, мож, за ним? Как подкосились ноженьки, так, думаю, и не удержу! Оне ж у нас рослые…

— Замолчи, — велела Юлия Лупеску, морща нос. — И отойди прочь. Марфа, eau de Cologne, соль и розовой воды.

— Благодарю вас, мадам, — по-французски прошептала Мари, — у меня внезапно закружилась голова.

— Ничего удивительного в такую жару, — любезно отозвалась хозяйка дома. — Понюхайте, а это я приложу вам к вискам, вам будет облегчение.

Юлия потерла виски княжны одеколоном, намочила носовой платок розовой водой и велела обтереть лицо.

— Такой конфуз, — смущенно призналась Мари. — Прямо на бульваре! Удача, что ваш дом оказался поблизости и ваша горничная нам помогла.

— Какие пустяки. Вы должны отдохнуть и прийти в себя. Можете подняться, княжна? Я думаю, в беседке нам будет удобно.

— Благодарю вас.

…По правилам хорошего тона следовало пригласить неожиданную гостью — да еще такую важную особу! — в дом или хотя бы на террасу, но отчего-то Юлия не сделала этого.

…Быть может, в доме есть кто-то, кого княжна не должна увидеть?.. И кто на самом деле стрелял в глупого Лупеску? Любовник?

Но как узнать?

Опираясь на руку Дуняши, Мари медленно пошла по дорожкам сада вслед за Юлией, и вскоре они оказались в тени прелестной беседки, более похожей на грот, о котором Мари размышляла на бульваре.

Здесь

— Нам повезло, — объяснила Юлия, когда Мари обернулась к ней с восхищением, — в саду, немного выше, есть ручей, и вода никогда не пересыхает. По моей просьбе муж устроил фонтан… на манер Бахчисарайского, о котором милые стишки сложил monsieur Pushkin. — Юлия произнесла «Пушкин» с отчетливым ударением на последнем слоге. — Располагайтесь в креслах, княжна, вот эти очень покойные. Говорят, сама императрица Мария-Евгения заказала в свой венский парк точно такие же. Марфа, прикажи самовар.

— Вам беспокойство, — запротестовала было Мари, впрочем, довольно вяло.

— Никакого беспокойства, да и не отпущу я вас в эдакое пекло. Вот отдохнете, и моя коляска к вашим услугам.

— Вы в трауре. — Мари моментально взглянула в лицо Юлии и тут же опустила глаза. — В такую пору визитеры особенно тягостны, я понимаю. Мы Великим постом похоронили в Петербурге тетушку, бабушка до сих пор в трауре, а мы здесь поснимали. Тягостно в жару в черном.

Юлия была в платье chamois, demi-décollète, в коротких рукавах, и лишь черный кружевной платок на плечах напоминал о ее недавнем и таком неожиданном вдовстве.

Впрочем, и платок был знаком скорее кокетства, чем скорби.

Она неторопливо оглядела себя, осталась, по всей видимости, довольна и улыбнулась Мари.

— Совершенно согласна с вами, княжна. Траур в таком климате не просто тягостен, а невыносим совершенно. Да я после похорон мужа и не выхожу, некому судить меня. Вы ведь не осудите?..

— Помилуй Бог, как можно? Вы моя спасительница!

— Эти старые правила, по которым бабушки велят молодым жить, — Юлия слегка фыркнула, — могут быть исполнимы только где-нибудь за Волгой или за Окой! Там в медвежьих углах столетиями ничего не меняется, и муж таскает жену за косу, а она, схоронив его, годами носит по нему траур. Нет, под жарким солнцем, вблизи этих роскошных гор, в окружении дикой и необузданной природы мне хочется быть… свободной от предрассудков. Хотя бы от некоторой их части!..

Мари никогда не думала, что траур можно носить или не носить в зависимости от географического местоположения, но горячо согласилась с Юлией и мысленно тут же придумала ей прозвище «emancipe Лупеску».

— У вас прелестный сад, — оглянувшись по сторонам с преувеличенным удовольствием, продолжила игру княжна. — И как ухожен!

— Муж выписывает растения из Алупки, а садовников нам рекомендовал сам управляющий крымским имением графа Воронцова.

— Михаил Семенович влюблен в свое имение, — поддержала Мари. — А Елизавета Ксаверьевна, как может, поддерживает все начинания мужа. В прошлом году они разбили чудесный la jardin tropicai avec un pavilione au centre (тропический сад с павильоном в центре). Вы не видали?

Мари прекрасно понимала, что румынский дворянин Лупеску, как бы он ни был богат,не мог бытьвхож в дом графа Воронцова, а князья Васильчиковы уже несколько поколений оставались добрыми приятелями графской семьи, но ей хотелось… унизить Юлию, отомстить за Мишеля!

Пусть самую малость. Хотя бы и пустыми словами.

Ведь именно Юлия оболгала его!

Та не обратила на укол никакого внимания или сделала вид, что не обратила.

Принесли самовар, разные лакомства, ягоды и — опять чудо! — мороженое в хрустальных креманках. Костяные ложечки были столь изящны и тонки, что через них просвечивал солнечный свет.

— Вы любительница мороженого, как я погляжу, — заметив, с каким интересом Мари изучает угощение, сказала Юлия. — Представляете, этот убийца, разрушитель моего счастья господин Лермат, тоже большой любитель!.. Словно он самый обычный человек, а не demon de l'enfer (исчадие ада)! Он сам сколько раз говорил об этом, и я имела неосторожность угощать его в своем доме!

У Мари немного закружилась голова — не как на бульваре, а по-настоящему. И что-то ледяное и в то же время огненное точкой образовалось в самой середине груди и стало там бешено вращаться.

До этой секунды Мари понятия не имела, какое именно действие производит поселившаяся в душе ненависть!

— Как вы думаете, когда этот canaille (негодяй) будет взят под стражу и предан суду?

Мари сглотнула сухую и колкую слюну и заметила, любезно улыбаясь:

— Да ведь папа сказывал, что поручик Лермат сейчас в деле. В самом пекле! И в любую минуту может погибнуть.

— Ну, такие, как этот господин, не погибают в деле, — Юлия дернула плечом. — На них существуют замки и крепости.

Мари аккуратно поставила чашку на мраморный столик, придвинулась к Юлии и заговорила почти шепотом:

— Мадам Лупеску, мне страх как хочется узнать… подробности… details… вы же понимаете? Вы почти застали… убийцу, можно сказать, с окровавленным кинжалом, только что вынутым из груди несчастной жертвы…

— В моего мужа стреляли, — принимая заговорщицкий тон, почти перебила Юлия. — И oui, я застала!

— Как это было? — жадно допытывалась Мари. — Расскажите же!

— Ах, это было как на театре, когда там дают трагедию, княжна. Месье Лермат приехал, по обыкновению, с визитом. Он же… слегка волочился за мной, он за всеми здесь волочится, как всякий, кто не способен любить! Муж и я то и дело смеялись над его амуретками! Адель уже была у меня.

— Адель? — переспросила Мари, замерев.

— Вы не знакомы? Adele de Marigny, ее муж генерал de Marigny, голландский генеральный консул, большой любитель путешествий! Он и сейчас странствует где-то по горам Кавказа, а его милая жена обожает Пятигорск! Я непременно вас познакомлю.

— Благодарю.

— Адель сопровождал господин де Гелль, они собрались затем отправиться осмотреть его новый дом, он почти кончен. Мишель, то есть… этот monstre… явился в дурном расположении духа. Адель и я пытались его развеселить, но тщетно. Он мрачнел с каждой минутой. Адели вскоре надоели его демоническая мрачность и байронизм, и она отправилась с господином де Геллем обойти наш сад. Муж вызвался показывать. А я предложила Мишелю… то есть этому monstre… партию на бильярде. Я порядочно играю русскую партию. Мы разложили шары и выбрали кии.

Мари, не отрываясь, смотрела в лицо Юлии, особенно на двигающиеся губы.

— И вот когда под окнами бильярдной, а окна в такую жару у нас всегда стоят открытыми, послышались голоса, Мишель вдруг бросил кий, схватил фуражку и выскочил наружу. «Qu'est ce que vous faites?» — воскликнула я в изумлении. «Je me sauve de m-r votre mari», — отвечал он из сада. («Что это вы делаете?» — «Я спасаюсь от вашего мужа».)

— Господи, — пробормотала княжна почти про себя, — вечные его проделки…

— Вы правы! — подхватила Юлия. — Мишель выпрыгнул почти под ноги господину де Геллю, чем тот был немало удивлен.

— Так и есть, — согласилась Мари почти про себя.

— Помилуйте, — удивилась Юлия, — какой же он первый поэт? Это просто… ridicule (смешно).

— Что было дальше?

— Муж распрощался с Adele и ее спутником, они уехали, а сам задержался в саду. Monstre не показывался. Я машинально оканчивала русскую партию в одиночестве, как вдруг из сада раздался выстрел! Ах, Мари! Мое сердце до сих пор трепещет при одном воспоминании!

— Как это, должно быть, ужасно вам показалось!

— Я выскочила в сад и… обнаружила моего бедного дорогого мужа с дымящейся раной в груди прямо под кустом цветущей азалии!.. Все равно как в трагедии — уродливая смерть и сияющая жизнь бок о бок!

— Но вы не видели, что стрелял именно Мишель? То есть господин Лермат?

— Кто ж еще?..

— Случайный разбойник, вор, их множество на Кавказе! Он мог забраться в ваш сад и застрелить господина Лупеску.

— Да нет же, это Мишель!.. Сколько раз он обещал наказать мое кокетство, но я и подумать не могла, что наказание он выберет столь страшное! Он чудовище, дьявол!

— Он добрый и немного легкомысленный человек, — тихонько сказала Мари. — Ему неудобно и страшно жить, и он старается… развлекать себя шалостями, вроде вот этого… прыжка из окна.

— Хороши шалости, княжна! — рассердилась Юлия. — Он лишил меня моего дорогого супруга. А вы знаете, что этот ваш добрый Мишель уверял меня, что только три свидания с обожаемой женщиной ценны? Первое — для самого себя, второе — для удовлетворения любимой, а третье — для света, чтобы разгласили!..

— Но все же, — пристала Мари, — как вы узнали, что стрелял именно поручик Лермат?

— Да говорю вам, больше некому! Да и там рядом, под азалией, валялась фуражка, жандармы забрали ее вместе с телом супруга. А в шапке из гостей у нас был только Мишель!

— Фуражка, — повторила Мари, — фуражка…

— Ах, не заботьтесь о нем, княжна. Ему повезло, что тем же вечером он был отозван в дело. Иначе сидеть бы ему давно в крепости, и даже связи его всесильной бабушки не помогут! Да и пора проучить молодца! Адель шепнула мне под большим секретом, что ее муж обещал по возвращении из экспедиции надрать ему уши! Так и сказал: je lui frotterai les oreilles a ce triquet! Кушайте варенье, княжна. Совсем недавно сварили, у нас белая черешня в этом году очень хороша и сочна.

— Благодарю вас, я попробовала, варенье прекрасное. А… на выстрел кто выбежал вместе с вами?

— Да уж когда я закричала, все тут и спохватились! И Марфа, и конюхи, и садовник! Вы же знаете этих подлых дворовых, им ни до чего дела нет, что до господ касается!..

— А вы не видели, какого образца фуражка?

— Княжна, помилуйте, как я могу разбирать… фуражки?.. Это ведь не ноты господина Генделя!

— Как мне ни хорошо у вас, — сказала, улыбаясь, Мари, — а пора и честь знать, да и мама наверняка беспокоится.

— Я прикажу коляску.

— Благодарю вас, до нас совсем близко.

— Нет, нет, как можно в такую жару!

Юлия позвонила в колокольчик раз, другой, но на зов никто не являлся.

Она вздохнула и поднялась:

— Что за подлый народ! Все приходится делать самой!

Как только неглиже Юлии скрылось за разросшимися азалиями — «торжество жизни, ужас смерти», Господи помилуй, какая пошлая сентенция, и Мишель еще волочился за этим ничтожеством! — Мари кинулась по боковой дорожке к службам, крыши которых выглядывали из-за кустов.

Рослый мужик в русской рубахе чистил лошадь и, завидев барышню, тут же скинул картуз и поклонился.

Мари подбежала, сунула руку в ридикюль, нащупала там серебряный рублик и зашептала:

— В тот день, когда хозяина убили, поручик Лермат приезжал?

— Так точно, приезжали, барышня. Евонного коня мы тут все знаем! Парад звать, у генерала Хомутова куплен, чистых кровей жеребец.

— Когда уезжал, он в шапке был?

— Ко-онь? — остолбенел мужик.

Мари нетерпеливо топнула ногой:

— Поручик в фуражке был? Верхом уехал?

— При полной форме и верхами! Они простоволосыми не ходят!

Мари оглянулась через плечо и зашептала еще торопливей и совсем едва слышно:

— А прочие гости к тому времени уже разъехались?.. Когда поручик верхом ускакал?..

Тут мужик вдруг замялся, стал отводить глаза и моргать белесыми ресницами.

— Что ты? Что такое? — заглянула ему в лицо Мари.

— Дак… кто ж их ведает… господа… они завсегда чудесят… кто ж разберет-то их..

— Толком говори, — попросила Мари с мольбой.

Она понимала, что у нее осталось всего несколько мгновений, Юлия сейчас вернется.

— Дак ведь и так бывает, что в ворота-то выедут, а в калитку-то и вернутся…

— В калитку? Кто в тот день вернулся?! Отвечай же!

— Сам не видал, но вернулся ктой-то. Вот вам крест святой, вернулся, — и мужик размашисто перекрестился. — Я на той стороне поливал, так за калиткой коляска стояла, кого из господ, не ведаю.

Мари быстро сунула рубль в ожидавшую грубую ладонь и бросилась прочь.

Мужик позади что-то бормотал с благодарностью и удивлением — награда была не просто щедрой, царской!

Успела она вовремя. Только вбежала в беседку, как на дорожке показалась Юлия.

— Вот все и готово, княжна, — заговорила она издали. — Коляска заложена, ваша девушка ожидает, можно ехать.

— У вас в доме гости? — наобум спросила Мари.

Юлия словно дрогнула плечами и поправила на груди спустившуюся кружевную берту.

— Как можно? Я никого не принимаю в дни своей скорби. Прощайте, княжна, рада познакомиться, матушке вашей нижайший поклон. Марфа вас проводит.

Как только уселись в покойное элегантное ландо, сиденья которого были уложены пухлыми атласными подушками, Мари тотчас же одними губами спросила Дуняшу:

— Ну что? В доме кто-то был?

Та заговорщицки оглянулась по сторонам и многозначительно кивнула.

— Кто?! — почти вскрикнула княжна. — Кто, отвечай же!

…Значит, в доме кто-то был.

Маня уставилась в монитор, светящийся ровным молочным светом.

Курсор равномерно мигал.

…Странно, что Мари подумала об этом, а она, Маня, нет!..

Ей же ведь тоже показалось, что в доме у Натальи, жены бедолаги Толяна, кто-то был.

И отчего-то сразу вспомнились ивы — они странно и беспокойно шевелились, словно там, под ветками, прятался чужой.

…Как же она об этом позабыла?!

И вот еще что решительно не пришло в голову, а это самый главный вопрос — почему Наталью убили… так поспешно, когда в доме был посторонний человек, то есть она, Маня?!

Можно было дождаться ее ухода, а уж потом…

Или

Да нет, такого просто не может быть.

…Или им целенаправленно не дали договорить?

Что такого могла сообщить ей Наталья, ради чего стоило… убить?..

А может, уже сообщила?..

Писательница Покровская запустила пальцы в короткие волосы и рванула изо всех сил, сначала слева направо, потом справа налево.

…Дед когда-то утверждал: для того чтобы лучше соображать, нужно непременно таскать себя за волосы — так, мол, кровь лучше приливает к голове! Дед был доктор наук, профессор и любил всякие странные и смешные штуки, вот вроде этой! Маня хохотала, когда дед показывал, как именно следует таскать, и при этом выпучивал глаза на манер Карабаса-Барабаса!..

Какую прекрасную жизнь они прожили вместе — Маня, родители, бабушка и дед! Какую прекрасную, светлую, легкую и радостную жизнь!..

Маня была уверена, что жизнь будет всегда.

Нужно было знать, что в любую минуту все может закончиться, и наслаждаться, и впитывать, и благословлять каждый вздох!..

А она не знала.

И, провожая всех на самолет в Тбилиси, на юбилей Гоги, лучшего отцовского друга, названого брата, как они с Гоги говорили, Маня радовалась и ликовала — впереди у них неделя сплошного ликования, радостных встреч, долгих гостей, пышных застолий, витиеватых тостов, горячих слов, громового хохота, чудесных воспоминаний!..

А потом они вернутся, и еще неделю Маня будет наслаждаться подарками, гостинцами, рассказами, мельчайшими подробностями, до которых так охоча бабушка, и по три раза на день они станут звонить Гоги и его семье, благодарить за гостеприимство, хохотать и строить планы, что осенью-то уж точно, уж на этот раз обязательно, в Грузии так красиво именно осенью!..

Из Тбилиси никто не вернулся.

Самолет разбился при посадке.

Маня осталась одна и вскоре сделалась писательницей — невозможно было жить эту новую тяжелую и холодную, как речной валун, жизнь.

Необходимо было придумывать другую, радостную и легкую, и жить ее хоть бы не по-настоящему, хоть бы в книжках.

Ну, просто чтобы не умереть!..

Маня придумывала остервенело, словно в запой, уходила в текст, и выжила.

Ничего не осталось от того времени,когда все были вместе,кроме… воспоминаний и привычек.

Вот, например, драть себя за волосы, чтобы лучше соображать!..

Волька подошел, прицелился и вскинул лапы хозяйке на колени — на треугольную башку капнула горячая Манина слеза, а потом еще одна.

— Ничего, ничего. — Маня взяла его за уши и тоже потаскала немного. — Не переживай, сейчас пройдет.

Они еще посидели немного, а потом Маня решила, что должна немедленно позвонить Дмитрию Раневскому, капитану полиции.

Года полтора назад капитан Раневский расследовал убийство, и Маня расследовала это же самое убийство, и они вместе расследовали, и он все время орал нее нечеловеческим голосом.

Маня тогда так до конца и не разобралась — то ли он терпеть ее не мог, то ли был слегка влюблен, ибо орал от души.

Так орут только… неравнодушные.

С тех пор Маня ему не звонила.

— Раневский, Раневский, — бормотала Маня, отыскивая телефон, — придумаю роман, сделаю героем сыщика Раневского… Он будет туповат, но служака, служака…

Телефон как в воду канул.

— В воду канул телефон, телефон, телефон, — напевала Маня, переворачивая бумаги, которых на столе накопилось уже порядочно, и роясь в сумке, — этот гадкий телефон, телефон, телефон… никакой на свете зверь не откроет эту дверь, эту дверь, эту дверь…

…Может, забыла на завтраке?..

Маня велела Вольке ждать и отправилась в ресторан.

Там сказали, что какой-то телефон и впрямь остался, отдали на ресепшен.

Маня потащилась к конторке, подождала Ольгу, ибо та заперла телефон в сейф, немного подумала и вышла на улицу, в жару и солнце.

Цветник был наполнен людьми, звуками, запахами, жарким маревом — красота! Как прекрасна жизнь!

…Вот понять бы, получится ли что-нибудь из ее писанины? Перечитывать написанное она с некоторых пор не могла — боялась. Вдруг совсем не то, не то?.. Вдруг тот невидимый, кто диктует и за кем она едва успевает записывать, просто смеется над ней и диктует ерунду?..

А вдруг нет?.. И если нет, значит, Анна Иосифовна и впрямь… пророк?..

Как она сказала? Мир устроен очень понятно и правильно, просто никто не дает себе труда обдумать все до конца?..

Маня задумчиво пошла по боковой дорожке. Вот там, за ивами, почти у самого подножия горы, есть скамейка, о которой почти никто не знает, а Маня уже давно ее разведала. Там всегда тень и прохладно от влажного камня.

Кто-то прятался в ивах, а она об этом позабыла. И альбомы пропали, ведь Наталья пошла в дом за альбомами!

А может быть, именно в этих альбомах было нечто такое, чего никто не должен был увидеть?.. Иначе зачем их было уносить с собой?.. Фотоальбомы — не микрочип, а неуклюжие толстые папки, их в руках-то держать неудобно!

Семейные альбомы Маня всегда смотрела за столом, не на весу же!

Маня уселась на скамью, вытянула ноги и надвинула на лоб шляпу — почему-то она вышла за телефоном… в шляпе.

Так она сидела некоторе время, притворяясь перед собой, что думает об убийстве Толяна Истомина, но думала только о Мишеле Лермате и о том, каково ему приходится «в деле», да еще обвиненным в убийстве глупого Лупеску!

Чья фуражка могла там оказаться, под азалией, если Мишель приехал и уехал при «полной амуниции», как выразился конюх? Потерял настоящий убийца? Но военный комендант распорядился арестовать именно Мишеля, стало быть, он уверен, что фуражка его, поручика Лермата!..

Нужно непременно спросить Даниила, какого образца фуражки носили офицеры полка, где служили Лермонтов и Столыпин. Тогда Маня сможет ее узнать!

То есть не Маня, а княжна Мари Васильчикова, конечно.

По дорожке мимо скамьи прохаживался какой-то праздный курортник, мешал думать.

Что такое?! Она тут сидит, а он там слоняется!

Маня окончательно рассердилась на курортника, засопела, достала вновь обретенный телефон, пролистала имена и нажала кнопку.

Возле уха прогудело один раз, и ответили как-то с двух сторон — из трубки и снаружи.

— Здрасьте, Маня.

— Да-да? — переспросила писательница в удивлении, и курортник подошел к скамье.

— Здрасьте, Маня, — повторил он не слишком любезно. — Я уже двадцать минут мимо вас хожу.

Он с размаху плюхнулся рядом с Маней, которая таращила на него глаза.

— Вы не узнаете меня, что ли?..

— Капитан Раневский?! — От неожиданности она позабыла его звание. — Дмитрий Львович?!

— Иван Петрович, — передразнил Раневский. — Майор. За то время, что мы не виделись, я успел поменять звание. Ну, имя тоже заодно.

Еще сто лет назад, когда

Ему это не нравилось и как бы унижало в собственных глазах, вот и теперь он сразу пожалел, что пошутил про Ивана Петровича, и надулся.

— Как я рада вас видеть, Иван Петрович! — возликовала Маня, сдернула с головы шляпу, подбросила, попыталась ловко поймать — и не поймала, конечно. Шляпа застряла в иве. — А я вам как раз звоню!

— А я вам как раз отвечаю.

— Вы приехали брать ванны? — продолжала Маня в полном восторге от встречи. — Принимать холодный нарзан?

Он приехал, потому что генерал приказал полковнику, чтобы тот приказал майору, чтобы майор приехал.

Вот он и приехал.

— Дима, как я рада вас видеть! Я совсем ничего не понимаю, расследование зашло в тупик, сыщик сбился с пути. — Тут она сочла нужным пояснить. — Сыщик — это я. И мне совершенно некого спросить! А тут еще Анна Иосифовна, помните ее? Она мне наговорила, что у меня миссия и я должна ее выполнять, только так у меня получится жить, потому что жить в последнее время совсем не получается! А какая у меня может быть миссия, если я просто сочиняю истории?! И пишу глупые книги.

— Последняя была ничего, — перебил Раневский. — Вообще не глупая.

Маня осеклась и сбоку посмотрела на него подозрительно.

— Вы что? Читали? Нет, подождите! Только не говорите, что читала ваша мама, а вам пересказала.

— Это я пересказал маме.

Тут Маня наконец поняла, что он над ней смеется.

— Да ну вас, к лысому, — сказала она. Откуда взялся этот «лысый», хотелось бы знать! — Когда вы приехали?

— Только что.

— По работе или на курорт?

— На курорт по работе.

— У вас семинар, да? В полиции тоже бывают семинары? А у меня расследование, ну, вы в курсе, да?! Только теперь вы не сможете на меня орать, потому что это мое расследование, а не ваше, раз вы дело больше не ведете, а приехали на семинар!.

…Как бы не так, со скрежетом подумал Раневский. Скрежет был довольно громким, хорошо, что он оставался внутри майорской головы и Маня не могла его слышать!..

— Хотите есть? С дороги всегда страшно хочется есть! До ресторана «Печорин» рукой подать, пойдем? Я тут уже все знаю! А еще есть старик, и у него лучшая в городе ачма, но придется вниз спуститься! Вы были в домике Лермонтова? Там крышу перекладывают, но есть чудесный Даниил, и он дал мне ключ, чтоб я могла…

…Тут она вдруг замолчала и посмотрела на него, как ему показалось, с ужасом.

Он ничего не понял.

А она ведь почти выболтала про «временной континуум» — так обрадовалась его появлению!

— Так что случилось в домике Лермонтова? — помолчав, спросил Раневский.

— Да ничего там не случилось, — невозможно фальшиво заявила Маня. — И вообще! К расследованию Лермонтов не имеет никакого отношения.

— А почему вы расследуете? — продолжал он с раздражением. — Куда вы опять вляпались? Зачем вы лезете не в свое дело? Ну, вот если по-честному!

— Я не могу так оставить…

— Вы не можете оставить, а все вокруг почему-то обязаны заниматься вами и вашими причудами! Вы же не малютка из детского садика, должны понимать, что не в игрушки играете!

— Кто… обязан заниматься моими причудами?..

Теперь он почти проболтался! Упоминать генерала и Анну Иосифовну ему было строжайше запрещено, он слово давал.

— Дима, — проговорила писательница Покровская, в ее голосе и облике и следа не осталось от Мани Поливановой, которая только что была счастлива, подбрасывала шляпу и звала его на ачму! — Вы ничем мне не обязаны, и прошу прощения, если была бестактна. Просто так получилось, что я подумала о вас и вдруг увидела!.. И обрадовалась. Извините меня.

Она поднялась, очень высокая и очень решительная. Теперь он смотрел на нее, сильно запрокидывая голову.

— «Печорин» в той стороне, только дорогу перейти. И в «Лермонтовских ваннах» прекрасный ресторанчик. Кебаб отличный и зелень. Прошу прощения, мне нужно работать.

Майор Раневский смотрел ей вслед, решительно не зная, что предпринять.

…Какая-то глупость вышла, чесслово!

С этой писательницей и вокруг нее то и дело происходило что-то, чего он не понимал и не хотел понимать.

Больше того, опекать ее он не желал решительно, на то у него были свои резоны! Но его вызвал полковник, сказал, что того вызвал генерал, а к генералу обратилась та самая Анна Иосифовна, которой генерал отказать не может, причину никто не знает. Майору в два счета выписали командировку, хотя по летнему времени сотрудники были все сосчитаны и пронумерованы, чтоб каждый на своем месте!

Полковник туманно объяснил, что за писательницей «нужно присмотреть», а заодно прикинуть, нет ли в Пятигорске каких концов, мало ли! Покамест известно только, что бывшая жена потерпевшего родом отсюда, и здесь же он некогда окончил кулинарный техникум.

Вот справка из местного отделения, ознакомься.

Майор ознакомился, пожал плечами, справку вернул.

Дело ему не нравилось.

Главным образом потому, что не двигалось с места. Истомина прикончили прямо на съемочной площадке, свидетелей тьма, очевидцев туча — и все, тупик.

Расследование велось в Москве, была сформирована группа, при чем тут писательница в Пятигорске?.. И зачем майору к ней ехать?..

«Поезжай, поезжай», — злорадно напутствовал его полковник, оскорбленный тем, что генерал, не посоветовавшись и ничего не объясняя, отрывает от дела лучших сотрудников. «Покрутись там, в этом Пятигорске, поразнюхай по сторонам, может, мы это дело побыстрее сдадим и на свой отдел раскрытие запишем. Мало ли, чего она тебе на хвосте принесет! Ну, и поухаживай за дамочкой, она совсем непростая, раз о ней генерал в курсе! Повысь, так сказать, свой культурный уровень в общении с настоящими писателями, а потом доложишь!»

Майор Раневский уперся руками в колени, покряхтел, поднялся со скамейки, выпростал из ивы шляпу и зашагал за Маней.

— Ну что вы сразу побежали-то, — громко заговорил он ей в спину. — Вот и шапочку второпях позабыли! Я даже спросить ни о чем не успел, а вы побежали!

— Не нужно меня опекать, правда, — отчеканила Маня, не оборачиваясь. — Достаточно Анны Иосифовны. И вообще мне надоело перед всеми оправдываться!

«А это потому, — проснулся довольно долго дремавший в своем углу Алекс Шан-Гирей, мужчина ее жизни, — что ты хочешь для всех быть хорошей! Тебе нравится роль паиньки! Неужели тебе ни разу в жизни не захотелось все вокруг разметать, раскидать, наговорить оскорблений, заставить рыдать и проклинать весь мир! Ну, просто чтоб посмотреть, что из этого выйдет! Ты

— Пошел в задницу, — злобно сказала ему Маня.

— Чего это вы ругаетесь!

— Дмитрий, это я не вам.

— А кому же тогда, Мария? Здесь больше нет никого.

Он наконец-то догнал и нахлобучил шляпу ей на голову.

Они посмотрели друг на друга и разом засмеялись.

— Я вам звонила, потому что мне тогда показалось, что в доме кто-то был, понимаете? Вернее, не в доме, а как раз снаружи. Наталья пошла за альбомами… ну, как раз перед тем… перед тем как ее… как она… умерла.

Раневский остановился и крепко взял Маню за кисть.

— Какая Наталья? — спросил он строго и серьезно. — Куда пошла? Кто умер?

— Наталья Истомина, жена погибшего шефа. Ей тоже убили. Вы что, не знали?

…Нет, он не знал. Больше того, и в группе никто не знал!.. В справке, которую полковник показал Раневскому, значилось, что Наталья Истомина жива-здорова, проживает по такой-то улице в городе Пятигорске, Кавминводы.

— Так, — майор огляделся по сторонам. — Нам нужно поговорить. В тишине. Где мы можем это сделать?

Маня привела его в свой номер, подождала, пока Волька попрыгает сначала на нее, а потом на Раневского, достала из холодильника нарзан и разгребла место на письменном столе — на случай, если ему нужно будет записывать.

— …Наташа сказала мне, что в последне время Толян дружил только с теми, кто был знаменит и богат. Например с певцом Митяем, знаете такого? Актером Сергеем Рене. С блогершей Тоней Крузенштерн.

— Соней, — поправил Раневский, который и впрямь быстро писал в блокноте. Он и сам не заметил, когда начал записывать.

— С Соней он, кажется, спал. — Маня пристально смотрела на карандаш, который строчил по бумаге. — Но на площадке, перед тем как убили Истомина, Соня разыграла целую сцену, словно они незнакомы и она просто поклонница!.. Она хотела взять у него автограф, а ее не пускали в гримерную, она порывалась, я отвлекала! Потом директор ее увел, и все выглядело так, как будто они с Толяном ни разу в жизни слова друг другу не сказали. Перед записью редакторша принесла Толяну коробку, по виду обувную. Я как раз на стоянке была и видела. В коробке был подарок, совершенно точно, потому что сверху бант приляпан.

— Бант, — повторил Раневский, продолжая строчить.

— Потом я своими ушами слышала, как уборщица ругала всех и вся, потому что в эту коробку накидали мусор. Ее выставили под дверь гримерки Толяна.

— Зачем?.. — не понял майор.

— Да откуда я знаю! Видимо, Толян романтически преподнес Соне в подарок туфли, а коробку они выставили в коридор. И совершенно непонятно, зачем Соня разыгрывала сцену под названием «Таланты и поклонники» и делала вид, что они незнакомы.

— Зачем? — повторил майор глупо.

…Трудно ему давалось осознание, что писательница знает больше, чем он!..

Да ладно он! Больше, чем вся группа!

Он пролистал страницы блокнота, прогоняя раздражение.

— А откуда мы знаем, что у потерпевшего Истомина была связь с блогершей Крузенштерн?

— От жены. Она мне сказала.

Раневский присвистнул и щелчком отбросил от себя блокнот.

— Жена вам не сказала, что вы тоже были его любовницей?

…На самом деле Наталья поначалу так и подумала, но Маня не собиралась об этом упоминать!

— Подозрения жены ничего не означают, поверьте мне.

— Хорошо, — согласилась авторша детективов, — а туфли и коробка? Туфли были в гримерной, коробку выставили в коридор. Толян зачем-то вытащил туфли из коробки!

— Собирался подарить на день рождения любой девушке из съемочной группы.

— И поэтому вынул из коробки с бантом? Чтоб подарить?!

— Что вы хотите сказать, товарищ писательница?!

— Я хочу сказать, товарищ майор, что Соня Крузенштернбылав гримерке Истомина перед тем, как его задушили. Может быть, именно она и задушила!

— Ту-ру-ру, — протрубил майор.

…С этой Соней он разговаривал как и со всеми, кто был на съемке. Впечатления страдалицы, только что потерявшей любимого, она не производила.

Это раз.

Ни у кого из группы не было дня рождения — он у всех посмотрел документы и запомнил все даты, его так еще в академии МВД научили.

Это два.

Коробка совершенно точно была, и бант валялся на полу в гримерной потерпевшего, и там же стояли новенькие лакированные туфли алого цвета.

Это три.

— А откуда вы знаете жену потерпевшего?..

— Я же вам рассказала! Я подслушивала в кустах на стоянке! Они разговаривали с Толяном, она очень грустная была. Он ей сказал: катись в свой занюханный Пятигорск, как-то так. Я приехала сюда, нашла ее адрес и пришла. А ее… убили у меня под носом! Понимаете?

Он хотел сказать, что все понимает, разумеется, и нисколько не удивится, если в следующий раз будет расследовать убийство самой писательницы Покровской, но вместо этого сказал так:

— От любопытства кошка сдохла.

Маня просияла, словно он отпустил ей невесть какой комплимент или внезапно подарил берилловую диадему.

— Вы читали, да?! Читали?! Это же из «Мери Поппинс», про кошку!..

— Слушайте, — сказала майор с досадой, — не вы одна на этой планете умеете читать. Я тоже умею.

— Да все умеют, но ведь никто не читает!

— Никто — это кто? — осведомился Раневский. — Вы мне лучше скажите, кто на труп жены приезжал — из отделения или из комитета?

— Я не знаю.

— Машину, которая сотрудников привезла, видели? Что на ней было написано?

Маня подумала секунду:

— Полиция, г. Пятигорск, отд. или что-то такое-то, цифры… не помню, телефон… тоже не помню, и еще по кругу…

— Стало быть, из отделения. Что именно вы сказали жене, чтобы вызвать на откровенность?

Мане вдруг стало не по себе.

— Я… не вызывала на откровенность, мы просто разговаривали. Она сначала не хотела, а потом как-то разговорилась… Она совсем одна была, мальчишку, сына, тетка забрала в Зеленокумск, кот у нее толстый… Слушайте, там же кот остался! Один! Он с голоду помрет!

— Наверняка родственников уже оповестили, Маня. А вот сын на самом деле один остался. Сколько ему?

— Школу оканчивает, — уныло сказала Маня. — Хочет физику учить, а отец его заставлял в повара идти. Физика никому не нужна, а повара всем нужны, потому что все любят есть. Такая логика.

Раневский посмотрел на нее.

Она ссутулила плечи, сунула руки между колен, даже очки теперь выглядели несчастными.

— Вы почему роман не пишете? — бухнул Раневский ни с того ни с сего. — Вам писать надо, а вы… ерундой страдаете!..

— Кто вам сказал, что не пишу?!

— Да вы сами и сказали! — соврал майор.

Она не обратила внимания.

— Я как раз

…Здрасти-приехали! Она влюблена в Даниила из музея! И хочет познакомить с ним майора!..

— Он дал мне ключ, и я могу выходить на террасу! Туда туристов не очень пускают, опасаются за полы, а я могу приходить! Дверь гостиной как раз выходит на эту террасу, там устраивали вечера, и у него все были, у Лермонтова, и Столыпин, по прозвищу Монго, и Мартынов, которого они звали Мартышка, а потом он Лермонтова убил…

— Да идите вы куда хотите, — перебил майор. — Хоть к Лермонтову, хоть к Даниилу! Я-то в них не влюблен ни в кого!..

Маня с разгону пыталась еще что-то такое рассказать, сбилась и спросила в изумлении:

— Вы что, ревнуете, товарищ майор?..

…Конечно, ревную, а как же!

Если она примется влюбляться в сотрудников музеев, что будет с ним, Раневским? Он станет ей… окончательно и бесповоротно неинтересен. Она и так считает его сапогом и вареником с капустой — вон как удивилась, что он книжки читает! Он полтора года все прикидывал, позвонить ей или не звонить, вспоминал про великого писателя, который вроде ей муж, и понимал, что звонить нельзя, потом врал себе, что позвонит просто как старый друг, все же они тогда такое дело на двоих раскрутили. А что? Именно так и было, раскрутили вдвоем!.. Потом искал ее по интернету, пока не понял, что писательница Покровская там есть, а Мани Поливановой нет — ее страницу кто-то вел, фотографии появлялись регулярно, как и объявления о встречах с читателями, и это было совсем невыносимо, прям бок начинал болеть и глаз дергаться, до того скверно!.. Вот она с читателями, вот она с собакой, вот она на какой-то «красной дорожке», и никакая это не Маня, а известная всему миру писательница Покровская, и улыбка писательская, и волосы уложены замысловато, хотя Раневский отлично знал, что прическа у нее всегда в беспорядке!

И чего бы только ни дал, чтобы увидеть и услышать ее такой, какую он знал и…

…И что?

Знал и — что?..

Дальше запретная зона, дальше нельзя. Стоп.

Он и от командировки в Пятигорск так рьяно отпихивался, потому что знал, что ему… нельзя! Нельзя, и все тут.

Если он толькосебе позволит,будет беда.

— Мне нужно в управление, — сказал он быстро, и Маня вдруг увидела, как он краснеет, тяжело, бурно, чуть не до слез. — Если вы можете подождать часок, пойдем в этот ваш домик.

— Конечно, могу, — согласилась Маня, рассматривая его во все глаза, — если хотите, даже полтора часа могу или…

— Маня.

— А?

— Замолчите.

Он поднялся, сунул блокнот в задний карман и вышел.

— Кто, кто? — вся вытягиваясь к горничной, взволнованно спрашивала Мари. — Не тяни ты, говори скорей, что за манера интересничать!..

— Да погодите вы, барышня, — зашептала в ответ Дуняша, — вот домой доберемся. Тута и разговору быть никакого не может, кучер-то ихний, не наш.

И она выразительно скосила глаза на широкую спину человека на козлах.

Мари выпрямилась на атласных подушках.

Дуняша права, придется терпеть.

Но и так она узнала довольно много важного.

В тот злополучный день у Лупеску были гости, не только Мишель, но еще и Адель, как Мари считала, злой дух Пятигорска, да еще де Гелль, который всегда таскается за Аделью.

Нужно будет спросить у отца или брата, чем именно занимается на Кавказе этот господинчик. Кажется, какими-то закупками, то ли, напротив, продает нечто такое… прозаическое, вроде сукна или серы.

Нет, Мари не могла вспомнить.

Самое гадкое — фуражка. Как на месте убийства глупого Лупеску могла оказаться фуражка? Да еще именно такая, как у Мишеля?

Ведь он ускакал «при полной амуниции», конюх видел его.

…Ах, почему никому не пришло в голову расспросить прислугу, дворовых?!

Впрочем, это объяснимо.

Расспрашивать людей о жизни господ — l'absurdite, дикость. Эдак неизвестно до чего можно дойти, пожалуй, до того, что Дуняшина болтовня станет вровень со словами княжны Васильчиковой и будет пользоваться тем же доверием!

С'est impossible.

И кто-то из гостей вернулся в дом, конюх утверждает, что так бывало не раз. А может быть, какой-то вовсе другой человек, не гость подъехал со стороны калитки, потому что не хотел, чтобы его видели в доме Лупеску.

Чьи это могу быть козни?

Адели? Самой Юлии?.. Она даже траур по мужу не носит, потому что «в здешнем климате… невыносимо жарко… только за Волгой, в медвежьих углах, и носят»…

Мари передернула плечами от отвращения.

Бедный Мишель, зачем он окружил себя такими… негодными женщинами?

Коляска Лупеску мягко зашуршала по розовому гравию, которым был засыпан подъезд к дому князей Васильчиковых, с пологих ступеней уже сбегал Семен. Одет в ливрею и белые перчатки, отец в своем пристрастии к порядку и правилам приличия был строг до педантичности.

Возможно, поэтому и дела у него всегда шли отлично!

Дуняша подхватила узел с бельем и, неловко подбирая юбки и оступаясь, задом полезла из коляски.

Семен, не дрогнув лицом, помог ей спуститься.

Дуняша посмотрела на него и прыснула, но вышколенный лакей остался невозмутим.

— Дома ли папа? — подавая руку, осведомилась Мари.

— Его сиятельство изволили выехать. Ее сиятельство в своих покоях.

Мама терпеть не могла жару, хотя много лет прожила на Кавказе, и старалась как можно больше времени проводить в прохладных, чистых, уставленных цветами комнатах.

Мари это было даже на руку.

— Дуняша, я посижу в саду, принеси мне лимонной воды со льдом.

— Пополдничать не желаете, барышня?

— Нет, только воды.

В саду у Васильчиковых не было прелестного фонтана, но в густой тени абрикоса вольготно раскинулись турецкие диваны с подушками, столы с наборными крышками цветного стекла, был постлан ковер и стояла французская качалка, вся обшитая по сиденью фестонами и бомбошками.

Мари любила именно качалку! Она напоминала детство в усадьбе Милое под Смоленском. Из всех княжеских домов Милое было самым лучшим, Мари и Александр, брат, оба там выросли.

Как только запыхавшаяся Дуняша принесла поднос с запотевшим кувшином и стаканами, Мари усадила ее рядом с собой и налила обеим лимонаду.

Дуняша выпила залпом и крепко утерла губы концом платка. Мари слегка пригубила.

— Ну? Говори же скорей! Кто там был?

— Не знаю я, барышня.

— Как?!

— Да вы погодите отчаиваться-то, — придвигаясь поближе, затараторила горничная, — вот вы послушайте сначала. Стало быть, когда

— Какая… румунка? Что ты городишь?

— Дак ведь покойник кто был? Румунец! Ну, убиенный-то! Стало быть, и жена его румунка!

— Что ты плетешь, ей-богу, слушать тошно.

— А вы все ж послушайте! Когда Марфушка лекарствия понесла в сад, я перекрестилась и думаю — ну, пропадай моя головушка, сунусь хоть куда, в случае потом скажу, кухню, мол, искала, или девичью.

— Ну, дальше, дальше!

— Одну-то комнату я минула, никого там не было. Окна все нараспашку стоят, жарынь, как в бане, а подоконники до того мухами засиженные, что глядеть тошно, тьфу!..

— Дуняша!

— А чего вы меня осекаете, я рассказываю как было!.. Так эту комнату я прошла, да и шасть во вторую, — Дуняша сделала таинственное лицо. — А она скрозная, две двери-то, одна тут и еще там другая.

— Сквозная, — машинально поправила Мари.

— А возле тоей двери, которая дальняя, такой словно бы столик приставлен. Но не столик, а как вот у нас в буфетной по левую руку…

— Дуня!..

— А на столике полный прибор сервирован — кофейник, чашки две, стаканов тоже два, на таких ножках тонких, гляди вот-вот подломятся. Ну, само собой, бутылка.

— Какая бутылка?

— Пустая, — доложила Дуняша. — Выпитая вся.

— Из-под шампанского?

— Да не разбираюсь я, барышня! Зеленая, горлышко длинное.

— Похоже, шампанское, — все более увлекаясь, прошептала Мари. — А дальше, дальше?

— Ну, думаю, пропади все пропадом, погляжу!.. Подкрадуся да и гляну в щелку! — Дуняша вскочила с дивана и стала изображать, как она кралась, как нагибалась к замочной скважине, как наставляла ухо. Княжна следила за ней с восторгом. — И вот слышу я, ходить там кто-то, за дверью-то, и так… широко ступает, не как барышня, а как офицер военный.

— Стала бы Юлия шампанское с барышнями распивать! Конечно, мужчина!..

— Я и говорю! А окна все распахнуты, занавеси так и полощут, так и полощут, одно слово — скрозняк!

— Сквозняк, Господи помилуй!

— И гляжу, а дверь так тихохонько приоткрывается, ветром ее открывает! И слышу там, в тоей комнате, запел кто-то.

— Запел? — оторопела Мари.

— Ну да! И бас такой важный, по-хранцуски поет. А мож, по-немецки. Помните, у Николеньки немец был, тоже все пел?

— При чем тут Николенькин гувернер, ты сказывай, что дальше, кого ты там увидала?

— Я в стенку-то так и вжалася, чтоб не углядел он меня, певец этот. А дверь все шире ветром отворяется. И вот вижу я стул, а на стуле мундир военный и сабля прислонутая рядом стоит.

— Мундир русский?

— Да вот как у нашего молодого князя, один в один.

— Стало быть, полка, где и Мишель служит?!

— Того не могу сказать, барышня. Но вот как у нашего князиньки, это точно! Я мундир энтот как собственное платье знаю, до скольки разов мне Василий его давал держать, когда щеткой проходил! Одному-то несподручно, так он меня завсегда зовет, а я и не отказываюсь, эдакую-то красоту хоть в руках подержать! Да ежели б у меня был жених при таком мундире!..

— Дуняша, замолчишь ли ты!

— На полу штаны валялись, их тоже увидала, капот дамский весь разметанный, кажись, гитара, а потом дверь-то бах, нараспашку распахнулась и в стенку ударилася! Ну, думаю, пропала я теперь! Офицер заметит, что подглядываю, и морду мне разобьет! Так я шасть за диван, на пол пала и притаилася, лежу. Тут выглядывает красавец писаный, как с картинки, и при усах, и завитой. Только вот как есть… — горничная опустила глаза и закрылась рукой, смутилась.

— Что?

— Как и сказать-то, не знаю… да и не пристало барышне такое слушать…

— Дезабилье? — фыркнула Мари. — Голый?

— В чем мать родила, вот вам крест святой! — Дуняша размашисто перекрестилась. — Выглянул, стал быть, очами посверкал на разные стороны, меня не заметил, слава те Господи. Хлоп, закрыл дверь и на замок запер, ключ проскрипел, я слыхала. Но кавалер знатной красоты!

— Ты всю красоту как следует разглядела? — поддела девушку княжна. — Ничего не пропустила?

— Такое скажете, барышня!

— Ты вот что. Ты кавалера раньше никогда не видела? Нигде?

— Да хде ж мне его видеть, не в бане же и не в полку! Он небось тоже знатный князь аль вельможа, а мы люди маленькие…

— Хотя бы и у нас! К Александру из полка то и дело наведываются, и вечера у нас бывают, и журфиксы. С визитами к мама и папа весь Кавказ ездит! Не припоминаешь?

У горничной сделалось растерянное лицо.

— Ты вот представь его себе не голышом, а при мундире! Или верхом. Можешь?..

Дуняша покраснела как помидор.

— Нам господ в голове представлять не велено, хоть в мундирах, хоть верхами, хоть… как!.. А я девушка незамужняя, мне уж совсем не пристало!

— Дуняша, да ведь я тебя не просто так расспрашиваю, из озорства или чтоб подшутить! Мне знать надо! Иначе Мишеля Лермата в крепость заточат, а то и на каторгу!..

— Свят, свят, свят, избавь Господь нас от такого горя…

— А фуражку? — вдруг вспомнила Мари. — Мундир, палаш, лосины, а фуражки ты в той комнате не заметила? На полу или, может быть, на стуле?

Дуняша собрала лоб складками:

— Не, барышня, фуражки не видала.

— Если офицер, — заговорила княжна негромко, — того же полка, что брат и Мишель, фуражка возле тела вполне могла принадлежать ему. Значит, он и стрелял в глупого Лупеску!.. Только вот как теперь узнать, кто он. Дуняша, как бы нам узнать?

— Да как мы узнаем, барышня?.. Караулить его не станешь!..

— Ах, не станешь, ты права, — согласилась Мари. — Но, выходит, у кого-то из офицеров полка пропала фуражка! А ежели полковник вызовет или смотр у них, он же с непокрытой головой не покажется. Значит, ему новая нужна. Ту-то ведь жандармы забрали.

— Чего-то не пойму, барышня.

Мари встала и принялась ходить ко ковру.

— Ты вот что, Дуня. Разузнай потихоньку, кто у нас в городе военным форму пошивает. Наверняка таких портных немного, а может статься, всего один.

— Как же мне разузнать-то, барышня?!

— А ты вот что. Ты спроси у Василия, братнина денщика, который тебя зовет мундир чистить! Скажи так: мол, княжна хочет молодому князю подарок на именины заказать, эполеты с золотым шитьем!

— Именины-то у молодого князя эвон когда!..

Мари неслышно топнула ногой в ковер:

— Портной не знает, когда у нашего Александра именины, а Василию скажешь, княжна, мол, заранее хлопочет.

Дуняша подумала немного, а поняв, просияла:

— Так и сделаю, барышня. А потом чего делать будем?

— А потом мы с тобой отправимся да и закажем эполеты! Да еще и шитые

— Шитые больно дорого встанут! И на кой нам эполеты эти?..

— Эполеты — предлог, — непонятно объяснила княжна. — Просто предлог. А у портного мы спросим, кто из офицеров на днях новую фуражку заказывал!.. Так и узнаем имя твоего… Аполлона Бельведерского в усах и при завивке!

— Барышня, никакого такого Полона я знать не знаю, ведать не ведаю…

— Ты побеги, поговори скорее с Василием, только поаккуратней, Дуняша. Если папа узнает, под замок меня запрет. А под замок сейчас нельзя, милая, мне Мишеля спасти надобно…

Маня Поливанова схватила майора за руку и повернула лицом к себе.

И уставилась прямо в глаза.

— Что? — дрогнув, спросил майор спустя секунду.

— Вы… ничего не заметили?

— Где?

— Здесь.

— Собака вон там пробежала. Большая, пыльная.

…И как-то моментально понял, что разочаровал ее.

Подвел. Раз и навсегда подвел.

Она ожидала от него чего-то важного, главного, и не дождалась.

Маня отняла руку, посмотрела в сад и заговорила дурацким голосом:

— Вот на этой террасе устраивали вечера, представляете, как мало места нужно было людям! Ведь танцевали и пели что-то вроде «В аллеях заглохшего сада»! И меня почему-то очень трогает, что со ступенек я вижу то, что видел Лермонтов. И Монго, его друг. Может, многое изменилось до неузнаваемости, но Машук все тот же, и камни те же, и трава, и зной.

Он сделал попытку все исправить:

— Что я должен был заметить, Маня? И не заметил?

— Ничего, ничего, все в порядке. Жаль, Даниила опять нет, он бы нам сейчас экскурсию провел, много чего рассказал. Мне вообще нравятся люди из музеев. С ними так интересно и всегда неожиданно!.. Понимаете, они знают то, чего мы не узнали бы никогда, если бы они нам не рассказали.

— И вас это тоже глубоко трогает? Как вид на Машук?

— Дим, что с вами?

Он широко прошагал к пологим ступеням — хлипкий крашеный пол заходил ходуном, — сбежал, сорвал самую большую розу и подал Мане.

Та пришла в ужас:

— Вы что?! Это же музей! Здесь Лермонтов! Здесь ничего нельзя просто так брать и рвать. У меня ключ отберут!

Раневский сунул розу ей в пальцы.

— Лермонтов не отказал был мне в одной розе. — Он щелкнул каблуками по-офицерски и коротко поклонился. — Для дамы, которая так им увлечена.

— Дима, что с вами?!

Он махнул рукой и пошел прочь по жесткой траве, спаленной кавказским солнцем.

…Ничего нельзя поправить.

Онне видит того, что ей хочется, чтобы он видел. Он не чувствует никакого трепета при виде Машука. «В аллеях заглохшего сада» не поет.

…С ним скучно и всегда понятно, чего ожидать.

Дело плохо.

Маня догнала его у калитки, выкрашенной синей масляной краской.

Она совершенно точно знала, что, когда Лермонтов жил в этом доме, калитка была выкрашена такой же краской.

Еще она точно знала, где именно во дворе коновязь, и все хотела проверить, на месте ли, цела ли.

Переживания майора ее не слишком интересовали.

Мало ли, отчего он такой кислый! Может, у него живот болит!..

— Мне сейчас нужно побежать и быстро все записать, — непонятно сказала она, подлаживаясь под его шаг. — И ветеринару позвонить. А вы куда?

— Навещу Сергея Рене.

— Он что, тоже здесь?!

Раневский кивнул — расследование, значит, пусть будет расследование, шут с ним. Расследовать он умеет. Присмотреть за писательницей — пожалуйста, сколько хотите, вот он уже присматривает.

Никаких сантиментов, слюней, соплей, аллей и притихших садов.

Заставить себятоже умеет.

— Да, на самом деле с Пятигорском связано больше, чем мы думали, — заговорил он, оглядываясь по сторонам на многолюдном пешеходном переходе. Из Цветника доносились музыка, смех, голоса и почти заглушенный ими перелив фонтана. — Рене в прошлом году купил здесь дом, я уточнил. Истомин был у него на новоселье, и не один, а с девушкой-эскортницей, которая на всех фотографиях представлена как его жена.

— А я Наталье не очень поверила, — едва поспевая за ним, призналась Маня. — Подумала, не может быть, чепуха, подставная жена какая-то!

Раневский оглянулся на нее.

А потом оглянулся еще раз.

Вон та синяя машина попадается им на пути уже в четвертый раз.

Хотелось бы знать, почему? Потому что город небольшой? Или по другой причине?

— Дима, а можно мне с вами… навестить этого Рене?

— Пожалуйста, — равнодушно разрешил майор.

На сердце у него кошки скребли.

— Прекрасно, — возликовала Маня, не заметив кошек. — Мне только нужно шлепанцы другие надеть, все ноги стерла! И тросточку взять. Помните, как Анна Иосифовна прислала мне трость на ваш адрес, и вы ругали меня на чем свет стоит. Следственный комитет не пересылочная контора! — передразнила она, улыбаясь воспоминаниям. — Я иногда с тростью хожу, нога никак не проходит. Да я потом еще раз на нее упала! Вы меня подождете?

— Вот здесь, на лавочке.

— Я сейчас, пять минут.

Маня ринулась к роскошным дверям «Лермонтовских ванн», суливших негу, прохладу и запах кофе.

И через секунду вернулась.

— Нет, Дима, — очень серьезно сказала она. — Я не могу. Мне правда нужно сначала все записать. Вдруг… потом не получится. Тут, в Пятигорске, творятся разные… чудеса.

— Да свидания, — попрощался майор.

Маня посмотрела на него. Все же что-то в нем было странное, словно он делал над собой некие трудные усилия и очень старался, но угадать, в чем дело, она не могла.

— А может, вы меня подождете? У вас же наверняка есть другие дела. Ну, семинар! Вам же нужно присутствовать?

Елки-палки, он и позабыл, что писательница выдумала ему какой-то семинар, сама в него поверила, как в причину его приезда, и теперь озабочена его участием!..

— Хорошо, я пойду на семинар, — согласился Раневский. — А вы… когда освободитесь?

Маня замотала головой и взялась за ручку двери — ей не терпелось записать то, что она видела во «временном континууме».

— Я позвоню сразу как освобожусь, Дим.

Он кивнул, посмотрел, как она зашла в холл и, чуть прихрамывая, почти побежала по сверкающим мраморным плитам пола.

— Она тебе позвонит, — злобно сказал он сам себе, как выругался.

Дача актера Сергея Рене находилась на улице Живописной — не слишком близко, придется брать такси.

Заодно посмотрим, не потащится ли следом за ним та самая синяя машина.

Если потащится — дело может оказаться серьезнее, чем предполагали в Следственном комитете.

Забор дачи был красив настоящей богатой южной красотой — на столбах грозные пятигорские орлы при раскрытом крыле, на створках щиты и сабли, поверх сабель пущены чугунные завитушки.

В высоту красота простиралась почти до небес.

Майор Раневский немного полюбовался забором, потом

Зазвучала переливчатая мелодия, потом щелкнуло, и калитка приотворилась. Раневский зашел на участок.

— С правой стороны поставь, — сказал домофон шершавым голосом. — Щас заберем.

Майор прихлопнул за собой калитку и не спеша пошел к дому.

Над дорожкой были сооружены арки, сплошь увитые розами, и от этого майору казалось, что он находится на «выездной регистрации брака» и вот-вот бойкий ведущий провозгласит: «В знак любви и верности, жених, поцелуйте невесту!»

В последнее время все мужики-сослуживцы женились именно под арками, как сговорились!..

Из кустов наперерез ему вылез небритый гражданин в голубых шортах.

— Жара какая, — пожаловался майору гражданин, почесал волосатый живот и зашаркал шлепанцами к калитке.

Майор, моментально узнавший в гражданине артиста Сергея Рене, продолжил путь к дому.

Возле затейливого крыльца, украшенного гипсовой фигурой обнаженной Венеры верхом на оскаленном льве, никого не было, и Раневский пошел в обход.

За домом простирались ряды фруктовых деревьев. Траву почти спалило пятигорское солнце, лишь вдоль монументального забора еще чуть-чуть зеленело.

— Сереж, я здесь, в балагане!..

И впрямь посреди самого пекла торчало некое сооружение, то ли из проволоки, то ли из маскировочной сетки.

Майор откинул марлевый полог и заглянул.

От духоты и чугунного сковородочного жара моментально взмокла шея и под волосами, по щеке поползла капля.

Под брезентовым потолком гудели тучи мух. На пластиковом столе громоздились пустые бутылки, тарелки с окурками, остатками еды и арбузными корками. Наполовину съеденные куски шашлыка на пластиковых тарелках почему-то на полу. Рядом воткнуты шампуры — букетами.

Раневский вытер пот со лба и щеки, но текло уже везде — и по спине, и по шее, и, кажется, по ногам тоже.

— Добрый день, — поздоровался майор в пустоту и в арбузные корки.

— Ты кто такой? — спросили из угла, и он повернулся.

В брезентовом походном кресле сидела особа в темных очках, свесив на одну сторону длинные желтые волосы. Она обмахивалась мятой салфеткой.

— Майор Раневский.

Особа со стоном переложила голову на другую сторону, а потом собралась с силами и захрипела:

— Сереж, тут какой-то майор приперся!

Охнула, сильно наклонилась вперед. Очки упали на землю.

Майор от греха бросил марлевый полог, повернулся и нос к носу столкнулся с Сергеем Рене.

— А ты чего? — спросил тот. — Не привез ничего?

— Ничего не привез, — признался майор.

— А ты разве не доставка?

Раневский крепко взял артиста за потный локоть и повел прочь от шатра, в котором изнемогала шамаханская царица.

— У тебя есть где присесть?

— Да вон, в балагане… — Артист облизал запекшиеся губы и покосился на цепкую руку майора.

— В балагане не пойдет, — уверил Раневский, — там и без нас с тобой не протолкнуться. У тебя в доме кондеры работают?

— А чего им сделается. Постой, а доставка-то где?

— В пути.

— Точно? — не поверил артист, но майор уже повлек его по ступеням мимо Венеры и льва.

В доме оказалось не намного лучше, чем в балагане, зато прохладно.

— А чего, все разошлись уже, что ли? — Оглядываясь по сторонам, удивился артист.

— Давно, — подтвердил майор. — Вы с пятницы гудите?

— А сегодня что?

— Вторник.

— Погоди, а доставка где?

Не торопясь, Раневский извлек удостоверение и некоторое время манипулировал им, стараясь, чтоб оно попало в фокус зрения артиста, которому было немного трудно сосредоточиться.

Шевеля губами от усилий, тот в конце концов охватил удостоверение взглядом и бухнулся в кресло.

И прикрылся рукой — жесткое солнце резало ему глаза.

— Мы чего, шумели, что ли, сильно? Соседи пожаловались? Так я штраф заплачу.

— Майор Раневский, Следственный комитет. У меня к вам несколько вопросов в связи с убийством Анатолия Истомина.

— Да не убивали мы никого! Ну, шумели, было дело! Постой, а сегодня правда вторник?!

— Вы хорошо его знали? Когда видели в последний раз?

— Кого?

— Истомина.

— А это кто?

— Убитый Анатолий Истомин вел кулинарное шоу, вы с ним приятельствовали.

Сергей Рене отнял руку от налитых кровью глаз.

— Погоди. Нет, ты погоди!

Он поднялся и куда-то пошел.

Зашумела вода, что-то забренчало, потом упало и покатилось. Потом опять зашумела вода.

Раневский ждал, рассматривая стены и двери. Артисту он не слишком сочувствовал, ибо на собственном опыте знал, что пить три дня в такую жару — идиотизм. В двадцать два года простительно, в сорок — уже нет.

Сергей появился в комнате с полотенцем на голове. С полотенца капала вода.

— Толяна убили?! Да ладно! Когда?! Я из Москвы только неделю как уехал, у меня съемки закончились, теперь на озвучание десятого только, а потом опять экспедиция…

— Вы хорошо его знали?

— Не могли его убить! За что?! А, чтоб тебя!.. — Он сорвал полотенце и бросил на пол. И вытер ладонями лицо. — Да он самый мирный чувак, вообще никогда ни с кем не ссорился!

— Вы знали его хорошо?

— Ну, как хорошо! Тусили вместе, в прошлом году в Марокко летали, потом еще на острова… как их?.. Ну, с бабами туда все летают!

— На Мальдивы, — подсказал майор.

— Выпивали вместе тоже. Мы на съемках познакомились, он у нас консультантом был на проекте про ресторан, называется «Для своих»! Он нас учил, как стоять, как руки держать, какая обувь. А потом продюсеры решили его тоже снять, он в нескольких сериях самого себя играет! Да его все смотрели, сериал этот!

— Когда вы в последний раз видели Истомина?

Сергей Рене посмотрел на майора, и по лицу его очень медленно, нехотя и покачиваясь, прошла мысль, что дело серьезное, майор самый настоящий, скрытая камера не снимает их для программы «Розыгрыш».

— Подожди.

Он опять пошел куда-то и вернулся с бутылкой, от вида которой у Раневского в горле и в желудке сделалась судорога.

Актер запрокинул голову и влил содержимое бутылки в себя.

— Щас… я щас…

Хлопнула входная дверь, и появилась давешняя особа из балагана.

— Сереж, ну что такое-то?! Где доставка?! Куда ты провалился?!

— Прикинь, Толяна убили, — сказал актер более или менее твердым голосом.

— Кто сказал?!

— Вот он, мент.

— Сереж, не делай мне голову. Он доставка.

Майор Раневский откинулся на спинку кресла, положил ногу на ногу и от души почесал лодыжку, где давеча комар укусил.

— Ну вот что, господа и дамы, — сказал он совершенно иным тоном. — Меня зовут Дмитрий Львович, фамилия Раневский, я из Следственного комитета. Анатолий Истомин убит. Я расследую дело. На мои вопросы отвечать толково и по существу. Не врать, я все проверю. Когда вы его видели? Где?

И достал из заднего кармана блокнот.

— Да на

— Тиха! — скомандовал Раневский, и они испуганно замолчали. — Говорить по очереди. Как вас зовут?

— Окси.

— Имя, фамилия, отчество. И паспорт сюда.

— Оксана Игоревна Миняева, — пропищала желтоволосая. — Я тоже актриса. А паспорт… где мой паспорт, Сереж?

— Откуда я знаю? Я за твоими вещами смотреть на нанимался!

— Да ты его показывал, когда в самолет садились! И куда потом девал?

— Не девал я никуда, на кой хрен мне твой паспорт!..

— Тиха!.. — снова гаркнул Раневский. — С кем Истомин чуть было не подрался, Оксана Игоревна? И когда это было?

— Да боже ж мой, да на той неделе! Серега доснялся, ну и чего делать? Нужно ж отдохнуть, почилить как следует! Ну, вот он и кинул идею — айда в Пятигорск, там дом пустует! А Толян позвал Соньку, а Полинку не позвал, он вообще от случайного чела узнал, что тут вся туса собирается!

— А она в скандал, — перебил Сергей. — Она все давно рассчитала!

— Она вообще расчетливая! Хоть и тупая курица! — подхватила Оксана Игоревна. — Он на ней жениться хотел.

— Не хотел он жениться! Полинка хотела его на себе женить! А ему на нее все равно! Плевать он хотел!

— Да вам всем только плевать, козлам безрогим, а чуть что, бежите, спаси, помоги, пропадаю!..

— Кто такая Полина? — опять повысил голос майор.

— Ну, он с ней в отношениях… Толян! Ну, та, которая для раскрутки! Для фоток, чтоб рилзы пилить! Когда его стали продвигать, нашли спутницу приличную!

— Везде пишут, что Полинка его жена! — вступила Оксана Игоревна. — А она не жена, а тупая курица!

— Курица, а тюнинг что надо!

— Тебе видней, Сереженька, какой там у нее тюнинг!.. Только в прошлом году булки себе сделала, дура! Все продвинутые селебрити, ну, нашего круга, уж давно…

— Полное имя девушки!

«Продвинутые селебрити» посмотрели друг на друга в затруднении.

— Ну, чего ты пялишься на меня, откуда я знаю!

— Так ведь ты ее Толяну знакомиться привел!

— И че?! Я сделал, че меня продюсер попросил!

— Звать Паулина, а дальше мы не знаем, товарищ полковник.

— Майор, — машинально поправил селебрити Раневский. — Кто попросил вас познакомить ее с Истоминым, Сергей? Когда это было?

Сергей пожал плечами. Он немного пришел в себя, хорохорился, и этим нужно было воспользоваться, ибо вскоре его совсем развезет и ничего нельзя будет добиться.

— Да года полтора, наверное, где-то так. А попросил продюсер, который сериал про ресторан снимал.

— Зачем? Он объяснил? Зачем вы должны были их познакомить?

— Спутницу ему нашли, — как слабоумному, попыталась растолковать Оксана Игоревна. — Ну, жена у него старая тупая курица, а ему нашли новую, красивую! Ну, чтоб спортик гоняла, позировала правильно, чтобы на фотках хорошо выходила, чтобы страничка своя в Сети! Что особенного-то?

— Зачем нужно было, чтобы познакомили их именно вы, Сергей?

Актер вздохнул:

— Ну… он такой… простой мужик… Толян. Понимаете?.. Ну, вот так не подойдешь, не скажешь — вот тебе девочка, пользуйся, все оплачено!.. А я представил как свою хорошую знакомую, наплел чего-то, мол, она в финансовой сфере работает, то-се, пятое-двадцатое!

— А она в финансовой сфере и работает, — язвительно поддакнула Окси. — Задарма на унитаз не сядет! А когда Толян на нее запал, его и подвели мягко — вот она и будет для всех как бы твоей женой.

— Он согласился, — подхватил Сергей. — А что?! Это она его?!

— Она могла! — воскликнула Окси. — Когда Сонька появилась, Паулина пообещала, что, если он к ней переметнется, она его прикончит!

— Соня Крузенштерн? — уточнил майор.

— Ну да! Толян когда раскрутился, от девок отбоя не стало! Он не старый, язык подвешен, собственное шоу у него! Сонька ему предложила подкаст делать, он и согласился!

— А Паулину выбесило! Она сказала, не бывать этому, она на него время тратила, а время дорогих денег стоит!.. Лайки всякие, артписы! Она все рассчитала, товарищ капитан.

— Майор, — поправил Раневский.

— И в ее расчетах никакой Соньки с подкастом не было, понимаете?.. А Толян — простой мужик, говорю же! Его вокруг пальца обернуть — раз плюнуть!

— Когда Истомин поссорился с Паулиной?

«Селебрити» опять посмотрели друг на друга.

— Вот как раз накануне крайней съемки! Он программу записывал, а после записи должен был сюда к нам прилететь! Паулина думала, с ней, а тут Сонька! Ну, и понеслось.

Раневский прикинул.

Все возможно.

Разгневанная эскортница Паулина явилась на площадку и задушила любовника. Наверняка она умеет гримироваться до неузнаваемости, а там посторонних была тьма, целый зал массовки, никто никого особенно не проверял.

Зашла в гримерную и задушила. Вышла и села в студию, как все остальные.

— Да говорю вам, она это, Паулина, — подлила масла в огонь Окси. — Она уже платье выбирала по дизайнерам и квартиру в ипотеку! Самую центровую. Теперь на Патриках не модно, теперь все живут…

— Истомин собирался приехать в Пятигорск с Соней Крузенштерн, правильно я понимаю? — недослушал майор. — Паулина утверждала, что она этого не допустит, после чего Истомин был убит.

— Так и есть.

— А если она его пришила, зачем тогда сюда приперлась? — вдруг спросил Сергей Рене. — Зачем это ей надо-то?..

Майор вздохнул. Час от часу не легче.

— Паулина тоже в Пятигорске?

— В Кисловодске она! В санатории «Нирвана», карму чистит. Она ко мне заезжала, про Толяна спрашивала. Когда будет и с кем, вот это все… Ну, я сказал, в пятницу должен прилететь, но не прилетел почему-то.

— Его убили, — подсказал Раневский.

Домофон издал мелодичную фразу, и все на него оглянулись.

— Ваша доставка прибыла. — Майор поднялся и сунул блокнот в карман. — Значит, так, граждане пассажиры. О моем визите не распространяться. Узнаю, что по всему интернету раззвонили, привлеку обоих, это не шутка. Из Пятигорска не выезжать. Сидеть за забором тихо, пить нарзан, лечить печень. Это понятно?

Актер с актрисой кивнули, что поняли.

— Вот и молодцы, — похвалил майор и неторопливо пошел к выходу.

Телефон зазвонил, когда, обливаясь потом, он поднимался по широкой лестнице к памятнику Ленина.

— Дим, привет, я освободилась! — в ухо ему радостно сообщила Маня Поливанова. — Послушайте, а что будет, если вы, допустим, потеряете фуражку?

— Какую фуражку? — Раневский остановился, вытер лоб тыльной сторон ладони, стряхнул с пальцев горячие капли.

— Форменную! Ну, допустим, вы перегнетесь через парапет, и фуражку унесет в море! Что вы станете делать?

…Тут он вдруг подумал, что… не сможет без Мани жить.

Без ее голоса, странных идей и дурацких вопросов.

Просто потонет, как

— Во-первых, я постараюсь не перегибаться через парапеты в фуражке, а во-вторых, куплю новую.

— Значит, Мари все правильно придумала! Старый князь Васильчиков, ее отец, говорит, что она толковая, хоть и девка. А вы где, Дима? Ваш семинар закончился?

— Так точно. А я на лестнице.

Удивительно и непостижимо, но она сразу поняла, что за лестница!

— Если там вверху торчит вождь мирового пролетариата, то я сейчас приду, ждите! Там есть скамейки.

Он огляделся по сторонам.

— Вождь торчит, скамеек полно.

— Нам все равно нужно к собаке.

…А ему уже все равно, куда именно ей нужно, к какой-такой собаке. Он сядет на скамейку, вытянет ноги и откроет глаза ровно в ту самую секунду, что она возникнет перед ним.

Самое главное, вот-вот он ее увидит.

Совсем немного подождать. Он ждал полтора года, осталось подождать еще несколько минут.

А потом еще полтора-два года, или три, а может, пять.

И все это время ему придется ждать.

Ожидая Маню, он женится под цветущей аркой — «в знак любви и верности, жених, поцелуйте невесту», — купит детям электронное пианино, потому что они должны «правильно развиваться», и повезет супругу в Сочи. Он будет скучать смертной скукой, тосковать болотной тоской и все ждать и гадать, когда наступит правильное время, чтобы позвонить Мане Поливановой и услышать, что им срочно нужно за собакой.

Или вытаскивать из моря фуражку.

Или в домик Лермонтова.

Жизнь имеет смысл, только если все это будет и если дети будут похожи на Маню…

Он открыл глаза.

Маня переминалась с ноги на ногу прямо перед его носом.

— Вы так сладко задремали.

Он подвинулся, давая ей место.

Она уселась и смахнула с его джинсовых колен оборку своего льняного платья, которую шевелил ветер. Майор проводил оборку глазами.

— Здесь недалеко, — сказала Маня. — Мне нужно навестить одну мою подопечную собаку. И сейчас подойдет девушка, вы не обращайте внимания. На самом деле это ее собака, а у девушки одна забота — выйти замуж за богатого. На самом деле две еще похудеть. Поэтому собака почти умерла от истощения, но сейчас она в надежных руках, ее спасает доктор Пушкин.

— Все ясно.

Маня засмеялась:

— Я понимаю, вам странно! Но когда я пишу, мне трудно сосредоточиться на чем-то, кроме текста. Вот и расследование мое никуда не продвигается, потому что мне нужно… туда, в текст. Жалко, что я не могу показать вам то, что вижу. Мне так хочется! Но никто, кроме меня… не видит.

— А ваш знаменитый Алекс? Он же великий писатель. Тоже не видит?

Маня покачала головой:

— Может, он и увидел бы. Но он… не смотрит. Не хочет смотреть.

— А…

…Немедленно под арку, жениться!.. Вот хорошо бы прямо завтра! Жених, поцелуйте невесту! И петь романс «В аллеях притихшего сада»! И в Сочи!

Иначе все это добром не кончится.

Сверху, от памятника, к ним припорхала тоненькая и легкая, как эльф, девушка, очень хорошенькая.

— Здравствуйте, — прощебетала она и посмотрела на Раневского с интересом. — Меня зовут Лера.

— Дмитрий.

— Дима, — Маня поднялась и закинула на плечо ремень портфельчика, — вы богатый?

— Оклад плюс премиальные.

— Лера, даже не тратьте силы! Майор не годится в женихи. У него оклад и премиальные.

— Отпускные, командировочные, — напомнил Раневский.

Ему было так отлично рядом с Маней, что он даже жмурился от удовольствия.

— А есть перспектива дослужиться до генерала?

— Вероятность ноль целых пять десятых процента.

— Видите, еще и неперспективный! Мама не разрешит.

Лера, пылая от смущения, даже слова вымолвить не могла.

— Маня, — сказал Раневский, — вы пугаете девушку. Девушка, не слушайте. Когда Мария пишет, ей трудно сосредоточиться на чем-то другом, кроме текста. Сейчас она пытается сосредоточиться на вас, но не получается.

Маня засмеялась и взяла его под руку:

— Так хорошо, что вы приехали! С вами как-то… надежно. И смешно.

— Я еще ни разу не спросил вас, как вы начали писать и где вы берете сюжеты.

— А вы спросите, — поддразнила она.

— Спрошу, — пообещал он.

В ветеринарную клинику они зашли опять через служебный вход. Медсестра поднялась навстречу. Маня моментально приметила на столе небольшую стопку потрепанных книг в знакомых обложках и выругала себя за то, что сама не догадалась зайти в книжный, купить и подарить!

Эгоистка, думаешь только о себе!

— Василий Иванович на приеме, я скажу, что вы пришли. Посидите пока.

— А как Лидо? — спросила Лера. — Ей… не хуже?..

— Лучше, лучше. Василий Иванович сам все расскажет. Собачка сейчас в стационаре. Греем, капаем витамины и общеукрепляющие. Она молодцом, борется. Я сейчас, вы подождите.

— Кто такая Лидо? — на ухо спросил Маню Раневский.

От Маниного уха дивно пахло.

— Сейчас сами увидите. Только в обморок не падайте.

Вскоре явился доктор в зеленой робе и маске, вид грозный.

— Ну чего, живодеры? — загремел он еще из коридора. — Довели животное, а теперь ходите, канючите, деньги платите!..

Маня мигом вскочила, перехватила его по дороге и крепко пожала руку, заглядывая в лицо.

— Собака ничего? — И снова заглянула. — Ничего, да?..

— Да ну вас, — отмахнулся доктор, — что вы на меня глядите как на Николая Угодника! Делаем что можем. А я, ей-богу, заявлю! У нас издевательства над животными запрещены!

— А вот и майор, — подталкивая Раневского к грозному доктору, радостно сообщила Маня. — Для заявления! Самый настоящий, из Следственного комитета! Дима, знакомьтесь, это доктор Пушкин Василий Иванович. Замечательный ветеринар.

— Майор Раневский Дмитрий Львович. Какое заявление вы хотите сделать?

Доктор смешался и сдвинул на шею маску.

— Жена ваша принесла собаку, да вы знаете, наверное. В последней степени истощения! В самой последней!.. Мы вытаскиваем, но хотел бы я знать, кто это так с животными обращается! — Он грозно вытаращил глаза на Леру. — Сдается мне, я знаю кто, но все отнекиваются и покрывают!

Майор тоже мельком взглянул на девушку. Она вся изнемогала и трепетала.

— Жена ваша молодцом, конечно. Собаку подхватила и нам доставила. Кстати, как ваша нога, дама-писательница? Лед прикладываете? — И, обращаясь к Раневскому: — Вы бы последили за ней. Молодая совсем, а хромает. Возраст придет, вообще ходить не сможет!..

— Я послежу, — пообещал Раневский. — Лед будем прикладывать. — И Мане с упреком: — Что же ты про лед мне ни слова не сказала? Я бы ледогенератор купил! Вот она такая, доктор. Ничего толком не добьешься!

— Зато человек хороший, — не согласился Василий Иванович. — Принесла животное почти дохлое, в косынку завернула, тут всех на ноги подняла! Ну, навестить хотите? Настя, провожай в стационар, а мне некогда, у меня на приеме попугай с тепловым ударом!

Раневский нагнулся и помог. Она держалась за его плечо и послушно подняла сначала одну, потом другую ногу.

В небольшой комнате на длинном медицинском столе помещались две или три клетки, все пустые.

Раневский ничего не понял — а где собака-то?..

— Да вон она, в первом боксе, — зашипела Маня. — Вы не заметили!..

И впрямь на дне клетки обнаружилось странное существо, не похожее ни на одно известное Дмитрию Львовичу.

Существо состояло из тонких птичьих костей, крохотного лысого черепа и чешуйчатой грязной кожи.

Майор подошел поближе и, преодолевая отвращение, посмотрел получше.

Кожа на черепе пришла в движение, открылся мутный глаз. Существо судорожно вздохнуло.

— Ты моя хорошая, — неистово зашептала Маня, оттесняя майора плечом, — ты моя дорогая. Ты держись, держись. Тут доктор Пушкин и медсестра Настя. Они тебе не дадут пропасть. Ты, главное, не сдавайся, ты старайся, старайся.

Глаз шевельнулся и словно нащупал Маню.

— Ты сейчас терпи, все терпи, — продолжала та. — А потом мы тебя откормим, будешь есть и спать, есть и спать в тепле. И поправишься быстро. Что ты любишь? Печенку любишь? Или куриный бульон? Ах да, ты же не знаешь! Ну, ничего, я тебя научу, станешь гурманом и сибаритом. И главное, толстой-претолстой, ну, как я!..

С носа и подбородка капали крупные капли, то ли слезы, то ли пот, оставляли на медицинском столе частые лужицы.

Что-то вдруг зашевелилось, словно отдельно от существа, и стало понятно, что это хвост — тонкий «крысиный» хвост слабо шевелился. Существо радовалось Мане и слушало ее.

Майор повернулся и вышел за дверь.

Сердито сопя, он содрал с себя халат, запихал в пластиковый бак «Для отходов класса „А“», сотрясая шкафы, прогремел шагами по коридору, перепутал двери и оказался в кабинете, где доктор Пушкин осматривал попугая.

И доктор, и сестра, и сопровождающие попугая лица уставились на него. Должно быть, вид у него был неважный.

— Кто принес вам эту… собаку?!

Пушкин поправил на носу маску.

— Так ведь… жена ваша, знаменитая писательница. Я же сказал! А вы не в курсе?

— Я в курсе! — рявкнул на него Раневский. — Где она ее взяла?!

— Сказала, возле памятника Ленину, на скамейке.

— Чья собака?!

— Да не говорит…

— Я ей покажу — не говорит! — прорычал майор.

И пошел было прочь, но опять ошибся, наотмашь распахнул дверь в приемную, где толкались люди и звери.

— Вам туда! — Василий Иванович подбородком показал, куда именно майору нужно. — Вы остыньте пока, я подойду. Настя, подушку со льдом ему!

Хорошенькая девушка Лера сидела подле сестринского стола и лила слезы.

— Где Маня?

— Она… там еще… с Лидо… Она с ней говорит, а я… я не могу… мне страшно, я малодушная.

— Вы слабоумная, — сказал майор очень тихо. Он всегда в бешенстве начинал говорить очень тихо. — И если этот доктор на самом деле заявит, я у него заявление приму! И прослежу, чтобы ему дали ход!

— Да это не я, не я, — заголосила Лера, — это мама! Лидо была у мамы, а мама считает, что самое страшное — перекормить. Говорит, что всем нужно рты позашивать! Она говорит, что разожраться проще простого, а как потом худеть?!

— А при чем тут собака?! — осведомился майор еще тише. — Собак нужно кормить! И лошадей! И попугаев!.. Да и людям тоже приходится есть. Чтобы не умереть с голоду.

Лера повернула к нему залитое слезами лицо:

— Я ее оставила маме! Мама хотела как лучше! Она просто не знает, у нас никогда не было собаки…

— Что здесь происходит? — Маня подошла, на ходу развязывая тесемки халата, мокрая с головы до ног и красная как помидор. — Вы ругаетесь?

— Нет, — отрезал Раневский.

— Он хочет дело завести, — проикала Лера. — Пожалуйста, пожалуйста, не надо! Мама мне сказала собаку выбросить, а я все не могла. А потом прибежала ваша жена и отнесла сюда. Если мама узнает, что я не выбросила, она меня убьет!.. А если еще штраф!..

Майор и писательница стояли над рыдающей девушкой, как две скалы — очень высокие и очень каменные.

Они стояли и молчали.

Молчали они так, что было бы в сто раз лучше, если бы орали и бесились.

Медсестра принесла резиновый блин, наполненный льдом, и сунула Мане.

— Василий Иванович сказал приложить.

Маня с недоумением посмотрела на блин, а потом приложила к одной жаркой щеке, а потом к другой. И на секунду закрыла глаза.

Потянула Раневского за руку, он покорно шагнул, легонько толкнула на стул, водрузила блин ему на голову и почесала мокрую майорскую шею под волосами — утешила.

Он тут же закрыл глаза.

Время шло. Все молчали. Ничего не происходило.

Лера утерла личико салфеткой, немного повсхлипывала для порядка, поправила сарафан, посмотрела на Маню и Раневского и перевела взгляд на плакат «Анатомическое устройство млекопитающего».

Все еще ничего не происходило.

— Ему плохо, да? — в конце концов спросила Лера у Мани деликатным шепотом. — Давление?

Маня сосредоточенно кивнула.

Одной рукой она держала ледяной блин на голове майора, а другой все гладила сзади его мокрую шею.

— Остыли? — прогремел из коридора бас доктора Пушкина. — Да что вы его чешете, мадам, он не киса! Дома почешете! Сейчас же приложите лед к колену!

Раневский поднял голову и посмотрел ей в глаза.

Маня медленно подумала, что такую сильную эротическую сцену, которую они только что вдвоем пережили, она, пожалуй, не смогла бы описать в романе, ибо описывать решительно нечего.

Тем не менее сцена была. Глубоко эротическая.

Маня неловко села и пристроила блин на сарафан.

— Значит, гоните деньги за следующий день, — распорядился доктор, — препаратов никаких не надо, все есть, но хорошо бы купить электрическое одеяло с регулятором. У нас резиновые грелки, приходится каждые два часа менять. Принесете?

— Я не знаю.

— А кто знает? — удивился доктор. — Пушкин, что ли?

Тут Маня очнулась.

Блин поехал с колена, упал и больно стукнул ее по большому пальцу, она отдернула ногу, железный стул загремел.

— Спасибо вам, — фальшиво и громко заговорила она, как не вовремя включенный приемник. — Если бы не вы, совсем бы умерла собака, а так жива! Я заплачу, конечно, заплачу! Вот она поправится, и я вас приглашу в ресторан, в самый лучший! Или на концерт в филармонию! Или куда хотите! И сфотографируюсь для вашей клиники, и благодарность напишу!

— Почему?! — вдруг встрепенулась заскучавшая было Лера. — У моей мамы лучший ресторан в городе!

— Это какой-такой?

— «Восточный базар»!

— Неплохой, — согласился Пушкин. — А все едино Толик лучше готовит.

— Анатолий Истомин, знаменитый повар? — на всякий случай уточнила Маня. — Вы с ним знакомы?

— Да мы с одной школы, с одного района! В армию вместе уходили! Только они с Лехой после дембеля в повара подались, а я в медицинский поступил.

— И вы до сих пор дружите?! — продолжала разведку боем Маня.

— Ну как… С Натахой его встречаемся иногда за кружечкой, а так Толик давно в Москве. Такой орел стал! По телику каждый день показывают.

— Он часто приезжает? — вступил Раневский.

— Ну, я давно в городе не встречал. А Натаха его здесь. Говорили, что развелись они, какая-то у него там новая, модная, молодежная, с губами, — тут доктор Пушкин скользнул глазами по Лере, — только я не верю, а у Наташки не спрашиваю. Хотя она в последнее время грустненькая такая, мало ли, всякое бывает, конечно…

— А почему вы не верите, Василий Иванович? — перебила писательница. — Что у Толика модная и молодежная жена?

— Да у них с Натахой такая любовь всю жизнь! Еще со школы! По людям сразу видно, вы же писательница, должны знать.

— Да-а, — подтвердила Маня. — Я зна-аю!..

— Вот взять, к примеру, вас! — Доктор опять игриво подмигнул. — Я б за вами приударил, конечно, да вот его боюсь!

Он показал пальцем на майора и довольно засмеялся.

— Он на вас смотрит как тигра, а вы вообще его… за ушко'м почесываете в общественном, так сказать, учреждении! Куда тут между вами молодежную и модную всунуть? Некуда совать, то-то и оно-то…

Раневский покраснел, как тогда под ивой, тяжело, бурно, некрасиво.

— Значит, Истомин не приезжает и ресторан не открывает, — сказал он, чтобы сказать что-нибудь.

— Ресторан они с Лехой на двоих собирались открыть. А Леха взял и от сердца помер. Видно, Толику одному трудно, и воспоминания тяжелые, ведь какие дружбаны были. Настя, давай книги тащи, они сейчас уйдут, а мы обещали автографы взять!

— Толик Истомин и Леха… как его фамилия?.. и учились, и служили вместе?

Доктор раскрыл довольно потрепанную книгу с давней фотографией писательницы Покровской на обложке.

— Вот эту мне подпишите! Я заберу и вернусь на прием. Звягин его фамилия, Лехи. И служили, и потом в техникуме учились. Только Леха здесь остался, в Кисловодске шефом был в ресторане. Хороший ресторан, и готовил Леха на «пять», а Толик все равно на «пять с плюсом».

Маня подписала все книжки — вот эту Надежде Ивановне, а теперь Даше, а еще Аделине и ее маме Светлане, а потом Ползункову Василию Егоровичу, — и они вышли на улицу.

Некоторое время все молча брели — Раневский с Маней впереди и далеко друг от друга, Лера в кильватере, с телефоном в руках.

На ступеньках «Лермонтовских ванн» они остановились тем же порядком.

— К Сергею Рене пойдем? — не слишком уверенно спросила Маня у майора.

— Я у него уже был.

— Я же хотела вместе! — моментально расстроилась Маня. — Ты обещал!..

— Вот что, Маня. Нам бы поговорить, где потише. И без посторонних. Зайдем к тебе?

— Ты обещал, что мы пойдем вместе.

Полыхнув на солнце, дверь распахнулась, и показалась почти столь же ослепительная, как дверь, дама — все в золотом и платиновом, — а за ней уверенный добрый молодец.

По нему сразу было видно, что он знать не знает, что такое оклад плюс премиальные, и перспективы у него самые радужные.

— Марина! — воскликнул перспективный.

— Мама! — воскликнула Лера.

— Вадим! — воскликнула писательница Покровская.

— А мы за вами, — оживленно заговорила ослепительная дама. — Нет, Марина, на этот раз никаких отказов я не приму! И девочка моя так вас полюбила! Пошли скорее, шашлык перестоит, кебабы засохнут, кинза завянет.

— Водка согреется, — добавил мужик с удовольствием.

— Всего хорошего, — вежливо попрощался Раневский и сбежал со ступенек.

На него никто не обратил внимания.

Ирина обнимала Маню за плечи и слегка подталкивала в нужную сторону.

— Я прощу прощения, — вяло бормотала Маня. Раневский военным шагом уходил в сторону бульвара и не оглядывался. — Мне правда нужно работать, и у меня там собака одна…

— Господи, просто ужин! Вадим меня не простит, что я вас опять упустила! Он мне житья не дает, все рассказывает, как он о вас мечтает.

Мечтания Вадима Маня пропустила мимо ушей. Раневский почти скрылся в толпе.

…Ей-богу, в эту секунду больше всего на свете ей захотелось окликнуть его и ринуться вслед. Она не желала ни ужина, ни разговоров, ни ухаживаний Вадима.

Что-то неприятное и двусмысленное было в том, как Ирина держала ее за плечи, как говорила и увлекала за собой.

Секунда миновала, и Маня потеряла майора из виду.

…В конце концов, просто ужин. Ну, зачем она так уж ломается!..

И вообще майор обещал взять ее с собой и не подумал сдержать обещания!

— Хорошо, — согласилась Маня. — Тем более я не обедала.

Ирина была за рулем роскошной машины — золотого цвета, естественно, номер «111». Маня удобно пристроила ногу, которая все же ныла, подставила лицо под холодную струю кондиционера. Ехали довольно долго, а потом и вовсе выехали из города, и оказалось, что едут они не в ресторан, а на пикник к подножию Машука.

— Говорят, там где-то поблизости поэта Лермонтова пристрелили, — рассказывала Ирина. — Никто точно не знает, а гиды туристов за нос водят, все разные места показывают!

— А почему его пристрелили? Поэта Лермонтова? — спросила Маня негромко.

— Да столько времени прошло, кто ж знает! Наверняка по любовному вопросу чего-то не поделили. Мужики в те времена горячие были, вот совсем как наш Вадик. Нынешние все больше вялые, слабые, и взять с них нечего.

— Нечего, — согласилась Маня.

Горячность Вадика ее позабавила.

…Прав, прав доктор Пушкин!.. По писательской привычке все замечать, она давно заметила, что Вадика вовсе не интересует. Что-то ему от нее нужно, вот он и ходит кругами, даже подругу Ирину на помощь позвал.

Она только Раневского не замечала. До сегодняшнего дня.

— Чтоб за женщиной красиво ухаживать, у мужчины должны быть три ключа — от офиса, от дома и от машины, так одна знаменитая сваха по телевизору говорит. А если нету, так и соваться нечего!.. И я

— А если богатых разобрали?

— Ну, не всех же! Да и красота наша всегда при нас, мы любую за пояс заткнем, никто не устоит.

— А если богатые неподходящие?

— Что значит, неподходящие?! — изумилась Ирина. — Не-е-ет, если с деньгами, все подходящие!

Вот доктор Пушкин откачает собаку Лидо, придумала Маня, она обрастет шерстью, будет гладкая, пухлая, как булочка, веселая, игривая, и я ее подарю Димке. В смысле, майору. Это будет очень смешно — такой здоровенный мужик и маленькая-премаленькая собака.

Лев и собачка.

Особенно смешно будет гулять — майор с Лидо и Маня с Волькой!..

«Я всегда знал, что тебя привлекают самые примитивные особи, — высказался из своего угла Алекс Шан-Гирей, великий писатель и мужчина Маниной жизни. — Самые примитивные особи и самые примитивные эмоции! Ты то хохочешь, то рыдаешь, никаких полутонов, никакого потайного смысла! Поэтому ты и книжки пишешь примитивные, для дураков, которым лень думать и неохота осознавать ужас жизни, которая неизбежно кончится смертью, готической пустотой, черной дырой. Тебя и читают только потому, что дураков во все времена больше, а им нужны примитивные развлечения!»

— Заткнись, — сквозь зубы приказала ему Маня.

Ирина от неожиданности даже рулем вильнула и посмотрела на писательницу с изумлением.

— Это я не вам, — спохватилась Маня. — Я просто думаю о том, о чем не хочу думать.

— Как это? — не поняла Ирина. — Не хотите и не думайте, голова-то ваша!..

— Голова ты моя, голова, — под нос себе пропела Маня, — отпилить бы тебя на дрова…

Машина, немного поскакав по плохой дороге, остановилась на краю поляны, за которой начинались колючие заросли и подъем в гору. На сухой траве были расстелены скатерти и одеяла, неподалеку аппетитно дымил мангал и хлопотали какие-то люди.

— Прям банкет, — выбираясь из машины, сказала Маня.

— Вадик настоял, — Ирина улыбнулась плотоядно. — Мечтает показать вам наши красоты.

Подкатил Вадик и потащил из багажника ящик с шампанским.

— Ледяное, только из холодильника, — похвастался он и встряхнул ящик. Бутылки зазвенели.

…Интересно, какое шампанское Юлия Лупеску выставила своему кавалеру? «Вдову»? «Моет»? Жаль, что Дуняша не разбирается!..

Ирина распоряжалась людьми у мангала, показывала пальцем то на одно, то на другое, на скатертях было наставлено очень много красивой еды. Сколько же ожидается гостей?..

Вадим лихо, по-гусарски, сорвал пробку с шампанского — она улетела в кусты — и щедрой рукой разлил в бокалы.

— Ну, Марина, вздрогнем? За ваш приезд в наш благословенный край!

Маня взяла у него моментально запотевший стакан и глотнула. Ледяное острое вино приятно обожгло горло.

Сто лет она не пила шампанского.

— Вам здесь нравится?

Она кивнула.

— А город вам как?

— Очень понравился, спасибо.

— Где вы побывали, кроме домика Лермонтова?

Маня пожала плечами и с бокалом в руке направилась в сторону камней, громоздившихся у края поляны. Между ними проросли тоненькие слабые деревца, и оттуда тянуло прохладой.

Вадим потоптался на месте.

…Дура. Так и дал бы ей в дыню, чтоб очухалась! Я от нее вскроюсь скоро, а она все ни с места! Вот чего ей надо?.. Наверняка за ней в жизни никто не ухаживал, комплиментов не отваливал, на пикники не приглашал! А она — что есть я, что нет меня, не замечает! Да она давно бы должна меня в койку завалить, в зеркало бы на себя посмотрела — ну, такой неформат, кто на нее поведется, на такую?!

— Марина, идите к нам! — радостно позвала от мангала хозяйка бала. — Вадик, что ты не ухаживаешь? У Мариночки уже бокальчик опустел!

Маня всем сердцем раскаивалась, что дала себя уговорить на этот дурацкий пикник. Делать нечего, разговаривать не с кем, компания неподходящая, а они еще даже не приступили к веселью!

Сидели бы сейчас с майором на лавочке, ели мороженое, щурились на солнце, строили планы какие-нибудь…

Маня пристроила бокал на камень, раздвинула чахлые заросли — за камнями оказалось словно продолжение поляны. Оступаясь и хватаясь за ветки, она неловко полезла через валуны.

— Господа, господа, сюда, здесь тень и как будто прохладнее!

— Ну, что ж, тут и остановимся, on n'a pas ie choix (выбирать не приходится). Семен, стой, прибыли!..

Телеги и повозки стали одна за другой останавливаться на краю великолепной поляны, примыкавшей к подошве горы.

Ранее решено было устроиться пониже, но Хастатовы, муж и жена, имевшие поместья по всему Кавказу — знаменитые «Шелковое» и «Земной рай», — воспротивились, уверяя, что через три четверти часа вся компания угорит от жару. Их послушались, как местных знатоков, и отправились дальше. Здесь и впрямь лежала благодатная тень, за кустами шумела сердитая речка и было относительно ровно, можно разместиться.

Прислуга принялась выгружать корзины, самовары и предусмотрительно захваченные из города дрова. Раскидывались походные стулья, расстилались ковры.

Следом за повозками стали подъезжать всадники — офицеры, молодые чиновники и дамы, которые предпочли добираться верхами. Послышалась привычная французская речь, засверкали на солнце эполеты и кружевные зонтики. Все общество было оживлено прогулкой.

— А где же Васильчиковы, брат и сестра?

— Да вы же знаете, Мари — неутомима и est bonne cavaliere (опытная наездница).

— Княжне скучно наше общество, — обронила, щурясь, Адель де Мариньи. — В отсутствие господина Лермата ей никто не мил.

— Помилуйте, как можно! Это же grand scandale! Лермат будет взят под стражу тотчас же по возвращении из дела! В том случае, если не сложит там голову. И старый князь Васильчиков не допустил бы ничего предосудительного.

— Да разве в наше просвещенное время дочери слушают советов отцов? Нынче не восемнадцатый век!

— Не знаю, как ваши, а мои слушают, — объявила миловидная княгиня Белосельская-Белозерская. — И Васильчиковы слушают!

— Полно вам, княгиня, всему Кавказу известно, что Мари… как это… n'etait pas indifferente au jeune homme (неравнодушна к этому молодому человеку).

— Мы все когда-то непременно увлекались то романическим героем, то проезжим драгуном, да вы вспомните хоть свою молодость, дорогая мадам де Мариньи! Я была увлечена своим учителем пения, мосье Анчелотти, imaginez (вообразите)! Он был итальянец, а голос!..

— В вашей молодости, должно быть, все было по-другому, — заметила Адель, задетая тем, что несносная княгиня в разговоре сделала ее своей ровесницей. — А в наше время девицам все сходит с рук.

— Так, может статься, и сходить-то нечему.

Мари с братом не спеша подъехали к поляне, и княжна сразу уловила, что говорят о ней и Мишеле, и говорят неприятное.

— Прогуляемся еще немного, Александр, — и она легонько хлестнула лошадь.

— Злые языки страшнее пистолета, сестра. Так

Мари повела плечом:

— Мне все равно.

Некоторое время они ехали рядом молча, Александр не решался заговорить, а потом все же произнес:

— Отец утром получил депешу от генерала Галафеева.

Мари стремительно оглянулась на брата.

— Вести хорошие, — поспешил досказать тот. — Генерал доносит, что от Дуду-Юрта через Большую Агатку отряд последовал к Чах-Гери, где встретил большое число неприятеля. Полковнику Врангелю и Мишелю с его казаками было приказано вытеснить неприятеля, что они и проделали самым удачным образом. Генерал пишет, что исступление отчаянных мюридов не устояло против хладнокровной русской храбрости.

— Мишель не ранен?

— Нет, нет, вылазка закончилась благополучно. Генерал в сомнении. Зная о положении Мишеля, он даже представления к награде подать не может и считает это несправедливым по отношению к Лермату.

— К Мишелю вообще несправедливы! Он совсем не такой, каким хочет казаться.

— Мари, ты… tu vis dans un monde fantastique (ты живешь в мире фантазий)!

— Ну и пусть! Мои самые пустые фантазии все же лучше злобы и яда этих Аделей и де Геллей!.. И что же ты думаешь, Мишель на самом деле мог стрелять в этого глупого Лупеску?!

— Признаться, нет, не думаю. Но кто мог застрелить его?

Мари так хотелось рассказать, что она узнала! Но нельзя, брат тотчас же запретит ей даже упоминать об этом деле.

Но можно попробовать кое-что узнать, так, чтоб Александр ничего худого не подумал.

— Я давно собираюсь спросить тебя, чем занимается на Кавказе муж госпожи де Мариньи?

— Толком не могу сказать. У него некая сложная миссия от голландского правительства. Впрочем, ходили слухи, что он темная личность, прислан шпионить.

— И ему разрешают?

— Да ведь ничего не известно, Мари. Салонные разговоры.

— Почему в России иностранцы всегда в таком почете? Их ласкают, слушают, приглашают в хорошие дома! Будь он сто раз ничтожество, но ведь иностранец! И непременно станет проповедовать, как нам жить, а мы станем слушать. И соглашаться, что в Голландии гораздо лучше устроено, чем в России!

— Так со времен Петра Первого повелось, Мари.

— Уверяю тебя, если бы ты приехал в Голландию и пошли бы разговоры, что ты шпионишь, тебя моментально выдворили бы, а у нас терпят.

— Что ты взъелась на этого Мариньи!

— Его самого я не знаю, но его жена — конченая интриганка. Она… паучиха!

— Помнишь, как я в детстве пугал тебя пауком?

— Этого не забудешь. А Лупеску служил?

— Он помещик, богач, да еще румын, к чему ему служить?

— Чтобы тоже… шпионить, — предположила Мари, и брат засмеялся.

— Нынче тебе что-то такое мерещится, Мари.

— А как они сошлись, Лупеску, мадам Мариньи и де Гелль? Они совсем не одного круга.

— Аристократы и безродный Лупеску, хочешь ты сказать?

Мари Васильчикова придержала лошадь. Брат приподнял ветку, нависшую над тропой, чтобы Мари не задела шляпой.

— Аристократы — наши мама и папа, Александр. И Лерматы. И граф Михаил Семенович с Елизаветой Ксаверьевной. И Белосельские-Белозерские. А де Гелли и Мариньи — espece, шантрапа, excucez-moi (прости меня). И все же, чтоб сойтись, нужно нечто общее. Что у них может быть общего?

— Мари, меня никогда не интересовала общность Лупеску с кем бы то ни было.

— Или это Юлия подружилась с Аделью, а та познакомила мужа с подругой?

— Мне кто-то говорил, что Мариньи приехали вместе с де Геллем на его яхте. А с Лупеску они познакомились здесь, в Пятигорске.

— Лупеску тоже прибыли одновременно с ними?

— Похоже, что так.

Мари подумала, что это небольшое общество составляет некий тайный заговор, и Мишель почему-то оказался их жертвой.

…Как узнать — почему?

— Мари, мне кажется, пора возвращаться. Нас наверняка ждут.

На поляне было шумно и весело. Общество разместилось под зонтиками и растянутыми полотняными тентами, официанты подавали вино и фрукты.

Кто-то из офицеров наигрывал на гитаре «Не искушай меня без нужды», только вошедший в моду романс Михаила Ивановича Глинки.

— Спойте, Алексис, — обратилась к офицеру Адель. — Ах, что у него за голос! Может сравниться с голосом самого мосье Анчелотти, княгиня!

Белосельская, недовольная сплетнями вокруг Васильчиковых, сделала вид, что не слышит.

Завитой и напомаженный Алексис поудобнее перехватил гитару и запел романс. Голос и впрямь был хорош.

И тут Мари вдруг осенило.

Ей захотелось тотчас же вскочить и побежать на поиски Дуняши, хлопотавшей у столов, но этого делать было нельзя.

— Василий, — окликнула она братнего денщика, — пришли ко мне, голубчик, Дуняшу, да поскорее. Скажи, чтоб захватила шелковую косынку, а то сильно печет.

Денщик кинулся выполнять приказание.

Кудрявый офицер допел, все зааплодировали.

Мари необходимо было, чтоб он продолжал выступление.

— Ах, какая прелесть, — заговорила она с неестественным оживлением, — quel charme! Как вы правы, госпожа де Мариньи, une voix magnificue! (Что за голос!) Спойте же еще!

— Просим, просим, — раздалось со всех сторон, и польщенный Алексис вновь запел.

На этот раз Дуняша успела.

Запыхавшись, она подбежала к барышне и попыталась накинуть ей на плечи косынку, но княжна вдруг схватила ее за рукав и потянула, заставляя нагнуться пониже.

— Слушай же, — сказала она ухо. — Тот голос или не тот?

— Какой голос? — не поняла горничная, и княжна так дернула за платье, что Дуняша чуть не уткнулась носом в ее шляпу.

— Да слушай ты! — почти неслышно велела княжна.

Алексис продолжал петь — как и положено, с чувством.

У Дуняши округлились глаза, она так и замерла с косынкой в руках.

Мари посмотрела ей в лицо, и горничная быстро и незаметно кивнула.

Юлия Лупеску принимала в своей спальне именно этого человека.

Маня открыла глаза — и ничего не поняла.

Монитор не мигал курсором перед ее носом, и она почему-то не сидела за письменным столом, а лежала в постели.

…Нет, этого не может быть…

Всегда после «временного континуума» она приходит в себя перед только что записанным текстом. Если нет текста, значит «континуум» сработал вхолостую, а это невозможно. Он открывается только для того, чтобы Маня записывала то, что там происходит!..

Она рывком села в постели и тут же завалилась вбок — так закружилась голова. Незнакомая комната поехала по кругу и вверх, вверх.

Маня закрыла глаза, немного полежала на боку, а потом осторожно поднялась, проверяя, показалось ей или нет.

Не показалось.

Комната была абсолютно чужой.

Постель была абсолютно растерзанной.

Маня была абсолютно голой.

И абсолютно ничего не помнила.

— Где мои вещи? — громко спросила она, почему-то считая, что это главной вопрос.

…Нет, она прекрасно помнила, как Мари ехала рядом с братом по горной тропе и как Дуняша узнала голос, но это происходило

А что в это время происходило с Маней Поливановой?

Да, она тоже приехала на какой-то пикник!.. Ее привезла Ирина, заморившая голодом крошечную собаку Лидо. Следом приехал горячий поклонник Маниной красоты Вадим, привез шампанское, и вся эта затея так быстро и так окончательно надоела Мане, что она полезла от них через кусты и камни на другую поляну!

И, видимо, на той поляне «континуум» тоже сработал! Он открылся и впустил Маню.

Так.

А что было дальше?

Дальше — ничего. Знаменитый пятигорский Провал — только у нее в голове.

Так уже было однажды во время расследования: ее ловко вывели из игры, она проснулась в чужом доме, и они с Волькой тогда разработали и осуществили план побега.

И вот теперь опять то же самое! По второму кругу!

Маня подползла к краю кровати, свесила ноги и немного посидела, держась руками. Голова все еще кружилась, и очень хотелось пить.

Вспоминай, приказала она себе. Ты прекрасно помнишь, что Дуняша узнала голос, и Мари поняла, кто прятался в спальне Юлии Лупеску! Значит, должна вспомнить и что происходило в это время с тобой!..

Ничего. Ни одной мысли.

— Почему я голая? — сама у себя строго спросила Маня. — Кто меня раздевал? Где моя одежда?

И осторожно повернула голову сначала в одну, а потом в другую сторону.

Комната была увешана зеркалами, отделана пластмассовыми завитушками и позолотой. В арку фальшивого камина тоже было вделано зеркало.

— Зачем? — опять спросила у себя Маня.

Кондиционер бодро гудел и время от времени обдавал ее, сидящую на постели, струей холодного воздуха. В эту минуту ей становилось легче.

Нужно собраться с силами.

Ирина привезла ее на поляну, там уже было подано угощение, горел мангал, от которого тянуло синеватым аппетитным дымом. И жарко, солнце сквозь жидкую листву заливало поляну! Вадим достал шампанское и налил бокал. Она выпила, и он еще добавил.

С бокалом в руках она стала обходить заросли, обнаружила между валунами прогал, а за ним еще одну поляну, и полезла туда. «Континуум» открылся, впустил ее, но она уже знала, что, когда онатам,ее отсутствияздесьникто не замечает. Словно она не проводит там долгие часы, а исчезает лишь на мгновение.

А дальше всегда оказывалось, что она сидит перед монитором, мигает курсор, и текст написан.

Что происходит в промежутке между «континуумом» и монитором, она не знает.

Только раз было иначе, когда они пришли на лермонтовскую террасу с Раневским. Она тогда вернулась к нему, а не к тексту! И ей страшно хотелось, чтобы он тожеувидел,а он ничего не видел, разумеется.

— Где я?! — почти крикнула Маня. — Чей это дом?!

До нее опять дошла струя холодного воздуха, и она подставила ей лицо.

Она сделала попытку встать на ноги — и поднялась только с третьего раза. Морщась от отвращения, потянула на себя сбитую шелковую простыню и завернулась. Не торчать же в незнакомом месте совсем голой, как в гадком сне!..

Держась руками за плюшевую мебель и завитушки на стенах, Маня добралась до окна и посмотрела.

Никаких воспоминаний. Она не понимала, где находится.

— Проснулась? — вдруг спросили у нее за спиной, и что-то зазвенело. — Вот умница моя!

От неожиданности Маня пошатнулась, схватилась за кресло, чуть не упала.

И потом все-таки упала в это самое кресло, ибо открывшаяся ей картина была поразительна.

На пороге стоял Вадим, тоже абсолютно голый.

Как ни в чем не бывало он повернулся к Мане тыльной стороной и вкатил за собой столик на колесах.

На столике все звенело и дребезжало.

Вадим подкатил столик, нагнулся и припечатал почти потерявшую сознание Маню страстным поцелуем.

Поцелуй голого Вадима вернул Мане способность соображать.

Она пнула его коленкой в уязвимое место, оказавшееся в опасной доступности, вскочила и забежала за спинку кресла, волоча за собой простыню.

Вадим некоторое время матерился, находясь в согнутом положении.

Когда он затих и постепенно распрямился, Маня осведомилась:

— А что это вы дезабилье?.. Прям неловко даже!..

…Она знала за собой такую особенность — в ситуациях критических и страшных она почти не паниковала, мыслила ясно и четко и все время шутила.

Рыдать с подвываниями начинала намного позже.

Это называлось «отложенная реакция», кажется.

Ей показалось, что Вадим сейчас кинется на нее и ударит, но он справился с собой. Несколько раз с силой вздохнул и выдохнул, а потом улыбнулся:

— Ты совсем ничего не помнишь, киска? Нашу первую ночь?.. Я же вчера говорил тебе, что на жаре в таких дозах пить опасно. Но кто ж знал, что тебя с шампанского выносит!

Маня совершенно точно знала, что ни в каких «таких дозах» она шампанское пить не могла — после одного бокала у нее начинал истерически болеть желудок, вот такая проза жизни. Анна Иосифовна, когда в издательстве праздновали выход нового романа, специально заказывала самое мягкое итальянское белое вино и очень много льда. Вино безо льда Маня тоже никогда не пила.

— Вы бы прикрылись, — посоветовала Маня из-за кресла, стараясь сообразить, что ей теперь делать.

— Зачем? — весело удивился Вадим. — Ты все видела и даже трогала!.. И была в восторге!..

…Без штанов, пронеслось в голове у Мани, он совсем не так импозантен, как в них. Да и верх так себе, рыхловат.

— Хочешь кофе? Или лучше шампанского?

И он указал рукой на стеклянный столик. Там был сервирован пошлейший набор: бутылка в ведерке, шоколад, пирожные в бумажных кружевах, кофейник и роза в бокале.

— Что вам от меня нужно?

Он засмеялся:

— Все, что мне было от тебя нужно, я уже получил, киска. Спасибо тебе за ночь, это было…

— Волшебство, — мрачно перебила Маня. — Или колдовство?..

— Ты совсем ничего не помнишь? Как нам было хорошо?.. Я боялся, ты всю улицу разбудишь своими стонами!

…В принципе, можно попробовать дать ему бутылкой по голове. Но без одежды, и хуже того, без очков она далеко не убежит, и вообще непонятно, куда бежать, где она находится.

Нужно постараться выяснить как можно больше. Ему зачем-то нужно это… представление!..

— Где мы? — спросила Маня и подтянула простыню, в которую была завернута.

— У меня дома, киска, где же еще! Нет, мы начали, конечно, в машине, а здесь продолжали всю ночь. Ты шептала мне, что давно не была так счастлива! Что тебя никто так не целовал…

— А моя одежда? Куда вы ее дели? Порвали в порыве страсти?

— Зачем нам одежда, киска? Мы же никуда не собираемся выходить, правда?

…Может, он и не собирался, но Маня

— Вы привезли меня сюда после пикника? Я была без сознания?

— Ты была изумительно страстной, киска. Ты совершенно меня измотала своими ласками.

— Если вы будете продолжать нести ахинею, я кину в вас кофейником, — мрачно пообещала Маня. — Что вы мне подсыпали и куда? В воду? В шашлык?

— Милая, ничего я не подсыпал, ты и так вся пылала!.. Я понял, как только тебя увидел, что ты будешь изумительна в постели!.. А ты так долго водила меня на длинном поводке.

…На самом деле положение так себе. Разумеется, никакой «ночи любви» не было. Маня давно вышла из подросткового возраста и умела определить признаки, сопутствующие такой «ночи»! Но что задумал этот человек? Держать ее голой в постели?

Зачем?! Зачем?!

А что, если он… ненормальный? Насильник и убийца?! И вот-вот примется резать ее ножом и сдирать кожу?!

Первая волна паники накатила и оглушила ее. Стали мокрыми ладони и застучало в висках.

— Что вам от меня нужно? — повторила она.

— Ничего, — он развел руками прямо над своими причиндалами. Маня очень старалась смотреть только ему в лицо. — Это тебе была нужна ласка и внимание, киска. Я все тебе дал.

— Верните мне одежду и очки.

— Зачем? Мы ведь на самом деле никуда не пойдем, правда?

— За похищение людей в тюрьму сажают.

— Да что ты выдумываешь, глупышка? Никто тебя не похищал! Мы уехали с пикника, все это видели, ты не могла от меня оторваться!.. Или пикник ты тоже не помнишь?..

Вторая волна ударила под дых, остановила дыхание.

…Давным-давно в Тунисе — денег хватило только на Тунис — Маню обожгла медуза. Да так, что кожа потом сходила несколько месяцев! И до сих пор на месте ожога виделись тонкие белые линии, следы щупальцев. Тогда мгновенная и почти нестерпимая боль также остановила дыхание, почти лишила сознания. Маня захлебнулась бы, наверное, если бы ее не вытащил какой-то веселый здоровяк, на глазах у которого она ушла под воду. И когда он вытащил, она не могла дышать, хватала ртом воздух, цеплялась за спасителя и ничего не соображала.

И сейчас на короткое время она почти перестала соображать от страха.

— Нам было так хорошо, киска. И тебе все казалось по приколу! Ты смеялась с моих шуток, мы реально веселились, ну, пока ты не начала меня раздевать. Кофе остыло! Налить? Или водички? Ты любишь с газиками?

…Очень хочется пить, но неизвестно, что выйдет из стакана воды, раз уж подобный кошмар получился из бокала шампанского! Мало ли что туда подсыпано!

Нет, пить она не станет.

Волоча простыню, Маня отошла подальше и села в кресло у стены.

— Вадим, — начала она голосом писательницы Покровской. — Объясните толком, что вам от меня нужно. Про ночь любви не упоминайте, это… это… голимое вранье. Итак?

Он усмехнулся:

— Давай отложим все разговоры, киска. Ну, хотя бы до завтра. А лучше, — тут он зевнул, — до выходных. Ты меня реально вымотала! Я и подумать не мог о таком. А все, знаешь, из-за твоей дебильной стрижки, зачем ты такую носишь? Специально, чтобы мужики на тебя не западали?

Маня тихонько завыла сквозь стиснутые зубы.

Вадим засмеялся.

— Да не переживай ты так, киса! Или чего? Мама заругает? Папа ремня даст?

…Майор Раневский должен, просто обязан сообразить, что с ней случилась беда. Наверняка он утром звонил ей или справлялся на ресепшене, и ему должны были сказать, что Маня не ночевала в отеле, и собака осталась в номере.

Там же еще Волька! Он совсем один и не накормлен! От страха и голода, пес, должно быть, уже с ума сошел.

— Отпустите меня, — мрачно попросила Маня. — Я покормлю собаку и вернусь. Вы же знаете, у меня собака!..

— Да ничего с ней не будет! Я позвоню, и ее привезут.

— Отпустите, или я стану кричать!

— Да сколько угодно, киса. — Вадим налил себе кофе, глотнул и поморщился, видно, и впрямь остыл. — Мы в горах!..

…Только что он сказал, что ее страстные стоны чуть не разбудили всю улицу. Что именно вранье — горы или улица?

— Если вы скажете, что вам от меня нужно, мы сэкономим время, — продолжала она, стараясь как можно дольше это самое время… тянуть. — Выкуп?

Он покатился со смеху, подошел, — Маня вскочила и заметалась, — поймал ее, прижал и стал осыпать поцелуями и мять.

Она молча бешено боролась. Он выламывал ей руки, наваливался всем весом.

Боли она не чувствовала.

Скоро он понял, что так с ней не сладить, и стал душить. Маня захрипела, с ужасом понимая, что свет меркнет и тело перестает слушаться.

Еще чуть-чуть, и все, Мани Поливановой больше не будет. Возможно, останется другой человек, немного на нее похожий, но прежнюю Маню сейчас убьют.

Вместе с ней погибнет целый мир, и княжны Васильчиковой, и Мишеля Лермата не станет тоже.

И не будет никогда.

Она все еще сопротивлялась, когда ее куда-то поволокли, и волокли, кажется, довольно долго.

А может, одно мгновение.

А потом на голову обрушился благодатный поток ледяной вкусной сладкой воды. Вода попадала в рот, Маня глотала, понимая только одно — горло свободно, и она может дышать и пить.

Она стала подставлять голову под струю воды, и особенно истерзанную шею, и вдруг все закончилось.

Она открыла глаза.

Над ней стоял майор Раневский с садовой лейкой в руках.

— Ты меня поливал? — выговорила Маня нечеловеческим голосом.

Он спросил:

— Еще?..

Маня кивнула, и он куда-то пропал.

Его исчезновение было так страшно, что она захрипела, завыла, потянулась за ним, упала, стала подниматься, но тут же вновь оказалась в кресле — он поднял ее и посадил, — и вода опять полилась.

Маня пила, пила, отрывалась, вновь подставляла лицо, опять пила. Вода катилась по спине, по рукам, капала с волос и пальцев.

Раневский аккуратно поставил лейку на стеклянный столик — с него посыпались чашки и бокалы, — скинул с Мани насквозь мокрую простыню и прикрыл сухим полотенцем.

Тут только она сообразила, что все закончилось.

Все закончилось, и она жива.

Все еще жива и все еще она!..

— Ты сейчас только ничего не спрашивай, — предупредил Раневский скороговоркой. — Я найду одежду, и мы поедем.

— Дима, а что случи…?

Он прикрикнул:

— Тиха!..

И она больше не спрашивала.

Он принес ее сарафан и белье, держа телефон плечом возле уха. Знаками велел ей вытереться и одеться, а сам отошел подальше, чтобы не смотреть.

Только разок обернулся и спросил, показав на кучу одежды:

— Сама

Торопливо натягивая белье, Маня истово покивала.

Когда она оделась, он подставил ей плечо, она с силой оперлась, с другой стороны какой-то человек в форме крепко взял ее за талию, и они побрели по комнатам, по лестницам, по коридорам и наконец оказались на улице.

Солнце нещадно палило, деревья приятно шелестели, птицы жизнерадостно чирикали.

Маня зажмурилась, на миг подкатила тошнота, но она справилась с собой.

Во дворе теснились машины, ходили люди, всполохи мигалок тонули в жарком мареве. Какие-то женщины в передниках стояли под деревьями, вид у них был напуганный.

— Что здесь было? — спросила Маня, не узнавая собственного голоса. — Войсковая операция?..

Раневский распахнул перед ней сине-белую дверь, усадил, а сам зашел с другой стороны, и машина поехала.

— Дима, поговори со мной.

— Маня, замолчи.

Она вздохнула и пристроилась щекой к его плечу. Когда не приходилось держать голову, шея болела меньше и в горле не так першило.

Какое-то время они летели почти по встречке, распугивая смирных автомобилистов вспышками мигалки и воем сирены, а потом Маня вдруг встрепенулась:

— Только не в больницу, — выговорила она и, напрягшись изо всех сил, подняла голову. — Дима, только не сдавай меня врачам!

Он сбоку посмотрел на нее, взял большой рукой ее затылок и осторожно пристроил обратно на свое плечо.

— Димка, со мной ничего не случилось, я точно знаю. Все обошлось. Меня не насиловали и не били.

— Душили только, — поправил он совершенно равнодушно.

— Ну, не задушили же! — воскликнула Маня с неким подобием энтузиазма. — Послушай, если ты меня сейчас привезешь в военный госпиталь, я умру на пороге.

Подумала и добавила:

— И тебе придется меня похоронить у подножия Машука.

Водитель быстро взглянул на них в зеркало заднего вида и тут же отвел глаза.

— Дима, ты слышишь меня? Я не поеду в госпиталь.

— Мы не едем в госпиталь, — отозвался Раневский. — И не болтай ты, пожалуйста! У тебя горло сломано.

— Сломана может быть нога или рука, — пробормотала Маня совершенно успокоившись. — А, ерунда. Я сто раз ломала… и ничего… срасталось…

Неудержимо захотелось спать, глаза закрывались, и не было никакой возможности их разлепить. Маня какое-то время сопротивлялась, а потом задремала и проснулась от того, что майор осторожно тронул ее за плечо.

Она подскочила в панике, рванулась бежать, ударилась головой о крышу машины, задергала ногами.

— Тише, тише, — быстро проговорил майор. — Все в порядке, я здесь. Выходи потихоньку.

Маня неловко выбралась и огляделась:

— Куда ты меня привез?! Дим, мне надо домой, в отель, мне переодеться нужно и помыться…

— Пойдем-пойдем.

Маня сделала несколько шагов, вдруг поняла и забулькала раненым горлом — засмеялась.

Майор Раневский привез писательницу Покровскую в… ветеринарную лечебницу!..

Они зашли, как водится, со служебного входа. За дверным стеклом уже маячили встревоженная медсестра и доктор Пушкин.

— Майор, — загремел доктор, как только они вволоклись в помещение. — Ты чего, обалдел напрочь?! Я собак лечу, свиней, попугаев! Людей я не лечу!

Глаза его в это время с ног до головы ощупывали Маню.

— У меня помещения нету, рентгена нету, ничего нету!..

— Василий Иванович, — прохрипела Маня, — я в полном порядке, честное слово.

И зашлась кашлем.

— Настя, лед, обезбол, салфетки стерильные, все готово?

— Давно, Василий Иванович! Как вы с… с ним, — медсестра кивнула на Раневского, — поговорили, распорядились, так я все и приготовила!

— Писательница, ложись потихоньку вот сюда. Настя, подушку из-под головы — вон!..

Пушкин нагнулся над Маней, которая, кряхтя и охая, укладывалась на кушетку, и одним ловким движением забросил ей ноги. Она с наслаждением вытянулась.

Доктор стал со всех сторон нажимать ей на шею, очень быстро и профессионально.

— Не лечу я людей, — бормотал Пушкин, продолжая щупать и нажимать, — а ты ко мне человека травмированного припер…

— Вы военный врач, полковник, — бесцветным голосом проинформировал майор из угла. — Под огнем оперировали. Боевые награды имеете.

— Потому больше и не лечу, что под огнем оперировал, понимаешь ты или нет, дурья твоя башка… Вот так нажимаю, больно?

Маня помотала головой.

— А так?

Маня дернулась и скривилась.

— Настя, шприц. И приготовь два кубика резолвана и половинку трумела. Нет, давай трумела кубик. Писательница, подставляй пятую точку. И холодную повязку на шею!..

Маня, которая понемножку приходила в себя, вдруг страшно заинтересовалась:

— Так вы военный врач! А я сразу так и подумала!..

— Подумала она, ишь прозорливая какая писательница!.. Ушел я из медицины, ушел, ребята, хватит, отвоевался.

— Бывших врачей, — изрекла Маня, — не бывает. Как не бывает бывших офицеров и бывших священников.

— Ну, разошлась!..

Он поднялся со стула, на который присел, ощупывая Маню, прошагал к раковине и принялся остервенело мыть большие руки.

— Так, навскидку, ничего особенного, синяки, ушибы. Холод к шее придется поприкладывать, ну, противовоспалительное попить, обезболивающие, само собой. Кто на тебя набросился-то, писательница?

— Один недоумок.

— А муж куда глядел? Муж, ты куда глядел? Ладно она писательница, ни шута не соображает, а ты человек при погонах, мог бы смикитить про недоумка!

— Я смикитил, но с опозданием.

— Смотри, брат, зазеваешься, она у тебя еще в какое-нибудь дело встрянет, похуже этого.

— Встрянет, — согласился майор, словно Мани тут и не было. — Это точно.

— Рентген, ультразвук — это не ко мне. Да ей вроде и не нужно пока. Тебя же не пытали, писательница?

— Слегка. И сразу Димка прибежал, отбил.

— Хорошо хоть так. Ну, к крестнице своей пойдешь поздороваться?..

Их провели в собачий стационар и даже не заставили напяливать стерильное.

Существо, в котором майор в первый раз не смог признать собаку, сидело, сгорбившись, посреди клетки и, завидев Маню, стало неловко тыкаться лысой головой в прутья и трепетать тощим хвостом.

— Узнала! — пришла в восторг Маня. — Лидочка, хорошая моя, ты какая молодчина! Ты уже сидишь!..

Существо все тыкалось в прутья, словно слепое.

Маня просунула пальцы, и оно стало неистово их облизывать.

— Ты собака, — повторяла Маня в восторге, — ты настоящая собака, хоть и крохотная! Ты поправляешься! Доктор, может, ей бульону принести? Или молока?

— Баранью ногу принеси, в самый раз будет. И вертел.

— Да ну вас.

Пока Маня занималась с собакой, майор и военврач стояли в дверях, дожидались.

— Ничего, — взглянув майору в лицо, сказал Пушкин. — Обошлось вроде. С писательницей твоей.

— Вроде да, — согласился майор.

— Ты это… когда в недоумка очередью будешь палить, бери сильно выше головы. Иначе рука дрогнет, убьешь и сядешь. Писательница одна останется. Или ты уже палил?

— Нет еще.

— Так прими к сведению.

Майор кивнул, что принял.

— И свою пока супами корми. Можно овощи печеные, аджапсандали всякое, суфле мясное, как в детском садике дают!

— Василий Иванович, когда Лидочку можно забрать? Я бы ее откормила как следует, — заслышав про еду, пристала Маня. — И, может, ей рыбий жир подавать для шерсти?..

— Вот я тебе сейчас клистир из рыбьего жира вкачу, — пообещал Пушкин. — Ну все, пошли отсюда, ребята! Кругом, шагом марш!

Тут Маня вдруг вспомнила важное:

— Доктор, помните, вы рассказывали про Леху Звягина, друга Толи Истомина? Он шефом в Кисловодске был и от сердца умер? Вы не знаете, у него жена здесь живет или в Кисловодске?

— Жили-то они всю дорогу здесь, она тут и осталась. Не видел я ее давно, говорили, в Москву подалась. А на что она тебе, писательница?

Маня моментально соврала:

— Книжку хочу писать про повара высшего класса, и мне нужен человек, который рассказал бы, как у них жизнь устроена.

— По Первомайской они жили, дом тринадцать, в частном секторе. Ты только прямо сейчас не кидайся книжку писать, тебе полежать нужно денька три.

— Что вы, Василий Иванович, — Маня покачала головой. — Мне надо срочно… Они ждать не могут, ни Мари, ни Мишель…

Доктор махнул рукой, словно признавая ее право быть не в себе, и они попрощались.

Сине-белая машина полыхала мигалкой в садике ветеринарной клиники, водитель в бронежилете курил, положив загорелый локоть на опущенное стекло.

— Дима, спасибо тебе, что правда не повез меня в больницу! Ты здорово придумал к Пушкину заехать! А откуда ты узнал, что он военный хирург?

— Из личного дела.

— И спасибо, что нашел меня! Я так и думала все время — Раневский должен рано или поздно сообразить, что я не вернулась в отель. У меня же там собака одна, и голодная!

— Сейчас покормишь.

— И я так и не поняла, чего ему от меня было нужно, Вадиму этому?! Зачем он такой финт проделал? Ты не знаешь?

— Маня.

Она посмотрела на него.

— Не болтай, — попросил он устало. — Тебе нельзя.

Когда подрулили к Цветнику, Маня вдруг перепугалась:

— Дима, ты сейчас уедешь? — Тут она вспомнила. — Ну да, у тебя же семинар! А я все время мешаю!

— Маня, ты очень мне мешаешь, правда, — с силой сказал Раневский. — Но пока я не уеду.

В «Лермонтовских ваннах» царил переполох на грани истерики и обмороков.

— Марина! — Ольга выбежала из-за конторки, за ней потянулись еще какие-то люди. — Господи, как вы всех нас перепугали!.. Слава богу, вы живы-здоровы!

Она оглядела Маню, и все остальные оглядели тоже, как по команде.

— Вас правда похитили? Какой ужас, какое пятно на нашей репутации!

Маня попыталась засмеяться:

— Ольга, ваша репутация безупречна! Меня же не из номера выкрали, подкупив охрану!

— Ах, что вы говорите! Что она такое говорит! Если бы мы просто даже предполагали такую возможность, мы бы… мы бы… ни за что и никуда не отпустили вас одну! У нас с ночи работают… — тут она запнулась и посмотрела на майора испуганно, — спецслужбы, всех на ноги подняли, такой кошмар! А из нас никто вас вчера вечером не видел, нам и сказать-то нечего. Собачку вашу вот… товарищ майор покормил и на прогулочку сводил, она уж больно сильно… тревожилась.

— Выла? — уточнила Маня.

— Ну… и выла тоже. А мы опасались, собачка такая на вид страшненькая, никто не мог решиться подойти, а товарищ майор и покормил, и… на прогулочку… Собачка его как родного приняла. Марина, что вам подать? Я в номер шампанское поставила.

— Не-е-е-ет! — хрипло возопила Маня. — Не нужно шампанского, пожалуйста!

Раневский потянул ее за руку:

— Пойдем, Маня. Я сейчас со всем разберусь, и с шампанским тоже.

Собачка, которая «сильно беспокоилась» в Манино отсутствие, обрадовалась хозяйке, как дитя. Волька принялся неистово прыгать тяжеловесными скачками, неуклюже вертеться, поддавать кувшинным рылом ладонь и путаться в ногах.

Маня долго гладила его, и целовала рыло, и уверяла, что все в порядке. Пес не верил. От хозяйки странно и неприятно пахло — страхом, чужим домом, медикаментами и больницей.

Все же Мане удалось вырваться из его объятий — он не отпускал — и сходить в душ. Вещи, которые были на ней, она сняла, кучей свалила на пол и вытолкнула ногой прочь из ванной.

Когда она вышла, подслеповато щурясь и приглаживая короткие волосы, никакой кучи на полу не было, зато на диване сидел майор Раневский, а рядом с ним стоял какой-то короб.

Когда Маня тоже плюхнулась на диван, он открыл короб, порылся и протянул ей эскимо на палочке.

Маня замычала от восторга. Ей ничего не хотелось, а в эту секунду она совершенно отчетливо поняла, что страстно хотелось именно мороженого!

Она сорвала бумажку и надкусила.

— Не торопись, — предупредил майор. — Там еще много.

Ледяная сливочная мягкость скользнула в горло — ах, как прекрасно! — и все там залила, унимая боль. Маня проглотила кусок и заглянула в короб.

Внутри в холодном тумане на куске сухого льда рядами было выложено разнообразное мороженое.

Маня вытаращила глаза:

— Где ты это взял?!

— Конфисковал у мороженщика.

— Дим, что ты говоришь?..

— Маня, я говорю, что люблю тебя.

Она замерла, и они немного посидели молча.

— Дима, — повторила наконец Маня своим новым голосом, — что ты говоришь?..

— Маня, я говорю, что люблю тебя. Давно. Всегда. Срочно выходи за меня замуж. Под аркой из роз.

— Жених, поцелуйте невесту? — с изумлением спросила Маня. — В знак любви и верности?..

Он закрыл глаза и немного побился затылком о стену.

…Ну, так не может быть.

Нет, не может.

Оназнает совсем все,что он думает и чувствует? Вот именно так, дословно?.. Онадумает его словами? Илион думает ее?

— Ты ешь, — сказал он, открыв глаза. — Смотри, у тебя с пальцев капает.

Она спохватилась и облизала пальцы. Он проводил глазами это движение и покраснел — некрасиво, пятнами, до пота.

Маня страшно смутилась, вскочила и спряталась в ванной — срочно мыть руки, а как же!..

Там она посмотрелась в зеркало.

— Это ты? — сама у себя спросила Маня строго, потому что не сразу узнала лицо. — А там он? И он на самом деле сказал то, что… сказал?.. И что теперь нам делать?..

Маня открыла воду и тщательно вымыла руки. Постояла, еще раз открыла и еще раз вымыла.

Достала из гнезда фен и подула на короткие кудрявые волосы, торчавшие в разные стороны.

…Нужно перестать дуть, в комнате прекрасно слышно гудение, что майор о ней подумает?!

…Да и черт с ним, пусть думает что хочет! Пусть думает, что она совсем ненормальная, раз вдруг решила сушить волосы.

Маня подставляла лицо под сильную струю теплого и чистого

…Самое правильное сейчас — сделать вид, что ничего не произошло.

Он не говорил, она не слышала.

Все спишется на всякое там эмоциональное потрясение, посттравматический психоз, стокгольмский синдром и… что еще бывает?

Еще бывает раздвоение личности, вот что.

Раздвоившаяся личность Мани — одна в зеркале, другая по эту сторону — никак не могла собраться в единое целое.

…Неужели он просто взял и сказал: я люблю тебя, выходи за меня замуж?!

Нет, нет, он еще сказал — давно и всегда.

И под аркой из роз!.. Жених, поцелуйте невесту!..

Да, но почему он так сказал?.. Он что, на самом деле ее любит?!

Этого не может быть, они едва знакомы, у них за плечами одно общее дело, да и то сто лет назад, и больше ничего! А в Пятигорске они увиделись всего пару дней как!.. Он взрослый мужик, крепко за тридцать, что за внезапная фантазия пришла ему в голову?!

Но тебе же так хотелось, чтобы он увидел то, что видела ты там, во «временном континууме», вступила вторая половина раздвоившейся Маниной личности.

И еще ты гладила его шею и волосы, когда он моментально и до бешенства обозлился из-за почти погубленной собаки! И ты держала у него на голове ледяной блин, чтобы он немного остыл от бешенства!.. И ни слова не возразила, когда проницательный доктор Пушкин стал называть тебя его женой!

…Да разве на тебе можно жениться?.. Вот именно так — под аркой и со словами «Жених, поцелуйте невесту»! Какая из тебя невеста, а из него жених?! Вам обоим скоро на пенсию!.. И вообще — кто в здравом уме и твердой памяти согласится жениться на… писателе?! На женщине, которая думает только о своем, делает только то, что считает нужным?! Которая или занята целыми днями, или целыми днями бездельничает, потому что очень занята, — придумывает, размышляет, фантазирует?.. Алекс так и не собрался на тебе жениться, хотя мы вместе… сколько же мы вместе… много лет!..

Гадкий современный оборот — «в отношениях»!

Маня ненавидела этот оборот всем сердцем не только потому, что истово любила русский язык, а этот язык так устроен, что любая пошлость, вроде этих «отношений» из него выпирает, кособочится, нарывает, как гнойник. Маня ненавидела этот оборот еще и потому, что Алекс так и остался с ней «в отношениях», мать его за ногу, а жениться ему и в голову не приходило!..

…Единственно правильное, что сейчас можно сделать, — выйти из убежища и продолжить разговор как ни в чем не бывало.

Они же просто сидели, ели мороженое и говорили о чем-то. О чем же они говорили?..

А!.. О любви.

Я люблю тебя, Маня. Давно и всегда. Выходи за меня замуж.

Маня по эту сторону зеркала посмотрела на Маню по другую сторону.

Увиденное ей не понравилось.

Маня выключила фен и сунула его в гнездо.

Решено.

Она выйдет, мило улыбнется и спросит его, как он ее нашел. Она ведь где-то потерялась!.. И тот тип, о котором она совершенно позабыла, Вадим, зачем-то приволок ее в свой дом, а потом болтал про какую-то «ночь любви», которой не было, при этом бил и душил!

Как хорошо, что Маня о нем вспомнила!.. С него и нужно начать делать вид, что ничего не произошло.

Она распахнула дверь, увидела Раневского, который стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы джинсов, и… кинулась ему на шею.

Он немного пошатнулся, но устоял, обхватил ее и прижал к себе.

Личность воссоединилась.

Раздвоение закончилось.

Маня обнимала его, гладила, трогала уши, шею и щетину на щеках, время от времени отстранялась, чтобы посмотреть в лицо, и опять обнимала, и нюхала ключицу, и терлась о скулу.

Она ничего о нем не знала, за руку держала всего пару раз и сейчас стремилась все возместить, восполнить все пробелы, заполнить все пустоты.

Раневский прижимал ее к себе, в голове у него шумело и содрогалось в груди, и он все никак не верил, что это она, Маня, и она обнимает его — сама! — и трогает, и гладит, и все это почти невозможно терпеть, и очень страшно, что это ошибка и скоро все закончится.

Он взял ее за голову и посмотрел в глаза.

— Это ошибка? — спросил он. — Скоро все закончится?..

— Дима, — сказала она. — Не болтай, пожалуйста.

Они так и стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, обнимаясь изо всех сил и не решаясь поцеловаться.

— Маня, — шептал он ей в короткие, дивно пахнущие завитки волос, — нам нельзя. Мы не можем. Ты только что из плена. У тебя… горло. Я не могу. Я не должен. Так не бывает.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что люблю тебя.

— А еще?

— Давно. Всегда.

— А еще?

— Выходи за меня.

— Так не бывает.

— Маня, я люблю тебя с тех пор, как в первый раз допрашивал. Я говорить стал как ты. Я прочел все твои книги. Я ни одной программы с тобой не пропустил.

— Так не бывает.

— Я разговариваю с телевизором, когда ты там, внутри. Я всегда вижу, в каком ты настроении. Я прихожу в бешенство, когда у тебя спрашивают: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?»

— Так не бывает.

— Я увидел тебя здесь и решил, что на этом точка. Я больше не могу ждать годами и придумывать разные предлоги, чтобы тебе позвонить.

— Ты годами придумываешь предлоги?

Он кивнул ей в макушку.

— Ну, ты тупой.

Он опять кивнул.

— А когда ты вдруг звонишь, я голосом идиота задаю тебе идиотские вопросы.

— Ну, точно тупой, — восхитилась Маня.

Она провела ладонями по его предплечьям вверх-вниз, забралась пальцами под рукава футболки и там тоже потрогала, потом переехала к груди и шее.

Раневский стоял как болван, боясь пошевелиться.

— Я и не думала ничего такого, — призналась она, на миг оторвавшись от своих исследований, и посмотрела ему в лицо.

— Еще бы.

— Нет, я иногда думала, почему ты все время на меня орал и злился, но решила, что сильно тебя раздражаю.

— Еще бы!

— А почему ты просто не мог мне позвонить, а выдумывал предлоги? Почему ты не позвонил и не сказал: пойдем в парк кататься на велосипедах?

— Потому что я тебя люблю. Ничего у меня не получится… просто.

— Ты уверен?

Он кивнул и поцеловал ее в лоб целомудренным поцелуем, от которого самому стало тошно.

Так они стояли, и обнимались, и шептались, а потом обоим одновременно стало до такой степени неловко и неудобно, что они отшатнулись

Маня даже шаг назад сделала.

…На самом деле непонятно, что дальше? Свести все к шутке? Сесть как ни в чем не бывало на диван и продолжать есть мороженое? Разговаривать нормальными голосами и привычными словами? Делать вид, что прежняя жизнь продолжается, хотя только что у них на глазах она осыпалась мелкими искрами, подернулась пепелом и пепел разметало жарким пятигорским ветром?

Тут Маня вдруг поняла, что должна ему сказать очень важное. Именно сейчас, немедленно!

— Дим, у меня есть… Алекс.

— Я знаю.

— Мы давно живем вместе, и… он великий писатель.

— Я знаю.

— И я очень любила его… когда-то. А вдруг я его до сих пор люблю?.. Я даже не знаю…

Дмитрий Раневский посмотрел на нее исподлобья.

…Как он любил ее, как всей душой понимал, как чувствовал, что она вся — своя. Он был уверен, что знает ее всю, знает любовью, и ничего больше ему не нужно.

Внезапно стало страшно, что, если бы не… происшествие с ней, он так ничего и не сказал бы, и не случилось бы ни мороженого, ни объятий, ни ее изумления. Он так никогда и не узнал бы, каково это — сказать любимой женщине, что любишь, в первый раз.

И в первый раз обнять после того, как это — «я люблю тебя, Маня» — сказано.

И все на свете теперь — в первый раз.

Он в первый раз выйдет от нее, зная, что она — знает. Он в первый раз позвонит ей, зная, что она — знает.

И за руку он в первый раз возьмет ее по-другому.

И спросит: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?» — тоже совсем не так, как раньше!

И все, что будетсделано впервые,ему придется запоминать, беречь, копить, складывать в сундук под замок, чтобы время от времени, когда станет совсем погано, напоминать себе, что оно — было.

…Ведь у нее же Алекс, великий писатель. И она очень сильно его любила.

…Да ладно, можно подумать, ты не знал. Знал же!..

И того, что сейчас происходит, не должно было случиться никогда, но оно случилось и…

— Дим, почему ты так странно на меня смотришь?

— Я тебя люблю, — повторил он с наслаждением. — Ты не понимаешь.

— Я не понимаю?!

— Мне так хотелось тебе сказать. Ну, вот просто сказать. Ну, чтобы ты знала.

— Теперь я знаю.

Вдруг он спохватился:

— Маня, ты только не городи огород у себя в голове. Ты ничего мне не должна! Я тебя знаю, ты сейчас придумаешь, что я тебя спас от разбойников…

— Уже нагородила, — перебила Маня совершенно спокойно. — И вроде ничего, все хорошо получается.

— Ты сочиняешь роман? — осведомился он. — Вот прямо сейчас придумываешь сцену объяснения?..

Маня засмеялась:

— Ну, ты еще оскорбись, сейчас самое время! Кстати, на велосипеде я вполне прилично катаюсь. Только все время падаю. И меня можно позвать в парк. Если я опозорюсь, то слегка только.

…Нет, это невыносимо.

Ну, так не бывает, правда.

Он шагнул к ней, сгреб изо всех сил в объятия, стал беспорядочно и часто целовать куда придется, а потом все же сказал:

— Маня, ты даже представить себе не можешь, какая ты. Ты самая лучшая девочка на свете.

— Я-а-а?! — протянула Маня и легонько укусила его в плечо. — Это непра-а-авда. Я писа-а-атель, а мы все ненорма-а-альные…

— Посмей только стать нормальной!

— У меня-а-а не полу-у-учится…

И опять — поцелуи, смех, шум в голове, темнота в глазах.

— Нет, — вдруг сказал Раневский, взял ее за уши и оторвал от себя. — Нет.

— Что — нет? Почему? Ты меня разлюбил уже?

— Разлюбить я не могу, — словно пожаловался он. — Но сначала нам нужно…

— Что нужно, Дим?

— На велосипеде покататься, — сказал он первое, что пришло в голову, и они разом захохотали.

Маня хохотала от души, несмотря на то что горлу было больно, и шее, и спине, и, кажется, везде было больно! Но что с того, раз он сказал ей — выходи за меня замуж, только сначала нужно на велосипеде покататься!

Так мог сказать только совсем свой, родной, любящий человек.

И это майор Раневский Дмитрий Львович?!

…А как же Алекс?..

Раневский совершенно точно знал, о ком она подумала, и — странное дело! — это нисколько его не удивило и не огорчило.

Об этом самом Алексе она сказала, что «очень его любила», а Раневский знал, что в объяснении в любви «очень» — всегда лишнее слово.

Его не должно там быть.

Раневский усадил Маню на диван, сунул в руки еще одно мороженое, потрепал Вольку по остроухой башке, немного походил по комнате туда-сюда — она ела мороженое и провожала его глазами, — с размаху плюхнулся рядом, нагнулся и поцеловал ее в коленку.

Глаза у него горели.

— Слушай, писатель, — сказал он. Ему очень нравилось, что доктор Пушкин обращался к ней «писательница»! — сколько у нас с тобой времени?

— До чего?

— До окончания твоего… дела и романа?

— Понятия не имею, а что?..

— Ну, когда тебе в Москву?

Она пожала плечами, сунула ему свое мороженое, он откусил.

— А когда ты в последний раз ходила на свидание?

Тут вдруг она крепко задумалась. Он ничего такого не ожидал.

— Ты знаешь, — она запулила в корзину для бумаг обертку, открыла короб и выбрала крем-брюле, — наверное, никогда.

— Так не бывает.

— Димка, всякое бывает, говорю тебе как пишущий человек.

— Нет, подожди. Я знаю, что… — он запнулся немного и сбился с жизнерадостного тона, — с Алексом ты много лет. Но вы же… вместе… ходили? На свидания?

— Не успели, — она вздохнула и опять дала Раневскому откусить. — Понимаешь, ему было так плохо, когда мы встретились, его нужно было срочно спасать.

— А… — Он все понял. — Ты спасала, и было наплевать на свидания. А до него?..

— До него у меня… никого не было.

Раневский немного дрогнул:

— Совсем никого? И в институте?

Маня покачала головой:

— Сначала мне было неинтересно, ну, вот совсем. Мне хотелось поговорить про книжки и кино, а разговаривать со мной никто не желал, это же скучно. Ухаживать и в голову не приходило!

— Почему?

— Дим, почему, почему!.. Потому что у меня рост метр восемьдесят с лишним, я в очках, вешу тонну и все время придумываю истории! Со мной на курсе даже танцевать никто не хотел! — Тут она засмеялась. — Однажды объявили белый танец, и я решилась мальчика пригласить. Так он со страху бегал от меня по всему залу, а я за ним! Представляешь, какая идиотка! Я даже не

— Интересное дело, — сказал Раневский и предложил: — Хочешь, я разыщу его по своим секретным каналам и дам в пятак?

— А потом все мои погибли. Одним рейсом летели, и… самолет упал. И мне тогда трудно было. Я одна осталась, а нас всегда было много. А потом Алекс.

— Ясно.

— Это не означает, что я плохо живу, — вдруг всполошилась Маня. — Я живу прекрасно! Правда, в последнее время мне не пишется, ну, не писалось почти два года. Анна Иосифовна замучилась совсем. Она очень за меня переживает, Анна.

— Я знаю.

— А у нее какой-то свой взгляд на меня, ей кажется, что у меня… особый дар, прикинь? Что я создана некими высшими силами, чтобы писать и чтоб люди читали то, что я написала!.. Но в последнее время я тоже почти в это поверила именно здесь, в Пятигорске. Ты знаешь, в домике Лермонтова на веранде…

Она осеклась и замолчала.

Он прекрасно помнил, что на этой самой веранде сделал что-то не то, допустил ошибку. Она надеялась на него, а он ничего не понял. И даже не понял, что именно должен понять!..

— А экскурсовод Даниил? — спросил он, чтобы вернуть ее к себе. — Не приглашал тебя на свидание? Ты сказала, что влюблена в него.

— Да ну тебя к лысому… — Она понятия не имела, откуда взялся этот «лысый»!

Раневский притянул ее к себе — ну, нет у него сил просто так рядом сидеть, по-дружески, по-братски, так сказать! — порылся носом в коротких волосах, от которых так нежно, так притягательно, так необыкновенно пахло.

— Маня, пока ты здесь, и у тебя… дела всякие, давай ходить на свидания.

— Давай, — тут же огласилась она. — А что мы на них станем делать?

— Ну, во-первых, разговаривать про книжки и кино.

— Да ладно.

— Да правда. Во-вторых, провернем вместе еще одно расследование.

— В процессе свиданий провернем?

— Прям в процессе, — уверил он. — Еще съездим в Кисловодск, станем прогуливаться по бульвару.

— А ты купишь мне кружку с видом Машука или орлом на боку? И с такой дудочкой, чтоб правильно пить минеральные воды Кавказа? — заинтересовалась Маня.

— Конечно! И еще зонтик от солнца и сетчатую панамку.

— Нет, самодельную шляпу, связанную крючком! У моей бабушки такая была!

— Хорошо, шляпу крючком, — согласился Раневский. — Еще мы съездим в Провал, и я там тебя сфотографирую рядом с Кисой Воробьяниновым.

— А там есть Киса?

— Раз есть Провал, должен быть и Киса.

— Отличный план, — похвалила Маня, наслаждаясь, — а еще?..

Ей не хотелось, чтобы он останавливался и чтобы кончилось их совместное сидение на диване и планирование свиданий.

— Еще мы добудем где-нибудь автомобиль типа «Антилопы Гну» и поедем к Бештау.

— «Антилопа» будет с надписью «Следственный комитет» на дверях?

— А что?

— Да это прекрасно просто! Подожди, а танцевать голые при луне мы тоже станем? Помнишь? Это входит в обязательную программу катающихся на «Антилопе»!

— Все, что тебе захочется, Маня, — сказал Раневский. — Все.

— Так не бывает.

— На свиданиях бывает.

Тут она вдруг сообразила, что они сидят на диване и разговаривают… о книжке про «Антилопу Гну». Просто сидят и разговаривают! И едят мороженое. Именно так, как ей хотелось за миллион лет до нашей эры, в ранней юности.

Стало быть, у них свидание!

И на свидании с ним так легко, так радостно, так… нестрашно, и не нужно ничего изображать, и делать умное лицо или строить планы деликатного отступления, или, наоборот, прикидывать, как бы завлечь его еще дальше…

Она сто раз выдумывала в книжках именно такие… сложные свидания, а о простых, вроде того, на котором она сейчас, даже не подозревала.

Тут ей почему-то страшно захотелось плакать — от жалости к себе, недотепе, от благодарности к нему, благородному герою.

От того, что слишком долго у нее не было никаких свиданий, от того, что за окном Пятигорск, лето, сизый бок угрюмой горы, от того, что у нее появился свой «временной континуум», от того, что доктор Пушкин оказался военным врачом, от тепла Волькиного бока, привалившегося к ее ноге, от поцелуя в коленку…

— Маня, Маня.

Раневский обнял ее, прижал к себе, и она долго и сладко плакала.

— Дим, — попросила она, всхлипнув в последний раз и утерев глаза краем халата. — Ты только не уходи никуда, ладно?

— Я и не собирался.

— У тебя дела, наверное.

— У меня, наверное, дела.

— То есть тебе нужно уйти?

— Маня, я у тебя отпрошусь, когда мне будет нужно уйти.

— Спасибо, — выговорила она с чувством.

Они помолчали.

— Дим, можно я?..

— Можно.

— Что?

— Садись и пиши.

Она просияла:

— Откуда ты знаешь?

— Я люблю тебя и собираюсь на тебе жениться под аркой из роз. Это называется «выездная регистрация». Я все знаю.

Он придвинул ей кресло, она открыла компьютер и оглянулась на него, как в последний раз.

— Я не стану тебе мешать, — пообещал он.

Маня проснулась от радостного волнения — Мари узнала, кого Юлия принимала у себя в доме! И стала чуть ближе к разгадке, и появилась твердая надежда спасти Мишеля.

Нужно срочно бежать в домик Лермонтова на веранду и… продолжать расследование.

Маня сбросила одеяло, накрыв с головой недовольного Вольку — он всегда становился недоволен, когда приходило время вставать.

Хозяйка еще и попинала его пяткой в бок.

— Подъем, барбос! — велела она. — Нас ждут великие дела!..

Собственный голос ее не слушался, хрипел, басил и прерывался, и она все вспомнила.

Голого Вадима, борьбу, спасение.

И Раневского, который объяснился ей в любви.

И как ели мороженое и строили планы, она тоже вспомнила.

…Что это было? Причуды писательского воображения? Сон в летнюю ночь?..

Маня натянула халат и осторожно выглянула из спальни.

Раневский спал на диване, закинув за голову большую загорелую руку.

Он пообещал не уходить — и не ушел.

Он всю ночь проспал на диване.

Маня потихоньку приблизилась, присела и стала его рассматривать.

Он немного зарос и стал похож на модного блогера. Волосы торчат в разные стороны — смешно. На нижней губе маленький белый шрам, должно быть, когда-то подрался. Шея — Маня прищурилась, — эх, шея, пожалуй, безупречна, как у римского воина, широкая, сильная. Грудь — Маня слегка потянула вниз одеяло — тоже ничего, слегка заросшая, хочется потрогать.

Она только нацелилась, и тут — раз! — Он перехватил ее руку.

От неожиданности

— Что ты делаешь, Маня? — спросил он почему-то шепотом.

— Изучаю твою шею, — призналась она честно. — Мне она понравилась. Как у породистой лошади.

Он засмеялся, закрыл лицо ладонями и сел.

— Маня, я тебя люблю. Доброе утро.

— И потянулся к ней.

— Я не стану тебя целовать. — Маня отодвинулась. — У меня зубы не чищены.

И пулей метнулась в ванную, а он все смеялся.

После душа писательница долго стояла в раздумьях перед гардеробом. Она слышала шум воды, возню и шлепанье босых ног по плиточному полу, звуки его присутствия очень нравились ей и были какими-то утешительными. И захотелось выглядеть так, чтоб он пришел в восторг.

…Ну, хоть один раз в жизни пусть мужчина придет от нее в восторг, несмотря на рост, вес, очки и странную походку?!

Но у нее не было ничего, могущего поразить мужское воображение! Не было с собой, не было… вообще.

Она носила удобные мягкие штаны, бесформенные рубахи, длинные платья.

Льняной сарафан и белье, в котором она вернулась из дома Вадима, куда-то делись, должно быть, Димка выбросил.

Маня была ему благодарна, она никогда не смогла бы вновь это надеть.

Даже взглянуть на эту одежду не смогла бы!..

…Что остается?

Она пойдет и купит платье, вот что. Наверняка здесь есть какой-нибудь магазин… больших размеров, фу, как унизительно!.. Впрочем, в современном мире весить сорок пять килограммов еще допустимо, а вот сорок семь — уже нет, и Мани, в которой вдвое больше, для этого мира не существует.

Стало быть, наплевать.

Она натянула льняные брюки, белую рубаху с вышитой божьей коровкой, а еще у нее есть шляпа!.. Дивная курортная шляпа, подарок Анны!..

И новые очки, тоже подарок. Старые куда-то подевались.

Она вышла из спальни, Раневский оторвался от телефона, который внимательно слушал, и сказал одними губами то, чего ей больше всего хотелось:

— Очень красивая.

Маня махнула на него рукой. Уж она-то все про себя знала!

…Впрочем, может, ему так кажется, потому что он ее… любит?..

У них с Алексом все было немного не так — она очень его любила, он разрешал себя любить, — но ей и в голову не приходило поражать его своей красотой. Она знала, что это глупость и Алекс засмеял бы ее.

Раневский дослушал телефон, подошел и поцеловал Маню в ухо. Она зажмурилась, но продолжения не последовало.

— Страшно красивая, — повторил он с удовольствием.

Теперь он мог повторять это сколько угодно и наслаждался этой возможностью.

— Маня, мне нужно допросить твоего злодея. Ты со мной или… не хочешь?

— Конечно, хочу! — тут же воскликнула она с жаром. — Еще бы! Только позавтракаем. Дим, я бы еще сходила к жене Лехи, который помер. Вдруг она что-то знает?

— Сначала Паулина, эскортница. Ее к Истомину продюсеры приставили. Она сейчас в Кисловодске занимается магической йогой на кристаллах и гомеопатически худеет.

— Чем она занимается?!

— Да ерундой какой-то модной. Вегой или дугой. Там еще есть буквы «у» и «ю».

— Аюрведой, — догадалась Маня. — Это единство физических и умственных энергий. Постижение мировой гармонии в себе.

— Во-во.

— То есть она после убийства Толяна прилетела на курс панчакармы?!

— Это я как раз и собираюсь выяснить. Она приезжала к Сергею Рене на вечеринку, но про убийство там еще никто не знал, и она ничего не сказала. Возможно, тоже не знала.

— Ничего себе.

— Но сначала твой злодей, а потом все остальные. Ты же его не боишься, злодея? — И Раневский поднял бровь.

…Вот откуда он знает, что она боится?.. Как он догадался?

Она трусит, нервничает, но точно знает, что должна все понять до конца — сама. Пусть с майором! И хорошо, что с майором!

Но — сама.

Не прячась за дверью. Не запираясь на все замки.

Иначе она из дома никогда не выйдет, по улице ходить не сможет, будет в каждом прохожем видеть… врага.

— Я ничего не боюсь, — решительно сказала Маня и выпрямилась, сделавшись почти с него ростом. — И мне еще нужно в домик Лермонтова, Димка. Пойдешь со мной? Ты же его не боишься, домика?

— Боюсь, — честно ответил Раневский. — Я не понимаю, что именно там с тобой происходит.

— Откуда ты знаешь, что там со мной что-то происходит? А, ну да, ты меня любишь.

— Ты падла, тупая сука, ты хоть понимаешь, во что вляпаясь, курица?

Вадим вырывался из рук лейтенанта, который привел его из обезьянника. Глаза были налиты кровью, вид бешеный.

Едва завидев Маню, он стал материться и бросаться на нее, но лейтенант не пускал.

— Ты че, думаешь, я в городе последний человек?! Да ты знаешь, кто я такой?! Мокрого места от тебя не останется, дура, могилу никто не найдет! Ты че, решила, что заяву накатала, меня под замок отволокли, а тебе ничего не будет, да?! В ногах у меня валяться будешь, умолять станешь, а я тебя!..

Подошел Раневский, деловито заглянул Вадиму за спину, кивнул. Лейтенант ловко надел на него наручники.

Вадим побагровел, и Маня подумала, что с ним сейчас случится удар.

Майор легонько толкнул Вадима, и тот всей тяжестью повалился на стул.

— Свободен, лейтенант. Я позову.

— Есть.

Майор, сунув руки в карманы джинсов, сделал круг по тесному кабинету, зачем-то понюхал на подоконнике пыльную герань.

— Телефон верните, сволочи, — свирепо велел Вадим. — Я начальнику управления позвоню. Дослуживать все будете в Усть-Илимске, мать вашу!..

…Все же что-то в его поведении чуть поменялось, Маня понимала это, чувствовала писательским чутьем. Вадиму не нравился незнакомый молчаливый мужик, отпустивший лейтенанта и толкнувший его на стул. Не нравилось, что тот ходит по кабинету как ни в чем не бывало. Не нравилось, что «тупая сука» сидит на диване и словно просто ждет продолжения, а не трясется от страха.

Походив еще немного, Раневский сунул под нос Вадиму удостоверение:

— Следственный комитет Российской Федерации, майор Раневский, — произнес он привычной скороговоркой.

Тот ухватил в удостоверении словосочетание «Российская Федерация» и облизнул отчего-то пересохшие губы.

Майор обошел заваленный бумагами и папками стол, уселся в кресло, подвигался туда-сюда, чтобы удобней сидеть, и вытянул длинные ноги так, что они оказались в опасной близости от стула, на котором сидел скованный кандалами Вадим.

— Значит, вот что, — начал майор. — Первое. Завывания и угрозы отставить. Кто там у тебя брат, сват, тесть, мне положить, я из Москвы. Второе. На вопросы отвечать четко, ясно, полными предложениями. Третье. Не брехать, я все проверю. Разговор идет под запись. — Он кивнул поочередно на камеру и диктофон. — Протокол не ведется. Зафиксировал?

— Ты… полегче со мной, майор.

Вадим — хозяин жизни, и отчасти города, и отчасти всех минеральных вод Кавказа — вовсе не был дураком.

Особенно умным тоже не был, но бытие складывалось таким образом, что мир существовал как бы к его услугам.

Вадим открывал заведения и заведеньица, увольнял работников, нанимал новых, чтобы вскоре опять уволить, продавал землю, скупал участки, выселял стариков, плевал на их проклятия, совал взятки мелким чиновникам, от которых на самом деле все и зависело, проворачивал свои дела и был со всех сторон прикрыт.

Ну, до последнего времени, по крайней мере.

Майор разговаривал с ним… как… как с лохом последним, мелким пакостником, шестерой! Вадим жизнью приучен к такому обращению не был. Он сам имел право так обращаться с людьми, а они — никакого. Они ему даже не мешали, люди, он делал с ними все что хотел. У дебила, который когда-то давно начал было ему сопротивляться, он просто спалил дом, и дебил убрался из поля зрения Вадима восвояси.

А этот майор что себе позволяет?! Подумаешь, из столицы он! Да у нас тут не столица, мы по своим законам живем — стоит мне свистнуть, от тебя мокрого места не останется, и воспоминаний тоже.

Примерно все это он высказал майору. Вернее, начал высказывать было, после чего обнаружил себя лежащим на полу. Стул валялся рядом.

Лежа на полу в застегнутых наручниках, Вадим некоторое время продолжал высказываться.

Майор открыл на мониторе пасьянс, уселся еще вольготнее и теперь перекладывал карты.

Самое унизительное и отвратительное — майор не кидался его бить, не выкрикивал угроз и, кажется, не двигался. Вообще непонятно, как Вадим свалился со стула!..

Лежать было неудобно и больно от наручников, которые он придавил собой.

— Ну чего, погнали? — не отрываясь от пасьянса, переспросил майор.

Вадим извернулся, дотянулся до стула и пнул его ногой. Стул загремел по полу.

Опять щелканье «мыши», перекладывание карт.

— Ах ты, сволочь, гнида проклятая, — словно пробуя на твердость болотистую почву, вновь завел Вадим. — Ты не знаешь, с кем связался, давай говори своим погончикам «гуд бай», я же выйду отсюда, и хана тебе, и бабе хана…

Перекладывание карт, щелканье «мыши».

Вадим поговорил еще какое-то время, пока не сообразил, что говорит сам с собой.

Майор его не слушал, а тупая сука сидела у него за спиной, невидимая.

Вадим замолчал, обдумывая положение.

Положение было так себе, не очень.

Он, хозяин жизни, в ментовке родного города, на полу, в наручниках грозит всем, чем только можно, и… ничего не происходит.

Вадим еще полежал немного, а потом, кряхтя, попытался сесть. Сидеть на полу со связанными за спиной руками было чертовски неудобно, нос почти утыкался в колени.

Вообще ничего хорошего.

Щелканье «мыши», перекладывание карт.

Вадим попытался встать, завалился на бок, весь залился потом от унижения и бессилия. Он катается по полу в ногах врагов, а они даже на него не глядят!..

— Мне нужно встать, — наконец выговорил Вадим и снова задергался.

Майор пожал плечами:

— Вставай.

Кое-как, с недюжинными усилиями, Вадим поднялся на ноги и оценил ситуацию.

Если он сейчас выскочит в коридор, лейтенант вернет его обратно. Если, подцепив стул ногой, запустит его в майора — в том, что операция удастся, Вадим сильно сомневался, он не был ловок, — майор и бровью не поведет.

И чего дальше?

— Чего тебе от меня нужно, мент?

— Называть на «вы», обращаться «товарищ майор».

И опять гребаный пасьянс, щелканье «мыши»!..

Кренясь то на одну, то на другую сторону, Вадим сцепленными сзади руками ухватил стул и поставил. Как это в боевиках на запястьях веревки жгут вслепую, чтоб освободиться?! Все брехня поганая! Хреновы киношники, жулики проклятые!

Он сел, и картинка вернулась к исходной.

— Погнали? — выглянув из-за компьютера, в третий раз спросил столичный майор. — С какой целью девятого июля вы похитили гражданку Поливанову Марию Алексеевну и силой и без ее согласия удерживали в течение двадцати часов?

— Я не знаю никакую Поливанову.

— Как?! — поразилась Маня из своего угла.

— А ты, сука драная…

Хоп, и вновь эпизод «два»: Вадим корчится на полу, стул валяется рядом!

— …ты же Покровская Марина, — договорил он с разгону.

— Марина Покровская — писательский псевдоним Марии Алексеевны Поливановой, — проинформировал сверху майор. — Так с какой целью она была вами похищена?..

Лежа на полу, Вадим завыл — от унижения, от бессилия.

От горя!..

Он ничего не мог с ними поделать.

Они не считали его за человека.

Он даже не мог уловить движения, которым майор опрокидывал его с этого гребаного стула!

И теперь над ним смеется даже гребаный стул с его задранными ножками, показывает средний палец!

Вадим выл и катался, майор раскладывал пасьянс.

«Сука»… ну, эта самая Покровская, помалкивала.

В дверь заглянул лейтенант:

— Доставили, товарищ майор.

— Пусть посидит пока. А мне бы кофейку с сахаром. Молоко есть?

— Только сливки… такие сушеные, в порошке.

— Давай в порошке.

Лейтенант скрылся.

Вадим проводил его глазами.

Теперь нужно заново подниматься, подцеплять стул связанными руками, извиваться червяком перед этими… сволочами!..

Вадим приступил было к манипуляциям, но тут вернулся лейтенант. Переступив через лежащего Вадима, он аккуратно поставил на стол кружку коричневого стекла с мутной жидкостью внутри и спросил у Мани как ни в чем не бывало:

— А вам, может, нарзану, Мария Алексеевна? У нас из холодильника. И… вы книжку подпишете? Мама очень просила автограф! Когда товарищ майор сказал, что вы к нам заедете…

— Лейтенант, кругом, марш!

Тут Вадим вдруг начал соотносить себя с реальностью.

…Какая книжка? Какой автограф?.. Почему Поливанова?!

Он поднялся на колени, потом на ноги и посмотрел на су… то есть на Покровскую.

— Марина Покровская, — сказал он утвердительно. — Александровна.

— Поливанова Мария Алексеевна, — поправил майор как ни в чем не бывало. — Да вы присаживайтесь, присаживайтесь!..

— У моего псевдонима нет отчества, — бесцветно сказала Покровская. — Только имя и фамилия. Марина Покровская.

— Ресторанный бизнес?

— А вот про ресторанный бизнес мы поговорим со свидетельницей из ресторана, — объявил майор и зычно крикнул в сторону двери: — Давай!..

В комнату пулей влетела Ирка-Бирка, лохматая, немытая, страшная. Тоже, что ли, из обезьянника?!

И с ходу заголосила:

— Мы ж не знали! Мы не думали! Ну, Покровская и Покровская!.. Мне в гостинице сказали, что номер забронирован на Покровскую! Ну, мы и решили, что она.

— Присядьте, присядьте, — велел майор. — Стульчик поднимите и присядьте, успокойтесь.

Тощая неопрятная бабка, в которой Маня не сразу узнала красотку Ирину, плюхнулась на стул и залилась

— Да шо ш теперь с нами будет? — совсем по-деревенски завыла она. — Да хто ш теперь за нас заступится? Да хто ш знал, что оно так обернется?.. А все ты, все ты! Раз плюнуть, раз плюнуть! Да разул бы глаза сначала!

— Сама чего не разула?!

— Да ее ш по телику показывают, а я все думаю — лицо знакомое! Да шо теперь будет?!

Майор за столом прихлебывал кофе и баловался пасьянсом.

Маня наблюдала за происходящим, слегка приоткрыв рот.

Попричитав еще какое-то время, Ирина замолчала, только всхлипывала и вытирала лицо комком из бумажной салфетки. Вадим стоял посреди кабинета, на физиономии — ненависть и отчаяние.

— Произошла досадная ошибка, как я понял, — возвестил майор, у которого, по всей видимости, сошелся пасьянс. — Так сказать, недоразумение! Вы приняли Марию Алексеевну Поливанову за другого человека, за Марину Покровскую. Кто такая Марина Покровская?

— Пад… падчерица! Падчерица моего бывшего мужа, отца Лерочки. — Вдруг Ирина подскочила с места и кинулась к Мане. — Дорогая, дорогая, я заплачу сколько угодно, только не заявляй, тебя же так полюбила моя Лерочка! Она единственное, что у меня есть, все только ради нее!

Маня забилась от нее в угол, решительно не зная, что делать.

Окрик майора вернул Ирину в кресло.

— Он свою долю отписал падчерице! У него половина бизнеса, понимаете? Он предлагал мне выкупить, но он же и так Лерочке должен был оставить! Все же родная кровушка! Чего мне покупать-то, деньги тратить! А этот козлина, папаша, той сучке отписал! Прикиньте?! Не родной дочери, а приемной!

— У вашего бывшего мужа и у вас равные доли в ресторанном деле, — стал переводить майор, кажется, специально для Мани. — Вы давно развелись, но бизнес начинали вместе. Ваш бывший муж скончался, и вам стало известно, что свою долю он завещал не… родной дочери Лерочке, а своей приемной дочери по имени Марина Покровская.

— Так адвокат и сказал!..

— Когда вам стало известно, что в «Лермонтовских ваннах» поселилась Марина Покровская, вы решили, что это она и есть.

Ирина горестно кивала — ей очень жаль было себя, так обманувшуюся в надеждах.

— Вадим взялся ситуацию исправить, — продолжал майор.

— Он сказал, что завалит ее в постель, и она на радостях все подпишет! Он ей чего-нибудь наобещает, а она ему свою долю передаст в управление!

— Не говорил я такого!

— Так ты и говорил! Мол, она такая корова толстая, только рада будет, если ее мужик осчастливит!

— Мария Алексеевна Поливанова, известная писательница, быть осчастливленной не желала. Тогда вы вдвоем заманили ее на пикник, опоили и отвезли в дом к Вадиму, где соблазнение должно было перейти в решающую фазу. Кстати, чем именно опоили?

— Клофелин, — буркнул Вадим. — Старый добрый способ. Да не собирался я ее насиловать, сдалась она мне! Зачем только она от меня рожу воротила? Я к ней подкатывал по-человечески, а она все «в музей мне надо, в музей»!..

— Вы… ненормальный? — спросила Маня из своего угла.

— А ты, блин, нормальная?! Я к тебе и так, и сяк, а ты ни с места!

— Он же не знал, что вы писательница, — вступилась за Вадима бабка Ирина. — Он думал, вы приехали за своей долей! Он не знал, что вы не та!

— Какая разница, та или не та?! — продолжала Маня. — Писательница или не писательница?! Так нельзя с людьми! Это… это… свинство!..

— А че такое мы сделали?! Ну, ниче!.. Я тебя не насиловал, клофелин сейчас хрен докажешь, время ушло! Синяки, что ли? Так я скажу, что они у тебя тушью нарисованы, и все дела!..

— Значит, в анамнезе у нас злостное хулиганство, удержание против воли, попытка изнасилования, — подытожил майор. — Статьи… статьи тебе на шконке подскажут. Лейтенант!

— Какая… попытка?! Что за статьи! Это не работает ничего, майор!

— Мозги у тебя не работают, — проинформировал тот. — А у нас все на своих местах.

В дверь заглянул лейтенант.

— Этого в КПЗ и этапировать для следственных действий в Москву, запрос я сделаю. Даму под подписку, и приглядывать по возможности. Если появится вторая Покровская, сигнализировать немедленно. Шут знает, что этой — кивок в сторону бабки Ирины — в голову стрельнет.

Бабка залилась слезами и запричитала.

Вадим покачнулся.

— Зачем… в Москву? Куда этапировать?..

— Все, лейтенант, я закончил, твоя очередь. Какой-то хитрый тут у вас пасьянс стоит, я всего три раза и сложил!..

— Постой, постой, майор, — забормотал Вадим, которого лейтенант с силой увлекал в коридор, — в какую еще Москву, ты что, майор, я не хочу, я не поеду, да я пошутил просто, слышь, майор!.. Дай мне позвонить, тебе любые деньги привезут, ты того, майор, не горячись… Ну, всяко бывает, ну ошибся я, ну хочешь, я перед ней на колени встану, чесслово, да ничего же не случилось, подумаешь…

Раневский оглянулся и остановился в дверях.

— Лекарь опасался, что я в тебя стрелять стану, — с непонятной тоской сказал он. — Рука дрогнет, и пристрелю ненароком. Я бы, может, и пристрелил. Но ты ж не человек. Ты… — он поискал слово, — куча говна. Чего в тебя стрелять? Они вышли на солнце — оба удрученные.

И она тут же сказала:

— Отпусти их.

— Нет.

— Дим, они свиньи, но ведь не… убийцы.

— Мань, в следующий раз он изнасилует. Хотя, может, и не убьет. У такого рода скотов кишка тонка.

Маня некоторое время молча шла с ним рядом.

— Но, может, как-то иначе? — спросила она наконец. — Как-то… по-другому образумить?

— Образумить его можно, только ввалив в дыню. Он по-другому не понимает. Словами объяснить ничего нельзя. Слова для него — сотрясение воздуха. А ввалить я ввалю.

— Как ты… узнал?

— Что узнал?

— Что есть еще какая-то Покровская и что меня перепутали с ней?

— Маня, я сто лет в розыске служу.

— И что? — не отставала она.

Он вздохнул и покорился:

— Ты уехала с этой дамой, почти против воли, это же все на моих глазах было. Я злился, как придурок, не остановил, ты попала в беду. — Он с силой почесал в затылке. — В гостиницу ты не вернулась. Я стал выяснять, что за дама и чья машина синяя, госномер такой-то, марка такая-то. Она за нами все время каталась.

— За нами следили?! — поразилась писательница, автор знаменитых детективных романов.

— Да не следили, так, пасли понемногу. Потом приехал в ресторан, потряс повара с официантом. Помнишь повара с официантом?

— Ну да, были какие-то люди на поляне.

— Они сказали, что ты напилась до полусмерти и Вадим тебя увез. Дальше — дело техники, нашел я дом тетки его, местные

— Как — все?! — поразилась Маня. — А остальное?! С чего ты взял, что меня перепутали с кем-то?!

Он остановился посреди улицы, хотел обнять, но только заправил ей за ухо кудри.

— Взял с того, что с тебя взять нечего! Ну, если только гонорар увести со счета мошенническим образом! Или он маньяк, этот твой кавалер…

— Он не мой и не кавалер!

— …что совсем невероятно. Или допущена ошибка. В гостинице все говорили, что они тебя постоянно поджидали, Ирина и Вадим. Он за тобой катался по городу зачем-то. Администраторша, подружка рестораторши, сказала, что ждали какую-то Покровскую, и вот она приехала. Администраторша рестораторше доложила о приезде, и они с Вадимом заняли пост в холле. Я посмотрел, чем пассажир занимается. Оказалось, у него дольки в разных мелких делах. Точка на рынке, гостевой дом для приезжих, как есть бордель, доля в кафешках и вот в ресторане.

— А кто такой этот пассажир?

Майор сбоку посмотрел на писательницу и фыркнул:

— Вадим.

— А…

— Посмотрел, как основные доли в ресторане распределяются. Оказалось, собственников два, Ирина и ее бывший муж. Позвонил в Москву, наши разыскали бывшего мужа. Оказалось, он помер полгода как, есть приемная дочь, звать Марина Покровская. Вот и все пироги.

Маня остановилась, взяла его за руку и повернула к себе. Он прищурился от солнца.

— И все это ты проделал… за ночь?..

Он пожал плечами.

— За одну ночь?

Он опять пожал.

— И… только из-за меня?! Чтобы найти меня?!

Он ничего не понял.

Ни изумления, ни восторга.

— Дим, то есть всю эту кучу работы ты провернул… за несколько часов, только потому что я… уехала с Вадимом?!

— Ты не могла уехать с ним по доброй воле.

— Почему ты решил?

— Потому что я знаю. И мне нужно было тебя найти.

«Господи, спасибо тебе! — пронеслось в голове у Мани. — Майор меня нашел. Наконец-то».

Маня еще немного попереминалась от чувств с ноги на ногу, а потом все же кинулась ему на шею.

— Спасибо тебе, — жарко зашептала она ему в воротник. — Ты даже не знаешь, как это… важно, как это много… Чтобы вот так… Чтоб спасение пришло, когда его так ждешь… Я все время думала о тебе… Я думала, майор поймет, что со мной… беда, и ты понял.

— Маня, тихо. Спокойно.

— Так мне было страшно. Ты представить не можешь. И я ничего не помнила… И вокруг… чужое место, а я… а я… даже без одежды… А потом совсем стало… ужасно.

— Маня. Тихо. Или я вернусь и его пристрелю.

— Ты что, — тут же перепугалась писательница. — Не нужно ни в кого стрелять!

Он засмеялся каким-то тоскливым смехом — как ишак.

…Сколько она еще будет испытывать его рыцарское, мужественное, офицерское терпение и железную волю?.. Вот это все проделывать — обнимать, прижиматься, благодарить, дышать в него?! Ну, ведь не может она не понимать, что даже железному терпению и рыцарской воле рано или поздно придет конец!..

…А они еще не были ни на одном свидании и не катались на велосипеде!

И она толком не знает, может, до сих пор… очень любит Алекса!..

— Маня, отцепись от меня, я больше не могу.

Она тут же оторвала руки и сделала шаг назад. И посмотрела на него.

Он был весь красный и потный.

Не стесняясь, Маня рассматривала его лицо.

Высмотрев и поняв что-то, она стала неистово рыться в портфельчике, выудила темные очки и напялила вместо своих обычных.

— Куда теперь? — деловито спросила она.

— Стало быть, тот самый, — в который раз удивилась Дуняша, — да как вы ловко прознали-то, барышня!

— Ловко, но что дальше, je ne sais pas (ума не приложу). Как ты думаешь?

— Чего?

— Что делать?

— Как хотите, барышня, а я бы папеньке открылась или братцу. Их сиятельства уж вернее вас знают, что нужно.

— Ах, что ты говоришь, я знаю и папа, и брата, они тотчас же обеспокоятся и не разрешат мне даже думать об этом деле!.. А мы должны доказать, ты понимаешь, recueillir des preuves (собрать доказательства)!

— Когда вы не по-нашенски лопочете, у меня в голове шурум-бурум делается.

— У тебя вечно в голове шурум-бурум.

— Чего это?

Мари ходила вокруг качалки, поддавала носком ботинка камушек. Камушек подпрыгивал и улетал в траву. Мари находила его и опять поддавала.

Дуняша тащилась следом и жалела ботинок. Как пить дать, барышня весь лак с носка обдерет камнем этим, а ботинок новый!

— Нужно сделать так, чтобы это дело как-то само открылось и чтоб тот злодей-офицер не смог отпереться!

— А почем вы знаете, что злодей? Мож, просто полюбовник румункин? Мож, кто другой стрелял-то?

Княжна остановилась так резко, что Дуняша почти наскочила на нее.

— А ведь и правда, — произнесла она с изумлением, — вот тебе и шурум-бурум в голове! Мы знаем, что офицер, этот Алексис Деборд, брат сказал фамилию, был в спальне Юлии! Ты его видела! Но откуда мы знаем, что он убил Лупеску?..

— Во-во.

— Конюх Лупеску сказал, что кто-то из господ уехал, а потом вернулся через калитку. И если в это время Деборд стрелял в хозяина, вернувшийся не мог не услышать! — Мари присела на качалку и взялась за лоб. — Подожди, подожди, Дуняша. Значит, у них гостили Адель и господин де Гелль. Они собрались уезжать, этот глупый Лупеску провожал. Юлия говорит, что доигрывала партию на бильярде. Мишель ускакал минутами раньше и в фуражке.

— Дак ведь господа офицеры без фуражек не ходят…

— Тут все дело в минутах и в этой шапке, Дуняша!.. Лупеску тут же в саду застрелили, и подле нашли фуражку, считается, что Мишеля. Но кто-то вернулся, конюх так сказал! Или никто не вернулся, а в калитку зашел как раз Алексис Деборд? С собой у него была фуражка того же полка, где состоит Мишель, что ли? И он застрелил Лупеску и подбросил фуражку?!

— Открылись бы папеньке, княжна…

— Ах, не мешай, пожалуйста!.. Нет, нам все же нужен портной! Только теперь нужно узнать, заказывал Деборд фуражку или нет?

— Чегой-то я запуталася… Одних фуражек, почитай, пять штук насчитали!..

— Какие именно фуражки вы подсчитываете, Мари?..

Княжна стремительно оглянулась, горничная ойкнула.

Под раскидистой абрикосой стоял и улыбался…

— Николя! — вскрикнула Мари, вскочила и побежала, путаясь в юбках. — Николя, милый мой, вы когда?.. Откуда?..

— Только что и оттуда! — Высокий, плечистый, красивый, знакомый еще по детским балам у Иогеля Николай Столыпин сделал шаг и, кажется, только в последнюю секунду удержался, чтобы не подхватить и не закружить княжну.

…Милый

— Вы из столицы, Николя? Наши знают, что вы здесь?

— Из обеих столиц. Честно признаться, никого не извещал, надеялся первым делом вас увидеть, Марья Александровна. Семен сказал, что вы в саду, я отправил его доложить князю и княгине, а сам… вот перед вами!..

Мари смотрела старому и милому другу в лицо, словно не могла наглядеться.

— Как долго мы вас ждали!

— Всего два месяца, Мари.

— Получили назначение и чин?

Столыпин поклонился. Он тоже сиял, как новенький золотой.

Зная, что ведет себя не слишком почтительно и примерно, он все же подхватил руку княжны и поцеловал душистую кожу над перчаткой.

Она отдернула руку и погрозила ему, чтоб не смел.

— Ах, что же мы стоим, нужно приказать самовар, угощение, вам умыться с дороги…

— Не беспокойтесь, Мари, я доложусь вашему батюшке, заеду к себе и вечером буду вновь с рассказами.

— У вас на квартире нынче никого, — сказала Мари. — Мишель отозван в дело.

Столыпин кивнул, сияние на лице стало чуть менее заметным.

— У нас множество новостей, — продолжала Мари, — и… не слишком приятных.

— Ваши матушка и батюшка в добром здравии?

— Слава богу. Однако Мишелю грозит крепость и обвинение в ужасном убийстве.

Столыпин молчал.

— Вы же знаете, что глупый Лупеску был застрелен у себя в саду? Так вот, военный комендант считает, что застрелил Мишель! Папа сделал все, чтобы на время удалить его из Пятигорска, и друзья не верят, что поручик Лермат способен на такую низость. Вы поможете, Николя?.. Вы сделаете все, что в ваших силах?..

Столыпин молчал.

Мари сделала шаг назад и посмотрела ему в лицо.

Он отдала бы, пожалуй, многое, чтобы прочесть на этом лице то, чего ей так бы хотелось, — внимание, сочувствие, негодование и готовность сию же минуту кинуться на помощь Мишелю!

Но Столыпин просто внимательно слушал.

Возникла неловкая пауза, которую прервал Николя:

— Прошу меня извинить, княжна, мне нужно предстать перед вашим батюшкой.

— Но при родных мы не сможем поговорить…

— Прошу извинить.

И стремительно ушел в дом.

Мари ничего не поняла.

Николя — домашнее имя Нико — был первым другом и сообщником молодых князей Васильчиковых. Годами постарше он на равных дружил с братом Александром и взял на себя роль рыцаря Мари — даже на детские балы заезжал, хотя по возрасту и положению вполне мог избежать такой повинности!

Он дружил и с семьей Лерматов, приходясь им дальним родственником, почитал бабушку Елизавету Арсентьевну как свою собственную и первом делом, будучи проездом в Москве, всегда заезжал на поклон к старушке.

Здесь, в Пятигорске, он делил с Мишелем кров и стол и даже иногда передавал Мари смешные стихи Лермата, писанные вечно на каких-то клочках специально для нее!..

…В чем причина нынешнего равнодушия? И словно бы даже холодности к другу?..

Не может быть, чтобы Нико уверился в виновности Мишеля, Господи помилуй!..

— Дуняша, побеги доложи мама́, что господин Столыпин приехал.

Горничная помчалась выполнять приказание, а княжна отправилась в кабинет отца.

Постучав и получив позволение войти, она обогнула вскочившего при ее появлении Столыпина, подошла к отцу и поцеловала в жесткую, колючую щеку.

— Вот и твой chevalier (рыцарь) вернулся и, je crois (кажется), вполне благополучно. Что тебе, Маша?..

— Папа, расскажите ему о Мишеле и глупом Лупеску.

— Ишь ты, — фыркнул князь. — Какая быстрая!.. Всему свой черед.

— Тогда я сама. Мишель сейчас в деле, в самом пекле, а его даже подать на награду не могут, потому что он под угрозой ареста и крепости!

— Кто это тебе натвердил? Брат?

— Нико, мы должны помочь Мишелю.

— Я сделаю все, что в моих силах, Мари, вот… с позволения князя.

— Но вы не знаете подробностей!..

— Зато ты знаешь! — поддразнил князь. — Ступай, Маша, после переговорите, за ужином. У нас с Николаем важный разговор, барышням не предназначенный.

Мари дернула плечом — она умела очень выразительно дергать плечом, — и вышла в прохладную залу.

Неизвестно, как мама́ удавалось, но в доме Васильчиковых в любой солнцепек было свежо и прохладно, а в стужу и непогоду тепло и светло.

Мари подумала, как поступить, а потом села в засаду — расположилась так, чтоб выходящий из кабинета Нико уж никак бы ее не минул.

У отца Столыпин пробыл что-то долго.

Мари сначала сидела очень внимательная и готовая к беседе. Потом принялась считать темные плашки на паркете, потом зевнула и сосчитала светлые, а после все же сбегала в библиотеку, схватила первый попавшийся том и вернулась в засаду.

В томе оказались Saturae Horatii (Сатиры Горация), лучше б и не бегала!

Вспомнился строгий учитель латыни — отец требовал, чтоб дочь бегло читала на латыни. На замечание матери, что сочинения классиков можно прочесть и по-французски, и по-немецки, отец разгорячился и ответил, что читать надобно то, что великими писано, а не то, что французишки у них разобрали да по-своему истолковали.

Мари знала латынь, но над классиками всегда скучала.

Но делать нечего, раз уж весь паркет сочтен, пришлось вспоминать латынь.

Незаметно для себя княжна так увлеклась, что почти пропустила Столыпина.

— Гораций! — удивился Нико.

— Слишком много воды утекло с вашего отъезда. Вот, полюбила древних. А вы и не знали. — Она положила тяжелый волюм на стол. — Выйдемте, мне нужно сказать с вами два слова.

Они спустились с крыльца и пошли, как всегда ходили — вправо, обходя сад по часовой стрелке.

Вечерело, но пятигорская жара еще держалась за раскаленную, сбитую в камень землю.

Некоторое время шли молча, а потом Мари заговорила:

— Папа вам все рассказал?

— Он писал ко мне с быстрой почтой.

— Так вы все знаете!

— Отчасти, Мари.

— Мы должны помочь Мишелю. Он благородный человек и не убивал этого глупого Лупеску!.. Нико, вы офицер, вы все понимаете и умеете. Спасите Мишеля.

— Мари, я сделаю все, что в моих силах.

Она остановилась:

— Но вы не так это говорите, — произнесла она с отчаянием. — Вы… говорите, как будто вам… ca vous est egal (все равно)! Вы же не можете верить в бредни Юлии и ее свиты!

— Какой свиты?

— Той, в которой она сама, эта мерзкая Адель де Мариньи, ее муж и господин де Гелль!

Столыпин, слегка улыбавшийся ее горячности, вдруг посерьезнел:

— А господин де Гелль с которого боку пришелся? Qu'a-t-il a voir la-dedans? (Он тут при чем?)

— Да вот ведь и выходит, что ничего вы не знаете!.. Они все там были, как раз за несколько минут до рокового выстрела. И госпожа де Мариньи, и господин де Гелль! Потом уехали,

— Мари, вы… vous l'avez interrogée d'un palefrenier?! (Вы расспрашивали конюха?!)

— Да, да, зачем вы так удивлены, я должна помочь Мишелю и найти истинного преступника! И в тот день кто-то вернулся! Да еще фуражка Мишеля, найденная под тем самым злосчастным кустом азалии! Но конюх видел, как тот ускакал, и в полной форме. Фуражка была на нем. А потом… потом я случайно узнала, что в своей спальне Юлия Лупеску принимает поручика Деборда, и свидания у них такие… решительные.

— Был бы я вашим папенькой, я бы вас на три дня под замок и на хлеб и воду за такие ваши… вольные изыскания.

— Вот и хорошо, что вы мне не папенька, Нико. Как узнать, откуда взялась фуражка? Если в Лупеску стрелял поручик Деборд, стало быть, фуражку он принес с собой и положил под куст? И чья это фуражка? Он совсем другого полка!..

— Я знаю, чья фуражка, — проговорил Столыпин совершенно спокойно.

Мари от неожиданности схватила его за обшлаг сюртука и повернула лицом к себе.

— Говорите скорее, не томите, Нико! Кому она принадлежит?..

— Поручику Лермату, Мари.

— Этого не может быть, — в ужасе выговорила Маня и повернулась к Раневскому. — Димка, этого просто быть не может!

— Не может, — согласился майор и зевнул. Пока она, как из пулемета, строчила на клавиатуре, он прикорнул на диване за ее спиной. — А чего не может быть?

— Фуражка не может принадлежать Мишелю!

— Почему?

— Потому что он не убивал Лупеску! И непонятно, почему так спокоен Столыпин, они же лучшие друзья!

— Кто?

— Лермат и Столыпин. Но почему-то он сразу по приезде не кинулся спасать друга.

— А они правда друзья? — уточнил Раневский и опять зевнул.

— С детства, и очень близкие.

— Значит, его не нужно спасать, и Столыпин об этом знает.

Маня осеклась, словно с разгону ударилась о новые ворота, как пресловутая коза.

И немного подумала.

А потом спросила:

— Ты уверен? Что не спасает, потому что не нужно?

— Абсолютно.

— Димка, ты гений! — завопила писательница и бросилась к нему в объятия. — Ты все понимаешь в жизни, а я ничего, хотя ты просто зауряд-майор, а я творец вселенных!..

— Слезь с меня, творец.

— Нет.

— Слезь, тебе говорю!..

Повинуясь не столько приказу, сколько тону приказа, Маня аккуратно сползла с него на диван и уселась прилично.

— Мань, ты ничего не понимаешь, что ли! — Он тоже сел, вид у него был рассерженный. — Не нужно все время на меня прыгать, я не чугунный.

— Мост? — тут же спросила Маня. — Чугунный мост?

— Так. Ты закончила? Нам нужно в Кисловодск на эту самую веду или вегу.

— В санаторий аюрведы, — поправила Маня.

От того, что он не «чугунный мост», у нее сделалось превосходное настроение. Оказывается, так важно знать, что рядом есть человек и он испытывает желание, влечение, нежность, и ему… очень трудно держать себя в руках, но нужно держать!..

…А почему нам нужно держать себя в руках?..

…Что останавливает нас в наших порывах?..

…Да, мы ведь очень мало знакомы, кажется.

И, кажется, я до сих пор люблю Алекса.

Хорошо бы хоть позвонить ему и узнать, как дела! Звонить — рискованно. Если он не в духе, наговорит всякого, и Мане придется долго копаться в этом «всяком», пытаться разобраться, что сказано от души, а что от плохого настроения, страдать от собственного несовершенства, а совершенство не может быть достигнуто никогда, и главное!..

…Главное!..

Он убедит ее в том, что она плохой писатель, лучше бы совсем бросить это дело, чем так позориться, но бросить Маня никак не может. Она слабовольная. Без слов, которые она складывает в предложения, без предложений, которые сами складываются в страницы, без страниц, которые складываются в огромный Новый Мир, принадлежащий только ей, ей одной, она… не сможет жить.

Именно придумывание других миров спасло ее, когда все погибли.

Именно придумывание до сих пор помогает ей спасаться.

— Мань, поедем. Все трудности своей жизни ты обдумаешь потом.

…Вот откуда он знает, о чем она думает?..

Воздух был напоен ароматами магнолий и азалий, а еще, должно быть, бегоний, роз и настурций. Чем еще может быть напоен воздух сказочного парка, где утомленные красавицы всех возрастов пытались очистить карму, энергетику и поле, чтобы вновь начать посылать миру «лучики добра», «море позитива», желать «карамельного настроения» и «хорошего вайба»?..

Раневский по-собачьи принюхался.

— Какой-то дрянью тянет, как будто благовония жгут, не чувствуешь?

— Цветами пахнет.

— Да точно тебе говорю, еще палками этими вонючими!

— Дим, да ну тебя к лысому!..

Они вывалились из-за кустов прямо к статуе Будды, восседавшему на берегу крошечного озерца. У ног Будды курились многочисленные ароматницы.

— Ну, что я говорил?!

Группа «Белый лотос», закончив упражнения и медитации, отдыхала где-то в парке. Именно в ней состояла Паулина, поддельная жена покойного шеф-повара. Парк был огромен, и майор быстро заскучал, сообразив, что искать они будут долго.

Дело осложнялось еще и тем, что на просторных полянах средь роз и магнолий то и дело попадались какие-то люди, возлежавшие и восседающие на циновках, белоснежных матрасах, деревянных топчанах и просто на траве.

Лишенный каких бы то ни было предрассудков, майор подходил к возлежащим и восседающим и бесцеремонно заглядывал в лица.

Те пугались. Некоторые даже вскакивали и убегали в заросли.

Маня готова была сквозь землю провалиться.

— Дим, так нельзя! Нужно как-то по-другому.

— Телефоны у них отбирают, я бы позвонил давно.

— Может, подождем обеда? Они же должны на обед собираться!

Майор посмотрел на Маню и хмыкнул:

— Ты что, никогда карму не чистила?

— А ты что, чистил?!

— Вот поэтому она у нас с тобой как у чушек, карма эта!.. А те, кто чистит, на обед не ходят, Маня. Они пьют росу дерева гинкго в пропорции десять к одному.

— Это что значит?

— Это значит, что тут никто ничего не ест и обедов никаких не бывает, Маня. Все неистово голодают. Бывает пополнение заряда энергии. Пополняют росой, лепестками какими-нибудь. Ростки, коренья. Видишь, по периметру забор какой? Это чтоб голодающие не вырвались.

Маня захрюкала. Она всегда хрюкала, когда старалась не смеяться громко.

— Что ты ржешь? Я раз притон брал, они тоже под центр йоги косили! Я с тех пор в этом деле сам микрокосм!

— Давай вернемся к главному корпусу и на лавочке посидим. В корпус рано или поздно все вернутся.

— Тут на территории бунгало и хижины.

Они бы препирались так еще долго — обоим очень понравилось препираться друг

— Дики!

Мане показалось, что от звука этого голоса майор прижал уши и, кажется, даже присел.

— Дики, откуда ты взялся?! Вот уж не ожидала! Ты приехал сюда… за мной?!

Над изумрудной травой и нежными цветочками к ним летела, трепеща прозрачными крыльями, волшебная фея. Она была так легка и воздушна, что трава и цветочки не шевелились и не пригибались под ней, ни один листочек не дрогнул.

— Вот те на, — пробормотал Дмитрий Раневский.

Маня позабыла вздохнуть.

— Дики, милый, ты меня нашел! Я знала, знала! — По-прежнему трепеща крыльями, фея летала вокруг них, кувыркалась в воздухе, выделывала кульбиты и сверкала, сверкала.

По крайней мере, Мане так казалось.

— Я даже сказала По, что мой верный пес Дик никогда меня не покинет! Правда, Дикушка? Ты вернулся!

— Я не вернулся.

И, когда он так сказал — очень твердо и очень фальшиво, — писательница Покровская поняла, что с размаху угодила в сцену из дрянного романа, может быть, даже своего собственного.

…Некий Дики, бравый майор из Тимбукту или из Северодвинска, ссорится с любовью всей своей жизни Розамундой. Розамунда милая, но немного легкомысленная девушка, отказывается следовать за майором в Тимбукту или Шилку и Нерчинск. Она подвержена безобидным увлечениям юности: борется за равенство мужчин и женщин, за освобождение бабуинов из зоопарков, посещает пилатес и состоит в интернет-группе поддержки приюта для бездомных в Мумбаи. Майор Дики оставляет Розамунду, а сам отправляется на задание, меж тем понимая, что его жизнь без нее пуста. Он пытается заполнить пустоту, сойдясь с крепкой румяной дамой средних лет, имеющей твердую профессию, пса и термос с чаем в портфеле. Но любовь сильнее! Она влечет его в последний раз взглянуть на любимую, которая мается от тоски по нему в райском саду санатория аюрведы.

— Добрый день, — поздоровалась с феей крепкая женщина средних лет. — Вы Розамунда?

— Я Хлоя! — засмеялась фея, словно хрустальные колокольчики зазвенели. — С чего вы взяли?.. Дики, но как ты меня нашел?! Боже, я всегда забываю! Ведь ты великий сыщик! Как удивится По!.. Дики, я скучала!

И фея, сделав еще круг по воздуху, прильнула губами к губам майора.

Маня смотрела, не отрываясь.

Такое с ней было в первый раз.

Словно спохватившись, майор стал отпихивать фею от себя и замахал руками, словно прогоняя осу.

— Маня, это… Хлоя, мы с ней… одно время… встречались…

— Дики, у нас были отношения! От-но-ше-ни-я! Серьезно! И долго! Почти полгода! Ну, четыре месяца! Это срок! Как вы думаете, четыре месяца — срок для отношений? — обратилась она к Мане.

— Еще какой, — подтвердила та.

— Вы тетя, да? У Дики есть тетя, он мне рассказывал! Вы здесь на суставах? Здесь пожилые берут ванны для суставов! Господи, где же По, я хочу, чтоб…

— Маня, я не знал, — быстро сказал Раневский.

— Конечно, не знал, — так же быстро согласилась Маня.

— Маня, правда!

— Да все в порядке.

— А вы Фаина, правильно? Дики говорил, что бабушка с дедушкой дочь назвали Фаиной, ну, тетю Дики, и она получилась Фаина Раневская, Дики говорил, что это глупо, а мне кажется — красиво! Даже очень! И вообще не глупо.

— Очень красиво, — согласилась новоявленная Фаина Раневская. — Ну, я прошу прощения. Мне нужно… ммм… навестить приют для собак.

— Вы собачек любите, да? А у меня кот! Вот телефона нет, я бы показала! Дики, ты можешь им приказать, чтоб телефоны нам вернули, что у них за порядки такие! Ой, Доки такой красавец, почти как Дики, и такой же независимый и сильный! Австралийский лысый, так порода называется, очень редкая. Они с Дики отчаянно подружились!.. Доки и Дики!.. Но полное имя у него — Дон Карлеон, тоже красиво, правда? Я так по нему скучаю, как по Дики!

— Я пойду, а… вот Дики останется. Да, Дики?

— Маня, не дури.

— Да где же По?!

Дмитрий Раневский… совершенно потерялся и вправду не знал, что делать.

…Ничего же не происходит!!!

В модном санатории наткнулся на бывшую… ну, скажем так, партнершу, и что? Он даже не сразу сообразил, как ее зовут, помнил только, что смешно как-то.

Но Мане явно не было смешно, она вся покраснела — над верхней губой выступил пот, он заметил. Она стала переминаться с ноги на ногу, и на лице у нее появилось учтивое, внимательное, льстивое выражение, верный признак надвигающейся грозы.

Раневский прекрасно знал это выражение.

Он только не мог взять в толк, что случилось. И в чем он виноват, черт побери! И почему должен оправдываться?

Самое непонятное — он и чувствует себя виноватым?! Отчего?!

— Ну, — резюмировала Маня и резким движением поправила на плече ремень портфеля. — Мне пора. До свидания, Хлоя. Пока… Дики.

Хлоя повисла на руке у майора, совершенно перестав обращать внимание на предполагаемую тетю — ушла и ушла, хорошо хоть, догадалась, что после долгой разлуки им нужно подышать одним воздухом.

— Ты знаешь, — заговорила девушка оживленно, — я на самом деле за тобой скучала! Ну, когда с отпуска прилетела, с Анапы, а Дики такой: я больше не хочу быть в отношениях, и вот это все! — Она потянула его в сторону розовых кустов. — Пойдем туда, там такие подушки удобные. И там можно целоваться!

Майор стряхивал ее со своего локтя, Маня уходила по дорожке, засыпанной белым гравием, в сторону Будды и благовоний, и майор понятия не имел, что теперь делать.

Бежать за Маней? Останавливать?! Объясняться?!

— А По такая: все равно он не твоего поля ягода, а я ей, ну и что, но ведь девушка мечты может себе позволить раз в жизни влюбиться в бедняка?! А она мне: приветики, только время тратить и в рестике за себя платить!..

— Маня! — крикнул майор в отчаянии.

Писательница оглянулась и помахала ему рукой.

Она улыбалась.

Он вырвался от Хлои, девушки мечты, и в два шага оказался рядом с Маней.

— Что ты дуришь?!

Маня посмотрела ему в лицо.

Глаза бешеные, весь красный, волосы дыбом.

— Маня, я с ней спал.

— Иди ты.

— Я должен оправдываться? Вот прямо сейчас?! Вот прямо здесь?! Маня, я тогда был… не с тобой. Я тебя только по телевизору видел и на обложках! И что теперь мне делать?!

— Повеситься на дереве гинкго? — предположила Маня.

И тут он тоже посмотрел ей в лицо.

Она улыбалась, и не было в ее улыбке ничего страшного и грозового. Она улыбалась, как всегда, чуть кривовато — одной стороной губ, насмешливо.

— Я взбесилась, — объяснила она. — А чего ты от меня хочешь? Чтоб я

Тут она бросила портфель прямо на белый гравий, и с размаху они обнялись так крепко, насколько хватило сил.

— Маня, — сказал он прямо в ее пылающее ухо.

— Майор, — с наслаждением откликнулась Маня в его мокрую от недавнего страха и унижения шею. — Дики?

Он оттолкнул ее от себя, и они разом захохотали, как двое полоумных.

Хлоя, наблюдавшая в отдалении, нерешительно подошла.

— Дики, ты что? Ты так любишь тетю, да?..

— Да, — согласился майор. — Дядя любит тетю. Хлоя, ты, случайно, не знаешь такую Паулину Пахомову? Она тоже где-то здесь… худеет.

— Как не знаю! Дики, ты ваще не в ресурсе! Это же моя По! Я вас знакомила!.. Она должна увидеть, что ты вернулся…

— Она-то мне и нужна, эта По. Где ее взять?..

— Хло?! Что здесь происходит?! Откуда взялся Дики? Ты что, назначила ему свидание, а меня даже не предупредила?!

Новая девушка оказалась высокой, почти вровень с Маней, но намного изящнее и воздушней. У нее были черные как смоль, прямые волосы, пришитые губы и приклеенные намертво ресницы.

— Хло, ты позвала его сюда?! И мне не сказала?!

— По, он сам меня нашел!..

— Что ты гонишь!

— Дики, скажи ей!..

— Девочки, — произнесла Маня басом и подхватила обеих красавиц под ручки. — Не волнуйтесь по пустякам! У Дики несколько вопросов, просто по делу. Он их задаст — и сразу же исчезнет. Ну… Или останется с вами, как пожелает.

Тут она метнула в майора особый взгляд.

Тот как по команде рассвирепел:

— Маня!..

— А вы вообще кто? — отчего-то грубо спросила черноокая По. — Я вас откуда-то знаю. Вы что, из Сонькиной тусы? Она вас подослала?

— По, это его тетя, ну, тетя Дики. Они вместе приехали. Она тут на суставах.

По смерила Маню подозрительным взглядом.

— Если вы приехали заселфиться со знаменитостью, а потом выложить, убирайтесь. Я не фотографируюсь. И вообще, здесь частная территория!

— А вы знаменитость, да? — заинтересовалась Маня.

Рассерженная По закатила глаза, а потом перевела взгляд на подругу, а потом на Дики, в недавнем прошлом Дмитрия Раневского.

— Кто это? — брезгливо спросила она у обоих.

— Да говорю же, тетя! Они все в этом возрасте бестолковые, По!

— Мы можем где-нибудь присесть поудобнее? — И Маня снова повлекла красавиц за собой. — Просто на пару минут!

По выдернула руку и встряхнула безупречными волосами, почти задев Маню по лицу.

— Вон там такие удобные подушки, в конце лужайки! — прощебетала Хлоя. — Давайте все туда! И можно попросить, чтоб подали смузи! У тебя сегодня какое?

— Петрушка и сельдерей. И семена чиа.

— А у меня огурец, кабачок и заряженная вода!

Мешки, наполненные чем-то сыпучим, и впрямь оказались поблизости, в розовых кустах. Девушки красиво на них присели, словно райские птички на ветке дерева гинкго.

Маня слегка попинала свой мешок носком сандалии.

Если она на него плюхнется, подниматься придется в несколько приемов и задницей вверх.

Вот ужас-то. Вот унижение.

Особенно на глазах у птичек.

Майор вынул из кармана блокнот и сел прямо на траву.

Маня продолжала топтаться.

— Вас зовут Паулина Пахомова, верно? — начал он. — Выпускница колледжа сервиса и дизайна в Ярославле. В последнее время вы исполняли роль жены шеф-повара Анатолия Истомина. Вопрос первый: кто вас нанял и в каких целях?

Если бы майор на глазах у девиц начал обрастать шерстью, превратился в собачку Дика и приветственно завилял хвостом, они удивились бы меньше.

У Хлои приоткрылся ротик.

Паулина коротким броском накинула на глаза темные очки:

— Это… это провокация!

Она стала изо всех сил дергаться и дрыгать ногами, намереваясь вскочить и убежать, но подняться из глубин мешка было на самом деле не слишком просто.

— Что вы себе позволяете? Хло, что он себе позволяет? Кого ты привела?! Да я сейчас позвоню, и от тебя мокрого места не останется!..

Майор вздохнул.

— Вы не волнуйтесь, — посоветовал он добрым голосом. — И позвонить вы сейчас никому не сможете, у вас телефона нет. Так когда и зачем вас наняли?..

— Отстань от меня ты, придурок!..

Раневский взял разъяренную тигрицу, бывшую птичку, за запястье и придержал слегка.

— Я служу в Следственном комитете. Вопросы задаю по делу. Прошу на них отвечать, или я доставлю вас в отделение.

— Правда, — сказала сверху Маня. — Давайте просто поговорим. Не поедем в отделение.

— Хло, это подстава! Это ты меня подставила, сучка?! Или Сонька? Махмуд вам всем уши отрежет, вы что, не въезжаете ни фига?! И отцепись от меня, придурок! Убери руки!

— Анатолий Истомин убит, — проинформировала Маня. — Идет следствие. Его ведет майор Раневский. Поговорим?..

— Как это… убит? — не поверила Паулина. — Что, совсем? До смерти?

Раневский опять вздохнул.

Хлоя взялась руками за щеки:

— По, Толяна убили?! Ты знала?!

— Да ничего я не знала, они гонят!..

— Но Дики же говорит…

— Положить мне на твоего Дики!

— Девочки, девочки, — перебила Маня, продолжавшая стоять, — вы потом, на свободе, все друг другу выскажете, ладно? А сейчас нужно ответить на вопросы майора. Я понятно объясняю?..

Паулина подняла голову, смахнула очки и уставилась на Маню.

И прищурилась:

— Я тебя знаю! Ни хрена ты не тетя! Я тебя видела, точно видела! Ты блогер?!

— Боже сохрани.

— Ты что-то ведешь. Да? Где-то что-то ведешь! Интервью. Да, точно, интервью! Нет, шоу. Какое-то шоу! Тут кругом скрытые камеры, да? Это подстава! Меня хотят слить? Кому я помешала? Соньке? Они решили ее раскручивать?! Ничего не выйдет, мои подписчики при мне останутся!..

— Да шут с ними, с подписчиками. — Маня старалась быть как можно убедительнее. — Ты на вопросы ответь, и мы пойдем себе.

Тут Паулина объявила:

— Я буду говорить только в присутствии своего адвоката!

— Тру-ту-ту, — протрубил майор. — Тра-та-та.

Все помолчали немного.

— Значит, в отделение и под протокол, — резюмировал Раневский. — Поднимайтесь, гражданка Пахомова, и поедем потихоньку. Где ваши документы? Нужно взять с собой документы и одеться… поудобнее. Возможно, придется заночевать в камере.

Паулина была в белоснежных обтягивающих брючках и коротком топе, открывающем мускулистый живот.

— По! — вскрикнула Хлоя, словно подругу уже повлекли на гильотину. — Дики, не забирай ее! Она ни в чем не виновата!

— Виновата, не виновата, дело десятое, а мне нужно гражданку Пахомову опросить. На месте она не соглашается, придется в отделении.

— По, согласись уже! Пусть он тебя опрашивает на месте! Если он тебя заберет, мне отпуск одной догуливать, что ли?!

— Вот именно, — поддакнула Маня. — И ваше похудение пропадет, Паулина! Курс тут наверняка недешевый!

— Ой, не говорите, — освобожденно заговорила Хлоя про понятное.

Паулина подумала немного.

— У тебя шоу, — сказала она Мане, но без прежнего пыла. — Ты хочешь меня подставить.

— Я писательница. У меня нет шоу.

— Кто-о-о? — недоверчиво протянула черноокая красавица. — То есть ты… что делаешь?

— Пишу книжки.

— Зачем?!

— Чтоб читать.

— Ты их сама пишешь и сама потом читаешь?

— Когда вы в последний раз видели Анатолия Истомина, Паулина? — вмешался майор, которому надоело это дело.

— Да прям перед пулом! Перед записью его программы!

— Вы ж еще тогда чуть не подрались, помнишь? — встряла верная подруга Хлоя.

— Заткни пасть! Ничего мы не дрались!..

— Они должны были вместе к Сереге лететь, — продолжала Хлоя, глаза у нее блестели. — Артист знаменитый, Сергей Рене! Ну, вы знаете! Он в сериале «Бойня на Литейном–4» снимается! У него дача в Пятигорске, что ли, или еще в какой-то дыре тут поблизости. А Толян…

— Заткнись! Что ты понимаешь, сучка!

— Сама сучка! Дики, она меня оскорбляет!

— Да я тебя сейчас так приложу, мало не покажется!

— Девочки, девочки, — опять перебила Маня. Тон у нее был примирительный. — Давайте договорим, и вы потом спокойно подеретесь. Из-за чего у вас вышла ссора с Толяном, Паулина? Соня Крузенштерн решила вас подвинуть с места боевой подруги?

— Да она пустое место, Сонька! Да если б не Гарик, у нее ваще подписчиков бы не было! И подкаст ее никто не смотрит!

— Чье это было решение — заменить вас на Соню? — спросил майор и смешно почесал карандашом за ухом. — Вы же сами никаких таких решений не принимаете! Принимают хозяева бизнеса. Кто хозяин?

— Так тебя слили?! — поразилась Хлоя. — Вообще?! Совсем?! По, что ты теперь будешь делать?! Ты ж ничего не умеешь! Обратно в эскорт?

— Да заткнись ты уже, шизофреничка, дура!

— Дики, она обзывается!..

— Ти-ха! — гаркнул майор, и из-за розовых кустов выглянуло несколько худеющих, потревоженных шумом. — Паулина, отвечайте на мои вопросы. Кем и когда было принято решение нанять вас в качестве… спутницы Анатолия Истомина? Это первое. Второе: кто и когда решил заменить вас на Соню Крузенштерн?

Тут произошло неожиданное.

Паулина странно скривилась, пришитые губы поехали вниз, глаза налились слезами, и она даже не зарыдала, а заревела трубно, как из бочки.

Исхудавшие лица курортников со страху попрятались в розах.

Маня тут же плюхнулась коленями на злосчастный мешок и полезла с утешениями. Она всегда утешала, уговаривала, старалась как-то сгладить острое, причиняющее боль.

— Ну что ты, что ты, — бормотала писательница, гладя девушку по жестким, словно искусственным, волосам. — На вот, попей водички, у меня нарзан холодный… Не переживай ты так, все обойдется, как-нибудь обойдется, я знаю, что говорю…

Она была уверена, что Паулина рыдает по Толяну Истомину, так или иначе, он был близким ей человеком, и вдруг погиб, такое потрясение!

— Они… меня… слили, — горестно проикала Паулина, запрокинула бутылку с нарзаном и стала булькать. — Из-за Соньки!.. Но ведь он раскрутился на моем ресурсе! А не на Сонькином! И все денежки от меня пошли!.. А те… теперь что? Я никому не нужна?!

Майор дождался, пока она перестанет булькать, и спросил:

— Кто вас слил?

Паулина махнула рукой.

— Продюсер ихний! Он меня всегда выбешивал, а тут слил!.. Гад ползучий!..

— Ты расскажи толком, — попросила сердобольная Маня, продолжая гладить девушку по голове. Она все еще верила, что Паулина плачет по убитому повару. — Не торопись и все расскажи.

— Да что рассказывать! — вдруг вмешалась Хлоя. — По раньше была девушкой продюсера! Ну, девушкой на выход, все понятно! Ему лет сорок, да, По? И жене наверняка лет тридцать пять, ну куда?.. И детей трое. Да, По?.. С женой не пойдешь на тусу, она старая и толстая. Ну, вот он По и стал выводить потихоньку, а потом сплавил ее Толяну!

— Зачем? — это Маня спросила.

— Так Толяна решили раскручивать! — горестно ответила Паулина. — А для раскрутки деньги нужны. На свой канал в инете, на съемки в телике, на интерьеры красивенькие. Вот Гарик, продюсер, его увидел в ресторане каком-то, позвал в эпизоде сняться. Толян там отличился, всем понравился. И в него решили вкладывать, он перспективный. Ну, меня наняли для фотосессий, чтоб красиво, чтоб я фотки правильные делала и у себя на странице выкладывала! Ну, где мы с Толяном как бы пара! А Гарик еще какой-то колхоз купил до кучи. Ну, где продукты делают! Молоко, яйца. Холдинг, что ли.

— Агрохолдинг, — подсказала Маня.

— Ну вот, Гарик и подумал, что Толяна раскрутит, и тот будет ему рекламировать вот это все, жратву разную. А там деньги не просто большие, конские!..

— То есть ты была к нему приставлена в качестве… красивенькой девушки? — уточнила Маня. — Или контролера?

— Ну, и то и другое! Я Гарику все докладывала — куда ходил, с кем ходил, сколько пил, с кем пил! Гарику же не в цвет, чтоб Толяна какой-нибудь другой продюсер перекупил. Гарик вложился, имя ему сделал, вон он на всех щитах мазик рекламирует!

— Что рекламирует? — переспросила писательница.

— Майонез, — пояснил майор. — Так, это понятно. Что произошло накануне последней съемки?

— Надо говорить — крайней, — опять вмешалась Хлоя. — Дики, ты что, не знаешь? Последняя — это когда в последний раз! Ой, для Толяна же так и получилось…

— Толян сказал, что он теперь будет… что он теперь… с Соней Крузенштерн, так Гарик велел. — И Паулина опять затряслась от рыданий. — У нее подкаст, она хорошая ведущая. А меня побоку! А на меня все подписаны из-за Толяна! И я теперь всех рекламодателей потеряю! И Гарик перестанет в меня вкладывать, зачем я ему без Толяна!

— И вы Истомина убили, — заключил майор.

— Дики, ты что, тупой? По никого не убивала!

— В день смерти Истомина вы где были, гражданка Пахомова?..

Паулина подняла на Раневского несчастные глаза. С правого наполовину отклеилась черная ресничная полоса и теперь болталась, мешая смотреть.

— А когда… он… его?.. Я же не знаю…

— В последний день съемки, первого июля.

— Так это уже давно-о-о-о, — протянула Хлоя.

— Я не помню, — призналась Паулина. — Правда, это так давно было.

— Придется вспомнить. Всего десять дней прошло. Ну, двенадцать.

— Первого, первого, — пробормотала Паулина. — Что я делала первого? Накануне мы с Толяном были, и он сказал, чтоб я от него съезжала,

— Вы вспоминайте, вспоминайте.

Паулина часто моргала, свисающие искусственные ресницы лезли ей в глаз. Она попробовала оторвать полоску совсем, не смогла и поморщилась от боли.

Маня достала из портфельчика тюбик и салфетку.

— Попробуй вот этим, — предложила она, выдавливая крем. — Может, отойдет!..

Красавица приложила салфетку к распухшему глазу.

И вдруг воскликнула радостно:

— Вспомнила! Я вспомнила!.. Я была в спа-центре «Лотос» на Рублевке! Точно! У меня же абонемент!

— В котором часу вы приехали и сколько времени там пробыли?

— Да как полагается! Приехала к десяти, уехала вечером, часов в шесть, а может, и позже!..

Майор посмотрел на Маню. Та покивала.

— Так бывает, — объяснила она негромко. — Спа — это целая история, Дим. На целый день.

— Да я ничего и не успела! Только обертывание, крио, аппаратик на лицо, ну, иголочки, потом релакс, а потом…

— Там наверняка везде камеры, возле этого центра, — сказала Маня задумчиво. — И на стоянке, и у входа-выхода, и в коридорах…

— Проверим, — подытожил майор, у которого из-под носа уплывал очередной подозреваемый. — Это как раз легко.

— А что, Толян и вправду… умер? — спросила Паулина и отняла бумажный комок от глаза.

Ресницы наконец-то отклеились, и теперь казалось, что она держит в салфетке мохнатую черную гусеницу.

Майор кивнул.

— У него жена была, — зачем-то сказала Маня. — Ну, которая не подходила для раскрутки. Так вот, ее тоже убили.

— Да ну на фиг!

— По, тебя тоже убьют, да? — встревожилась Хлоя. — А я что, одна буду худеть?! И меня тоже станут подозревать?!

— Да заткнись ты, это просто тупо, что ты говоришь!

— Ничего не тупо, раз жену тоже убили!.. А ты… была как бы жена.

— Да ничего я не жена! Сдался он мне! Я деньги зарабатывала!

— И тебе совсем его не жалко? — спросила писательница Покровская. — Ты зарабатывала деньги, это понятно все, но ты же с ним жила. Спала, ела. Разговаривала о чем-то. Наверное, на курорты ездила.

— Да какие там курорты, на Мальдивы всего и свозил пару раз!.. Подумаешь!.. И ничего мне его не жалко, козла старого. Мне себя жалко. Мне деньги во как нужны, а он меня подставил, на Соньку променял!

— Деньги, деньги, — повторила Маня задумчиво. — А жена его любила. Так она его любила!.. Окрошку готовила, баню топила. Нарзан холодный всегда наготове держала. И еще у них в спальне портрет висит, где они…

Тут она почувствовала, что сейчас заплачет — так жалко ей было бестолкового Толяна, с его кулинарными талантами и куриными мозгами, и его жену, с ее планами, и сына, который остался теперь совсем один!..

Но плакать по загубленным судьбам людей в присутствии этих… существ было запрещено, нельзя.

И Маня крепилась.

— Ну, всю информацию я проверю, — сказал Раневский, поднимаясь. — Из санатория не выезжать, в интернете о нашем разговоре не трепаться, худеть образцово до команды. Команду я дам. Все понятно?

Очень неловко, опираясь сначала на колени, а потом на руки, задницей вверх, Маня тоже встала.

Хлоя смотрела, как она поднимается, прыснула и толкнула подругу локтем в бок.

— Суставы, — сказала она сочувственно. — Но, говорят, здешняя минералка прям чудеса творит. Твоя тетя поправится, Дики!

— Ты что, дура? — спросила Паулина. — Ваще не вдупляешь? Ничего она не тетя!.. Он с ней спит!

— Вау, Дики, ты что?! Вот с этой… после меня?!

Раневский потянул Маню за ремень портфельчика. Дальше оставаться в райском саду он не мог.

— Сие есть настоящий petit coin de Paradis (райский уголок)! Как вам только удается, княгиня, голубушка?

— Благодарю за compliment, Александр Христофорович. Мне давеча Елизавета Ксаверьевна, графиня Воронцова, прислала с оказией две дюжины померанцевых деревьев и несколько греческих кипарисов. Надеюсь, хорошо примутся.

— У вас лучший сад во всем Кавказе!.. Да при такой жаре! А у вас всегда тенисто, прохладно!

Все общество собралось в саду Васильчиковых, старый князь давал прием по случаю дня ангела супруги.

Мари, любившая праздники, особенно «у больших», то есть у родителей и старших родственников, на этот раз изнывала от жары и высматривала Столыпина, который отчего-то опаздывал.

Тогда в саду он сказал ей, что фуражка, найденная возле куста азалий, принадлежит Мишелю, и больше ничего не стал объяснять, хотя она уверяла его совершенно серьезно, что от беспокойства заболеет, и даже ногой топнула.

Нико сказал, что дело совершенно секретное.

Мари поняла это так, что, несмотря на фуражку, Нико все же думает, что Мишель не убивал глупого Лупеску.

…Но почему Столыпин бездействует?..

— Мари, какое миленькое платье, — прощебетала рядом одна из сестер Погодиных. — Однако ты бледна и совсем, кажется, de mauvaise humeur (в дурном настроении).

— У меня голова болит немного.

— А какое к обеду мороженое будет?

— Кажется, персиковое. Maman говорила повару.

— Ах, я обожаю персиковое! И еще земляничное!

— Да где же в этих краях взять землянику? — вступила в разговор Адель де Мариньи. — Разве что только компот!

— У нас в оранжерее все растет, — не огласилась старшая Хастатова. — И ананасы, и земляника.

— Да вы, видно, чародейка.

— Никакого чародейства, лишь бы садовник толк понимал и не ленился.

— А правда ли, что молодой Столыпин чин получил, и будто бы очень значительный, не по летам?

— Столыпины к государю особый подход имеют и при прежнем царствовании имели.

— Николя в нашем доме вырос, он по мужней тетушке родня, — вступила в разговор княгиня Васильчикова. — И уж я знаю, все чины и награды им заслужены.

— Однако ж он дружбу водит с Лерматом, а нынче всем известно, как Лермат отличился — человека убил!

Мари покраснела и только хотела встать на защиту Мишеля, но мать ее опередила.

— С Лерматами мы тоже в родстве, — отрезала княгиня. — Ничего постыдного молодой человек совершить не мог. Произошло какое-то гадкое недоразумение.

— Не скажите, княгиня, — со змеиной улыбкой выговорила Адель. — Эти горячие мальчики нынешние от любви порой совсем теряют головы. Господин де Гелль своими ушами слышал, как Лермат похвалялся…

— Княгиня, матушка, не пора ли к столу, — перебил старый князь Васильчиков. — Мочи нет терпеть!

Гости заулыбались, оживившись, старый князь подал руку княгине Белосельской-Белозерской, и все потянулись в дом.

Мари все оглядывалась, и не напрасно.

Под деревьями показался Столыпин.

Мари быстро отступила в розовые заросли, чтоб выйти навстречу, как будто случайно.

Но он заметил, конечно.

— Мари, для чего вы прячетесь? Решили, как в детстве бывало,

— Нико, всегда вы со своими… шуточками!

— Вы поджидали меня?

— Я намеревалась спросить о Мишеле.

— Ну, разумеется, — согласился Столыпин, но так, словно разговор о Мишеле мог быть ему неприятен.

— Вы давеча упомянули о… фуражке. Помните? Вы сказали, будто фуражка, найденная на месте, где был застрелен глупый Лупеску, принадлежит Мишелю.

— Точно так.

У Мари чуть не показались слезы.

— Но он не стрелял в Лупеску. И вы прекрасно знаете об этом!

— Не стрелял, и да, я прекрасно об этом знаю.

— Мишель не мог, он благороднейший человек, — тут она осеклась и посмотрела Столыпину в лицо. — Что вы сказали?..

— Мишель не стрелял в Лупеску. В него стреляла его жена, госпожа Лупеску. Об этом прекрасно осведомлен де Гелль, он покрывает Юлию. А фуражка на самом деле принадлежит Мишелю.

Княжна, у которой перехватило дыхание, приложила ладони к щекам:

— Но… как вы узнали?..

— Этого я не могу вам сказать.

— Нико!

Он передразнил ее, сделав страшные глаза.

— Вы знаете, по какому департаменту я служу?

— Нет, но… что-то важное, государственное. Мама' говорила, что ваши матушка и батюшка должны вами гордиться.

— Так вот, по моей просьбе к де Геллю был приставлен человек. Для наблюдения. И этот человек все видел.

Мари подумала немного и мгновенно пришла в негодование:

— И вы все знали и позволили… позволили всем думать, что виноват Мишель?

— Так и есть, княжна.

— И позволили ему отправиться в самое пекло, дабы избежать ареста, который ему вовсе не угрожал?!

— Совершенно верно.

— Да вы… да вы просто… monstre, чудовище!

— Вполне возможно.

— И вы так спокойно соглашаетесь!

— Видите ли, мне нужно… завершить важное дело, Мари. И для этого я пойду на все, что от меня потребуется.

— Пошлете на смерть лучшего друга?

— Бог милостив, все обойдется.

— Разрешите гадким слухам портить его репутацию?!

— Мишель сам очень старается испортить свою репутацию, без моей помощи. Я не желаю с вами ссориться, княжна.

— А фуражка? — вдруг вспомнила Мари. — Как она оказалась у тела Лупеску?

Столыпин вздохнул:

— Во время верховой прогулки — вы же знаете, как Мишель любит такие, — госпожа Лупеску, а она… est disons, une personne tres speciale (как бы это выразиться, необычная женщина)…

— Вульгарная особа, — перебила Мари.

— …расшалилась и сорвала с Мишеля фуражку. Это было на моих глазах, и, едва завидев данный головной убор среди прочих улик у военного коменданта, я тотчас признал ее. Мне хорошо знаком гардероб Мишеля, мы стоим на одной квартире.

— Вы позволили мне страдать и мучиться, Нико.

Столыпин взялся большой рукой за ветку абрикосы и зачем-то покачал ее.

— Видите ли, княжна, вокруг Мишеля отчего-то все страдают и мучаются.

— Он гениальный поэт.

— Тут вы правы. Но у меня тоже есть право не хлопотать над Мишелем так, как… хлопочете вы.

— Нико, вы повторяете гадкие сплетни!

Неизвестно, чем закончился бы разговор под абрикосой, но тут в аллею влетел всадник на взмыленной лошади.

Он кинул поводья подскочившему лакею, поспешил к ним, и тут только Мари узнала брата.

— Лермат сегодня на рассвете вернулся с отрядом из дела, — заговорил он на ходу. — И тотчас же вызвал на дуэль господина де Гелля. Дело скверное, де Гелль — отличный стрелок и чрезвычайно хладнокровен.

Мари взялась за ствол абрикосы.

В глазах у нее потемнело.

— Невозможный человек, — едва выговорила она.

Бурно дыша, Маня закрыла глаза.

Курсор мигал там, где она поставила точку.

…Что же будет? Что будет?..

Мишель погибнет, уже вернувшись из дела, на дурацкой дуэли, и Мари так и не сможет его спасти! И почему его постоянно тянет в неприятности?!

И почему, вернувшись, он сразу же не отправился к Мари?!

Или он совсем не любит ее? Но этого не может быть, он просто… не знает, как нужно любить, не умеет!

— Я больше туда не пойду, на эту террасу, — очень серьезно сказала она Вольке, который мокро дышал ей в ногу. — Мне страшно. А что, если его убьют на моих глазах? То есть на глазах у Мари, конечно! Почему он открывается, этот «континуум»?.. Зачем он меня туда… пускает?

Волька поднялся на короткие, упористые лапы, подошел к миске и стал пить.

Когда эта собака пила воду, казалось, что насос наполняет бездонную бочку — со всхлипами и всплесками.

Маня немного посмотрела, как наполняется бочка.

— Или Мари хочет мне что-то сказать?.. Да нет, я же и есть Мари, там, внутри. Или нет?

…Хорошо, что меня не слышит Димка, подумалось Мане. Он бы точно решил, что я ненормальная.

Впрочем, Димка наверняка бы все понял, а вот Алекс!..

Странно, что она так давно о нем не вспоминает. Все же она… ответственна за него, они почти вместе живут, и она почти его любит. Наверняка ему давно нечего есть, он перестал бриться, сидит с ногами в кресле — шторы задернуты днем и ночью — и думает о грядущих ужасах.

Наверное, давно пора позвонить.

И вот еще странность — почему-то не звонит Анна, не спрашивает, как у нее дела, хорошо ли устроилась, пишется ли ей!

Маня всегда до смерти боялась ее звонков — нужно врать, что все хорошо, что пишет она каждый день, и на душе у нее месяц май. Маня врала и точно знала, что Анна не верит ни слову, и разговоры получались трудными для обеих. Обе словно делали ненужную работу, без которой, однако, нельзя обойтись. Одна врет, другая делает вид, что верит, а сказать правду отчего-то нельзя.

Сейчас, когда Маня и впрямь писала каждый день — впрочем, до конца непонятно, кто именно пишет, может, вовсе и не Маня! — ей хотелось похвастаться, рассказать про Мишеля Лермата, про то, что онавидит,что еедопускают,но…

Но тогда придется рассказать и обо всем остальном: расследовании, убийстве, которое произошло почти у нее на глазах, о недоумке, который держал ее голой в своем доме, заморенной голодом собаке, красотулях, которые убивались из-за количества подписчиков, совершенно позабыв о том, что убит… человек.

И самое главное!

Придется рассказать о майоре Раневском.

А как о нем рассказывать, Маня не знала.

Предыдущую ночь он провел в своей гостинице: «Маня, я больше не могу спать на твоем диване. Я лучше утром приеду как смогу!»

И ушел, не слушая ее блеяния в том смысле, что лучше б остался, а то ей «страшно».

Ничего и не было страшно.

Просто втайне мечталось, чтоб он спал на диване, а она подкралась бы посреди ночи, а там… Там вряд ли бы его — или ее! —

Дело дошло до того, что, оставшись в одиночестве, Маня забрала к себе на кровать подушку, на которой он спал, и время от времени нюхала ее, закрывая от умиления глаза.

От подушки пахло его одеколоном и немного сигаретами — почему-то он стеснялся курить и курил, только когда его никто не видел.

Но Маня видела!..

Она воображала о нем разное, улыбаясь и жмурясь, и тут он позвонил.

Как знал.

Впрочем, наверняка он знал.

— Здравствуй, страна героев, страна писателей, страна ученых!

— Там не писателей, — поправила Маня, наслаждаясь, — а мечтателей.

— Мне больше нравится писателей.

— И мне.

— Вот скажи мне, писатель, каковы твои творческие планы?

— А что?

— А то, что мне нужно работать, но хочется сходить с тобой на свидание.

Маня продолжала наслаждаться.

— Но если ты бросишь работу, тебя уволят?

— Как пить дать.

— А что ты станешь делать без работы?

Он подумал секунду.

— Пойду в стриптизеры. Гражданка Пахомова Паулина вернется в эскорт, а я подамся в стриптиз.

— А у тебя есть к этому делу склонность?

— Пока нет, но я уверен, ее можно развить. Не бог весть какое искусство.

— Ну, тогда я стану постоянной клиенткой и буду заказывать у тебя… как это называется? Приватный танец?

— Маня, хорош, закончили.

— Да, да, — спохватилась писательница. Он же не знает, что она ночью нюхала его подушку! — Тогда иди на работу, а свидание побоку.

— Тогда меня бросит любимая женщина.

— То есть я, — уточнила Маня. Ей очень хотелось таких уточнений.

— То есть ты, — согласился он. — Короче, так. Встречаемся возле вождя и поедем посмотрим место второго убийства. Я там не был, и смотреть там особо нечего, времени прошло много. Но мало ли…

Маня с восторгом согласилась встречаться «возле вождя», но тут ее пронзила ужасная мысль о том, что новое платье так и не куплено! А во всем остальном Димка ее уже видел!..

Она прекрасно понимала, что он обыкновенный мужчина и вообще не видитникакого платья,а видит ее, Маню, и она ему нравится — или не нравится! — но он и понятия не имеет, какое во всем этом деле имеет значение платье.

Но Мане очень хотелось ему нравиться, просто непреодолимо хотелось. Что-то в этом было от ее студенческих и школьных поражений, когда ее не приглашали на танец или на свидание, что-то от тяжелых времен, когда она только и делала что работала, и в этом, а вовсе не в платьях, было единственное спасение, что-то от бедолаги Алекса, который был занят исключительно собой и судьбами мира, и, если б его спросили, брюнетка Маня или блондинка, он вряд ли ответил бы.

Короче говоря, новое платье требовалось отчаянно и — хуже того! — сию секунду.

Маня перебрала вешалки в гардеробе: все уже было, и все совсем неинтересное, так ей сгоряча показалось, даже любимый льняной костюмчик выглядел каким-то дурацким.

Она, пыхтя, натянула джинсы — жарко, джинсы едва налезли! — и белую рубаху с вышитой божьей коровкой.

И посмотрелась в зеркало с отвращением.

— Коровка, но не божья, — так она себя оценила, и Волька посмотрел на нее с недоумением.

Может, правы та дурочка Лера с ее деятельной мамашей и вчерашние гарпии из райского сада? Нужно постоянно и неустанно худеть, видеть в этом цель и смысл жизни, посвящать этому все свое время, былое и думы?

Взяв Вольку на поводок, она выскочила в холл «Лермонтовских ванн» и остановилась, словно все та же коза перед новыми воротами.

В богатых и чистых витринах были выставлены и выложены разнообразные курортные сувениры — кружки, авторучки, немудреные украшения. Рядом с витриной стоял манекен, а на манекене было… платье.

Маня сто раз проходила и мимо витрин, и мимо манекена и никогда не обращала на них внимания, а тут словно сама судьба — или глас свыше! — ткнула ее носом именно в то, что было в этот момент необходимым и недостижимым.

Недостижимое оказалось у нее под носом.

Маня прищурилась на платье.

…Разумеется, оно мне мало. Тут даже думать не о чем. Отвернись и ступай отсюда.

Маня подошла и потрогала.

Платье было жемчужного цвета, тонкое и легкое. Широкие рукава струились. Подол, кажется, струился тоже. Верх был отделан искусной и обильной вышивкой — белое на белом, — и кое-где в это белое было словно побрызгано оранжевым.

Маня еще раз потрогала. Странная ткань, как будто шелк — и не шелк.

— Скажите, — сглотнув, спросила она у директрисы Ольги, которая возилась с бумагами за конторкой, — а это платье… продается?..

Директриса с моментальной готовностью кинулась ей на помощь.

— Конечно, конечно, — заговорила она, подбегая, — ой, с ним целая история, с этим платьем!..

— История? — эхом переспросила Маня, рассматривая вышивку.

— У нас гостила художница, ну, знаменитая! Елена Пелевина, модельер, слышали, наверное? У нее показы были по всему региону, и у нас в Пятигорске тоже. Какие у нее наряды! А ткани какие! Она сама расписывает, и такие краски!.. Показ был в филармонии, там сцена подходящая, а у нас тут приготовления всякие шли, примерки, манекенщицы приезжали, красотки, глаз не оторвать! Она прям у себя в номере подгоняла, подшивала!..

— И это платье с… показа?..

— Так вот я и рассказываю! Показ прошел, аншлаг был грандиозный, билетов не достать, но меня пригласили, я в первом ряду сидела, все видела!.. — скромно похвасталась директриса. — И Пелевина улетела на другой день. А ее помощники еще оставались. Ну, что-то продавали, что-то в Москву собирали на следующий показ!.. И это платье… забыли, представляете?!

Маня покачала головой — она не представляла, как можно забыть такое платье.

— Ну, я звоню, конечно, говорю: так и так, одно платье у нас осталось, мы готовы выслать. И она сама мне перезванивает, Пелевина! Сама! Смеется и говорит: ну, раз оно у вас задержалось, значит, так зачем-то надо. Вы его в витрину выставите, может, кто купит.

— И не купили?..

— Нет, представьте! Его кто только не мерил, даже китаянка одна! И москвичи приезжали, тоже мерили!.. И не подошло. Пелевина говорит, оно на очень высокий рост шито. Может, примерите?

— Платье с показа не может быть мне впору, — хрипло отказалась Маня, точно зная, что обязательно примерит. — Где я и где манекенщицы?..

— Да что вы, оно широченное, как море! — И Ольга словно распахнула жемчужные створки ткани. — Попробуйте!..

И стала деловито снимать платье с манекена.

— У меня и денег мало, — бормотала Маня, жадно поглядывая на платье, — и куда я в таком пойду… и зачем мне платье… от знаменитого модельера, я же

Но Ольга уже опустила волны дивной ткани ей на руки. Маня держала платье наперевес, волны ниспадали до пола.

— А где можно?..

— Так у себя в номере и примерьте! Там удобней всего. У нас никаких примерочных нет, мы же не магазин!..

Опережая Вольку, Маня понеслась по коридору, держа платье на далеко отставленных руках. Оно чуть волновалось и шевелилось, как вода Адриатики на разноцветной прибрежной гальке.

Маня бережно пристроила платье на диван, закрыла дверь, подумала и заперла на замок.

Волька смотрел с недоумением — вроде ведь уже пошли на улицу, так на тебе! Вернулись и непонятно, когда пойдем все же! А на улице-то голубей тьма, они клюют, воркуют, крыльями хлопают… тьфу! И разогнать их некому…

Чтобы не переживать так сильно, Маня немного постояла возле дивана, потом умылась холодной водой.

— Ну, конечно, оно мне не подойдет, — сказала она Вольке. — Платье с показа!.. Да еще Пелевина!..

Наконец,разрешив себе,Маня стянула джинсы и рубаху с вышитой божьей коровкой.

Пелевинское платье вольно раскинулось на диване, ожидая.

Маня еще помедлила.

Пока она еще не надела его, оставалась надежда — вдруг подойдет!..

…Ну и ладно! Ну и пусть будет как будет! В конце концов, еще пятнадцать минут назад она ничего не знала об этом платье, жила без него — и дальше проживет, подумаешь!..

И Маня подняла его над головой, и оно скользнуло по коже рук и плеч, и опустилось на грудь, и разлилось вокруг щиколоток.

Маня вдохнула и выдохнула. Что-что, а мало платье точно не было.

Оно оказалось как-то хитро придумано, словно Пелевина, подобно крестной Золушки, сотворила его из воздуха. И оно просто явилось — само собой.

Маня подошла к зеркалу.

Оттуда, из глубины, на нее смотрела очень высокая и очень молодая женщина, стройная, как кипарис, и красная, как помидор.

Вышивка держала верхнюю часть определенно и четко — внезапно выяснилось, что у Мани Поливановой изумительной красоты грудь и шея. Ниже начинались Адриатика, волны, жемчуг южных морей, тропические ночи, напоенные ароматами магнолий и розовых масел, восход солнца над краем благословенной земли и черт знает что еще.

Маня поправила скособоченные очки.

И повернулась.

Платье полетело следом за ее движением и вновь вернулось в наилучшее из возможных положений.

Как в замедленной съемке, Маня подошла к столу, выдвинула ящик, достала дорожный несессер, подарок Анны, с которым никогда не расставалась.

В несессере были украшения.

Маня выбрала жемчужные серьги и вдела в уши — попав не с первого раза. Потом поменяла очки.

И опять уставилась в зеркало.

…Как могло случиться, что еще пятнадцать минут назад у нее не было этого платья?

…Как могло случиться, что теперь оно у нее есть?..

И тут ее как громом поразило: сколько оно может стоить? Платье работы знаменитого модельера Елены Пелевиной?!

Сто тысяч миллионов?!

Маня не была подкована в таких вопросах, но точно знала, что платья за бешеные деньги бывают, их как раз и шьют знаменитые модельеры!

Еще она точно знала, что не расстанется с ним никогда. Сколько бы оно ни стоило.

В крайнем случае она позвонит Анне Иосифовне и попросит у нее денег в долг!.. Вот прямо сейчас!

Маня торопливо переложила свои пожитки из портфельчика, который уж никак не соответствовал платью, в льняную, вязанную крючком сумочку, купленную на променаде, подхватила Вольку, который смотрел на нее с интересом, и помчалась к стойке.

— Сколько оно стоит? — издалека выкрикнула она, и Ольга, отвлекшись от своих дел, подняла глаза.

И приложила ладони к щекам.

— Вот это да, — только и вымолвила директриса.

— Сколько оно стоит? — повторила Маня в ужасе.

— Нет, вы подумайте! Оно прям вас ждало! Я же и говорю, примерьте! Ну, как вам хорошо! Можно я вас сфотографирую?

И она выбежала из-за конторки и стала щелкать камерой телефона. Какие-то отдыхающие поднимались по мраморным ступеням и тоже уставились на Маню.

— Какая красота, — проговорила одна из курортниц. — Это вы здесь купили?..

Маня совершенно изнемогла.

— Вы можете мне сказать — сколько?

— Так это здесь продается? А еще есть? Где бутик? Нам бы тоже посмотреть, — разом заговорили оживившиеся дамы.

— Нет, нет, у нас всего одно было, больше нет. Это Пелевиной работа.

— Ах, Пелевиной!.. Ну, оно и видно. Пойдемте, девочки.

Директриса посмотрела на Маню и спохватилась:

— Да ведь я цену не знаю. Наверное, нужно позвонить и спросить…

Маня чуть не застонала.

…Звонить? А если никто не ответит? А если телефон неправильный? Или давно изменился?! Мало ли что может быть! И ей придется… снять это платье и опять надеть рубаху с вышитой божьей коровкой?!

— Елена, — проговорила в трубку директриса, Маня замерла. — Здравствуйте, это Ольга, директор отеля «Лермонтовские ванны» в Пятигорске, помните меня? Вы у нас останавливались, когда показ был! Ваше платье у нас осталось! Вот его… купить хотят… Вы посмотрите, я вам фотографии отправила…

Директриса немного послушала, что ей говорит трубка.

— Да, да, вот сейчас только и сфотографировала! Тоже наша гостья, писательница Покровская. У нас все гости такие… хорошие. Она хочет купить, спрашивает, сколько стоит.

И еще немного послушала, а потом протянула телефон Мане:

— Вас просит, — сказала она отчего-то шепотом.

Маня взяла трубку потной рукой.

— Дорогая, — сказал ей в ухо низкий голос. Сказал так, словно они были сто лет знакомы, потом расстались и вот наконец-то вновь разговаривают. — Дорогая, я даже не ожидала, что кто-то может так украсить собой мое… изделие.

И неведомая, далекая, знаменитая Пелевина засмеялась басом.

— Это не платье, — пробормотала Маня. — Это произведение искусства.

— Ну конечно! — согласилась Пелевина с энтузиазмом. — Все дело в том, дорогая, что я не занимаюсь платьями, а занимаюсь как раз искусством. Должно быть, поэтому у меня и получаются… неплохие платья.

— Вы знаете, я никогда не думала… даже представить себе не могла… так не бывает… я и платьев не ношу, — бормотала Маня, как в бреду, страшась спросить самое главное. — Но я просто… скончаюсь на месте, если у меня не будет этого платья…

Пелевина опять засмеялась, и опять басом:

— Какая вы милая детка, — сказала она. — И какая искренняя, сейчас это большая редкость. И вы не скончаетесь на месте, потому что платье уже ваше! Оно вас нашло.

— Да… но сколько оно стоит? — выговорила Маня. — Здесь никто не знает…

— Да я сама не знаю, — призналась Пелевина. — Этим помощники занимаются, я ничего в этом не понимаю. Люблю ваши книжки, между прочим! Вы отлично пишете, увлекательно.

— Спасибо, но… сколько я должна?..

Тут знаменитая художница задумалась, словно прикидывала.

Маня замерла с телефоном возле уха. Пелевина все что-то прикидывала, словно разговаривала сама с собой мимо трубки.

— А знаете что, — вдруг сказала она громко. — Берите его так! И носите! И радуйтесь!

— Как — так? — не поняла Маня.

— Без денег! Все равно мои помощники про него забыли и отчета от меня не потребуют! — И она опять засмеялась.

Маня дошла до дивана и опустилась на него, ноги ее не держали, слишком много переживаний.

— Нет, так я не могу, — слабо сказала она, понимая, что может, может! — Я не возьму…

— Возьмете! Оно же прямо ваше! Должно быть, я шила его для вас, только тогда еще об этом не знала. Отправляйтесь в нем на свидание! Только подверните рукава, так задумано! Прям на пару сантиметров, там лента такая вшита…

— Елена, я… мне как раз нужно было платье, чтобы пойти на свидание…

— Вот и ступайте!.. Передайте трубку той милой даме из отеля, я ей все объясню.

Маня отдала телефон, посмотрела на Вольку, а потом на свое отражение в зеркале. Вернее, на платье в зеркале.

— Вам повезло, — проговорила рядом Ольга с некоторой завистью. — Надо же.

— Мне повезло, — согласилась Маня. — Еще как повезло…

…Может, все же права Анна Иосифовна? И ее теории о Маниной нужности и особом предназначении не такой уж и бред?

Она пишет — и все вокруг происходит само собой.

Появляется Дмитрий Раневский и почему-то говорит, что любит, погибающая от голода собака потихоньку поправляется, Елена Пелевина словно специально для нее забывает в Пятигорске подиумное платье и говорит, что не возьмет за него денег…

Может быть, Мари спасет Мишеля?

Может быть, Раневский раскроет преступление, а потом женится на Мане под аркой из роз?

Жених, в знак любви и верности поцелуйте невесту!..

Тут она вдруг поняла, что время идет, а она еще даже из отеля не вышла, а предполагаемый жених ждет ее «возле вождя», подхватила собаку, сумочку, вязанную крючком, и помчалась.

Он сидел на лавочке и читал газету.

Старомодную бумажную газету.

На каждой лавочке сидело по старику точно с такой же газетой или по молодой матери с коляской.

Вождь указывал рукой на горы.

Цветы на клумбах изнемогали от зноя.

Маня подходила, стараясь не спешить.

Раневский поднял глаза, посмотрел по сторонам, взглянул на Маню и опять уткнулся в разворот.

Волька тянул поводок, ему хотелось поскорее подбежать к приятелю и облобызать его.

Майор вдруг отшвырнул газету, встал, как будто его подбросило, и уставился на Маню.

— Здравия желаю, товарищ майор, — глупо сказала Маня. — Что это ты вскочил, как будто я старший по званию?

— Маня? — спросил он, словно сомневался, что это она.

— Дима? — передразнила она, торжествуя.

— Но… что такое?!

— Новое платье от великого модельера Елены Пелевиной.

Он сел на лавочку, примяв газету.

— Маня, ты страшно красивая.

— Спасибо.

— Да не спасибо! — выговорил он с досадой. — А ты сама не понимаешь, какая ты красивая!..

— Я не понимаю, — согласилась Маня, продолжая торжествовать и упиваться моментом. — Ты можешь попробовать мне рассказать.

Он нашарил ее руку и притянул к себе.

— Я не могу рассказать. Ты… какая-то необыкновенная, Маня. Выходи за меня замуж. Лучше прямо сейчас. Ты не знаешь, где здесь загс?

— Нас не распишут, мы не местные.

— Я потрясу удостоверением.

— Анна Иосифовна знакома с мэром, говорят, он отличный мужик. Мы его попросим посодействовать.

— Мэр плюс удостоверение — большая сила.

— Мое платье — тоже большая сила.

Они продолжали нести околесицу, но остановиться были не в силах, ни он, ни она. Непонятно, что они станут делать, как только кончатся эти бессмысленные, глупые слова.

— Маня, — сказал вконец изнемогший Раневский, — правда, выходи за меня замуж. Нет никаких гарантий, это все понятно. Но из нас с тобой выйдет очень хорошая семья.

Писательница присела на лавочку рядом с ним. И посмотрела серьезно.

— Я не знаю, Дим. Страшно и непонятно.

— Ну, мы так и не узнаем, пока не попробуем. — Тут он спохватился, словно испугавшись. — Нет, это не срочно, мы еще даже на свидание не сходили!

— Пойдем? — предложила Маня. — Куда ты там хотел идти? В дом Истоминых?..

— Это не свидание, Маня.

— Зато у меня новое платье.

Взявшись за руки, как школьники на экскурсии, они неторопливо спустились по широкой лестнице. Волька трусил рядом, как хорошо воспитанная собака, охраняющая школьную экскурсию.

— Вон наша «Антилопа Гну».

Машина был белая, с синей надписью «Следственный комитет» на боку.

Маня страшно обрадовалась «Антилопе».

— Ты знаешь, я по этим горам за последнее время так находилась, что сил никаких нет! Коленка болит. Так что «Антилопа» как раз кстати.

— Ты хотела танцевать голой при луне, помнишь? Говорила, что это обязательно для всех пассажиров «Антилопы»!

— Я так не говорила.

— Именно так и говорила!

…И околесица продолжалась до самой калитки дома Натальи Истоминой, увитой виноградными листьями.

У Раневского были ключи, он оторвал бумажную ленту с печатью и отомкнул замок.

У Мани сжалось сердце.

Вон беседка, где они сидели с Натальей, ковры на перилах так и висят. Толстый рыжий кот, должно быть, давно ушел из дома — хозяев нет, еды нет, жизнь кончилась.

Она кончилась как-то у всех разом — у Толяна, Натальи и даже у кота.

Ничего не сбылось — ни черешневые деревья в саду, ни собственное дело, ничего.

В Москве продюсер Гарик, должно быть, ругал мертвого Толяна на чем свет стоит — не оправдал надежд, вложенных денег не отработал. Мнимые подружки и поддельные жены тоже обозлились — Маня видела это собственными глазами!

Никому из них нет дела до того, что погибла… целая вселенная, целый мир перестал существовать.

Никому не нужны ковры на перилах беседки, лебеди, вышитые бисером, кружевные покрывала, нарциссы в вазе и холодный нарзан. Никому не нужны мечты и надежды этой погибшей вселенной, все кончилось, заново ничего не начать.

— Маня, не реви.

— Ты знаешь, — выговорила она, торопливо утирая слезы, — Соня Крузенштерн на съемке делала вид, что незнакома с Толяном. Как ты думаешь, зачем?..

— Я с ней еще не разговаривал.

— Нет, ну зачем, зачем?.. Накануне они всем объявили, что летят в Пятигорск на тусу вместе, Паулину он из квартиры выгнал, а на съемке Соня представлялась его поклонницей и хотела с ним сфотографироваться.

— Маня, моя профессия запрещает всякие… гадания, понимаешь? Я могу или точно знать что-то, или не знать. Вы здесь сидели?

— Вон

Раневский зашел в беседку, огляделся и присел на лавочку.

Маня заходить не стала, не смогла.

— И мне показалось, что вон там, в иве, кто-то прятался. Видишь иву?

Майор оглянулся и посмотрел. И смешно почесал себя за ухом.

— Вижу. Вот что совсем мне непонятно, так это выбор времени и места для обоих преступлений. На съемке полно народу, пропускной режим, у всех спрашивают паспорта. И в гримерке душат подушкой ведущего!.. Здесь убивают хозяйку дома, а у нее в беседке в это время сидит гостья! Идиотизм какой-то. Почему не через полчаса, когда гостья уйдет? Почему Толяна нужно было убивать в студии, а не у него на квартире, к примеру?

— А может, тот, кто убил, в квартиру к нему попасть никак не мог, а на съемку смог? Записался в массовку, и все дела.

Раневский пожал плечами и задумался надолго.

— Я схожу в дом, — сказал он наконец. — А ты сиди здесь, ты мне там не нужна.

Маня малодушно, по-заячьи порадовалась, что не придется заходить туда, где она нашла мертвую Наталью, которая только что была живой. И не нужно заново переживать то, что она пережила тогда.

Майора не было довольно долго.

Маня с Волькой обошли сад, розы уже начали подсыхать, у помидоров стали чернеть и вянуть листья.

Никому стали не нужны розы и помидоры.

…Обязательно нужно узнать, что с мальчишкой, сыном. Где он и с кем. И если что — помочь. Анна Иосифовна наверняка знает, что нужно сделать, чтобы помочь!.. Она всегда всем помогает, и Маня тоже постарается…

— Маня, постарайся в точности вспомнить, о чем вы говорили, прежде чем Наталья ушла в дом.

Она чуть не упала в кусты от неожиданности. Майор поддержал ее под руку. У него было непривычное, злое и растерянное выражение.

Должно быть, оттого, что он все увидел: и лебедей из бисера, и портрет Толяна в горностаевой мантии, и гору подушек, прикрытых кружевной накидочкой.

— О том, что Толян хотел свой ресторан. Хотел заработать имя и деньги, потом вернуться в Пятигорск и открыть ресторан. Это была его мечта. Готовил очень вкусно, об этом тоже говорили. Потом об этой фальшивой жене, еще о Соне Крузенштерн. Наталья говорила, что с некоторых пор он стал дружить только со знаменитостями. Еще про какие-то коктейли — он пьет на вечеринках коктейли, а ему нельзя, у него давление…

Раневский терпеливо слушал.

Маня старательно вспоминала.

— Что-то про костюмы, он только раз и надел на свадьбу, а потом поклялся, что никогда больше не наденет… — И тут она сообразила. — Дим, Наталья пошла за альбомами. За нарзаном и альбомами с фотографиями!..

— В доме нет никаких альбомов.

— Вот именно! Я… когда вбежала и увидела… Наталью… я не в себе была, понимаешь? Я только одно знала — мне нужно срочно звонить в отделение. Но я поднялась по лестнице. Она же с лестницы упала.

— Мань, ты совсем… не в себе была, что ли? — спросил он грубо. — А если бы ты на злодея нарвалась?! Он уже убил дважды, третий раз легко, уж поверь мне!..

— Наталья хотела показать мне свадебные фотографии, — не слушая, продолжала Маня. — Она говорила, очень смешные.

Волька, понимая, что она волнуется, плюхнулся ей на ногу и задрал остроухую башку — чтоб контролировать ситуацию.

Раневский взял ее за руку, чтобы контролировать ситуацию, и повел с солнцепека в беседку.

— И когда я поднялась на второй этаж, в ящиках было пусто! — Маня вытерла мокрый лоб. — Дим, получается, ее убили… из-за альбомов?! Из-за старых фотографий?!

— Маня, я не могу гадать. Мне устав запрещает.

— А я могу! Кто-то сидел в иве, подкрался к нам, услышал, о чем мы говорим, проник в дом, убил Наталью и забрал альбомы!

— Подкрался, подслушал, проник! Тебе бы романы писать.

— Зачем-то нужно было забрать из дома старые фотографии, — заключила Маня. — И до того это было важно, что даже мое присутствие не остановило! Вряд ли Толян с Натальей хранили свои семейные фотографии в… цифре! В «облаке», или где сейчас все хранят! Скорее всего, они были только в домашнем архиве, ведь он настоящую жену никогда не показывал этим, как они называются… подписчикам, скрывал от всех! Дим, ну ведь так получается, да?

Он пожал плечами.

Маня продолжала рассуждать:

— У кого еще могут быть старые фотографии Истоминых?

— У вдовы Звягина, лучшего друга, — подсказал майор.

— У доктора Пушкина, — подхватила Маня. — Он их всех знал.

Раневский на этот раз не стал пожимать плечами, зато сказал:

— Логично.

— Бежим, Димка.

— Далеко?

— К Пушкину! Вдову нужно искать, мы же не знаем, где она, а доктор наверняка на месте.

В ветеринарную клинику они ворвались, как всегда, со служебного входа, и медсестра Настя, не признав, поднялась навстречу и очень строго спросила, что им нужно, — и с собаками только через приемную!

— Настя, это мы, — громко заговорила Маня. — Василий Иванович на месте?..

— Господи, — пробормотала медсестра в изумлении и сделала большие глаза, — что это с вами случилось?..

Маня моментально поняла вопрос, еще бы!..

— Новое платье! — И она покрутилась немного в тесном и темноватом коридоре ветклиники, пахнущей дезинфекцией и зверями. — Со мной случилось новое потрясающее платье!

— Вообще плюс вайб! Чиназес!.. Как из ТикТока!.. А раньше так кринжово было!..

— Это на каком языке? — мрачно поинтересовался майор Раневский у писательницы Покровской.

Та махнула рукой и перевела:

— Настя говорит, что я выгляжу очень модно и молодежно, а раньше выглядела неприлично.

— Да ладно, — поразился майор.

— Сто пудов, — подтвердила Настя. — Я Василия Ивановича позову, он на приеме! А вы, может, к собачке пока пройдете? Хотя в таком платье, конечно… вдруг собачку на вас вырвет?..

Но Маня, разумеется, устремилась «к собачке», позабыв обо всем на свете.

Майор решил, что заходить в собачий изолятор ни за что не станет, просто постоит на пороге.

Как Маня боялась зайти в дом, где произошло убийство, так и Раневский боялся зайти в помещение, где мыкалось непонятное существо, вызывавшее у него брезгливую жалость, и брезгливости было гораздо больше, чем жалости.

Существо стояло в клетке — видимо, поднялось, заслышав Манин голос, — и Раневский в очередной раз поразился, что оно такое крохотное, с его ладонь. Оно стояло на тонких, как спички, ногах, лысый хвост вилял быстро-быстро, словно крутилась в воздухе черная бечевка. Костистый череп тыкался в прутья решетки, но все

— Ты моя хорошая, Лидочка! — вскричала Маня. — Как я рада тебя видеть, и ты тоже рада, я понимаю, понимаю! Насть, можно я ее подержу?

— Можно. Она уже и ест сама, и… остальное все тоже сама. От капельницы отключили, перевели на обычный корм, ну, только повышенной калорийности. Скоро можно будет забирать!

Очень осторожно и бережно Маня достала существо из клетки и прижала к себе, к своему необыкновенному платью.

— Ты моя хорошая, храбрая собака, — приговаривала Маня, одним пальцем поглаживая храбрую собаку по голове. Рукой ее нельзя было гладить, можно было только накрыть всю, целиком. — Ты почти поправилась, моя дорогая!.. Ты не сдалась, ты старалась.

Крохотным воробьиным языком так называемая собака лизала Мане лицо и пальцы. Время от времени она переставала лизать, запрокидывала голову, отчего сзади на черепе собирались мелкие морщинистые складки, и смотрела Мане в лицо, замерев.

— Дим, она поправляется! Ты понимаешь?

— Отчасти.

— Димка, она такая молодец!.. Она прорвалась из кольца блокады! И осталась жива!

— Что ты станешь с ней делать, Маня?

На такой глупый вопрос писательница даже отвечать не стала.

— Подержи одну секундочку, только осторожненько! Я телефон возьму, сфотографирую! Мы потом будем сравнивать, какой она была — и какой стала. И хохотать, и ужасаться!

И Маня сунула существо ему в ладони. Непроизвольно он взял.

Оно показалось ему очень горячим, словно температурным. Прохладными были только бумажки ушей и бечевка хвоста. Тонкие, как у рыбы, ребра ходили под кожей. Оно судорожно, верхом, дышало.

Майор испуганно прижал существо к футболке, опасаясь, что оно может как-то… сломаться у него в руках.

— Ты разве собака? — спросил майор, стараясь не разнюниться. — Ты же… непонятно кто.

Тут это самое непонятно кто неизвестно почему стало царапаться, словно намереваясь забраться ему на плечо.

Не понимая, что нужно, он подставил ладонь под костистый невесомый зад, приподнял, и Лидочка нервно лизнула майора в нос.

…Да чтоб вы все провалились к чертовой бабушке!.. Не нужно лезть к нему, лизать в нос, преданно заглядывать в глаза!.. Он терпеть не может маленьких собак, они все склочные, брехливые, трясущиеся! Он офицер, взрослый мужик, он вовсе не писательница Марина Покровская, с ее фантазиями и бурными проявлениями чувств!..

Когда писательница, с ее фантазиями и проявлениями, вернулась, майор сидел на колченогом стуле, прижимая крохотную собаку к щеке и закрыв глаза.

Та самозабвенно лизала ему лицо.

Маня постояла секунду в дверях, ничего не стала фотографировать и тихонько вышла, оставив их одних.

— Вот такие-то дела, — сказала она Вольке, который ждал в коридоре, очень строгий и серьезный, готовый ко всему.

Хлопнула дверь, и доктор Пушкин громко заговорил издалека:

— Писательница нарисовалась! Очухалась? Как твое горло?

— Я и забыла про него.

— Что такое с тобой, писательница? На бал, что ль, собралась?

— Новое платье купила! Знаменитый модельер пошил!..

— Медаль ему на грудь, модельеру, и благодарность в приказе!.. А твой где? Как это он тебя одну шастать отпускает?! Если б я был твой муж, глаз бы с тебя не спустил!..

— Мы вместе пришли! Он там… у Лидочки.

— Боец она, Лидочка эта твоя! Выжила, и, удивительное дело, после такой дистрофии даже без системных изменений! Печень в порядке, почки в порядке, сердце отличное! Кормить хорошо и гулять побольше, вот и вся недолга.

Пушкин подошел вплотную, придирчиво осмотрел Маню с головы до ног, задержался взглядом на шее, фыркнул носом и покрутил головой.

— Хороша! — заключил он и уселся за стол. — Коленку полечи, писательница, как врач тебе говорю. Пока молодая, нога просто ныть будет, а потом, к старости, начнешь всерьез хромать, оно тебе надо! Собаку сегодня не отдам, пусть еще пару ночей в стационаре поночует, для контроля. Или ты зачем явилась?

Из стационара вышел Раневский с собакой, которая лежала у него в выемке между плечом и шеей и старательно лизала ему ухо. Он держал ее правой рукой, а левой страховал, чтоб не упала.

— Во дает! — завидев майора, загремел доктор Пушкин. — Тебе кто позволил животное из стерильной обстановки выносить?! Ты у себя в управлении самовольничай, майор, а у меня нельзя! Неси обратно! Настя, кто разрешил?

— Товарищ полковник, — странным голосом проговорил Раневский, вцепившись в собаку. — Она там совсем одна сидит…

— А ты думаешь, я ей цыган с медведя'ми должен пригнать? Чтоб развлекали?!

— Товарищ полковник, разрешите мне ее на пять минут. На улицу вынести. На солнце. Пять минут. Можете засечь.

Пушкин замолк на полуслове, опять покрутил головой, с шумом выдохнул и сказал:

— Засекаю. Пять минут.

Маня вышла следом за Раневским.

Он пристроился на лавочку на самом солнцепеке. Собака сидела у него на ладони. Бумажные прозрачные уши трепетали и ходили ходуном, крошечный нос дрожал. Она изо все сил прижималась к Раневскому и щурилась на солнце.

Маня опустилась рядом.

— Как она выжила? — пробормотала писательница, не глядя на майора.

— Очень хотела выжить.

— Дим, я тоже хотела выжить. Когда осталась одна. Наверное, вот как эта собака.

— Я понимаю.

— Я жила… наперекор. Жила, просто чтоб не умереть.

— Я понимаю.

— Всех спасти нельзя, — продолжала Маня, уверен-ная, что он на самом деле все понимает. — Но ведь кого-то можно.

— Время! — крикнул от дверей Пушкин. — Давайте назад!.. Я вам ее отдам через два дня, тогда целуйтесь с ней сколько хотите!

После того как Лидочку вернули на место — она тотчас же принялась бегать по клетке и очень тихо, словно шепотом, вопросительно гавкнула. Маня вспомнила, зачем они пришли.

Вовсе не за собакой и разговорами о жизни!..

— Василий Иванович, помните, вы говорили, что знали обоих, Истомина и Звягина, его лучшего друга?

Доктор вдруг нацепил очки и по очереди посмотрел на обоих:

— Слух прошел, будто Толян погиб. А вчера моя Галина сказала, что Наталью, жену его, у них в доме прикончили. Вот прям на днях! Правда это?

Раневский кивнул.

— Так ты по этому делу здесь обретаешься?

— Так точно.

— А Леха при каких делах? Он давно уж умер, а где его жена, я знать не знаю.

— Василий Иванович, — горячо вступила Маня. — У вас не сталось никаких старых фотографий Истоминых? Может, свадебных? Или других… семейных?

— А тебе зачем, писательница?

…Не могла же она рассказать доктору… обо всем!

О подложной жене Паулине, которую назначили на эту роль «для раскрутки», о новой возлюбленной Соне Крузенштерн, о красных туфлях в гримерке, о «порше» с номерами «ТОЛЯН», об украденных семейных альбомах и о том, что кто-то прятался в иве!..

Доктор счел бы ее сумасшедшей и не поверил ни единому

Доктор жил в другом мире, где люди, солнце, собаки, горы, виноградники и ачма — все настоящее. Может, не всегда красивое, может, не самое идеальное, но — настоящее. Не имеющее отношения к жажде славы, миллионам подписчиков и криптовалютам.

И Маня соврала доктору. Это она умела.

— Я хочу написать об Истомине, — сказала она. — Историю его жизни. А для этого мне нужны какие-нибудь факты, вот, например, старые фотографии.

— А, — это доктору Пушкину было понятно, — поищу, должно быть, у жены где-то есть. Если чего, пришлю тебе. А ты чего-нибудь нарасследовал, майор?

— Да так, — отозвался Раневский. — Пока только подозреваемых вычеркиваю.

— Наташку жалко больно, — Пушкин вздохнул. — Ее-то за что? И Толян! Говорят, он в Москве большими делами ворочал, а там кто его знает… Такая хорошая у них семья. И парнишка неплохой. Сейчас у молодежи только и забот, что телефоны пялить, а он каждым летом то на бахче, то на винограде — зарабатывал все. Да они все работящие, Истомины.

— Работящие, — согласился майор неопределенно.

— Собаку раньше послезавтра не отдам, — напомнил доктор. — И все, что надо, купите! Корм щенячий, миски, одеялко потеплее. Ей сейчас сил набираться нужно.

Они вышли на пятигроский солнцепек и пошли по улице вниз, забыв, что где-то в кустах возле ветклиники осталась «Антилопа Гну».

Так они шли некоторое время, а потом Раневский спохватился:

— Маня, у нас же машина.

— Ну да, да.

…Что-то странное, до невозможности интимное то и дело происходило с ними в ветеринарной клинике. И причиной этого интимного оказывалась лысая дрожащая собака, которая не умерла, потому что очень старалась.

Маня видела картинку: майор сидит, скорчившись на стуле, прижав к щеке неведомое существо, и гладит пальцем тощий хребет. А потом несет существо на плече на солнце, на воздух, а доктор засекает пять минут.

И эта картинка намертво прилепилась к ней.

Должно быть, если б они прожили вместе лет сорок или пятьдесят, Маня узнала бы его хуже, чем за эти несколько визитов к непонятной собаке.

После собаки Маня чувствовала себя рядом с Раневским неловко, как будто только что подсматривала за ним в щелку, и подсмотрела нечто, вовсе ей не предназначенное.

А он был мрачен и неразговорчив.

— Куда поедем? — бодро спросила она, когда он завел мотор. — На свидание?

— Мань, мне нужно в местное управление. Я бы запросы кое-какие сделал.

Маня помолчала, собираясь с духом.

— Отвези меня к домику Лермонтова.

Страшно было вновь отправляться во «временной континуум», но выхода нет. Она должна узнать все до конца и в случае чего… помочь Мари спасти Мишеля.

Всех спасти нельзя, но кого-то можно.

…Ах да, она же и есть Мари!..

Майор притормозил перед калиткой, выкрашенной синей краской, горевшей под яростным кавказским солнцем. Возле каменного забора стояла толпа туристов, экскурсовод рассказывал, туристы вытягивали шеи, чтоб рассмотреть, что там, за забором.

— Почему тебя туда пускают? — вдруг удивился майор. — Музей закрыт, вон объявление.

— У меня большие связи, — объяснила Маня, выбираясь из машины. — И вообще, я влюблена в научного сотрудника Даниила, ты забыл.

И она пошла к служебному входу в своем новом великолепном платье, и он проводил ее глазами.

— Сегодня все решится, monsier Stolipin, вы говорите?

— Как бы не было поздно.

— Ах, негодный мальчишка. Хоть бы чуть остепенился, военный человек, герой.

Мари подслушивала под дверью отцовского кабинета.

— Что ж, и подробности известны?

— Известны, ваше сиятельство. Сегодня по моей просьбе секунданты приезжали мирить, но ни в какую. Де Гелль упорствует, а Лермат настаивает на принесении публичных извинений. Он же знал, кто на самом деле стрелял в саду у Лупеску.

Заскрипело кресло, Мари чуть отпрянула от двери, но тут же снова приникла.

— Мишеля можно понять. Он человек чести.

— Ежели бы он повременил самую малость…

— Да где же, он так горяч!.. А вы отчего тянете, Николя? Сами говорите — как бы поздно не было…

— Приказ задерживается, ваше сиятельство. Дороги плохи, дождь зарядил.

— Как же так, Нико! Дуэль должно остановить!.. Ежели де Гелль и впрямь такой стрелок, как о нем говорят, несдобровать нашему Мишелю.

В кабинете воцарилась тишина.

Мари впилась пальцами одной руки в ладонь другой.

— Место известно?

— У подножия Машука, там, где ручей на два рукава разделяется. Там довольно просторная и ровная поляна.

— И когда назначено?

— Завтра на рассвете, в шестом часу.

— И секунданты наверняка вам известны? Столыпин вздохнул, Мари услыхала этот протяжный вздох.

— Известны, ваше сиятельство. Однако назвать вам имена я, как вы сами понимаете, не имею права.

И опять тишина, скрип кресла, сипения чубука.

— Ежели Мишель будет убит, я себя не прощу, — вдруг неожиданно громко сказал князь. — И дочь не простит. Самое скверное, друг мой, что и тебя тоже не простит. Ах, если б не дождь, фельдъегерь с приказом уж давно был бы здесь.

Мари помедлила, немного подумала и пошла через залу, все более ускоряя шаг.

Если они не могут спасти Мишеля — офицеры, мужчины! — это сделает она.

Если не опоздает.

Маню трясло от напряжения, пальцы не слушались.

…Что дальше? Что дальше?!

Почему не показали, что произошло потом?!

Остановила Мари дуэль или опоздала?

И Столыпин! Отчего он медлит, если ему все давно известно? Друг он или враг?

Если враг — как это пережить Мари? Она же верит в него!

Маня закрыла крышку ноутбука и легла щекой на холодную поверхность. Руки сунула между колен, чтобы не тряслись.

Она писала полночи, потом, кажется, спала и опять писала.

Кажется, звонил Раневский и что-то ей говорил, но теперь не вспомнить, что именно.

Маня сидела так, пока металл под ее щекой не стал теплым и влажным, противным, а потом отправилась в душ.

Наверное, нужно позавтракать, хотя непонятно, который может быть час. Нужно вывести Вольку на променад. Нужно как-то собраться с силами, прежде чем вернуться обратно в «континуум» и… досмотреть до конца.

С полотенцем на голове Маня вышла из душа, повалилась на диван и закрыла глаза.

Сил не было никаких.

Посидев так какое-то время, она нашарила под подушкой телефон — она всегда засовывала его подальше, когда принималась писать, чтоб не отвлекаться, — и посмотрела сообщения.

«Если всю ночь писатель сидит за клавиатурой прилежно, значит, мысли его далеки и можно звонить без надежды. Эй, товарищ, добавь-ка огня в лихую свою прозу! За это получишь ты от меня два пирожка и розу!»

Романтический Раневский прислал романтические стишата.

Маня перечитала еще раз — вслух, — зажмурилась от счастья и перечитала в третий раз.

Ей никто никогда не

Маня немедленно сохранила послание в памяти телефона.

От Анны Иосифовны наконец-то: «Дорогая Маня, надеюсь, у тебя все в порядке и работа спорится. Как только будешь иметь хоть какое-то представление о сроке сдачи романа, сразу же позвони мне. Если тебе что-то нужно, сообщай, я все пришлю».

…Какие там сроки! Самое страшное еще впереди, и она понятия не имеет, как с этим справится.

От неизвестного абонента: «Уважаемая Мария, меня зовут Зураб, я продюсер программы „Страшный секрет“. Приглашаем вас в качестве главного героя…» Дальше Маня читать не стала и сообщение удалила.

От подруги Катьки: «Мань, ты где?»

От ее мужа Володи: «Мань, ты где?»

От доктора Пушкина: «Писательница, вот все, что у нас осталось, больше ничего не нашли. С приветом, Василий Иванович». И несколько приложенных фотографий.

Маня сразу же их открыла.

Они были плоховатого качества, переснятые с цветных бумажных фото. Краски давно выцвели, странно зазеленели, лица казались серыми.

Узнать никого почти нельзя.

Толян Истомин в сером жениховском костюме совсем на себя не похож, Маня поняла, что это он, только потому что — жених. Высокий худенький перепуганный парнишка с букетом гладиолусов наперевес стоит, вцепившись в руку невесты. Невеста в пышном платье с люрексом, с веночком белых бумазейных цветов на макушке, к веночку прикручена фата. Вид у невесты тоже перепуганный.

По обе стороны от молодых — друзья и родители.

Должно быть, вот этот плечистый, похожий на десантника, и есть Леха Звягин. Маня увеличила изображение, но стало только хуже.

Рядом с ним две девушки в розовых платьях — кто такие?.. Должно быть, с правой стороны та, что держит под ручку, жена, а рядом подруга жены или невесты.

Все остальные люди на фотографии — взрослые или даже пожилые — на роль друзей не подходят.

Следующий кадр традиционный — невеста расписывается в книге, жених смотрит, как она расписывается. Свидетели с застывшими лицами стоят рядом.

Потом какой-то пикник — костер, мангал, трава, горы. На корточках у мангала сидят Толян Истомин и тот самый, похожий на десантника, на головах у них поварские колпаки, надетые явно шутки ради, в руках у Толяна шампуры, а у Лехи — баклажаны и помидоры. И те же три девушки, что и на фотографиях из загса. Одна из них Наталья, жена Толяна, другая жена Лехи, та, что держала его под руку, и третья, неизвестная.

Маня опять увеличила изображение и опять ничего не рассмотрела.

Еще одна: по улице Пятигорска в шеренгу идут все те же девушки, и между ними Толян, очень веселый. Уже осень, деревья облетели, дождь моросит, девушки в одинаковых беретах. Должно быть, такие были в моде.

Маня вздохнула.

Нужно переслать майору. Хотя наверняка доктор Пушкин и ему отправил тоже.

Интересно, помогут эти фотографии хоть как-то, хоть куда-то продвинуться?..

Маня совершенно не представляла себе, как и куда можно продвинуться в этом непонятном, мутном деле, где всех жалко и никому уж точно ничем не поможешь — поздно.

Она стала одеваться и честно хотела новое платье оставить в гардеробе до… особого случая. Ну, в конце концов, ей же не шестнадцать лет, чтоб обновка приводила в бешеный восторг и заставляла, к примеру, летом надевать зимние сапоги просто потому, что они куплены!.

В этом платье хорошо пойти на бал или на свидание, которое все никак не состоится, а не просто гулять по улицам Пятигорска с собакой!..

Все это было верно и правильно, но рука как-то сама собой, как-то отдельно от Мани потянулась к платью, и вот оно уже скользнуло к ней, взлетело и легло по плечам и вокруг щиколоток самым правильным образом.

…Ну и ладно! Сегодня еще надену, а завтра уже оставлю, приберегу.

Волька в это время, не найдя себе более полезных занятий, вскочил на кресло, поставил передние лапы на письменный стол, поддал кувшинным рылом коробку с карандашами — Маня всегда возила с собой карандаши в коробках. Карандаши посыпались на пол, Волька соскочил с кресла и зарычал грозно.

— Ну ты даешь, — сказала ему Маня. — С ума сошел, что ли? Сдам тебя в собачий приют на перевоспитание!

Волька храбро напал на один из карандашей, загнал под диван и теперь пытался достать. Лапа в щель не пролезала.

Маня, кряхтя, нагнулась и стала собирать карандаши в коробку.

И вдруг… вспомнила.

Позабыв про карандаши и Вольку, она кинулась и открыла в телефоне фотографии.

И пролистала все подряд.

Ну конечно!..

Как же она сразу… не увидела!

Хотя лица так изменились, что узнать было почти невозможно!..

Третья девушка! Третья девушка на фотографиях была ей… смутно знакома.

Выходит, она жила здесь, знала Истоминых и Звягиных и даже дружила с ними!..

Маня закрыла файл, сосчитала до десяти и снова посмотрела.

Похожа, очень похожа!

Но ведь столько времени прошло. Ничего не стоит ошибиться.

— Я права или ошибаюсь? — сама у себя спросила она. — Не может быть, чтоб так просто!.. И коробка! Была же коробка, а я про нее забыла!..

Нужно срочно что-то делать. Поговорить с вдовой Звягина, Пушкин говорил, что она уезжала в Москву, возвращалась и снова уезжала. Ведь может быть так, что сейчас она как раз в Пятигорске?!

Маня принялась ожесточенно рыться в бумагах на письменном столе. У нее во время работы всегда скапливалось огромное количество разнообразных бумаг, бумажек, черновиков, клочков, обрывков, картинок, которые она рисовала в задумчивости.

Где-то здесь она записала адрес, по которому жили Звягины. Она вернулась из ветклиники и записала!..

Волька, обрадованный тем, что прощен за карандаши, вновь вскочил на кресло и помогал хозяйке искать, раскидывая то, что не раскидала она сама.

Вот, наконец-то! На обороте рисунка с горбатой горой и корявым деревом было записано: «Первомайская, 13».

Маня схватила листочек, затолкала в сумку, вязанную крючком, велела Вольке сидеть тихо, всех впускать и никого не выпускать, и выскочила за дверь.

Ей повезло, такси оказалось прямо у дверей «Лермонтовских ванн».

Майору она звонила всю дорогу до Первомайской.

«Аппарат абонента выключен, — сообщал ей бесчувственный голос в телефоне, — или находится вне зоны действия Сети».

В конце концов Маня сунула телефон туда же, к картинке с адресом, и стала гадать: застанет она вдову Звягина или нет?

Та ведь и впрямь давно могла навсегда переехать в другой город.

…Мне гадания запрещены

— В гости едешь, такая красивая? — спросил таксист, поймав ее отражение в зеркале заднего вида. Он сидел, положив локоть на опущенное стекло водительской двери, по салону гулял горячий пятигорский ветер.

— По делу, — насупилась Маня.

Разговаривать с таксистами она опасалась — по московской привычке.

— Ай, какая нарядная, и по делу, — посочувствовал таксист. — Гостишь у нас?

— Гощу, — очень строго ответила Маня.

— Ай, маладец, у нас хорошо гостить! А покушать вкусно знаешь где?

— Знаю.

— Ресторан «Горы-Долы» знаешь?

Маня промолчала. Совсем плохо дело, раз уж таксист про рестораны заговорил!

— Захочешь покушать по первому разряду, езжай в «Горы-Долы»! Вызывай дядю Анастаса, мигом довезу! Вот визитка моя, возьми, девушка красивая. А сейчас приехали уже, выходи!

Маня выскочила из машины, неловко подвернула левую ногу, чуть не упала.

И посмотрела вслед таксисту, бодро помчавшему вниз по улице.

…Оказывается, ничего страшного и нет. Оказывается, таксиста зовут дядя Анастас, и он может запросто отвезти Маню в хороший ресторан «Горы-Долы», вот же и телефон!

У Маня сразу улучшилось настроение, она как-то свободно вздохнула, поправила свое необыкновенное платье, прищурилась на солнечное марево в резной зелени каштанов и неторопливо пошла вдоль забора.

Калитка оказалась не заперта.

…Что это может означать? Что хозяйка дома или, наоборот, давно уехала и дом брошен? Впрочем, вряд ли дом в Пятигорске мог быть просто так брошен! Если хозяйка уехала, дом наверняка продала.

Тесный дворик оказался сух и сожжен солнцем, никакого буйства цветов, как у Натальи Истоминой. Пыльная дорожка упиралась в крылечко с одной ступенькой. Дверь в дом закрыта.

Должно быть, никого.

Маня шагнула на крылечко и постучала — звонка не было. От стука на секунду примолкли бесконечно трещавшие цикады.

Ни на что не надеясь, Маня постучала еще раз.

Дверь распахнулась.

— Ко мне? — спросила высокая крепкая дама. — Из земельного комитета?..

И тут Маня поняла, что… во всем ошиблась.

— Зачем вы ко мне пришли?

— Я… случайно. Я не знала.

Женщина пропустила Маню в дом и закрыла за ней дверь. Помедлила и заперла на замок.

— Ну, проходите, раз пришли.

Маня оказалась в тесной кухне, заставленной кастрюлями и тарелками — даже на подоконнике были тарелки и кастрюли.

— В залу проходите.

«Зала» была, пожалуй, немногим больше кухни и тоже вся заставлена, закидана и затоплена вещами. На диване было расчищено место — прямо посередине, можно сесть. И еще был стул, тоже пустой. Все остальные завалены барахлом — одеждой, перевязанными пачками газет, рваными деревенскими ковриками, подушками с пролезающим поролоном.

— Красиво у меня? — спросила женщина. — Богато?

Маня оглянулась. Она не знала, что делать.

— Да ты садись, садись, дурочка. Зачем тебе в голову стрельнуло меня искать?..

— Я… перепутала, — призналась Маня и сухо сглотнула. — Я смотрела старые фотографии, и там были три девушки. Одна Наталья, жена Толяна, и две другие.

— Так и есть. Две другие — я и сестра Леши, мужа моего покойного.

— Я подумала, что Леху Звягина на свадебных фотографиях под руку держит жена. Я узнала третью девушку, но подумала, что она просто… подруга. И приехала к жене спросить о той, которую узнала.

— А узнала-то ты меня, — сказала женщина задумчиво. — И жена-то, оказывается, я! А под руку его сестра держала!

— Я не знала, — пробормотала Маня.

— Плохо твое дело, — согласилась женщина. — Ну, что делать станем? Ты ж писательница знаменитая. Я твои книжки с удовольствием почитываю. Складно у тебя получается.

— Спасибо.

— Не на чем.

— Это вы… их обоих, да? — собравшись с духом спросила Маня.

— Выходит дело, я.

— А… зачем? Вы же столько лет дружили!

— А толку-то мне от дружбы этой? Любоваться, как Толян богатеет с каждым днем, по девкам шастает, из телика не вылезает, какие-то там шоу ведет! А мой муж давно в могиле!..

Маня выпрямилась.

— Но вы же не могли… убить просто так?! Чтоб не смотреть, как он ведет шоу! Вы же целую операцию провернули! Уборщицей к нему в программу устроились, выбрали подходящий момент, когда он в гримерной один остался, задушили! А за стенкой толпа людей! Как вы не побоялись…

Телевизионная уборщица Конкордия Ивановна, которая все приставала к директору программы с какой-то коробкой, в которую набросали мусор, махнула рукой:

— Да чего там бояться-то! Я Толяна со школы знаю! И про давление его знаю, Наташка мне в свое время все уши прожужжала: давление, мол, у него, таблетки принимает!..Так я зашла потихоньку в гримерку, когда он в студии торчал,ему в чай и метнула таблеток этих! А когда зашла, он уж лежит, бороду задрал, потный, морда красная вся. Ну, я и… придушила его до конца. А чай свежий налила, чтоб какая экспертиза не прикопалась, чайник и чашку ополоснула.

Конкордия засмеялась и добавила доверительно:

— Экспертиза-то и впрямь не прикопалась! Уборщицам на телике вход в гримерки к ведущим строго-настрого заказан, мы ж не люди, нам в помойке место, у ведра помойного, нам к благородным нельзя! Им чаи-кофеи администраторы носят. А Толяну и те ничего не носили, он чай себе сам варил, из своих банок заварку сыпал! Я один раз глянула, на банке ценник — тыща восемьсот рублей! Вот это чай, вот это я понимаю! Вот как богатые и знаменитые живут!

— Вы работали в программе, и он вас не узнавал?!

Конкордия засмеялась:

— Да что ты, дурочка! Им разве до уборщиц есть дело?! Вот тем всем?! Да они плевать на нас хотели! Мы пустое место, никто! Не люди даже, а так, швабры ходячие! Толян в мою сторону и не взглянул ни разу! Ни разочка! А я волосы покрасила, косынку навязала, стрелки нарисовала. Где ему узнать-то! И съемка эта поганая мне на руку сыграла, народу тьма, массовка, в лицо никто никого знать не знает. Я сделала свое дело, да и вышла потихоньку и давай дальше пол скрести. А потом! — Конкордия засмеялась. — Потом веселье началось! Менты приехали, всех в студию загнали, давай документы проверять! Да ты ж там была, все видела.

— Но… зачем? — повторила Маня. — Зачем вы его убили? И потом еще Наталью!..

— А ты, копуша, копала и не раскопала?..

— Да ничего я не копала! — сказала Маня в сердцах. — Я сначала подозревала Соню Крузенштерн, ну, чьи туфли!.. Потом Паулину, которая была подложной женой!..

Конкордия покатилась со смеху.

— Да на что эти проститутки годятся?! Только воду мутить да головы мужикам дурить! А еще выделываются, носы морщат, если мимо ведро с тряпкой тащишь!.. Шлюшки не могут ничего, что ты! Трусливые они, да и мозги

— Зачем?! — в очередной раз повторила Маня.

— А затем, что Леша-то мой помер, а Толян в гору пошел. Уехал, бросил тут все, ничего ему не надо! Зажил в Москве этой поганой, как падишах — с наложницами, со слугами!..

Маня перебила:

— Вы что, ему отомстить решили? За широкую жизнь?

— Сдался он мне, мстить еще! Нет, поначалу я, конечно, обижалась маленько — все у них так хорошо, загляденье просто! Наташка как увидит меня на улице, так давай языком чесать, как Толян в Москве устроился, как его в кино снимают, как он кулинарию свою выделывает, а все ахают. Ресторан, мол, свой вскоре откроет!.. А Леша-то повар не хуже был, может, и получше, а вот не пробился! И умер от сердца!.. — Конкордия вздохнула. — А потом бумага пришла из земельного комитета.

Эта бумага из земельного комитета была полной неожиданностью. Маня переспросила:

— Какая бумага?

— Официальная, на мое имя. Я же мужу своему полная наследница получилась. А в бумаге указано, что земельный участок, кадастровый номер такой-то, принадлежащий мне, как полной наследнице, выкупается под строительство по рыночной цене!

— Господи, что за участок?!

— Леша с Толяном ресторан собирались открывать. На двоих, чтоб все поровну!.. И купили землю, давно, лет двадцать назад. Я помню, мы еще у родителей наших деньги занимали, своих не хватало! Леша говорил, земля бесценная, в центре города, место отличное, ресторан построим — загляденье! Да ее и продавали-то только потому, что собственника, бандита какого-то, застрелили, и жена все распродавала спешно!..

Маня вскочила с места и стала ходить, лавируя между стульями, столом и кучами барахла.

— Так, — сказала она в конце концов. — Участок в центре. Выкупается по рыночной цене. И большие деньги предлагают?

— Тебе такие и во сне не снились.

— И вы не захотели делиться?

— Еще мне с ним делиться не хватает!..

— Но у Толяна осталась жена. Ее вы тоже убили, понятно. Но ведь есть еще сын, и вообще, как его доля может принадлежать вам?!

— А она мне и принадлежит, — ответила Конкордия, пожалуй, с гордостью. — Всю землю тогда на Лешу оформили! Всю, до последнего квадратного метра! Когда сделку заключали, Толян паспорт потерял! Приехал на сделку, а паспорт тю-тю!.. Вот на Лешу все и оформили!..

— Так зачем убивать?! — закричала Маня. — Если земля эта и так ваша, Конкордия Ивановна?! И все деньги за нее ваши!..

— А тут я не виновата, — неожиданно заключила Конкордия. — На мне никакой вины нету. Тут нотариус виноват.

— Какой еще нотариус?!

— А тот, который землю оформлял тогда, двадцать лет назад! Леша с Толяном друзья были, водой не разольешь, ну, и молодые совсем! Им вообще наплевать было, на кого землю запишут. А нотариус, маленький такой старикашка, въедливый, прожженный, видать, и говорит: это сейчас вам все равно, молодые люди, а потом, не ровен час, поссоритесь, как землицу делить станете? Ну, они в смех, конечно, как же, поссорятся они, держи карман шире! А старикашка говорит: нет, ребята, вы в равных долях деньги вносите, и мы это сейчас зафиксируем на бумаге.

— И зафиксировал? — уточнила Маня.

— Ясное дело! Земля оформлена на Лешу, но Толян имеет право, согласно документу, свою долю истребовать по необходимости.

— И вы задушили его, чтоб он… не истребовал свою долю.

— Мне с ним делиться без надобности.

— И Наталью пришлось убить, чтобы она тоже… ничего не получила.

Конкордия вздохнула и погладила жилистой рукой собственную коленку.

— С Натальей у меня случайно в тот раз вышло, — сказала она с сожалением. — Я толком не придумала, как мне ее… из дела удалить. Ну, присматривала за домом потихоньку, думала, может, какой несчастный случай подстроить. Она вечно в огороде своем торчит, может, солнечный удар или еще что. А тут ты нарисовалась, как назло. Я разговор плохо слышала, только и расслышала: альбомы, альбомы… И сообразила — на ихних фотографиях везде мы с Лешей, ты увидишь и узнаешь меня! Я в дом зашла с заднего выхода, поднялась наверх, чтоб забрать фотографии. Мы у них в доме каждый угол знаем! Только вытащила альбомы, тут Наташка по лестнице пятками стучит. Ну, я и толкнула ее. Она упала и померла.

Маня все ходила, неуклюже огибая вещи.

— Зачем же убивать? — спросила она и остановилась. — Ну, половина! Наверняка это много! Ведь вы ничего не знали об этих деньгах до тех пор, пока вам не пришла бумага из земельного комитета!.. Их как бы не было! Наверняка вы и про участок не вспоминали.

— Не вспоминала, — призналась Конкордия.

— А тут вам предлагают огромную сумму! Просто так. И неизвестно, стал бы Толян свою долю требовать или нет! Он, скорее всего, про участок тоже думать забыл.

— Сразу бы вспомнил, как деньги предложили! Не стану я ни с кем ничего делить! Если я полная наследница, так и должно быть!

— Да ведь вам только половина принадлежит! А остальное Толяну.

— А теперь все мне.

Маня задрала на лоб очки и потерла лицо руками.

— Ребенка без родителей оставили, — тихо сказала она.

— А мне что за дело. Не мой ребенок-то.

Сделалась тишина. Слышно было, как на кухне мерно капает из крана вода.

— Я вспомнила только сегодня, когда стала собирать с пола карандаши. Карандаши рассыпались, я взяла коробку и стала собирать. И вспомнила… вас. Вы собирали мусор в коробку.

— В ней туфли были, — объяснила Конкордия злорадно. — Толян очередной своей шлюхе туфли купил. Ну, та на радостях сразу их на ноги прицепила, примерила, а коробку в коридор выставила, видать, после съемки сразу напялить собралась, дура. Вдвоем они в гримерной сидели, а я под дверью подслушивала. И она, такая, говорит ему: я сейчас буду твою поклонницу изображать! Стану к тебе за автографом рваться, а дураки телевизионные меня не пустят. А после программы мы с тобой всех обескуражим! Я из зрителей выскочу и при всех тебя расцелую. Небось охранники меня прогонять станут! А камеры-то ихние не сразу выключаются, еще и на камеру нас снимут! А я потом у себя на страничке выложу! Будет миллион просмотров!

— И Толян согласился?

— Да он заржал, как конь, и говорит: хорошо, мол, придумано, смешно! Только я еще смешнее все придумала.

Конкордия помолчала и добавила с сожалением:

— Зря ты меня вспомнила, дурочка. Очень напрасно.

Маня взялась

— Вы хотите… меня тоже?..

— А что с тобой делать? Ты небось сразу куда надо кинешься, доносить.

— Вы подумайте сначала, — предложила Маня, лихорадочно соображая, что теперь делать. — Майор Раневский ведет дело, он мой друг, он знает, что я к вам пошла.

— И чего? Пошла, да и не пришла.

— И фотографии! У Василия Ивановича Пушкина старые фотографии сохранились, а на них — вы!

— И чего? Там еще сестра-покойница, тетки, дядья, друзья-приятели разные.

— Но я же вас узнала!

— А кто меня еще узнает? Майор этот твой паспорт мой видел, да и отпустил восвояси. Да и по паспорту я никакая не Звягина, я в замуже фамилию не меняла. В Москву не вернусь больше. Получу денежки свои, да и заживу вон в Сочи как царица!..

— Он поймет, что я догадалась! И что вы меня… убили!

— Ничего он не поймет, где ему. Вон Толян меня сколько времени не узнавал! И этот твой майор не узнает. Да ты ему сейчас записку напишешь.

Маня, так и не придумавшая, что делать и как спасаться, замотала головой:

— Ничего я не стану ему писать!

Конкордия быстрым, властным и сильным движением притянула Маню к себе. В руке у нее откуда-то взялся нож, длинный, страшный.

Лезвие кольнуло Маню в шею.

— Доставай телефон и пиши, — распорядилась Конкордия деловито.

Чувствуя, как нож впивается все глубже, Маня потянулась к сумке и вынула телефон.

По шее потекло горячее.

— Платье испорчу, — пробормотала она.

— Да что платье, не жалей! Оно тебе все равно без надобности. Ты пиши давай.

Эта женщина так… уверенно и буднично распоряжалась, так уверена была, что вскоре все будет кончено, так ловко и умело держала нож, и на Маню напал столбняк.

Она перестала соображать и сопротивляться, даже мысленно.

Достала телефон, нажала кнопку. Озарился экранчик с портретом ее собаки.

Вольку сдадут в приют. Лидочку заберет майор. Он ее полюбил, Лидочку.

— Пиши! Как звать друга-то?

— Дмитрий.

— Так и пиши: Дима, срочно улетаю в Москву. Написала? У тебя наверняка муж есть. Вы же все одинаковые, проститутки-то, что писательницы, что актрисы, все многостаночницы! Есть муж? Как звать?

— Алекс, — выговорила Маня.

— Так и пиши: Алекс заболел, мне нужно вернуться. Написала? Дальше пиши: встретимся в Москве в пятницу, я тебе позвоню. Отправляй и давай сюда телефон.

Как только сообщение мигнуло и появилась галочка, означающая отправление, Конкордия вырвала его у Мани и бросила в ведро с водой, стоявшее у самой двери.

В ведре мокла отвратительная тряпка.

Телефон булькнул и утонул.

— Ну а теперь пойдем.

— Я не пойду. Я не могу.

— Так не в зале же пакостить! Давай-давай, ступай!..

На белую вышивку платья спереди капнула черная капля, потекла и оказалась красной. Маня проводила ее глазами.

Нож ввинчивала все глубже, но никакой боли она не чувствовала.

Странное дело.

Только очень звенело в ушах.

Конкордия сзади схватила ее за волосы:

— Иди, говорю! И чтоб никаких обмороков или воплей! Вон в сарайку! Тут пара шагов.

— Меня найдут, — пробормотала Маня. — Не надо…

— Никто тебя не найдет. Я тебя свинкам скормлю. Они всеядные, свинки-то. За милую душу сожрут. А что не сожрут, оставят, то в отхожее место.

Перед глазами у Маня возникла щелястая стена сарая, за которой раздавалось жирное хрюканье и слышалась возня.

Конкордия распахнула дверь в темноту и вонь.

— Туда ступай! — и она сильно толкнула Маню вперед.

Маня упала на колени в навоз и солому, боль в левой ноге ударила ей в мозг, и она очнулась от обморока наяву.

Обеими руками она зачерпнула навоз и что есть сил метнула Конкордии в лицо, потом поползла и дернула ее за ноги.

Та нелепо взмахнула руками и стала валиться на спину.

Свиньи заволновались и начали наступать.

Маня вскочила, перепрыгнула через Конкордию. Зацепилась за что-то подолом платья, рванулась и побежала к калитке.

Словно в кино, калитка распахнулась ей навстречу и показался человек, самый обыкновенный человек в светлой рубашке и темных брюках.

— Она в сарае, — сдавленно выговорила Маня. — Она меня убьет. И скормит свиньям.

— Что ты, девушка красивая, — сказал человек в изумлении, — ай ты грязная какая! Что случилось с тобой?..

В мгновение ока выжженный пятигорским солнцем двор наполнился людьми. Коротко взревела и умолкла сирена.

Маня опустилась на какую-то колоду, не удержалась и опрокинулась на спину. Ее схватили за руки, стали тянуть, она принялась вырываться изо всех сил.

— Маня, чтоб тебя! — заорал ей в лицо майор Раневский. — Ты дура! Ненормальная дура! Я же тебя предупреждал!

— Димка, я все перепутала…

— Молчать! Рот не разевать! Я говорил — кто два раза убил, в третий тоже убьет, легко! Куда тебя понесло одну!

— Я же тебе говорю!

— Молчать! Если б я под твоей дверью Анастаса не поставил дежурить, ты бы уже там валялась в свинарнике с перерезанным горлом!..

И тут майор натурально завыл, задрав голову, саданул кулаком в стену дома.

Посыпалась штукатурка, и дом, кажется, покачнулся.

— Ты так громко не кричи, товарищ майор, — произнес знакомый голос. — Девушку красивую не пугай совсем. Пусть лучше доктор девушку полечит.

Тут рядом с Маней оказался еще один человек, в зеленой медицинской робе. Он присел перед ней на корточки, зачем-то посветил фонариком в глаза, Маня зажмурилась и стала отворачиваться, пощупал пульс и уставился на ее шею, из которой все еще текло и капало на платье.

— Ну, здесь зашивать придется. Встать можете?

— Могу, — подтвердила Маня и осталась сидеть.

— Маня, нужно встать.

— Кажется, я не могу.

— Давай вот так, обними меня за шею и потихонечку. Давай, давай, старайся.

Потом ее куда-то везли, и дядя Анастас всю недолгую дорогу рассказывал ей, как в прошлом году ездил к себе в станицу и как там праздновали свадьбу племянника.

Маня слушала с интересом.

В приемном покое ее переодели в неудобный халат с завязками на спине, и тут Маня увидела на полу свое… необыкновенно прекрасное платье.

Оно было порвано, в крови и грязи, с прилипшей кое-где соломой.

— Платье, — горлом пискнула Маня и зарыдала. — Платье пропало!..

Она рыдала громко и отчаянно, от страха, от горя, от жалости к себе.

Она рыдала по убитым, по погибшему платью, по Диме, который накричал на нее.

Она рыдала и не могла остановиться, пока ко рту ей не сунули чашку с мутным питьем, и она залпом выпила, понимая, что питье должно помочь, остановить рыдания.

Рядом стоял Анастас и гладил Маню по грязным волосам.

А потом она заснула и больше ничего не помнила.

На этот

На этот раз она не звала майора с собой, но майор сказал, что одну ее никуда не пустит.

Даже в Цветник на променад.

Даже в филармонию на концерт.

Даже к доктору Пушкину за собакой.

И объявил, что у нее домашний арест.

Не то чтоб Маня была согласна на арест, но понимала его страх. Она сама была перепугана до смерти.

В конце концов, никто и никогда не резал ей шею ножом!..

Они прошли через залитый солнцем пустынный дворик и немного посидели на тюках тростника.

— Мы сможем всем рассказывать, что сидели на крыше домика Лермонтова, — вспомнилось ей. — В следующий раз ее будут менять только через сто лет.

Даниил встретил их на крыльце.

— Я рад, что вы часто заходите, Марина, — сказал он галантно. — Значит, вам тут хорошо.

— Это Даниил, — представила Маня. — Он здесь научным сотрудником. Я тебе, помнишь, рассказывала?.. Он дал мне ключ, и я могу выходить на террасу. А это майор Раневский Дмитрий Львович.

— Проходите, — пригласил Даниил. — Экскурсий сейчас нет, но директор разрешил Марине посещать музей.

Нагнув голову, Раневский зашел следом за Маней в тесные и прохладные комнаты. С улицы, после пылающего, раскаленного солнца, здесь было темновато.

— Вот здесь они и жили, Лермонтов и Столыпин, — проговорил Даниил. — Туристы всегда удивляются, что так тесно. Но домик считался хорошей квартирой, лучше многих пятигорских того времени!.. Вот здесь гостиная, они в карты тут играли, гостей принимали. А дальше кабинет.

Раневский посмотрел: небольшая комнатка со столом, диваном и книжным шкафом.

В книжном шкафу всего несколько книг.

— Здесь книги, которые Лермонтов написал на Кавказе. Мы собрали все.

— Их мало, потому что он погиб очень рано, — вступила Маня. — Ничего не успел. Очень мало написал. Представляете, если б здесь все было заполнено его книгами? Мы бы по-другому жили! Правда по-другому.

Она вздохнула и посмотрела на почти пустой книжный шкаф:

— Зачем Мартынов его убил? Мог ведь мимо выстрелить. Почему Столыпин не остановил? Он же все понимал…

Даниил улыбнулся:

— Вы же знаете! Это долгая история, в ней до сих пор разбираются исследователи. Так… сложилось. Офицеры, молодые люди, поссорились, и кончилось… трагедией.

— Мы выйдем на террасу, можно? — спросила Маня.

Одна трагедия, случившаяся здесь, в этом Пятигорске, закончилась, и ей обязательно нужно было знать, чем закончится вторая, случившаяся с Мари там… в другом Пятигорске.

— Конечно, конечно, — согласился Даниил. — Ключ у вас есть. А мне статью нужно отправить.

— Дим, ты можешь не ходить, — сказала Маня, вставляя ключ в замок. Дверь никак не открывалась. — Подожди меня на улице.

Она очень храбрилась.

— Я понял. — Он забрал у нее ключ, повернул и распахнул дверь.

В лицо ударил солнечный свет.

Маня зажмурилась, изо всех сил приготовилась — и шагнула.

Лошадь вынесла ее к поляне у подножия хмурой горы, закрытой облаками и залитой дождем.

Рассвет только занимался, и Мари почти ничего не видела.

Она вообще плохо видела в сумерках, и брат дразнил ее «старой курицей».

Она разглядела в дожде очертания повозки, а за ней, кажется, еще одной.

Лошади переминались с ноги на ногу, бренчали сбруей, потряхивали ушами.

Ветка хлестнула по лицу, половина косы из расстроившейся окончательно прически упала ей на спину.

Мари подскакала к повозкам.

Рядом никого не было.

Она привстала в стременах, стала оглядываться, пытаясь понять, куда дальше, страшась услышать выстрел.

Выстрел будет означать, что все кончено!..

Послышался топот, словно следом за ней на поляну выскочил целый кавалерийский отряд.

— Туда! — раздался знакомый голос, и всадники пролетели мимо, забирая влево.

— Господи помилуй, — пробормотала Мари. — Господи помилуй! Господи помилуй…

Она повернула и погнала свою лошадь следом за кавалькадой. Дождь усилился.

Весь отряд, пролетев поляну, оказался в невысоких зарослях, легко преодолел их и выскочил на просторное ровное место.

Под деревьями жались какие-то люди, дуэлянты стояли у барьера, секундант занес руку — вот-вот подаст сигнал сходиться.

— Не-е-ет! — закричала Мари изо всех сил. — Остановитесь! Нельзя!..

Дуэлянты и секундант оглянулись в изумлении, замешкались, и тут всадники начали соскакивать с коней.

Тот, что командовал, почти бегом подбежал к одному из стрелявшихся.

— Господин де Гелль, — проговорил он громко и откинул с головы башлык. — Вы обвиняетесь в шпионаже и заговоре против Российской империи. Военным комендантом мне поручено произвести арест и доставить вас для допроса. Господа, заберите у него оружие.

Де Гелль сделал шаг назад, начал возмущенно кричать по-французски, размахивая пистолетом.

Мари закрыла глаза.

Когда она вновь их открыла, де Гелля под руки уводили с поляны.

Мишель сидел в мокрой траве, закрыв глаза и подставив лицо струям дождя. Под деревьями о чем-то ожесточенно спорили.

Княжне протянули руку и помогли спуститься на землю.

— Я же просил вас не беспокоить себя понапрасну, — тихо проговорил Столыпин. Он вновь накинул башлык, по нему катилась вода. — Барышня на дуэли на рассвете, какой скандал.

Ей показалось, что он улыбается.

— Вас замуж не возьмут с эдакой… подмоченной репутацией, — и он осторожно коснулся ее волос.

Она не смотрела на него, только на Мишеля.

— Вы знали, что де Гелль — шпион и мерзавец и ни слова мне не сказали, даже не намекнули, Нико. И о том, что готовится арест, не сказали!..

— Он был бы арестован нынче же и не столь… театрально, Мари. Но вмешалась эта нелепая дуэль.

— Вы могли опоздать.

—Выне могли, — мягко произнес Столыпин.

— Что же теперь будет, Нико?

— Все пойдет как прежде, Мари. Юлия призналась в убийстве мужа, вы знаете. С Мишеля сняты все обвинения. Поручик Лермат представлен к награде и получит ее! Ваш батюшка об этом позаботится, да и я со своей стороны приложу все усилия.

— Вы все знали, — повторила Мари. — Ах, боже мой… Я вас в самом худшем подозревала. В предательстве.

— Напрасно. Я отведу вас к Мишелю.

Мари покачала головой:

— Я устала, Нико. Так устала, что никого не хочу видеть.

— В таком случае я провожу вас домой.

Он скинул башлык и протянул ей руку.

Княжна наконец-то взглянула ему в лицо.

И поразилась так, что чуть не упала в обморок.

— Димка, — спросила она. — Как ты здесь оказался?..

Маня выдернула у Раневского свою руку.

— Ты что, был там?! Со мной?!

— Не знаю, — признался он растерянно. — Дуэль, гора. Арест. Где-то я точно был. Что с нами случилось, Маня?..

— «Временной континуум», — объявила она совершенно серьезно. — Дыра во времени. Ты

— Ты остановила. Ты же… первая прискакала. Я с ума сошел, да?!

— Нет. Я не знаю. Пойдем отсюда.

Один за другим они вернулись в дом, и Маня заперла замок.

— Как вы быстро! — удивился Даниил. — Я и уйти не успел!

— Я хочу вернуть вам ключи, — проговорила Маня. — Я уже почти дописала роман, и… пора уезжать. Мы в следующем году опять приедем. Или зимой.

Раневский молчал и смотрел куда-то в стену.

Даниил забрал у Мани ключи и улыбнулся хорошей улыбкой.

— Конечно, приезжайте! Мы всегда рады. Уже и крышу сделают новую. Хотя, с другой стороны, народу будет полно, у нас всегда много экскурсий. Это сейчас затишье, из-за крыши.

Раневский молчал и не оборачивался.

— Вас книги интересуют?.. — спросил Даниил у спины майора. — Он ведь очень много и серьезно работал. Особенно после дуэли, которая не состоялась. Должно быть, вдруг понял, что все может внезапно закончится. У него и романов-то серьезных не было, после того как княжна Васильчикова вышла замуж за Николая Столыпина.

Раневский быстро притянул Маню к себе и кивком головы показал на книжный шкаф. Он смотрел на него, не отрываясь.

Маня тоже посмотрела.

И ахнула.

И этот шкаф, и два соседних были сверху донизу заполнены книгами.

THE END