Тени прошлого

Имя Демона

Дорога на север оказалась длиннее, чем они помнили.

Когда они шли на юг, спасаясь от погони и демонов, каждый шаг приближал их к надежде, к теплу, к покою. Ноги сами несли, сердце билось ровнее с каждым пройденным лигой, воздух становился слаще, солнце ярче. Даже усталость была другой — не выматывающей, а почти приятной, потому что вела к цели.

Теперь все было иначе.

С каждым шагом на север небо темнело, воздух становился холоднее и тяжелее, словно сама природа сопротивлялась их возвращению во тьму. Кэтчер ловил себя на мысли, что ноги будто наливаются свинцом, что каждый переход дается все труднее, хотя дорога была та же самая, по которой они недавно спустились.

— Ты чувствуешь? — спросила Лисса на третий день пути, когда они остановились на привал у подножия знакомого перевала.

— Что?

— Воздух. Он другой. Тяжелый. Как перед грозой, только гроза не приходит.

Кэтчер прислушался к себе. Действительно, дышалось труднее, хотя высота была та же, что и неделю назад. В висках немного давило, а в груди поселилось неприятное, тянущее ощущение, похожее на тревогу.

— Чувствую, — признался он. — Думаешь, это из-за фон Айха?

— Не только. — Лисса сидела на камне, глядя на заснеженные вершины, и лицо ее было задумчивым, почти отрешенным. — Торвальд всегда был проклятым местом. Еще до Инквизиции, до демонов, до всего. Там, где построен город, раньше было капище. Древнее, страшное. Люди приносили жертвы, чтобы умилостивить тех, кто живет внизу.

— Откуда ты знаешь?

— Мать рассказывала. Она родилась недалеко от Торвальда и знала все старые легенды. Говорила, что под городом — сеть пещер, таких глубоких, что дна никто не находил. Там живут тени. Не демоны, не духи, а что-то другое. То, что было до людей.

— И фон Айх теперь с ними связался?

— Похоже на то. Он не просто демонов впустил — он открыл дорогу для тех, кто древнее демонов.

Кэтчер помолчал, переваривая информацию. Потом спросил:

— А твоя мать... она знала, как с ними бороться?

Лисса покачала головой.

— Она знала, как не пускать их. Как держать границу. Но бороться... это невозможно. Их нельзя убить, потому что они никогда не были живыми в нашем понимании. Их можно только запечатать. Или договориться.

— Договориться с тенями?

— С тем, что за ними стоит. С тем, у кого есть имя.

Она помолчала, потом расстегнула ворот рубахи и достала амулет, который дал Мортус — тот самый, принадлежавший ее матери. На серебряной цепочке висел небольшой диск из темного металла, покрытый странными символами, похожими на те, что Кэтчер видел в подземелье Хозяина Бездны, но тоньше, изящнее, словно писаные другой рукой, другой эпохой.

— Я все пытаюсь понять, — сказала Лисса, вертя амулет в пальцах. — Здесь есть знаки, которых я не знаю. Очень древние. Старше всего, чему меня учили.

— Может, Моргана знала бы?

— Может. Но Моргана ушла. Искать ее сейчас — потерять время.

Кэтчер подсел ближе, всмотрелся в символы. Один из них показался ему смутно знакомым.

— Постой, — сказал он, всматриваясь. — Этот... я видел такой в Торвальде. В старых книгах, в библиотеке Трибунала. Там был раздел с запретными текстами, которые даже инквизиторам не разрешали читать без особого разрешения. Я заглядывал туда пару раз — по долгу службы, когда искал описание ритуалов. Там были такие же знаки.

— Ты помнишь, что они означают?

— Нет. Но могу вспомнить, если увижу снова.

— Значит, нам нужно в библиотеку.

— В Трибунал? — Кэтчер усмехнулся. — Мы идем в логово фон Айха, а ты хочешь заодно в библиотеку заглянуть? Как на экскурсию?

— А что? — Лисса пожала плечами. — Все равно идем туда. Почему бы не совместить?

— Потому что там будет полно его людей. И демонов. И ловушек.

— Значит, будем осторожны.

Кэтчер посмотрел на нее и понял, что спорить бесполезно. Когда Лисса что-то решала, переубедить ее было невозможно.

— Ладно, — вздохнул он. — Сначала библиотека. Потом разберемся с фон Айхом.

Она улыбнулась, спрятала амулет и поднялась.

— Идем. До темноты нужно перевалить.

Они пошли дальше. К вечеру перевал остался позади, и они снова вошли в зиму. Снег, ветер, холод — все вернулось, как будто они и не уходили на юг. Только теперь в этом холоде чувствовалось что-то еще — не просто стужа, а живая, враждебная сила, которая следила за ними, дышала в спину.

— Он знает, что мы идем, — сказала Лисса, когда они разводили костер в укрытии под скалой.

— Фон Айх?

— Не только. То, что в нем. Оно чувствует нас. Особенно меня.

— Потому что ты Хранительница?

— Потому что я последняя. И потому что во мне сила матери. Они боятся этой силы. И хотят ее уничтожить.

— Не дадим.

— Постараемся.

Ночь прошла спокойно, но Кэтчер спал плохо — все время казалось, что кто-то смотрит из темноты. Несколько раз он просыпался, хватался за меч, но вокруг было пусто — только снег, ветер и звезды.

Утром они двинулись дальше.

Шли быстро, молча, экономя силы. Кэтчер чувствовал, что Лисса тоже на пределе — она почти не пользовалась магией, даже для того, чтобы согреться, берегла каждую искру. Амулет матери грел ее грудь, но этого было недостаточно.

На пятый день показались стены Торвальда.

Город стоял на холме, окруженный высокой каменной стеной, почерневшей от времени и копоти костров. Над стенами поднимался дым — не обычный, серый, а черный, густой, клубящийся, как будто горело что-то нечистое. Вокруг города не было видно обычной суеты — ни обозов, ни путников, ни стражников у ворот.

— Пусто, — сказал Кэтчер, вглядываясь. — Совсем пусто.

— Они чувствуют, что город проклят, — ответила Лисса. — Люди уходят. Кто может.

— А кто не может?

— Те, кто внутри. Они уже не уйдут.

Они подошли ближе. Ворота были распахнуты настежь — это было странно, потому что в Торвальде ворота всегда закрывали на ночь, а днем держали под строгим контролем. Сейчас они висели на петлях, сорванные с засовов, словно кто-то выбил их изнутри.

— Демоны? — спросил Кэтчер, обнажая меч.

— Не похоже. — Лисса принюхалась, прислушалась к себе. — Здесь нет их запаха. Только... пустота.

Они вошли в город.

Торвальд изменился. Улицы, всегда полные народа — торговцев, нищих, стражников, монахов, — сейчас были пусты. Дома стояли с заколоченными окнами, двери были заперты, но кое-где виднелись следы погромов — выбитые ставни, разломанные засовы, темные пятна на снегу.

— Что здесь случилось? — прошептал Кэтчер.

— То же, что везде, где открывается дорога, — ответила Лисса. — Люди сходят с ума. Убивают друг друга. Или просто исчезают.

Они прошли по главной улице к собору. Здание стояло мрачное, черное, с выбитыми витражами. Внутри горел свет — странный, багровый, мерцающий.

— Там кто-то есть, — сказал Кэтчер.

— Много кто. — Лисса закрыла глаза. — Демоны. Много. И люди — те, кто с ними.

— Что будем делать?

— Идти в Трибунал. Библиотека там. Если успеем.

Они свернули в переулок, ведущий к Трибуналу. Здесь было еще страшнее — на стенах виднелись кровавые разводы, на снегу валялись какие-то тряпки, похожие на остатки одежды. Кэтчер старался не смотреть, но краем глаза все равно видел — и это въедалось в память, как тогда, в подземелье.

Трибунал встретил их запертыми воротами. Но ворота были чугунные, узорчатые, и сквозь них просматривался внутренний двор — пустой, занесенный снегом.

— Лезем? — спросил Кэтчер.

— Лезем.

Он подсадил Лиссу, она ловко перемахнула через ограду, потом он подтянулся сам. Во дворе было тихо, только снег поскрипывал под ногами.

— Здесь тоже пусто, — сказала Лисса. — Но я чувствую... что-то. Глубоко под землей.

— В подвалах?

— Ниже. Там, куда даже пыточные не доходят.

— Библиотека наверху, в башне.

— Значит, сначала наверх. Потом решим.

Они вошли в здание. Внутри было темно — факелы не горели, масляные лампы погасли. Кэтчер зажег свой факел, и свет выхватил из темноты знакомые коридоры, лестницы, двери. Все было на месте, но казалось чужим, мертвым.

— Здесь что-то случилось, — прошептал Кэтчер. — Не просто нападение. Что-то другое.

— Они ушли. — Лисса провела рукой по стене. — Все, кто мог. А те, кто не мог... их больше нет.

Они поднялись по лестнице в башню. Библиотека Трибунала занимала три этажа — тысячи книг, свитков, манускриптов, собранных за столетия. Дверь была открыта.

Внутри царил хаос — книги валялись на полу, полки были опрокинуты, столы перевернуты. Кто-то явно искал что-то и в спешке уничтожал все подряд.

— Помоги, — сказала Лисса. — Нужно найти раздел с запретными текстами.

— Он был в дальнем конце, за решеткой.

Они пробрались через завалы к железной двери, которая вела в особое хранилище. Дверь была распахнута, решетка сорвана.

— Кто-то здесь уже побывал, — заметил Кэтчер.

— Но не все уничтожил. Смотри.

В хранилище тоже был беспорядок, но часть книг уцелела — видимо, тот, кто здесь хозяйничал, торопился и хватал только самое важное.

Лисса опустилась на колени, начала перебирать свитки. Кэтчер встал у входа, прикрывая ее.

— Ищи знаки, — сказала она. — Такие же, как на амулете.

Он поднял несколько книг, пролистал — везде были знакомые латинские тексты, описания пыток, списки еретиков. Ничего похожего.

— Вот! — вдруг воскликнула Лисса.

Она держала в руках толстый том в кожаном переплете, покрытый пылью. На обложке были те же символы, что на амулете — древние, странные, пугающие.

— Что это?

— Не знаю. Но здесь есть ключ.

Она открыла книгу, и Кэтчер увидел, что страницы исписаны от руки — не латынью, не греческим, а каким-то другим языком, которого он никогда не встречал.

— Это язык теней, — прошептала Лисса. — Мать учила меня читать его, но я помню плохо. Слишком мало практики.

— Сможешь перевести?

— Попробую. Но не здесь. Нужно время и свет.

— Тогда берем и уходим.

Она сунула книгу за пазуху, и они двинулись к выходу. Но на пороге библиотеки Кэтчер остановился — ему показалось, что внизу, в холле, кто-то есть.

— Тсс, — прошептал он, прижимаясь к стене.

Снизу доносились звуки — шаги, тяжелые, медленные, и тихое бормотание, похожее на молитву или заклинание.

— Демоны? — спросила Лисса одними губами.

— Не похоже. Слишком медленно.

Они осторожно спустились на несколько ступенек и увидели.

В холле, у подножия лестницы, стоял человек. Вернее, то, что когда-то было человеком. Высокий, худой, в лохмотьях, с лицом, изъеденным какой-то болезнью так, что оно напоминало кору дерева. Он раскачивался из стороны в сторону и бормотал:

— Pater noster, qui es in caelis... sanctificetur nomen tuum... adveniat regnum tuum...

— Это монах, — прошептал Кэтчер. — Из Трибунала. С ума сошел.

— Он не один.

Действительно, из темноты выступили еще фигуры — такие же оборванные, такие же безумные. Они шли на звук голоса, как сомнамбулы, и в их глазах не было ничего человеческого.

— Что с ними?

— Их коснулась тьма. Не убила, но сломала. Они теперь вечные пленники этого места.

— Нам нужно мимо них.

— Не получится. Они чувствуют живое.

Лисса вышла вперед, подняла руку. Серебряный свет полился из ее пальцев, но слабо, экономно — она берегла силы.

— Изыдите, — сказала она негромко, но властно. — Дайте нам пройти.

Фигуры замерли, повернули к ней пустые лица. На миг Кэтчеру показалось, что они подчинятся. Но потом тот, первый, засмеялся — страшно, безумно, закидывая голову.

— Ведьма! — закричал он. — Ведьма пришла! Спасите нас, спасите!

Остальные подхватили крик, и эхом понеслось по коридорам:

— Ведьма! Ведьма! Ведьма!

— Бежим! — крикнул Кэтчер, хватая Лиссу за руку.

Они бросились вниз по лестнице, расталкивая безумцев. Те пытались схватить их, вцепиться, но Кэтчер работал мечом плашмя, сбивая с ног, а Лисса била серебром, разбрасывая самых настырных.

Вырвались во двор, когда сзади уже неслась целая толпа — десятки обезумевших, бывших инквизиторов, стражников, слуг.

— К воротам! — крикнул Кэтчер.

Они перемахнули через ограду, пробежали по улице, свернули в переулок, еще раз, еще — и только когда крики стихли вдали, остановились, тяжело дыша.

— Живы, — выдохнул Кэтчер.

— Пока да. — Лисса прижимала книгу к груди. — Но теперь они знают, что мы здесь.

— Кто — они?

— То, что внутри них. И то, что стоит за ними.

Кэтчер оглянулся на Трибунал, возвышающийся над городом черной громадой.

— Что теперь?

— Ищем убежище. Нужно прочитать книгу, понять, что за имя у того, с кем мы имеем дело. Без этого мы не победим.

— Где искать убежище? Здесь каждый дом может быть ловушкой.

Лисса задумалась, потом вдруг улыбнулась — впервые за много дней.

— Есть одно место. Если оно еще цело.

— Какое?

— Подвал кардинала. Тот самый, где мы нашли Вельзена. О нем знаем только мы. И туда никто не сунется — слишком много плохих воспоминаний.

Кэтчер хотел возразить, но понял — она права.

— Идем.

Они двинулись через город, прячась в тенях, перебегая от дома к дому. Торвальд встретил их тишиной и запахом смерти. Где-то горели костры, но не те, к которым они привыкли — не инквизиторские, а погребальные. Люди жгли своих мертвецов, потому что хоронить в земле стало опасно.

Дворец кардинала стоял на месте, мрачный, с заколоченными окнами. Ворота были заперты, но Кэтчер знал лазейку — через конюшню, где когда-то держали лошадей.

Они пробрались внутрь, спустились в подвал. Здесь было все по-прежнему — фрески с демонами на стенах, круг на полу, запах серы и тлена. Но Лисса сразу почувствовала — здесь безопасно.

— Никого, — сказала она. — Только наша память.

Они устроились в углу, развели маленький костер из остатков деревянной мебели. Кэтчер сидел у входа, прикрывая спину, Лисса раскрыла книгу и начала водить пальцем по строкам, шевеля губами.

— Это займет время, — сказала она. — Язык сложный, я многое забыла.

— У нас есть время.

— Есть ли? — Она подняла на него глаза. — Фон Айх знает, что мы здесь. Демоны знают. Безумцы знают. Скоро начнется охота.

— Значит, успеем до охоты.

Она усмехнулась и снова уткнулась в книгу.

Кэтчер смотрел на нее, на огонь, на фрески с демонами, и думал о том, что сказала Лисса про имя. У каждого демона есть имя. У того, кто сидит в фон Айхе, тоже. Если узнать имя — можно получить власть. Можно запечатать. Можно победить.

— Лисса, — позвал он.

— М?

— Имя. То, которое мы ищем. Ты знаешь, как оно звучит?

— Пока нет. Но есть зацепка. — Она показала ему страницу, где был изображен символ — сложный, переплетенный, похожий на клубок змей. — Это его личная печать. Такая же была в пещере Хельги. Такая же — в подземелье Хозяина Бездны. Они все связаны с ним.

— С кем?

— С тем, кто старше всех. С тем, кто создал демонов. С Темным Богом.

— Богом?

— Так его называли древние. Не демон, не дух, а нечто большее. То, чему поклонялись до того, как появились люди. Он спит под Торвальдом. И фон Айх хочет его разбудить.

Кэтчер почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Если он проснется...

— Весь мир сгорит. Не сразу, но постепенно. Сначала Торвальд, потом соседние земли, потом все.

— И мы должны это остановить?

— Мы должны попробовать.

Она закрыла книгу и посмотрела на него долгим взглядом.

— Ты со мной, Ловец?

— До конца.

— Даже если конец — смерть?

— Даже если.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все — благодарность, любовь, страх и надежда.

— Тогда идем. Я знаю, где искать.

— Где?

— Внизу. Под Трибуналом. Там, куда даже пыточные не доходят. Там, где спит он.

— Ты хочешь спуститься в самое пекло?

— Я хочу закончить это раз и навсегда.

Кэтчер поднялся, поправил меч.

— Идем.

Они вышли из подвала в ночь. Торвальд ждал их, полный теней и страха. Но впервые за долгое время Кэтчер чувствовал, что они на правильном пути.

Впереди была тьма. Но за ней — свет.

Банкир улыбается

Они вышли из подвала кардинала, когда ночь уже вступила в свои права, накрыв Торвальд плотным, непроницаемым покрывалом тьмы.

Город лежал перед ними темный, молчаливый, как огромный зверь, затаившийся в ожидании добычи. Ни огонька в окнах, ни крика запоздалой стражи, ни лая собак — только ветер выл в пустых улицах, гоняя по мостовой обрывки бумаги, клочья ткани и сухие листья, занесенные неизвестно откуда. Где-то далеко, в районе Трибунала, мерцало багровое зарево, похожее на отблеск огромного костра, и это свечение пульсировало в такт чему-то невидимому, словно дышало.

— Что это? — спросил Кэтчер, вглядываясь в сторону Трибунала. Глаза уже привыкли к темноте, но багровое зарево резало их, заставляло щуриться.

— Не знаю. — Лисса прищурилась, пытаясь разглядеть детали. — Похоже на огонь. Но не простой. В нем чувствуется магия. Темная, древняя. Такая же, как в подземелье Хозяина Бездны, только сильнее.

— Демоны?

— Возможно. Или то, что их призывает. Или ритуал, который фон Айх проводит прямо сейчас.

— Может, нам туда?

— Нет. — Лисса покачала головой. — Сначала нужно понять, с чем мы имеем дело. Без подготовки мы погибнем.

Они двинулись через город, держась теней, перебегая от дома к дому короткими перебежками. Кэтчер знал Торвальд как свои пять пальцев — двадцать лет он ходил по этим улицам, ловил преступников, допрашивал свидетелей, провожал осужденных на костры. Он знал каждый закоулок, каждую подворотню, каждый тайный ход. Но сейчас город казался чужим, словно за те месяцы, что они отсутствовали, здесь побывала сама смерть и перекроила все по своему усмотрению.

На углу улицы Мясников они наткнулись на труп.

Человек — когда-то это был мужчина, судя по остаткам одежды — лежал прямо на снегу, раскинув руки в стороны, словно распятый. Лицо его было обращено к небу, и на нем застыло выражение такого ужаса, что Кэтчер невольно сжал рукоять меча до боли в пальцах. Глаза были широко открыты, рот разинут в беззвучном крике, а на груди, прямо над сердцем, алело знакомое пятно.

— Тот же почерк, — тихо сказала Лисса, наклоняясь к телу. Она не боялась прикасаться к мертвым — привыкла за годы скитаний. — Как у кардинала. Как у тех, кого убивал Вельзен. Та же метка, тот же способ.

— Но Вельзен мертв. — Кэтчер оглянулся по сторонам, проверяя, нет ли опасности. — Мы сами его уничтожили.

— Значит, есть кто-то еще. Или тот, кто пришел ему на смену. Или Вельзен был только слугой, а хозяин остался.

Она провела рукой над телом, и серебряный свет на миг вспыхнул под ее ладонью — слабый, почти незаметный, но достаточный, чтобы Кэтчер увидел, как метка на груди мертвеца дернулась, словно живая.

— Душа ушла, — сказала Лисса, выпрямляясь. — Совсем. Не осталось ничего. Даже памяти. Он теперь просто пустая оболочка.

— Пойдем. — Кэтчер потянул ее за руку. — Здесь нельзя задерживаться. Если те, кто это сделал, рядом...

— Они рядом. — Лисса посмотрела в темноту переулка. — Я чувствую их. Много. Но они пока не видят нас. Или не хотят видеть.

— Что значит — не хотят?

— Может, ждут. Может, готовят ловушку. Может, просто не интересуются мелочами.

Они пошли дальше, стараясь ступать как можно тише. Чем ближе к центру города, тем больше становилось трупов. Некоторые лежали прямо на улицах, другие — у порогов домов, третьи свисали из окон, словно пытались убежать, но не успели, и смерть настигла их на полпути. Запах смерти висел в воздухе такой густой, что к горлу подступала тошнота, и даже привычный ко всему Кэтчер несколько раз вынужден был останавливаться, чтобы перевести дух.

— Что здесь произошло? — прошептал он, глядя на тела. — Чума? Мор? Болезнь какая-то?

— Хуже. — Лисса остановилась у очередного тела — женщины, прижимавшей к себе мертвого ребенка. — Это не болезнь. Это охота. Их убивали систематически, дом за домом, улица за улицей. Никого не щадили — ни стариков, ни женщин, ни детей.

— Демоны?

— И люди. — Лисса указала на следы на снегу — не только звериные отпечатки, но и человеческие, обутые в сапоги. — Те, кто стал демонами, но сохранил человеческий облик. Слуги. Предатели. Те, кто продался.

— Сколько же их?

— Много. Очень много. Фон Айх успел заразить полгорода, прежде чем мы вернулись.

Они вышли на площадь перед собором. Здесь было светлее — горели факелы, вставленные в специальные кованые подставки, и в их колеблющемся свете Кэтчер увидел то, от чего у него кровь застыла в жилах, а сердце пропустило удар.

На площади стояли виселицы. Много — десятка два, а может, и больше. Высокие, деревянные, с перекладинами, на которых раскачивались тела. На каждой висело по несколько человек — мужчины, женщины, даже дети. Они тихо поскрипывали на ветру, и цепи, которыми они были привязаны, издавали жуткий, тоскливый звон, похожий на похоронный колокол.

— Господи, — выдохнул Кэтчер, и это был не просто возглас — это была молитва, первая за много лет. — Кто это сделал?

— Он, — раздался голос из темноты, из-за массивной колонны соборного портала. — Фон Айх. Собственноручно. Он любит это дело — вешать. Говорит, что веревка милосерднее огня.

Из тени вышел человек. Невысокий, полный, даже толстый, богато одетый — мех, бархат, золотые перстни на пухлых пальцах, тяжелая золотая цепь на шее. Лицо его было бледным, осунувшимся, но спокойным, даже улыбающимся — странная, неестественная улыбка человека, который уже не боится смерти, потому что видел ее слишком близко.

— Кто ты? — спросил Кэтчер, поднимая меч и становясь так, чтобы прикрыть Лиссу.

— А ты не узнаешь? — Человек усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья — только горькая ирония. — Странно. Мы виделись несколько раз. В Трибунале, когда ты приходил за деньгами на расследования. В трапезной, когда я обедал с инквизиторами. В моем банке, когда ты менял жалованье на нормальные монеты. Я подписывал твои бумаги.

И тут Кэтчер вспомнил. Действительно, это лицо мелькало в его жизни — не часто, но достаточно, чтобы отложиться в памяти.

— Банкир, — сказал он. — Главный казначей Торвальда. Вы же... вы были одним из подозреваемых в деле кардинала Клеменса. Я допрашивал ваших слуг.

— Был, — кивнул банкир. — И очень рад, что вы тогда не пришли за мной лично. Потому что я невиновен. В том деле. А если бы пришли — возможно, меня бы уже не было. Фон Айх тогда только начинал, но уже убирал свидетелей.

— А в этом деле? — спросила Лисса, внимательно глядя на банкира. Ее серебряные глаза светились в темноте, и банкир невольно отшатнулся, но быстро взял себя в руки.

— В этом... — Банкир посмотрел на виселицы, на раскачивающиеся тела, на площадь, залитую багровым светом факелов. — В этом я, наверное, тоже невиновен. Но это уже не имеет значения. Фон Айх теперь правит городом. Ему не нужны свидетели, не нужны казначеи, не нужны советники. Ему нужны только жертвы. Много жертв. Он кормит ими то, что внизу.

— Почему вы живы? — прямо спросил Кэтчер. — Почему не висите там, вместе с остальными?

— Потому что я прятался. — Банкир усмехнулся, и в этой усмешке промелькнула гордость. — У меня есть подвал, о котором никто не знает. Даже моя жена не знала, пока не умерла. Там еда, вода, тепло, свечи. Я пережидаю, пока все кончится.

— А если не кончится?

— Тогда я умру. Как и все. Как моя жена, как мои дети, как мои слуги. — Голос его дрогнул, но он справился с собой. — Вопрос только времени.

Он подошел ближе, и в свете факелов Кэтчер увидел, что банкир не так спокоен, как кажется. Глаза его бегали, руки дрожали мелкой дрожью, а на лбу выступила испарина, несмотря на холод. Он был на грани, держался из последних сил.

— Вы знаете, что происходит? — спросил Кэтчер, убирая меч, но не убирая руку с рукояти.

— Знаю. — Банкир понизил голос до шепота, хотя вокруг не было ни души. — Фон Айх сошел с ума. Или не сошел, а продал душу. Он открыл что-то под городом. Что-то древнее, что спало тысячу лет. Теперь оттуда лезут твари. Сначала по ночам, потом и днем. Люди сходят с ума, убивают друг друга, или просто исчезают. Их забирают вниз.

— Почему вы не ушли? Не попытались бежать, пока были силы?

— Куда? — Банкир развел руками, и этот жест был полон безнадежности. — Город окружен. Те, кто пытался бежать, погибли. Стены теперь не выпускают — на них тьма. Я пробовал, видел своими глазами: человек подходит к воротам и падает замертво. Без ран, без крика, без борьбы. Просто падает, и душа его уходит вниз, к нему.

— Значит, мы в ловушке.

— В огромной, прекрасной ловушке под названием Торвальд. — Банкир горько усмехнулся. — Добро пожаловать домой, господин Ловец. Как вам наши перемены?

Лисса шагнула вперед, и банкир снова вздрогнул — ее близость явно была ему неприятна, но он держался.

— Вы сказали, что знаете, что под городом. Что именно? Говорите все.

Банкир посмотрел на нее долгим взглядом, изучая, оценивая.

— Ты ведьма, да? Я чую. У меня нюх на таких — моя бабка была ведьмой, ее сожгли, когда я был мальчишкой. Но я не боюсь тебя. — Он помолчал. — Теперь уже ничего не боюсь. Страх кончился, когда я увидел, как мою жену уводят во тьму.

— Что под городом? — повторила Лисса.

— Храм, — ответил банкир. — Древний, еще дохристианский. Там поклонялись тому, кто был до богов, до людей, до самого времени. Ему нужны жертвы. Много жертв. Фон Айх кормит его. Каждую ночь приводит новых людей, и тьма пожирает их.

— Кому — ему?

— У него есть имя. — Банкир понизил голос до шепота. — Но я не могу его произнести. Если произнесу — он придет. Он всегда приходит, когда зовешь его по имени. Даже если не хочешь звать.

— А если напишете?

Банкир задумался, взвешивая. Потом кивнул.

— Могу попробовать. У меня есть бумага, чернила. В моем убежище. Там безопасно — пока. Но если мы пойдем туда, нас могут заметить. Ночью улицы принадлежат им.

— Кому — им?

— Тварям. И тем, кто им служит. Они патрулируют город, ищут выживших. Если найдут — уводят вниз. Я не хочу вниз.

— Проводите нас, — сказал Кэтчер. — Мы прикроем.

— А они? — Банкир кивнул на виселицы, на тела, на всю эту жуткую картину. — Их так и оставите?

— Мы не можем их воскресить. — Кэтчер покачал головой. — Но можем не дать умереть другим. Тем, кто еще жив. Тем, кто прячется.

Банкир вздохнул, перекрестился быстро и нервно, и повел их через площадь к богатому особняку на углу — одному из немногих, что еще сохраняли видимость благополучия.

Дом его уцелел чудом — ставни были закрыты наглухо, дверь заперта тяжелым засовом, но вокруг не было трупов, в отличие от других улиц.

— Я заплатил, — объяснил банкир, отпирая дверь дрожащими руками. Ключи звенели, никак не попадая в скважину. — Тварям, которые ходят по ночам. Приносил им еду, золото, даже пару слуг отдал, когда понял, что не прокормлю всех. Они меня не трогают. Пока.

— Демоны берут золото? — удивился Кэтчер.

— Не демоны. Люди, которые им служат. Их много осталось. Те, кто не сошел с ума, а продался сознательно, за власть, за защиту, за обещание вечной жизни. Они теперь правят городом по ночам. Днем еще как-то можно ходить, если осторожно, а ночью — нельзя. Ночью город их.

Они вошли в дом. Внутри было темно — ни свечи, ни лучины, только слабый свет с улицы пробивался сквозь щели в ставнях. Пахло пылью, запустением и еще чем-то кислым, тошнотворным — может, страхом.

Банкир зажег свечу от трута, который носил с собой, и повел их через роскошно обставленные комнаты, где на стенах висели картины в тяжелых рамах, стояла дорогая мебель, лежали ковры — все говорило о богатстве и положении. Но сейчас все это казалось декорацией, бутафорией, за которой пряталась смерть.

Они спустились в подвал — настоящий, не похожий на те пыточные и складские, что Кэтчер видел раньше. Здесь были запасы еды — мешки с крупой, копченое мясо, соленья, бочки с вином. Теплые одеяла, охапки сухого сена для лежанок, даже книги — целая полка, явно самые ценные, которые банкир успел спасти.

— Живете, — заметил Кэтчер, оглядываясь.

— Стараюсь. — Банкир усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Это все, что осталось от моей жизни. Еда, вино и книги. Скоро и это кончится.

— Садитесь, — сказала Лисса, опускаясь на чурбак, заменявший стул. — Принесите бумагу. И расскажите все, что знаете о храме и о том, что внизу.

Банкир ушел в угол, где стоял небольшой письменный стол, и через минуту вернулся с листом пергамента, чернильницей и гусиным пером.

— Имя, — сказал он, садясь напротив. — Я напишу. Но предупреждаю: если прочтете вслух — беда. Он услышит. Даже если вы не хотите его звать, он услышит и придет.

— Мы не прочтем, — пообещала Лисса. — Мы будем знать, но не произнесем.

Банкир макнул перо и вывел на пергаменте несколько знаков. Не букв — именно знаков, похожих на те, что были в книге из библиотеки Трибунала, на те, что висели в подземелье Хозяина Бездны. Сложные, переплетенные, они словно шевелились на бумаге, жили своей жизнью.

— Вот, — сказал он, протягивая лист. — Это его имя. Как оно звучит — не знаю. Никто из живых не знает. Знаю только, как пишется. Старые люди научили, когда я был мальчишкой. Говорили, что если придется иметь с ним дело — лучше знать, но не произносить. Чтобы не накликать.

Лисса взяла пергамент, всмотрелась в знаки. Ее лицо побледнело еще больше, если это было возможно, а пальцы, державшие лист, задрожали.

— Я знаю это имя, — прошептала она. — Читала в книге, которую мы взяли в библиотеке. Там было объяснение. Оно означает... «Тот, кто пожирает свет».

— Мрак, — перевел Кэтчер. — Просто Мрак?

— Не просто. — Лисса покачала головой. — Древний Мрак. Тот, кто был до создания мира, до появления света, до рождения первых богов. Из него родились демоны. Он — их отец, их создатель, их господин.

— И он под Торвальдом?

— Да. И фон Айх хочет его разбудить. Или уже разбудил.

Банкир слушал их разговор, и лицо его становилось все более встревоженным. Он то сжимал, то разжимал пухлые пальцы, губы его шевелились беззвучно — видимо, молился.

— Послушайте, — сказал он наконец, когда Лисса замолчала. — Я не знаю, кто вы и зачем пришли. Но если вы хотите бороться с ним — вам нужна помощь. Одни вы не справитесь. Никто не справится в одиночку.

— Где ее взять? — спросил Кэтчер. — Весь город либо мертв, либо сошел с ума, либо продался демонам.

— Не весь. — Банкир понизил голос до шепота, хотя в подвале, кроме них, никого не было. — Есть люди. Которые прячутся, как я. Которые не сдались. Которые помнят, что значит быть человеком. Я знаю, где они. Могу отвести.

— Сколько их?

— Человек двадцать. Может, больше. Старики, женщины, дети. Но есть и бывшие стражники, и даже пара священников. Они вооружены, у них есть план, у них есть вера.

— Какой план?

— Прорваться к храму. Закрыть его. Запечатать, как когда-то запечатали наши предки. У них есть старые книги, есть знающие люди. Они ждут только сигнала.

— Ваши предки знали об этом храме? — удивилась Лисса.

— Знали. — Банкир вздохнул, и в этом вздохе была вековая усталость. — Мой род живет в Торвальде пятьсот лет. Мы всегда знали, что под городом. И всегда следили, чтобы врата не открылись. Передавали знание от отца к сыну, от матери к дочери. Но фон Айх... он обошел все наши защиты. Он слишком силен. Или то, что в нем, слишком сильно.

— Где эти люди? — спросила Лисса, вставая.

— В катакомбах. Под старым кладбищем. Там безопасно — пока. Там есть выходы, есть вода, есть воздух. Я провожу.

— Мы пойдем, — решил Кэтчер. — Но сначала нам нужно понять, как пользоваться именем. Как запечатать Мрак. Одного имени мало.

— Вам нужен ключ, — сказал банкир.

— Какой ключ?

— Артефакт. Древний. Тот самый, которым ваши предки запечатали врата в первый раз. Он хранится в Трибунале, в личном сейфе фон Айха. Без него вы не сможете ничего сделать. Имя — только половина дела. Нужен предмет, который держал врата закрытыми тысячу лет.

— Откуда вы знаете?

— Из старых книг. Из тех, что фон Айх сжег, но я успел прочитать и запомнить. Ключ — это меч. Не простой, а сделанный из метеоритного железа, упавшего с неба, освященный кровью первых жертв. Он спрятан там, куда даже демоны не суются.

— Где?

— В личной часовне фон Айха. В башне Трибунала. Туда ведет только одна дверь, и охраняет ее сам фон Айх — или то, что в нем сидит. Днем он там, ночью — тоже. Он никогда не покидает башню.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Значит, нам нужно в Трибунал. Снова.

— Да. — Банкир посмотрел на них с уважением и ужасом одновременно. — Вы сумасшедшие, если идете туда. Но, видимо, других сумасшедших у нас нет. Или вы — последняя надежда.

— Проводите нас к вашим людям, — сказала Лисса. — Мы им нужны. И они нам.

Банкир кивнул, затушил свечу — в подвале стало совсем темно, только слабый свет пробивался сверху — и повел их к выходу.

— Держитесь близко, — прошептал он. — И молчите. Ночью улицы принадлежат им. Если встретим кого — не останавливайтесь. Бегите.

Они вышли в темноту. Торвальд ждал их, полный теней и смерти, полный ужаса и безнадежности.

Но впервые за долгое время у них был план. И была надежда.

Ложь во спасения

Банкир вел их через город окольными путями, какими-то немыслимыми закоулками, о существовании которых Кэтчер даже не подозревал за двадцать лет жизни в Торвальде.

Они пробирались через проломы в стенах, ползли по подвалам, соединявшим дома, перебегали через темные дворы, где ветер гонял мусор и шуршал обрывками бумаги. Несколько раз банкир замирал, прижимая палец к губам, и тогда они стояли неподвижно, вжимаясь в стены, слушая, как где-то рядом проходят патрули — тяжелые шаги, лязг металла, тихое, мерзкое бормотание на нечеловеческом языке.

— Это они, — шептал банкир, когда опасность миновала. — Слуги. Люди, которые продались. Их теперь больше, чем живых.

— Сколько же живых осталось? — спросил Кэтчер.

— В городе — может, сотня. В катакомбах — еще двадцать. Остальные либо мертвы, либо с ними.

— А те, кто с ними? Они еще люди?

— Внешне — да. Внутри — пустота. Они не чувствуют боли, страха, жалости. Только голод. Голод по чужим душам.

Лисса слушала этот разговор молча, но Кэтчер видел, как она сжимает кулаки, как напрягается каждый раз, когда слышит это бормотание. Она чувствовала их лучше любого патруля — и это знание давило на нее тяжелым грузом.

— Сколько еще? — спросила она, когда банкир в очередной раз остановился, прислушиваясь.

— Близко. — Он указал куда-то в темноту. — За этим домом начинается старое кладбище. Там вход.

Они обогнули покосившийся особняк с выбитыми окнами и оказались перед кладбищенской оградой. Чугунные прутья проржавели, кое-где были выломаны, за ними чернели надгробия, покосившиеся кресты и темные провалы склепов.

— Туда, — банкир показал на один из склепов, побольше остальных. — Там лестница вниз.

— Кто там похоронен? — спросил Кэтчер.

— Моя семья. — Банкир усмехнулся с горечью. — Теперь там убежище для тех, кто еще жив.

Они подошли к склепу. Тяжелая каменная дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы мог пролезть человек. Банкир просунул руку в щель, пошарил внутри и через секунду дверь со скрежетом отворилась.

— Заходите. Быстро.

Они нырнули внутрь. В склепе пахло сыростью, тленом и еще чем-то кислым — может, человеческим страхом, который въелся в камни за долгие месяцы. В углу стояли гробы — пустые, как объяснил банкир, — а в полу зиял черный провал, откуда тянуло теплом и слабым светом.

— Лестница, — сказал банкир. — Сорок ступеней вниз. Там наши.

Они спустились.

Катакомбы оказались обширнее, чем Кэтчер предполагал. Тянулись они, видимо, под всем старым городом — коридоры, вырубленные в мягком камне, расходились в разные стороны, уходили в темноту, терялись в бесконечности. Стены были покрыты плесенью и странными рисунками — очень старыми, стертыми временем.

— Это еще дохристианские ходы, — объяснил банкир, заметив его взгляд. — Здесь хоронили задолго до того, как построили Торвальд. Потом, когда город вырос, ходы соединили с подвалами и погребами. Теперь это целый подземный город.

— И здесь безопасно?

— Пока — да. Твари не любят спускаться так глубоко. Здесь слишком много старой силы, которая им мешает. Но если Мрак проснется — сюда тоже придут.

Они прошли по коридору, свернули пару раз и оказались в большом зале, освещенном факелами. Здесь было тепло, даже жарко — горел костер, вокруг которого сидели люди.

Кэтчер насчитал двадцать три человека. Старики, женщины, несколько детей, двое мужчин в форме городской стражи, священник в засаленной рясе. Все они обернулись на вошедших, и в их глазах Кэтчер увидел то, что видел много раз у приговоренных к смерти — безнадежность пополам с надеждой.

— Люди, — объявил банкир, — я привел помощь. Это Ловец, бывший инквизитор, который охотился на демонов. И это Лисса, Хранительница, последняя из своего рода. Они знают, как бороться с Мраком.

— Как бороться? — усмехнулся один из стражников, грузный мужчина с седыми усами. — Мы уже все перепробовали. Молились, дрались, прятались. Ничего не помогает.

— Потому что у вас не было ключа, — ответила Лисса, выходя вперед. — И имени.

— Имя? — Священник поднялся, вглядываясь в нее. — Ты знаешь имя?

— Знаю. Но не произнесу. Оно призывает его.

— Откуда ты?

— Из Торвальда. Из подвала Трибунала. Оттуда, где начинается дорога вниз.

Священник долго смотрел на нее, потом перекрестился.

— Ты та самая ведьма, о которой говорили. Которая сбежала с Ловцом.

— Та самая.

— И ты вернулась, чтобы помочь?

— Чтобы закончить.

В зале повисла тишина. Люди переглядывались, не зная, верить или нет. Потом одна из женщин — молодая, с ребенком на руках — спросила тихо:

— Вы правда можете? Можете спасти нас?

Лисса посмотрела на ребенка — мальчика лет пяти, который смотрел на нее огромными глазами, полными страха.

— Можем, — сказала она твердо. — Если вы поможете нам.

— Чем мы можем помочь? — спросил стражник. — У нас нет оружия против демонов.

— У вас есть знание. Вы живете здесь, в этих катакомбах. Вы видели, что происходит наверху. Расскажите нам все. Каждую мелочь, каждую странность. Это может быть важнее любого оружия.

Люди заговорили наперебой. Каждый хотел рассказать свое — кто видел, как тьма выползает из подвалов, кто слышал голоса из-под земли, кто встречал слуг фон Айха на улицах. Лисса слушала внимательно, иногда переспрашивала, кивала.

Кэтчер отошел в сторону, сел на камень и просто наблюдал. Он видел, как работает Лисса — не магией, а словом, вниманием, участием. Люди тянулись к ней, верили ей, хотя знали, что она ведьма.

— Ты молодец, — сказал подошедший банкир. — Она молодец.

— Знаю.

— Я сначала боялся ее. Теперь вижу — она не такая, как те, наверху.

— Она другая. Она человек.

Банкир вздохнул, присел рядом.

— Значит, вам нужен меч. Из часовни фон Айха.

— Да.

— Это самоубийство. Ты понимаешь?

— Понимаю.

— И все равно идешь?

— Иду.

— Зачем? — Банкир посмотрел на него с любопытством. — Ты мог остаться на юге. Жить спокойно. Зачем вернулся в этот ад?

Кэтчер посмотрел на Лиссу, которая что-то объясняла старухе, показывая на амулет матери.

— Затем, что без нее мне не нужна спокойная жизнь.

Банкир усмехнулся.

— Любовь, значит. Странное чувство для бывшего инквизитора.

— Странное. Но оно есть.

Они помолчали. В зале говорили люди, трещал костер, где-то капала вода.

— Я пойду с вами, — сказал вдруг банкир.

— Ты? — Кэтчер удивился. — Ты же не боец.

— Не боец. Но я знаю Трибунал. Я бывал в башне, знаю все ходы, все ловушки. Фон Айх доверял мне когда-то. Я могу пригодиться.

— Это опасно.

— А здесь не опасно? — Банкир обвел рукой катакомбы. — Если вы не вернетесь, мы все равно погибнем. Рано или поздно. Так лучше уж попытаться.

Кэтчер посмотрел на него долгим взглядом.

— Ты храбрый человек.

— Нет. — Банкир покачал головой. — Я просто устал бояться.

Лисса закончила разговоры и подошла к ним. Лицо ее было сосредоточенным, но в глазах горел огонек надежды.

— Я знаю, как пройти в часовню, — сказала она. — Люди рассказали. Есть старый ход из подземелий Трибунала прямо в башню. Им давно не пользовались, но он должен быть открыт.

— Кто рассказал?

— Старый стражник. Он раньше служил там, знает каждый угол. Говорит, что ход начинается из пыточной, за алтарем. Там потайная дверь.

— Пыточная... — Кэтчер поморщился. — Место приятное.

— Ты бывал там?

— Слишком часто.

— Тогда ты знаешь, куда идти.

— Знаю.

Банкир поднялся, отряхнул одежду.

— Когда выступаем?

— Сейчас, — ответила Лисса. — Чем быстрее, тем лучше. Ночью фон Айх проводит ритуалы, он занят. У нас есть шанс пробраться незаметно.

— А днем?

— Днем он отдыхает. Но днем на улицах слуги. Выбирать не приходится.

Они собрались быстро. Кэтчер проверил меч, Лисса — амулет матери. Банкир взял с собой только маленький кинжал — больше для храбрости, чем для дела.

— Вернемся, — сказала Лисса людям на прощание. — Ждите здесь. И молитесь, если умеете.

— Мы будем, — ответил священник. — За вас.

Они вышли в темноту катакомб, и через несколько минут зал с людьми остался позади.

Дорога к Трибуналу через подземелья была долгой и запутанной. Банкир ориентировался уверенно — он успел изучить эти ходы за месяцы вынужденного затворничества. Несколько раз они останавливались, прислушиваясь к звукам — где-то рядом шуршали крысы, где-то капала вода, а иногда из глубины доносился странный, низкий гул, похожий на дыхание огромного зверя.

— Это он, — шептала Лисса. — Мрак. Он шевелится.

— Скоро проснется?

— Не знаю. Но времени мало.

Они вышли к лестнице, ведущей наверх. В конце ее чернела дверь — обитая железом, старая, покрытая ржавчиной.

— Там пыточная, — сказал Кэтчер. — Я узнаю эту дверь.

— Ты готов? — спросила Лисса.

— Нет. Но пойду.

Он толкнул дверь, и они вошли.

Пыточная Трибунала была такой же, как он помнил, — мрачный подвал с низкими сводами, стенами, покрытыми пятнами, и инструментами, развешанными по стенам. Только теперь здесь было пусто — ни палачей, ни жертв, ни факелов. Только холод и запах старой крови.

— Где алтарь? — спросила Лисса.

— Вон там. — Кэтчер указал в угол, где стояло каменное распятие, перед которым когда-то молились приговоренные перед казнью.

Они подошли. Лисса провела рукой по стене за алтарем и нащупала щель.

— Здесь, — сказала она. — Помоги.

Вдвоем они надавили на камень, и стена бесшумно повернулась, открывая узкий проход.

— Потайная лестница, — прошептал банкир. — Ведет прямо в башню.

— Идем.

Они начали подниматься. Лестница была узкой, крутой, ступени скользкими от сырости. Кэтчер считал про себя — пятьдесят, сто, сто пятьдесят...

На двухсотой ступени Лисса остановилась.

— Там, — прошептала она. — Чувствуешь?

Кэтчер прислушался. Сверху доносился звук — тихое, монотонное пение, похожее на молитву, только слова были чужими, страшными, нечеловеческими.

— Фон Айх, — сказал он. — Проводит ритуал.

— У нас есть время. Он не услышит, если мы будем тихо.

Они поднялись еще выше и уперлись в еще одну дверь — маленькую, деревянную, обитую кожей.

— За ней часовня, — прошептал банкир.

Кэтчер приоткрыл дверь на волосок и заглянул.

Часовня была небольшой, но богато украшенной — золото, серебро, драгоценные камни. В центре стоял алтарь, на котором горели свечи — пять штук, как всегда. Перед алтарем стоял человек в черной сутане и пел.

Фон Айх.

Он изменился. Сильно. Кожа его стала серой, почти прозрачной, глаза светились багровым огнем, а вокруг головы вилась тьма — живая, густая, пульсирующая. Он пел, раскачиваясь, и Кэтчер видел, как из его рта вылетают черные нити и уходят в пол, в стены, в потолок.

— Где меч? — прошептала Лисса.

— Вон там, — ответил банкир, указывая на стену за алтарем. — В нише. Видишь?

Кэтчер присмотрелся. Действительно, в стене была ниша, закрытая стеклом, а в ней лежал меч — древний, покрытый патиной, с рукоятью, украшенной теми же символами, что на амулете Лиссы.

— Как достать?

— Нужно разбить стекло. Но как только мы это сделаем, фон Айх проснется.

— Тогда будем готовы.

Лисса кивнула, и Кэтчер толкнул дверь.

Они ворвались в часовню одновременно. Кэтчер — с мечом, Лисса — с серебряным светом в руках, банкир — с кинжалом, который он сжимал побелевшими пальцами.

Фон Айх обернулся.

— А, — сказал он, и голос его звучал как скрежет металла. — Гости. Дорогие гости. Я ждал вас.

— Замолчи, тварь! — крикнул Кэтчер, бросаясь к нише.

Он разбил стекло рукоятью меча, схватил древний клинок — и в тот же миг тьма обрушилась на них.

Фон Айх взмахнул рукой, и черные нити хлестнули по часовне, сбивая свечи, разбрасывая золото, впиваясь в стены. Лисса вскинула руки, серебряный свет встретился с тьмой, и они зашипели, заискрились, забили в агонии.

— Бегите! — крикнула она. — Я задержу его!

— Нет! — Кэтчер рванулся к ней, но тьма отбросила его к стене.

— Беги, Ловец! — закричала Лисса, и в голосе ее звенела такая сила, что он не посмел ослушаться.

Банкир схватил его за руку, потащил к двери. Кэтчер вырывался, но банкир был неожиданно силен.

— Она знает, что делает! — кричал он. — Мы только помешаем!

Они вывалились в коридор, и дверь за ними захлопнулась. Сзади слышался грохот, крики, вой тьмы — и серебряный свет, пробивающийся сквозь щели.

Кэтчер стоял, прижимая к груди древний меч, и смотрел на дверь, за которой осталась Лисса.

— Она вернется, — сказал банкир. — Обязательно вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что она обещала.

Кэтчер молчал. В руке его пульсировал меч — теплый, живой, готовый к бою.

Они ждали.

Жертва

Они ждали у двери, прислушиваясь к звукам боя, и каждый удар отзывался в груди Кэтчера острой болью.

Он стоял, прижимая к груди древний меч — холодный, тяжелый, пульсирующий какой-то своей, нечеловеческой жизнью, — и смотрел на темное дерево, за которым кипела битва. Серебряный свет то вспыхивал, пробиваясь сквозь щели, озаряя коридор призрачным сиянием, то затухал, сменяясь багровой тьмой, такой густой, что она, казалось, просачивалась сквозь стены, оставляя на камне липкие, дымящиеся следы.

Крики — Лиссы, фон Айха, и еще чьи-то, нечеловеческие, рвущиеся из самой бездны — смешивались в жуткую какофонию, от которой волосы вставали дыбом, а зубы начинали ныть, как от сильного холода. Иногда к этим крикам примешивался звон металла, треск ломающегося дерева, шипение, похожее на жарение мяса на сковороде, и тогда Кэтчер сжимал рукоять меча так, что костяшки пальцев белели.

— Надо вернуться, — рванулся он к двери, не в силах больше стоять на месте.

— Нельзя. — Банкир схватил его за плечо, удерживая с неожиданной силой. В его пухлых пальцах чувствовалась отчаянная хватка человека, который боится потерять последнюю надежду. — Она просила бежать. Если ты вернешься, ее жертва будет напрасной.

— Какая жертва? Ты не понимаешь! — Кэтчер рванулся, но банкир держал крепко. — Она там одна! Против этой твари! Без меня!

— Она Хранительница. — Банкир говорил спокойно, хотя сам дрожал как осиновый лист. — Она знает, что делает. Она не случайно велела тебе уходить. У нее был план.

— План — умереть?

— План — спасти нас. И меч.

Кэтчер вырвался, но в этот момент дверь содрогнулась от мощного удара, и из щелей повалил черный дым, густой и маслянистый, пахнущий серой, гнилью и еще чем-то сладковато-тошнотворным, отчего к горлу подступила рвота. Они отшатнулись, закрывая лица руками, кашляя, задыхаясь.

А потом все стихло.

Тишина наступила внезапно, как обрыв звука. Ни криков, ни света, ни гула. Только тяжелое дыхание Кэтчера и стук собственного сердца, который, казалось, гремел на весь коридор.

— Лисса, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что банкир отвернулся.

Дверь медленно открылась.

На пороге стояла Лисса. Живая. Но какая-то другая, неузнаваемо изменившаяся.

Она была бледна до синевы — такой бледности Кэтчер не видел даже у мертвецов. Волосы растрепались, висели сосульками, слипшимися от пота и крови. Одежда висела клочьями, обнажая страшные ожоги на плечах и руках. В глазах ее серебро почти погасло — осталась только легкая дымка, похожая на утренний туман над рекой. А в руках она сжимала что-то небольшое, темное, бесформенное.

— Лисса! — Кэтчер рванул к ней, схватил за плечи, прижал к себе. Она была холодной, как лед, и дрожала крупной дрожью. — Ты жива!

— Жива, — ответила она, и голос ее звучал глухо, как из глубокого колодца. — Но не совсем.

— Что случилось? Где фон Айх?

— Он... ушел. — Она покачала головой, и это движение далось ей с трудом. — Не знаю куда. Растворился. Стал тьмой и утек сквозь стены. Я не смогла его убить. Только ранила.

— Ты ранена?

— Не я.

Она разжала руки. На ладони лежал амулет — тот самый, материнский, который она носила не снимая. Но теперь он был черным, потускневшим, покрытым трещинами, и от него не исходило ни тепла, ни света, ни жизни.

— Он забрал мою силу, — прошептала Лисса, глядя на амулет с выражением бесконечной потери. — Почти всю. Амулет пытался защитить, впитал в себя удар, который предназначался мне. Но теперь он мертв. И я...

— Что ты?

— Я теперь просто человек. — Она усмехнулась горько, и в этой усмешке было столько боли, что у Кэтчера сердце разрывалось. — Обычная девушка без магии. Впервые за много лет. С детства, с самого детства я чувствовала эту силу. Она была моей тенью, моей защитой, моим проклятием. А теперь... тишина. Пустота.

Кэтчер обнял ее, прижал к себе крепко-крепко, чувствуя, как она дрожит. Это была не дрожь страха, а дрожь потери, дрожь человека, который лишился части себя.

— Это плохо? — спросил он тихо.

— Не знаю. — Она уткнулась лицом ему в плечо, и он чувствовал, как слезы текут по его рубахе. — Магия была частью меня. Всю жизнь. Без нее я... пустая. Как будто внутри вынули что-то важное, без чего нельзя жить.

— Ты не пустая. Ты есть. Ты — Лисса. И для меня этого достаточно.

— Правда?

— Правда.

Банкир кашлянул, напоминая о себе. Он стоял чуть поодаль, бледный, с трясущимися руками, но держался.

— Нам нужно уходить, — сказал он, стараясь говорить твердо. — Сейчас же. Фон Айх мог призвать подмогу, и если эти твари явятся сюда, нам не поздоровится.

— Он прав, — кивнула Лисса, отстраняясь от Кэтчера. — Идем.

Они поспешили вниз по лестнице — узкой, крутой, скользкой от сырости и крови. Кэтчер поддерживал Лиссу, чувствуя, как она слабеет с каждым шагом. Без магии она стала уязвимой, слабой, почти беспомощной, и это пугало его больше, чем любые демоны.

Через пыточную, где все еще витал запах страданий, через потайную дверь, в катакомбы. Здесь было тихо, только капала вода где-то в глубине да шуршали крысы.

В катакомбах их встретили выжившие — с тревогой и надеждой. Они ждали, теснясь у костра, и при виде вошедших поднялись все разом.

— Получилось? — спросил стражник, тот самый, с седыми усами, грузный и суровый.

— Меч у нас, — ответил Кэтчер, показывая древний клинок. Тот тускло сверкнул в свете факелов, и люди невольно отшатнулись — от него веяло силой, древней и страшной. — Но Лисса ранена. Нужен отдых.

— Есть место. Идемте.

Их отвели в небольшую пещерку, отгороженную от основного зала каменной стеной, — видимо, раньше здесь была келья какого-то отшельника. Там было тепло — горел небольшой костер, сложенный из сухих веток, на полу лежали шкуры, пахло травами и дымом.

Лиссу уложили, укрыли, дали горячего отвара — банкир расстарался, принес из своих запасов. Она пила маленькими глотками, и Кэтчер видел, как возвращается к ней жизнь — щеки порозовели, дыхание выровнялось.

— Поспи, — сказал он, садясь рядом. — Я посторожу.

— Не уходи, — прошептала она, сжимая его руку. В ее глазах, серых без серебряной дымки, плескался страх — страх одиночества, страх потери, страх того, что она останется без него.

— Никуда. Обещаю.

Она уснула почти мгновенно — сказывалось истощение, потеря крови, магии и сил. Кэтчер сидел рядом, держал ее за руку и смотрел на спящее лицо. Во сне она казалась совсем юной, почти девочкой, и так беззащитной, что сердце сжималось.

Банкир подсел к нему через некоторое время. Принес кружку с отваром, хлеб, кусок сыра.

— Ешь, — сказал он. — Тебе силы нужны.

— Не хочется.

— Надо. Если с тобой что случится, кто ее защитит?

Кэтчер посмотрел на него, взял кружку, отпил. Отвар был горьковатым, но горячим, и тепло разлилось по телу.

— Она поправится? — спросил банкир.

— Не знаю. — Кэтчер покачал головой. — Физически — да. Раны неглубокие, ожоги заживут. А внутри... не знаю. Она всю жизнь была Хранительницей. Магия была ее сутью. Без нее она как рыба без воды.

— Ты любишь ее.

— Люблю.

— Тогда поможешь. — Банкир вздохнул. — Любовь — великая сила. Иногда больше любой магии.

— Ты веришь в это?

— Я старый человек. — Банкир усмехнулся. — Я видел многое. Видел, как любовь спасала от смерти, как возвращала с того света, как творила чудеса. Если она и правда тебя любит — вы справитесь.

— А если нет?

— Тогда зачем ты здесь?

Кэтчер промолчал. Банкир похлопал его по плечу и ушел, оставив их вдвоем.

Кэтчер сидел, смотрел на спящую Лиссу, на древний меч, лежащий рядом, поблескивающий в свете костра, на амулет, почерневший и мертвый, который она так и не выпустила из руки. И думал о том, что сказала Лисса: она теперь просто человек.

Что это значит для них? Сможет ли она жить без магии? Не сойдет ли с ума от тишины, от отсутствия голосов, которые сопровождали ее всю жизнь? И хватит ли у него сил защитить ее теперь, когда она уязвима как никогда?

Он не знал ответов. Знал только одно: он не оставит ее. Ни за что. Даже если придется сражаться со всей тьмой мира.

Ночь прошла спокойно. Никто не нападал, тьма не прорывалась в катакомбы. Только ветер выл где-то наверху, да капала вода, отсчитывая время.

Утром Лисса проснулась — сама, без кошмаров. Открыла глаза, посмотрела на Кэтчера, улыбнулась слабо, но тепло.

— Ты здесь, — сказала она.

— Я обещал.

— Помнишь, когда мы встретились в Торвальде, ты сказал, что ненавидишь ведьм?

— Помню. — Кэтчер усмехнулся. — Я много чего говорил.

— А теперь?

— А теперь ты не ведьма.

— Да. — Она помолчала, прислушиваясь к себе. — Странно. Я чувствую пустоту. Как будто внутри вынули что-то важное, что было всегда. Но в этой пустоте... есть место для чего-то нового. Для тебя, например. Для нас.

— Я всегда здесь.

— Знаю. — Она села, опираясь на его плечо. Движения давались ей с трудом, но она справлялась. — Что с мечом?

Кэтчер протянул ей древний клинок. Лисса взяла его, провела рукой по лезвию, и меч отозвался — слабым, теплым свечением, едва заметным.

— Он чувствует меня, — сказала она удивленно. — Без магии. Просто чувствует.

— Может, он не требует магии. Только веры.

— Веры во что?

— В то, что мы правы. Что мы сражаемся за жизнь. За людей. За будущее.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом кивнула.

— Надо идти. Фон Айх ранен, но не убит. Чем быстрее мы закончим, тем лучше.

— Ты справишься?

— Придется.

Они вышли в общий зал, где выжившие уже собрались вокруг костра. Лица у всех были напряженными, встревоженными — чувствовалось, что ночью что-то случилось.

— Что произошло? — спросил Кэтчер.

— Они нашли вход, — ответил стражник, тот самый, с седыми усами. Его лицо было мрачнее тучи. — Слуги фон Айха. Целая толпа. Роются наверху, у самого входа в катакомбы. Скоро доберутся сюда.

— Сколько у нас времени?

— Час. Может, два. Если повезет.

Лисса поднялась на ноги, держась за стену. Меч она сжимала в другой руке, и древний клинок, казалось, придавал ей сил.

— Мы пойдем в храм. Прямо сейчас. — Голос ее звучал твердо, несмотря на слабость. — Меч у нас, имя знаем. Больше ждать нельзя. Каждый час промедления дает фон Айху возможность восстановиться.

— Мы с вами, — сказал стражник, и за ним поднялись еще несколько человек — те, кто мог держать оружие. — Все, кто может.

— Это самоубийство, — возразил банкир, но в его голосе не было уверенности.

— Все равно умирать. — Стражник усмехнулся. — Так хоть с пользой, как люди, а не как крысы в норе.

Лисса посмотрела на Кэтчера. Тот кивнул.

— Идем. Все вместе.

Они собрались быстро. Мужчины взяли топоры, ножи, кто-то даже лук нашелся с парой стрел. Женщин и детей оставили в глубине катакомб, с запасом еды и воды. Банкир суетился, раздавал припасы, крестил на дорогу.

— Если мы не вернемся через сутки, — сказала им Лисса, — уходите дальше. Там, на юге, за горами, есть долина, где безопасно. Идите и не оглядывайтесь. Живите.

— Вы вернетесь, — ответила та самая женщина с ребенком, которую они видели в первый день. Мальчик лет пяти смотрел на Лиссу огромными глазами. — Вы должны.

Лисса улыбнулась, погладила мальчика по голове, но ничего не ответила.

Они вышли из катакомб через другой ход — тот, что вел прямо к центру города, к соборной площади. Стражник знал его хорошо — сам оборудовал когда-то, на случай осады.

Здесь было светлее — утро пробивалось сквозь тучи, и в этом бледном, больном свете Торвальд казался еще страшнее, чем ночью. Горы трупов на улицах, виселицы с раскачивающимися телами, черные пятна на снегу, оставленные демонической кровью. Запах смерти висел такой густой, что даже привычные ко всему люди кашляли и сплевывали.

— Сюда, — указал стражник. — К собору. Под ним вход в храм. Я знаю, там был подвал еще с древних времен.

Они двинулись через площадь, стараясь не смотреть по сторонам. Но трупов было так много, что взгляд то и дело упирался в искаженные лица, в детские тельца, в стариков с вытянутыми руками, словно молящих о пощаде.

— Господи, — прошептал кто-то сзади. — Что они сделали?

— То, что всегда делают твари, — ответил Кэтчер, не оборачиваясь. — Убивают. Уничтожают. Питаются страхом.

— Мы остановим их? — спросил молодой парень с луком, совсем мальчишка.

— Постараемся.

Они подошли к собору. Двери были распахнуты настежь, внутри зияла тьма — такая густая, что казалась осязаемой. Оттуда тянуло холодом, запахом тления и еще чем-то древним, страшным, что было старше самого времени.

— Здесь, — сказала Лисса, прислушиваясь к себе. — Я чувствую. Глубоко внизу.

— Ты же без магии, — удивился стражник.

— Не магией. — Лисса покачала головой. — Чем-то другим. Мечом, наверное. Он ведет меня.

Они вошли в собор. Внутри было пусто — скамьи перевернуты, алтарь осквернен, на стенах кровавые разводы и странные символы, похожие на те, что были в подземелье. В центре пола зиял черный провал — лестница, уходящая вниз, в самое сердце тьмы. Оттуда тянуло жаром, серой и звуками — далекими криками, стонами, смехом.

— Лестница в преисподнюю, — усмехнулся стражник, но усмешка вышла кривой.

— Почти, — ответила Лисса. — Идем. Держитесь близко друг к другу. Не отставайте.

Они начали спускаться. Лестница была длинной, очень длинной — как в подземелье Хозяина Бездны, но еще глубже, еще страшнее. Кэтчер считал ступени, сбился на трехстах. Стены были покрыты фресками — такими же чудовищными, как везде, только древнее, искуснее, страшнее. Демоны пожирали людей, люди поклонялись демонам, тьма поглощала свет.

Воздух становился тяжелее, теплее, пахло серой и чем-то сладковато-тошнотворным, отчего кружилась голова.

Ступени кончились внезапно, и они оказались в огромном зале, по сравнению с которым все виденное раньше казалось детскими игрушками.

Это был настоящий храм. Древний, циклопический, сложенный из черного камня, который, казалось, впитывал свет. Колонны уходили в темноту, теряясь где-то высоко под сводами. Стены были покрыты барельефами, изображавшими чудовищные сцены — целые истории падения, растления, гибели. В центре зала возвышался алтарь — черный, огромный, размером с дом, на котором горел багровый огонь, не дающий тепла, только слепящий глаза.

А перед алтарем стоял фон Айх.

Он изменился еще сильнее, чем в часовне. Тело его вытянулось, стало непропорциональным, кожа превратилась в чешую, из спины выросли кожистые крылья, как у летучей мыши. Лицо сохранило человеческие черты — но глаза горели багровым пламенем, а изо рта торчали клыки, и слюна капала на пол, шипя и оставляя дымящиеся язвы.

— Вы пришли, — прошипел он, и голос его звучал как скрежет металла по стеклу. — Хорошо. Я ждал. Я знал, что вы вернетесь.

— Ты чудовище, — сказал Кэтчер, поднимая меч. Рядом с ним встали стражники, сжимая топоры и ножи.

— Я — будущее. — Фон Айх раскинул руки, и тьма заструилась от него, обтекая алтарь, поднимаясь к сводам. — Смотрите. Мрак просыпается. Он даст нам силу, бессмертие, власть над миром. Мы станем богами.

— Ты станешь пищей, — ответила Лисса, выходя вперед. В руке ее древний меч светился — тускло, но уверенно.

— А, маленькая ведьма. — Фон Айх усмехнулся, и в этой усмешке было столько злобы, что у людей за спиной Лиссы похолодело внутри. — Ты потеряла силу. Я чувствую. Ты теперь никто. Пустое место.

— Я — человек. — Лисса подняла меч. — Этого достаточно.

Она повернулась к остальным.

— Держите его. Не давайте приблизиться к алтарю. Я займусь главным.

— Одна? — спросил стражник.

— С мечом.

Она шагнула к алтарю, и фон Айх рванулся к ней, но Кэтчер и стражники преградили путь.

— Не подходите! — крикнул Кэтчер, бросаясь в бой.

Бой был страшным. Фон Айх бил тьмой, и люди падали один за другим, сраженные невидимой силой. Кэтчер рубил мечом, но раны затягивались мгновенно, чешуя была крепче стали. Банкир метал ножи из-за спин, но они отскакивали, не причиняя вреда. Стражники били топорами, но тварь только смеялась, отбрасывая их, как щенков.

А Лисса подходила к алтарю.

Багровый огонь плясал перед ней, и в этом огне она видела лица — своей матери, Хельги, Эйнара, всех, кто погиб в этой войне, всех, кто не дожил до этого момента.

— Простите, — прошептала она. — Я не смогла вас спасти. Но я остановлю это.

Она подняла меч и ударила по алтарю.

Клинок вошел в камень, и багровый огонь взметнулся до потолка, ослепляя, сжигая, уничтожая. Лисса закричала — не от боли, а от того, что увидела в пламени: свое прошлое, свое будущее, свою смерть и свое возрождение.

— Нет! — заревел фон Айх, бросаясь к ней.

Но Кэтчер успел. Он прыгнул наперерез, принял удар тьмы на себя и рухнул без сознания, сраженный черной молнией.

— Кэтчер! — закричала Лисса, но не могла отойти от алтаря — меч держал ее, требуя завершить ритуал.

Она выдернула клинок, ударила снова. Алтарь треснул, пошел рябью, и из трещины хлынул свет — не багровый, не черный, а золотой, чистый, живительный.

— Изыди, — крикнула Лисса, вкладывая в голос всю свою боль, всю ненависть, всю любовь. — Именем всех замученных, всех убитых, всех, кто ждал справедливости — изыди!

Земля содрогнулась. Стены храма пошли трещинами, с потолка посыпались камни. Фон Айх закричал — страшно, пронзительно, и его тело начало распадаться: сначала чешуя, потом плоть, потом кости, превращаясь в черную пыль, которую тут же смывало золотым светом.

— Я вернусь! — прохрипел он перед смертью. — Я всегда возвращаюсь!

— Не в этот раз.

Алтарь рухнул, и тьма хлынула наружу, но золотой свет встретил ее, и они смешались, закружились в вихре, и начали подниматься вверх, к сводам, к небу, унося с собой все зло, всю боль, всю смерть.

— Бежим! — закричал банкир, хватая Кэтчера за руки, пытаясь поднять.

Лисса подхватила меч и побежала к ним. Земля тряслась, камни падали с потолка, тьма выла, но золотой свет вел их вперед, указывая путь.

Они вырвались из храма, когда своды обрушились за их спинами, погребая под собой древнее зло.

Выбежали из собора на площадь. Торвальд дрожал, стены рушились, но в небе занималась заря — настоящая, золотая, живая, какой они не видели много лет.

Лисса опустилась на колени рядом с Кэтчером. Он был бледен, но дышал — слабо, прерывисто, но дышал.

— Жив, — прошептала она, и слезы текли по ее лицу. — Слава Богу.

Банкир стоял рядом, глядя на руины собора, из которых поднимался золотой свет, уходящий в небо.

— Мы сделали это? — спросил он, не веря своим глазам.

— Сделали. — Лисса подняла голову к небу, к заре, к новой жизни. — Мрак запечатан. На этот раз — навсегда.

— А фон Айх?

— Мертв. По-настоящему. То, что в нем сидело, ушло туда, откуда пришло.

Выжившие — их осталось меньше десяти — собирались вокруг, смотрели на них с надеждой, с благодарностью, с удивлением.

— Что теперь? — спросил стражник, тяжело дыша, опираясь на топор.

— Теперь — жить. — Лисса посмотрела на него, на других, на разрушенный город. — Строить заново. Хоронить мертвых. Помнить.

Она посмотрела на Кэтчера, который открыл глаза и слабо улыбнулся.

— Ты как, Ловец?

— Жить буду, — прохрипел он, морщась от боли. — А ты?

— Я — тоже. — Она взяла его за руку. — Мы оба.

Солнце вставало над разрушенным Торвальдом, и в его лучах пепел и камни казались не концом, а началом.

Ведьма и инквизитор

Они сидели на камнях соборной площади, глядя на догорающие руины, и молчали.

Торвальд дышал последними вздохами. Город, который тысячу лет стоял на костях и страхе, на крови невинных и проклятиях сожженных, теперь умирал — медленно, но неотвратимо, как старый зверь, которого настигла охотничья стрела. Стены, помнившие еще первых строителей, рушились с глухим рокотом, поднимая тучи пыли. Дома горели, и пламя лизало небо, но в этом огне уже не было демонической силы — только обычный, человеческий пожар, с которым можно было бороться ведрами и молитвами.

И в небе впервые за многие годы светило солнце. Настоящее, яркое, теплое — оно заливало руины золотом, и в этом свете даже смерть казалась не такой страшной, даже пепел не таким горьким. Лучи скользили по обломкам, выхватывали из тени лица выживших, играли на лезвиях брошенного оружия.

Кэтчер сидел, прислонившись спиной к обломку колонны, и смотрел, как Лисса перевязывает его раны. Руки у нее дрожали — от усталости, от пережитого ужаса, от потери магии, которая была частью ее существа столько лет, сколько она себя помнила. Но она делала это аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, и каждое прикосновение ее пальцев отдавалось в нем теплом.

— Больно? — спросила она, затягивая бинт на его груди. Рана была глубокой — тьма фон Айха прожгла кожу, оставив рваный след, который никак не хотел заживать.

— Терпимо, — ответил он, поморщившись, но не отводя взгляда от ее лица. — Ты сама как?

— Жива.

— Это я вижу. Я про другое. Про то, что внутри.

Лисса помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла на него глаза. В них не было серебра — только серая глубина, обычная человеческая боль, смешанная с растерянностью человека, который потерял ориентиры.

— Пусто, — сказала она тихо, и голос ее дрогнул. — Как будто я всегда слышала музыку — с рождения, с первого вздоха, — а теперь оглохла. И в этой тишине так странно, так непривычно. Я думала, магия — это проклятие. Что без нее я стану свободной. А оказалось, что без нее я не я.

— Ты — это ты. Не магия. Магия была инструментом. Как меч у воина.

— Легко говорить. — Она усмехнулась горько, и в этой усмешке было столько боли, что у Кэтчера сердце сжалось. — Ты всегда был человеком. Ты знаешь, каково это — быть просто человеком. А я не знаю. Я боялась, что без магии не смогу защитить тебя. Не смогу быть полезной. Превращусь в обузу.

— Ты не обязана меня защищать. — Кэтчер взял ее за руку, сжал пальцы, чувствуя, как они дрожат. — Я сам справлюсь. Двадцать лет в Трибунале не прошли даром. А ты... ты просто будь рядом. Этого достаточно.

— Достаточно?

— Более чем. Ты — это ты. Твоя сила не в магии. Твоя сила в том, как ты смотришь на мир, как чувствуешь людей, как умеешь жалеть даже тех, кто этого не заслуживает. Это не магия. Это душа.

Она посмотрела на него долгим взглядом, потом улыбнулась — впервые после битвы. Улыбка вышла слабой, но настоящей.

— Странно мы встретились, — сказала она. — Инквизитор и ведьма. Палач и жертва. Враг и враг. А теперь...

— А теперь мы просто двое. Которые любят друг друга.

— Просто, — повторила она. — Хорошее слово. Простое. Человеческое.

Они сидели, держась за руки, и смотрели, как догорает Торвальд. Где-то в руинах копошились выжившие — разбирали завалы, искали тела родных, пытались спасти хоть что-то из того, что еще можно было спасти. Банкир суетился в толпе, организовывал людей, раздавал припасы из своих тайников, которые чудом уцелели. Стражники патрулировали улицы, высматривая оставшихся слуг тьмы — тех, кто продался демонам и теперь, лишившись хозяина, бродил как потерянный, опасный, как раненый зверь. Женщины плакали над мертвыми, и их плач смешивался с треском огня и гулом падающих камней.

Жизнь продолжалась. Самая обычная, самая страшная, самая прекрасная жизнь.

— Что теперь? — спросила Лисса после долгого молчания.

— Не знаю. — Кэтчер пожал плечами и тут же поморщился от боли в раненом плече. — Остаться здесь? Помочь восстановить город?

— Здесь слишком много плохих воспоминаний. — Лисса обвела взглядом руины. — Для меня. Для тебя. Для всех.

— Вернуться в долину?

— Туда, где мы не успели пожить?

— Туда. Где нас ждет дом.

Она задумалась, глядя на запад, туда, где за горизонтом лежали горы и зеленая долина.

— А если нас там уже нет? Если место заняли другие?

— Найдем новое. Мир большой.

— А если демоны вернутся?

— Не вернутся. — Кэтчер покачал головой. — Мрак запечатан, фон Айх мертв. То, что было под городом, уничтожено. Остались только мелкие твари, с ними справятся местные. Вон, стражники уже патрулируют.

— Ты так уверен?

— Я верю.

Она посмотрела на него с удивлением.

— Ты? Инквизитор, который не верил ни в Бога, ни в черта, ни во что, кроме своего меча?

— Я поверил в тебя. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Этого достаточно. Ты оказалась сильнее всех демонов, вместе взятых.

Она улыбнулась, прижалась к нему, и они сидели так, глядя на заходящее солнце.

— Тогда идем на юг, — сказала Лисса. — Завтра же.

— Сегодня, — поправил он. — Чем быстрее, тем лучше.

— Ты ранен.

— Я терпел и не такое. Двадцать лет терпел. Еще несколько дней выдержу.

— Упрямый.

— Это ты меня такой сделала.

Они рассмеялись — впервые за много дней. Смех вышел хриплым, усталым, но настоящим.

Они поднялись, и в этот момент к ним подбежал запыхавшийся банкир. Он был чумазый, весь в саже и пыли, одежда изодрана, но глаза его горели какой-то странной надеждой, которой Кэтчер не ожидал увидеть в этом аду.

— Господа! — крикнул он, хватая ртом воздух. — Там... там пришли люди. Из Трибунала. Те, кто выжил. Много. Просят встречи.

— Кто именно? — насторожился Кэтчер, рука его машинально потянулась к мечу.

— Старые служащие, писцы, даже пара инквизиторов младшего ранга. И несколько священников из собора, те, что успели спрятаться в подвалах. Они говорят, что хотят... хотят договориться.

— О чем?

— О новом порядке. О том, чтобы вы... чтобы вы возглавили.

Кэтчер усмехнулся — невесело, с горькой иронией.

— Я? Инквизитор, который сбежал с ведьмой, предал Трибунал, уничтожил их главного? Они хотят, чтобы я правил?

— Они говорят, что вы единственный, кто знает, как бороться с тьмой. — Банкир перевел дух. — И что вы честный. Что вы не брали взяток, не пытали ради удовольствия, не жгли невиновных, если можно было найти настоящего преступника.

— Честный? — Кэтчер покачал головой, и в глазах его мелькнула тень прошлого. — Я жег невиновных двадцать лет. Сотни людей прошли через мои руки. Я подписывал приговоры, не глядя на лица.

— Но вы признали это. — Банкир шагнул ближе. — И вы искупили. Вы вернулись в этот ад, чтобы спасти тех, кто остался. Вы рисковали жизнью ради людей, которых даже не знали. Для них этого достаточно.

Лисса посмотрела на Кэтчера долгим взглядом.

— Что скажешь?

— Скажу, что они ошиблись. — Кэтчер покачал головой. — Я не правитель. Я Ловец. Я умею искать, выслеживать, убивать. А не управлять. Не строить. Не миловать.

— Тогда пошли, скажешь им это сам. Чтобы не надеялись.

Они пошли за банкиром через площадь к уцелевшему зданию — бывшей ратуше, где сейчас собрались выжившие. Стены ее были покрыты копотью, но крыша уцелела, и внутри горели свечи.

Внутри было тесно — человек пятьдесят, не меньше. Пахло потом, страхом и надеждой. Люди расступились перед ними, давая дорогу, и Кэтчер видел в их глазах то, чего никогда не видел раньше: уважение.

Навстречу вышел пожилой человек в изодранной сутане — бывший секретарь Трибунала, которого Кэтчер помнил еще по старым временам. Сухой, сгорбленный, с пергаментной кожей и умными глазами.

— Господин Ловец, — сказал он, низко кланяясь. — Мы рады, что вы живы. Мы молились за вас.

— К чему эти церемонии? — оборвал Кэтчер, не любивший подобострастия. — Говорите прямо. Чего хотите?

— Мы хотим предложить вам стать главой нового Трибунала. — Секретарь выпрямился, и в его голосе зазвучала торжественность. — Очищенного, честного, который будет защищать людей от настоящей тьмы, а не жечь невиновных по доносам. Мы хотим, чтобы вы построили новый порядок.

— Я не гожусь.

— Вы единственный, кто годится. — Секретарь обвел рукой собравшихся. — Все эти люди готовы идти за вами. Они видели, как вы сражались. Они знают, что вы не предали.

— А она? — Кэтчер кивнул на Лиссу, стоявшую чуть поодаль. — Вы знаете, кто она?

— Ведьма, — сказал секретарь, и в голосе его не было ни страха, ни брезгливости — только спокойная констатация факта. — Мы знаем. И мы знаем, что она спасла нас всех. Без нее мы были бы мертвы, а наши души служили бы Мраку.

— И вы примете ведьму как равную?

— Мы примем ту, кто сильнее любой тьмы. — Секретарь поклонился Лиссе. — Госпожа, простите нас за то, что мы сделали с вашим родом. Мы были слепы. Мы не знали, что творили.

Лисса слушала этот разговор молча, потом шагнула вперед. В свете свечей ее лицо казалось бледным, почти прозрачным, но глаза горели — не магией, а человеческой силой.

— Я не останусь в Торвальде, — сказала она твердо. — Здесь слишком много боли. Слишком много плохой памяти. Но я помогу вам, если понадобится. Издалека. Пришлю весть, если увижу опасность. Научу ваших людей тому, что знаю сама. Но жить здесь не буду.

— А вы, господин Ловец?

Кэтчер посмотрел на Лиссу, на людей, на руины города за окнами.

— Я пойду с ней, — ответил он без колебаний. — Куда бы она ни пошла.

— Но кто же тогда будет править?

— Выбирайте сами. — Кэтчер обвел взглядом собравшихся. — Только не повторяйте наших ошибок. Не жгите людей за то, чего не понимаете. Не верьте доносам. И помните: тьма приходит не извне — она рождается внутри.

Он развернулся и пошел к выходу, увлекая Лиссу за собой. Люди расступались перед ними, провожая взглядами — кто с уважением, кто с недоумением, кто с завистью. Но никто не попытался остановить.

На улице Лисса остановилась, глубоко вздохнула.

— Ты уверен? — спросила она. — Они предлагали тебе власть. Настоящую власть над целым городом.

— Власть? — Кэтчер усмехнулся, глядя на дымящиеся руины. — Я видел, что делает власть с людьми. Фон Айх был образцом добродетели, образцовым инквизитором, пока не дорвался до настоящей силы. А стал чудовищем. Я не хочу такой судьбы.

— Ты не фон Айх.

— Я человек. А люди слабы.

— Не все.

— Ты — да. Ты сильнее многих. Но я... я слишком долго жег. Слишком много крови на моих руках. Если я получу власть, я могу не справиться.

Она взяла его за руку.

— Тогда идем. На юг.

— Идем.

Они прошли через город, мимо руин, мимо трупов, которые уже начинали убирать, свозить к общим могилам. Мимо выживших, которые смотрели на них с надеждой. Мимо детей, которые играли в обломках, не понимая всей трагедии.

У ворот, которые чудом уцелели, их догнал банкир. Он бежал, запыхавшись, красный от натуги, размахивая руками.

— Господа! — крикнул он, едва не падая. — Подождите! Возьмите меня с собой!

— Ты? — удивился Кэтчер. — Зачем тебе на юг?

— Здесь мне больше нечего делать. — Банкир развел руками, и жест этот был полон безнадежности. — Дом разрушен, семья погибла, деньги обесценились. Кому я нужен в этом городе? А вы... вы мне нравитесь. Вы честные. Вы не смотрите на меня как на ходячий кошелек.

— Ты нам не помешаешь?

— Буду помогать по хозяйству. — Банкир вытер пот со лба. — Я многое умею. Считать умею, писать, с людьми договариваться. В хозяйстве пригодится.

Лисса и Кэтчер переглянулись. В глазах Лиссы мелькнула усмешка.

— Ты умеешь пахать? — спросила она.

— Научусь.

— Дрова колоть?

— И этому научусь.

— Детей нянчить?

— Если надо — буду. — Он помолчал. — У меня были внуки. Я их нянчил. Они погибли.

Повисла тишина. Лисса подошла к нему, положила руку на плечо.

— Прости, — сказала она тихо.

— Не извиняйтесь. — Банкир вытер глаза. — Вы не виноваты.

— Идем, — сказал Кэтчер. — Втроем веселее.

Они вышли из Торвальда, когда солнце клонилось к закату. Город оставался за спиной — серый, дымящийся, мертвый. Впереди лежала дорога на юг, извилистая, пыльная, но сулящая надежду.

Первый привал сделали через несколько лиг, у небольшой речушки, где вода была чистой и холодной. Кэтчер развел костер, Лисса достала остатки еды, банкир сидел на камне и смотрел на звезды.

— Знаешь, — сказала Лисса, когда они поели, — я думала, что после всего этого буду ненавидеть Торвальд. Сжигать его в своих снах. А сейчас... сейчас мне его жаль.

— Город не виноват, — ответил Кэтчер, глядя на огонь. — Камни не виноваты. Виноваты люди. Те, кто строил эту систему. Те, кто поддерживал. Те, кто молчал.

— Мы тоже были там. Тоже молчали.

— Были. Но мы уходим.

— Искупив?

— Почти.

Банкир подсел ближе.

— А вы знаете, — сказал он тихо, — я ведь тоже виноват. Копил золото, пока люди гибли. Думал, что деньги спасут. Что можно откупиться от любой беды. А они не спасли. Никого не спасли.

— Ты здесь, — сказала Лисса. — Ты жив. Это уже искупление.

— Вы так думаете?

— Знаю.

Они сидели у костра, грели руки, смотрели на звезды. Где-то вдалеке выли волки, но это был обычный волчий вой, не демонический, не страшный.

— Кэтчер, — позвала Лисса.

— М?

— Ты не жалеешь?

— О чем?

— О том, что связался со мной. Что потерял все, что у тебя было. Дом, работу, положение.

— У меня не было ничего, что стоило бы сохранить. — Он повернулся к ней. — Была работа, от которой меня тошнило. Были стены, которые давили. Было прошлое, которое жгло изнутри. А теперь...

— Что теперь?

— Теперь я нашел. — Он посмотрел ей в глаза. — Себя. И тебя. Остальное неважно.

— Ты правда так думаешь?

— Правда.

Она придвинулась ближе, положила голову ему на плечо.

— Я тоже нашла. Себя. Без магии. Оказывается, я могу быть просто женщиной. Просто любить. Просто жить.

— Ты всегда была просто женщиной. Просто сильной. Магия была только прикрытием.

— Спасибо.

— Не за что.

Они замолчали. Банкир деликатно отвернулся, сделав вид, что рассматривает звезды, хотя по щекам его текли слезы.

Утром они продолжили путь. Дорога на юг вела через перевалы, через леса, через реки. С каждым днем становилось теплее, снег таял, появлялась зелень, птицы пели все громче.

А через неделю они увидели долину.

Ту самую, где не успели пожить. Ту, которую Моргана назвала райским местом. Она ждала их — зеленая, цветущая, полная птиц и солнца. Река блестела на солнце, вдали паслись стада, деревня дымилась трубами.

— Дом, — сказала Лисса, и голос ее дрогнул.

— Почти, — ответил Кэтчер.

Они спустились в долину, нашли тот самый дом у околицы. Он был цел, даже ставни не сломаны, хотя трава вокруг вымахала по пояс.

— Вернулись, — сказала Лисса, открывая дверь.

Внутри пахло пылью, запустением и еще чем-то сладковатым — может, старыми травами, которые сушила жена кузнеца. Но это был их запах. Их дом.

— Надо убираться, — сказала она.

— Успеем.

Они обнялись на пороге, и солнце светило им в спину.

Банкир стоял в стороне, деликатно кашлянул.

— Я, пожалуй, пойду в деревню, — сказал он. — Познакомлюсь с людьми, найду, где остановиться. А вы... вы тут обживайтесь.

— Спасибо, — сказала Лисса.

— Не за что. Это вам спасибо. За то, что взяли.

Он ушел, а они остались вдвоем в пустом доме.

— Что теперь? — спросила Лисса.

— Жить, — ответил Кэтчер.

— Просто жить?

— Просто жить. Работать. Любить. Стареть.

— Звучит хорошо.

— Звучит как мечта.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было все: боль прошлого, радость настоящего, надежда на будущее.

— Давай, — сказала она.

И они начали жить.

Покаяние

Они прожили в долине месяц, прежде чем Кэтчер понял, что покой не приходит просто так — его нужно заслужить, выстрадать, выплакать бессонными ночами.

Дни текли медленно и размеренно, как река в летнюю пору — спокойная, широкая, почти незаметная в своем движении. Утром они вставали с рассветом, когда солнце только начинало золотить вершины гор, пили травяной чай, который заваривала Лисса из собранных ею же трав, и расходились по делам. Кэтчер чинил крышу, которая после зимы прохудилась в нескольких местах, колол дрова на зиму, мастерил новую мебель из старых досок, найденных в сарае. Лисса возилась в огороде, который они разбили за домом, полола сорняки, поливала грядки, подвязывала помидоры. Иногда она пела — тихо, почти без слов, какие-то древние мелодии, которые, видимо, помнила с детства.

Банкир, поселившийся у соседей в деревне, приходил каждый день. Он помогать по хозяйству — таскал воду, чинил забор, даже пытался научиться доить козу, что выходило у него настолько смешно, что Лисса каждый раз хохотала до слез. Он рассказывал деревенские новости — у кого корова отелилась, кто женился, кто помер, какие цены на рынке в соседнем городке. Он играл с местными детьми в незатейливые игры, и дети его любили — за доброту, за сладости, которые он иногда приносил, за умение рассказывать смешные истории.

Вечерами они сидели у костра, смотрели на звезды и молчали. Или говорили — о пустяках, о погоде, о том, что завтра надо бы сходить на рынок за солью и мукой, о том, не пора ли чинить плетень. О прошлом старались не вспоминать.

Но прошлое не забывало о них.

— Ты плохо спишь, — сказала Лисса однажды ночью, когда Кэтчер в очередной раз проснулся от кошмара и сидел на лавке, глядя в темноту невидящими глазами.

Луна светила в окно, заливая комнату серебряным светом, и в этом свете его лицо казалось высеченным из камня — неподвижное, бледное, с глубокими тенями под глазами.

— Бывает, — ответил он, не оборачиваясь. Голос его звучал глухо, словно из глубокого колодца.

— Не бывает. — Лисса поднялась с постели, накинула рубаху и подошла к нему. — Каждую ночь. Я чувствую.

— Ты больше не чувствуешь магию.

— Я чувствую тебя. — Она села рядом, положила голову ему на плечо. — Это другое. Это сильнее любой магии.

Кэтчер молчал долго, очень долго. Потом заговорил — глухо, с трудом выталкивая слова, словно они застревали в горле.

— Лица. — Голос его дрожал. — Лица тех, кого я сжег. Они приходят ко мне каждую ночь и смотрят. Молча. Просто смотрят. Я просыпаюсь и вижу их перед собой. Иногда я даже не понимаю сразу — где сон, где явь.

— Сколько их?

— Сотни. — Он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть эти образы. — Я не считал. Двадцать лет работы. Сотни приговоров. Сотни костров. Мужчины, женщины, старики, дети. Иногда я вижу их лица так ясно, что могу описать каждую морщину.

— Ты делал свою работу.

— Я делал чудовищную работу. — Он повернулся к ней, и в свете луны Лисса увидела его глаза — красные, воспаленные от бессонницы, с темными кругами вокруг. — Я жег невиновных. Я знал, что они невиновны, но все равно жег. Потому что так было проще. Потому что начальство требовало показателей. Потому что я боялся признаться себе, что ошибаюсь. Что вся моя жизнь — ошибка.

— Ты не мог изменить систему один. Ты был винтиком в огромной машине.

— Мог уйти. — Он покачал головой. — Мог отказаться. Мог просто умереть, в конце концов, но не делать этого. Но я не ушел. Я продолжал. День за днем, год за годом.

— Ты не чудовище, — сказала она твердо. — Чудовища не мучаются совестью. Чудовища не просыпаются по ночам от кошмаров. Чудовища не плачут.

— Я не плачу.

— Плачешь. Во сне. Я слышу.

Он замолчал, отвернулся к окну.

Лисса обняла его, прижала к себе, чувствуя, как он дрожит — крупно, неудержимо.

— Ты человек, — прошептала она. — Который ошибался. Который сделал много плохого. Но который осознал это. Который пытается искупить.

— Ошибался? — Он усмехнулся горько. — Я убивал, Лисса. Сотни людей. Это не ошибка. Это преступление. Самое настоящее преступление.

— И ты несешь за него наказание. — Она гладила его по спине, пытаясь унять дрожь. — Каждую ночь. Каждую минуту. Каждую секунду. Разве этого мало?

— Мало. — Он покачал головой. — Они заслуживают большего.

— Они заслуживают, чтобы ты жил. Чтобы ты помнил. Чтобы ты не повторял. Чтобы ты делал добро — в память о них.

— Легко говорить.

— Я не говорю — легко. Я говорю — нужно.

Они замолчали. Где-то в траве стрекотал сверчок, вдалеке лаяли собаки, ветер шелестел листвой. Обычная ночь, обычная жизнь, обычные звуки.

— Знаешь, — сказала Лисса после долгой паузы, — моя мать говорила, что покаяние — это не слова. Это дела. Ты можешь молиться хоть всю жизнь, но если дела твои не меняются — грош цена таким молитвам. Боги смотрят не на уста, а на руки.

— Что ты предлагаешь?

— Не знаю. — Она вздохнула. — Может, построить церковь? Может, помогать людям? Может, просто жить и помнить, что ты должен быть лучше. Каждый день. Каждый час.

— Я пытаюсь.

— Я знаю. — Она поцеловала его в щеку. — Я вижу.

— Этого достаточно?

— Для меня — да.

Она поцеловала его в щеку, потом в губы — легко, нежно.

— Иди спать. Я посторожу твои сны.

— Ты не умеешь.

— Научусь. — Она улыбнулась. — Я теперь просто человек. А люди учатся всему.

Он усмехнулся, лег, и через некоторое время заснул — впервые за много дней без кошмаров. Лисса сидела рядом, держала его за руку и смотрела, как мерно поднимается и опускается его грудь.

Утром их разбудил стук в дверь — настойчивый, громкий, не терпящий отлагательств.

Банкир стоял на пороге с озабоченным лицом, какое бывает у человека, принесшего дурные вести. Он был бледен, руки его дрожали, хотя утро было теплым.

— Там это... — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Гость к вам. Странный. Говорит, что из Торвальда. Очень странный.

— Кто? — Кэтчер мгновенно насторожился, рука его машинально потянулась к мечу, висевшему на стене.

— Не назвался. — Банкир понизил голос до шепота. — Но велел передать: «Скажи Ловцу, что пришло время платить долги». И еще: «Скажи ведьме, что ее мать была права».

Кэтчер и Лисса переглянулись. В глазах Лиссы мелькнула тревога.

— Где он?

— У околицы. Ждет. Не входит в деревню. Говорит, что не достоин.

— Я пойду один.

— Нет. — Лисса схватила его за руку. — Вместе. Как всегда.

— Это может быть ловушка.

— Может. — Она посмотрела ему в глаза. — Но если мы погибнем — то вместе. Я не хочу оставаться одна.

Он хотел возразить, но понял — бесполезно.

Они вышли из дома и направились к околице. Солнце только вставало, заливая долину золотым, медовым светом. Роса блестела на траве, птицы заливались на все голоса, где-то мычала корова, приветствуя новый день. В этой мирной, идиллической красоте любая угроза казалась невозможной, нереальной.

Но угроза стояла у околицы и ждала.

Это был Мортус.

Немой палач из Трибунала стоял, опираясь на посох, и смотрел на них своими пустыми глазами, в которых когда-то не было ничего, кроме равнодушия к чужой боли. Он постарел — страшно постарел за те месяцы, что они не виделись. Осунулся, сгорбился, кожа обвисла, волосы совсем побелели. Но все еще держался прямо, с какой-то странной, отчаянной гордостью.

— Ты, — сказал Кэтчер, останавливаясь в нескольких шагах. Рука его лежала на рукояти меча, но он не обнажал клинок. — Зачем пришел?

Мортус разлепил губы и произнес — с трудом, медленно, словно каждое слово давалось ему ценой невероятных усилий:

— Покаяться. И умереть.

— Что?

— Я пришел умереть. — Мортус кашлянул, прижал руку к груди. — Здесь. У вас. Чтобы вы простили.

Лисса шагнула вперед, встала рядом с Кэтчером.

— Мы не можем прощать, — сказала она тихо, но твердо. — Мы не боги. Не судьи. Мы такие же люди, как ты.

— Вы — те, кто видел. — Мортус смотрел на нее, и в его пустых глазах вдруг мелькнуло что-то человеческое — боль, стыд, отчаяние. — Вы знаете, что я делал. Вы знаете, сколько людей прошло через мои руки. Вы знаете, что я не имею права на жизнь. На этот воздух. На это солнце.

— Зачем ты пришел именно к нам?

— Потому что вы — последние, кто помнит. — Мортус перевел взгляд на Кэтчера. — И потому что вы простили палача в горах. Того старика с топором, который жег ведьм. Я знаю. Я видел.

Кэтчер и Лисса переглянулись.

— Ты следил за нами? — спросил Кэтчер, и в голосе его послышались стальные нотки.

— Нет. — Мортус покачал головой. — Я чувствовал. У меня нет души — я ее давно потерял, если она вообще была. Но есть память. Память никуда не девается. Она вела меня. Через горы, через леса, через страх.

Повисла тишина. В долине пели птицы, где-то мычала корова, дети играли в деревне, и их смех доносился ветерком. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

— Ты хочешь, чтобы мы тебя убили? — спросил Кэтчер, глядя прямо в пустые глаза палача.

— Нет. — Мортус снова покачал головой. — Я хочу, чтобы вы позволили мне жить. Рядом. Помогать. Искупать. Как тот старик в горах.

— Ты хочешь остаться здесь? В нашей долине?

— Если позволите. — Мортус опустился на колени — медленно, с трудом, словно каждое движение причиняло ему боль. — Я буду делать любую работу. Самую грязную, самую тяжелую. Буду молчать. Буду прятаться от людей, если надо. Только позвольте мне быть рядом.

Кэтчер посмотрел на Лиссу. Та пожала плечами, но в глазах ее читалось что-то сложное — смесь жалости, понимания и сомнения.

— Решай сам, — сказала она тихо. — Это твой грех. Тебе его и искупать.

Он долго смотрел на Мортуса — на этого человека, который двадцать лет пытал людей, который был символом всего ужаса Трибунала, который казался бездушной машиной, механизмом для причинения боли. А сейчас стоял перед ним на коленях, сгорбленный, старый, раздавленный, и просил позволения просто быть рядом.

— Почему ты не остался в Торвальде? — спросил Кэтчер. — Там нужны руки. Там строят новый город.

— Там меня ненавидят. — Мортус усмехнулся — страшно, криво, одними уголками губ. — И правильно. Я заслужил. Каждый день они плевали бы мне в лицо. Каждую ночь пытались бы убить. Я не боюсь смерти, но я хочу умереть не так.

— А как?

— С чистой совестью. — Мортус поднял на него глаза. — Хотя бы немного чистой.

Кэтчер молчал долго. Потом протянул руку и помог Мортусу подняться.

— Вставай. — Голос его звучал хрипло. — Оставайся. Будешь помогать по хозяйству. Но если я узнаю, что ты хоть пальцем тронул кого-то, если хоть слово услышу...

— Не трону. — Мортус покачал головой. — Я даже говорить разучился. Только с вами могу. И то с трудом.

— Иди в деревню, к банкиру. — Кэтчер кивнул в сторону домов. — Он устроит. Скажи, что я прислал.

Мортус поклонился — низко, в пояс, как кланяются перед алтарем, — и пошел к деревне, волоча ноги и опираясь на посох. Фигура его в утреннем свете казалась такой жалкой, что у Лиссы защипало в глазах.

— Ты уверен? — спросила она, когда Мортус скрылся из виду. — Это же Мортус. Палач. Тот, кто пытал людей годами.

— Знаю. — Кэтчер смотрел вслед уходящему. — Но если мы не прощаем, чем мы лучше их? Фон Айха? Инквизиции?

— Ты меняешься, Ловец.

— Ты меняешь меня. — Он повернулся к ней. — Ты научила меня видеть в людях не только зло.

— А ты меня — не бояться.

Она улыбнулась, взяла его за руку, и они пошли обратно к дому.

Вечером банкир привел Мортуса. Немой палач сидел за столом в их маленькой кухне, неловко держал ложку, оглядывался по сторонам, словно боялся, что его прогонят в любую минуту. Он был похож на большую, старую, больную собаку, которую приютили из жалости.

— Ешь, — сказала Лисса, пододвигая миску с горячим супом. — Ты худой как щепка. Когда ты ел в последний раз?

— Не помню, — прошептал Мортус.

Он ел молча, быстро, но аккуратно, стараясь не чавкать и не проливать. Видно было, что когда-то его учили хорошим манерам — в другой жизни, до того, как он стал палачом. Потом отодвинул пустую миску и посмотрел на них.

— Спасибо, — произнес он одними губами, но в этом беззвучном слове было столько благодарности, что у Лиссы сжалось сердце.

— Не за что, — ответил Кэтчер. — Расскажи, что там, в Торвальде. Как выжившие? Что с городом?

Мортус заговорил — медленно, с трудом подбирая слова, но постепенно разошелся. Рассказывал, что город понемногу отстраивается, что новые власти пытаются наладить жизнь, что демонов больше нет и не будет. Рассказывал, что его искали, хотели судить, но он сбежал — не от страха смерти, а от страха, что умрет без прощения.

— Трусость, — закончил он, опуская голову. — Не хотел умирать от рук тех, кого мучил.

— Это не трусость, — возразила Лисса. — Это надежда.

— На что?

— На искупление. На то, что можно все исправить. Хотя бы немного.

Мортус посмотрел на нее долгим взглядом и кивнул.

С того дня он поселился в сарае, который они быстро приспособили под жилье — поставили печку-времянку, натаскали сена для лежанки, повесили на дверь замок. Помогал по хозяйству, колол дрова, носил воду, чинил заборы. С людьми почти не разговаривал — отвык, да и боялся, что его узнают. Но дети к нему тянулись — может, чувствовали, что за страшной внешностью и пустыми глазами скрывается измученная, одинокая душа.

Однажды Кэтчер увидел, как Мортус сидит на бревне, а вокруг него собрались деревенские ребятишки и слушают, затаив дыхание. Он рассказывал им сказки — беззвучно, шевеля губами, но дети как-то понимали его, и лица их сияли.

— Что ты им рассказываешь? — спросил Кэтчер вечером.

— Сказки, — прошептал Мортус. — Которые моя мать рассказывала мне. Давно. Очень давно.

— У тебя была мать?

— Была. — В глазах Мортуса мелькнуло что-то похожее на жизнь. — Она умерла, когда я был маленький. Я почти не помню ее лица. Но сказки помню.

Кэтчер промолчал. Он думал о своей матери, которая умерла, когда он был подростком, и о сыне, который сгорел в колдовском огне. О том, как мало мы знаем о тех, кто рядом.

А по ночам Кэтчер по-прежнему просыпался от криков. Но теперь это были не его крики.

Это Мортус кричал во сне — страшно, пронзительно, так же, как кричали те, кого он когда-то пытал. Он кричал и звал маму, которую не помнил.

— Ему снится то же, что и тебе, — сказала Лисса однажды ночью, когда они оба проснулись от очередного вопля.

— Знаю.

— Может, поэтому ты его оставил?

— Может. — Кэтчер смотрел в потолок. — Может, я вижу в нем себя. Каким я мог бы стать, если бы не встретил тебя.

— Ты бы не стал таким.

— Откуда ты знаешь?

— Знаю. — Она прижалась к нему. — Ты другой. Ты всегда был другим. Просто сам не знал.

Они сидели на крыльце, глядя на звезды. Лето было в самом разгаре, воздух пах травами и рекой, ночи стояли теплые, почти жаркие.

— Кэтчер, — позвала Лисса.

— М?

— Я хочу тебе кое-что сказать. Давно хочу.

— Говори.

— Я... — Она запнулась, подбирая слова. — Я думала, что после потери магии не смогу быть счастливой. Думала, что без нее я пустая, никчемная, бесполезная. Что ты разлюбишь меня, потому что я стану обычной.

— И что теперь?

— Теперь я знаю, что счастье не в магии. — Она повернулась к нему, и в свете звезд ее глаза сияли — не магическим серебром, а обычным человеческим светом. — Оно в тебе. В этом доме. В этих звездах. В том, что мы живы. В том, что мы вместе.

— Это называется жизнь.

— Да. — Она улыбнулась. — Простая человеческая жизнь. И она прекрасна. Я никогда не думала, что смогу так жить. Просто жить.

— Я тоже.

Он обнял ее, и они сидели так до рассвета, глядя, как загорается небо, как просыпаются птицы, как начинается новый день.

Утром пришел банкир с важным лицом и новостью, от которой у Кэтчера перехватило дыхание.

— В долину идут люди. — сказал он без предисловий. — Много. Очень много. Из Торвальда.

— Беженцы? — спросил Кэтчер.

— Выжившие. — Банкир развел руками. — Те, кто не хочет оставаться в городе. Там слишком много плохих воспоминаний. Спрашивают, можно ли поселиться здесь. Говорят, что слышали про долину от тех, кто уже здесь.

— Земли много, — ответила Лисса, подходя к ним. — Пусть приходят. Всем хватит.

— Но если придет много, деревня разрастется. — Банкир почесал затылок. — Нужно будет думать о порядке, о правилах, о том, как делить землю.

— Будем думать вместе, — сказал Кэтчер. — Ты у нас умный, банкир. Придумаешь.

— Я? — Банкир усмехнулся. — Я только деньги считать умел.

— Значит, научишься считать людей и землю. Невелика разница.

Через неделю в долине появились первые переселенцы. Шли семьями, с телегами, с детьми, с нехитрым скарбом. Ставили дома, распахивали поля, заводили хозяйство. Деревня росла на глазах, превращаясь в небольшой поселок.

Кэтчер смотрел на это и думал о том, что жизнь продолжается. Что после любой тьмы приходит свет. Что даже такие, как он и Мортус, могут искупить свои грехи — не словами, не молитвами, а делами.

Он подошел к сараю, где Мортус колол дрова. Топор взлетал и опускался с монотонным ритмом, щепки разлетались в стороны.

— Помощь нужна? — спросил Кэтчер.

Мортус покачал головой, но Кэтчер взял второй топор, валявшийся тут же, и встал рядом.

Так они и работали — молча, рядом, ритмично вздымая топоры. Два бывших палача, два убийцы, два грешника, искупающих свои грехи самым простым и честным способом — трудом.

Солнце светило им в спину, птицы пели в ветвях, и жизнь продолжалась.

Побег

Осень в долине выдалась теплой и щедрой, словно сама природа решила вознаградить людей за все страдания, что они пережили.

Деревья горели золотом и багрянцем — клены стояли как огромные свечи, осины дрожали серебристой листвой, дубы роняли тяжелые желуди на еще зеленую траву. Воздух был прозрачен и свеж, пахло прелыми листьями, дымом из труб и спелыми яблоками. Урожай в полях и огородах выдался таким богатым, что банкир только ахал, подсчитывая будущие запасы и прикидывая, сколько бочек понадобится для засолки. Яблоки гнули ветки до земли — антоновка, белый налив, коричные полосатые, — тыквы лежали на грядках, как толстые рыжие поросята, а картошки накопали столько, что погреба трещали по швам, и пришлось рыть новые ямы за огородами.

Кэтчер работал от зари до зари — помогал соседям, чинил крыши перед зимой, заготавливал дрова, складывая их в высокие поленницы. Руки его, привыкшие к мечу, теперь держали топор и молоток, и это было странное, но приятное чувство — чувство созидания вместо разрушения. Он уставал так, что вечером валился с ног, мышцы ныли, но это была приятная усталость, и впервые за много лет он спал без кошмаров, проваливаясь в темноту как в мягкое одеяло.

Лисса возилась по хозяйству с утра до вечера. Варила варенье — малиновое, смородиновое, вишневое, от которого по всему дому разносился такой аромат, что слюнки текли у прохожих. Солила огурцы в дубовых бочках, добавляя смородиновый лист и укроп. Сушила грибы — белые, подберезовики, маслята — нанизывая их на нитки и развешивая под потолком. Вялила яблоки и груши на печи. Она научилась печь хлеб — настоящий, ржаной, на закваске, с хрустящей корочкой, от которого по всему дому разносился умопомрачительный запах, собирающий соседских ребятишек под окнами.

По вечерам они сидели у печи, пили чай с мятой и медом, слушали, как за окном шумит ветер, и разговаривали.

— Знаешь, — сказала Лисса однажды, глядя на огонь, — я никогда не думала, что буду счастлива вот так. Просто. Дома. С тобой.

— А как думала?

— Думала, что счастье — это что-то яркое, громкое, похожее на фейерверк. Что нужно постоянно бороться, достигать, побеждать. А оно оказалось тихим. Как этот вечер. Как твое дыхание рядом.

— Счастье — это покой, — ответил Кэтчер. — Я тоже не знал этого раньше.

Мортус поселился в своей каморке — бывшем сарае, который они утеплили мхом и соломой, поставили маленькую печку-времянку, сколотили лежанку из досок. Он почти не попадался на глаза — колол дрова, носил воду, чинил заборы, и делал это так тихо и незаметно, что иногда Кэтчер забывал о его существовании. Но по ночам по-прежнему слышались крики — палачу снились его жертвы, и просыпался он в холодном поту, глядя в темноту пустыми глазами.

Однажды Кэтчер застал его за странным занятием — Мортус сидел на завалинке и что-то мастерил из дерева. В руках у него была маленькая фигурка — птица с расправленными крыльями.

— Что это? — спросил Кэтчер.

Мортус поднял голову, помолчал, потом ответил:

— Для детей. Игрушка.

— Ты умеешь?

— Учился. Давно. В другой жизни.

Он протянул фигурку Кэтчеру. Та была грубоватой, но в ней чувствовалась какая-то наивная прелесть — птица словно собиралась взлететь.

— Красиво, — сказал Кэтчер.

— Возьми. Отдай кому-нибудь.

Кэтчер взял птицу и отнес соседским ребятишкам. Те завизжали от восторга, и с тех пор Мортус стал местным игрушечных дел мастером. Дети перестали его бояться, таскали ему деревяшки, просили вырезать то зайца, то лошадку, то солдатика. И в пустых глазах палача иногда загорался слабый огонек.

Банкир зачастил в гости, приносил новости из растущего поселка, советовался по хозяйственным вопросам. Он оказался на удивление дельным мужиком — умел считать, договариваться, находить общий язык с разными людьми. В поселке его зауважали, выбрали старостой, и он носил эту должность с важностью, хотя и жаловался на хлопоты.

— Хозяйство растет, — говорил он, разворачивая на столе самодельные карты. — Скот прибавляется, люди новые приходят. Надо думать о церкви, о школе, о дорогах. Деньги нужны.

— Деньги? — усмехался Кэтчер. — Ты же банкир. Напечатай.

— Шутишь. А зря. Серьезные вопросы.

И они решали серьезные вопросы — где ставить новую мельницу, как делить покосы, кому пасти общее стадо.

— Хорошо живем, — сказала Лисса однажды вечером, глядя на огонь в печи. За окном выл ветер, но в доме было тепло и уютно.

— Хорошо, — согласился Кэтчер.

— А знаешь, чего не хватает?

— Чего?

— Детей. — Она покраснела, отвернулась, пряча глаза. — Я хочу детей, Кэтчер. Твоих детей. Чтобы в доме было шумно, чтобы бегали, кричали, чтобы игрушки валялись где попало.

Он обнял ее, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.

— Будут дети. Обязательно. Много.

— Ты правда хочешь?

— Я хочу всего, что ты хочешь. И даже больше.

Она улыбнулась и прильнула к нему, и они сидели так долго-долго, слушая, как потрескивают дрова в печи.

Но покой их длился недолго.

В середине октября, когда первые заморозки уже посеребрили траву по утрам, а лужи по ночам затягивало тонким ледком, в долину пришел человек.

Он был стар — очень стар, старше, чем может быть живой человек. Изможден до состояния скелета, одет в лохмотья, которые когда-то были дорогой одеждой. Шел, опираясь на палку, и каждый шаг давался ему с трудом. Шел с севера, через перевал, и, судя по виду, проделал долгий и трудный путь — недели, если не месяцы.

Банкир привел его к дому Кэтчера. Лицо у банкира было встревоженное, даже испуганное.

— Вот, — сказал он, запыхавшись. — Говорит, из Торвальда. Говорит, важное. Очень важное. Я хотел его в деревне оставить, отпоить, накормить, но он настоял — сразу к вам.

Старик поднял голову, и Кэтчер узнал его. Это был тот самый священник, который прятался в катакомбах вместе с выжившими. Тот, который благословлял их перед уходом в храм Мрака. Он ужасно изменился — похудел, оброс седой щетиной, глаза запали, но это был он.

— Отец... — начал Кэтчер, но священник перебил его, схватив за руку костлявыми пальцами.

— Беда, сын мой. — Голос его звучал хрипло, едва слышно, словно он кричал несколько дней подряд и сорвал связки. — Большая беда. Там... там опять.

— Где? Что?

— В Торвальде. — Священник закашлялся, прижал руку к груди. — Демоны вернулись.

Лисса вышла на крыльцо, услышав эти слова, и побледнела так, что стала белее снега.

— Этого не может быть, — сказала она, сжимая дверной косяк. — Мы запечатали Мрак. Фон Айх мертв. Храм разрушен.

— Не Мрак. — Священник покачал головой, и в его глазах мелькнул ужас. — Другие. Те, что ждали. Они пришли через старые разломы, о которых мы не знали. Теперь город в осаде. Люди гибнут сотнями. Те, кто выжил, прячутся в катакомбах, но долго не продержатся.

— Сколько у нас времени?

— Мало. — Священник схватил воздух ртом. — Очень мало. Дни. Может, часы.

Кэтчер и Лисса переглянулись. В глазах ее он увидел то, что чувствовал сам: острое, почти физическое нежелание возвращаться в этот ад — и холодное понимание, что придется.

— Мы пойдем, — сказал он.

— Нет! — Банкир шагнул вперед, загораживая дорогу. — Вы не можете! Там же смерть! Верная смерть! Вы только начали жить!

— Там люди. — Кэтчер посмотрел на него спокойно. — Такие же, как мы. Которые тоже хотят жить. У которых тоже есть дома, семьи, дети.

— Но вы только начали жить! — повторил банкир, и голос его дрогнул.

— Значит, продолжим потом. — Кэтчер положил руку ему на плечо. — Если не вернемся... ты знаешь, что делать. Ты справишься.

— Я не хочу, чтобы вы уходили!

— Мы вернемся. Обещаю.

Лисса взяла его за руку.

— Я с тобой.

— Ты без магии.

— А ты без меня? — Она посмотрела ему в глаза. — Справишься?

— Нет.

— Тогда не спорь.

Он усмехнулся и поцеловал ее.

— Тогда собираемся.

Через час они стояли на околице, готовые к дороге. Кэтчер — с мечом, с запасом еды и воды, с теплым плащом. Лисса — с ножом, с амулетом матери, который так и не ожил, но все еще грел грудь, и с небольшим узелком трав. Мортус молча стоял рядом, сжимая в руках не топор, а самодельное копье и большой нож.

— Ты куда? — спросил Кэтчер.

— С вами, — прошептал Мортус, и в его пустых глазах мелькнуло что-то похожее на решимость.

— Твое дело здесь.

— Мое дело — искупать. — Он поднял на него глаза. — Там, где можно. Там, где это нужно.

— Это опасно. Ты можешь погибнуть.

— Я и так мертв. — Мортус покачал головой. — Давно. Тело еще ходит, а души нет. Может, там найду.

Кэтчер посмотрел на Лиссу. Та пожала плечами.

— Решай сам.

— Идем, — сказал Кэтчер. — Вместе так вместе.

Банкир суетился вокруг, совал им узелки с едой, крестил на дорогу, причитал.

— Возвращайтесь, — говорил он, вытирая слезы. — Обязательно возвращайтесь. Мы будем ждать. Вся деревня будет ждать.

— Вернемся, — пообещала Лисса. — Мы теперь здешние.

И они ушли.

Дорога на север была тяжелой. Чем ближе к перевалу, тем холоднее становилось, тем сильнее ветер, тем гуще тучи, заволакивающие небо. Снег уже лежал в горах — первый, еще рыхлый, но опасный. Приходилось обходить опасные участки, карабкаться по осыпям, переходить замерзшие ручьи.

Шли быстро, почти не останавливаясь. Мортус, несмотря на возраст и немощь, не отставал — видно, привык к долгим переходам за годы работы. Иногда он брал на себя самую тяжелую ношу, тащил припасы, пробивал дорогу в снегу.

На второй день Лисса спросила его:

— Ты зачем идешь на самом деле?

Мортус помолчал, потом ответил:

— Помнить.

— Что?

— Как это — быть человеком. — Он посмотрел на горы. — Я забыл. Давно. В Трибунале забыл. А теперь хочу вспомнить.

На третий день они увидели дым.

Он поднимался над Торвальдом — черный, густой, зловещий, закрывающий полнеба. Город горел. Горел не так, как в прошлый раз — не отдельными домами, а весь сразу, словно огромный костер.

— Не успели, — прошептал Кэтчер.

— Может, еще не все, — ответила Лисса, но в голосе ее не было уверенности.

Они вошли в город через пролом в стене, который помнили еще с прошлого раза — там, где рухнула башня. Торвальд изменился — стал еще страшнее, еще безнадежнее, еще мертвее. Дома горели, на улицах валялись трупы — мужчины, женщины, дети, старики, — в воздухе пахло смертью, гарью и серой. Где-то кричали люди, где-то выли демоны, где-то плакали дети.

— Где они? — спросил Кэтчер, сжимая меч.

— В центре, — ответила Лисса, прислушиваясь к себе. — Я чувствую. Без магии, но чувствую. Там много тьмы. Очень много.

— Веди.

Они пошли к соборной площади, пробираясь переулками, прячась в тенях. Демонов было много — они патрулировали улицы, заглядывали в дома, тащили куда-то тела. Но люди, видимо, уже не сопротивлялись — слишком мало осталось живых.

На площади их ждали.

Демоны были не такие, как раньше. Крупнее, сильнее, организованнее. Они не метались в хаосе, не дрались между собой, а стояли строем, как хорошо обученные солдаты, готовые выполнить приказ. Их было много — сотни, если не тысячи. Они заполнили всю площадь, сидели на крышах домов, на ступенях собора, на руинах.

А перед ними, на ступенях собора, на троне, сложенном из черепов, сидел человек.

Он был высок, худ, одет в черное, как монах. Лица его не было видно — только глаза, горящие багровым огнем, как у фон Айха, только ярче, страшнее, древнее.

— Кто это? — спросил Кэтчер, прячась за углом.

— Не знаю, — ответила Лисса. — Но он главный. Сильнее фон Айха. Сильнее Хозяина Бездны. Древнее.

— Что будем делать?

— Ждать.

Они ждали, наблюдая. Человек на троне не двигался, только смотрел на горящий город, и в его глазах отражалось пламя.

Потом он поднялся и пошел прямо к ним. Сквозь строй демонов, сквозь руины, сквозь тьму. Демоны расступались перед ним, как вода перед кораблем, и кланялись.

Кэтчер сжал меч. Лисса схватилась за амулет. Мортус поднял копье.

Человек остановился в десяти шагах.

— Ловец, — сказал он, и голос его был до боли знаком. — Ведьма. Палач. Я ждал вас.

— Кто ты? — крикнул Кэтчер, выходя из укрытия.

Человек поднял голову, и свет упал на его лицо.

Это был тот самый священник, который пришел в долину.

— Ты... — выдохнул Кэтчер, и рука его дрогнула.

— Я, — усмехнулся священник. — Простите, что обманул. Но иначе вы бы не пришли. Слишком хорошо спрятались в своей долине.

— Зачем? — Лисса вышла вперед, встала рядом с Кэтчером.

— Затем, что вы нужны мне. — Он шагнул ближе, и тьма заструилась от него, как дым. — Мрак запечатан, но это не конец. Это только начало. Есть силы древнее Мрака, старше самого времени. Им нужны слуги. Вы будете ими.

— Никогда, — ответила Лисса.

— Будешь. — Священник посмотрел на нее, и в его глазах полыхнуло пламя. — Ты потеряла магию, но не силу. Она в тебе, просто спит. Я разбужу. Я заставлю служить.

— А если я откажусь?

— Тогда умрешь. — Он усмехнулся. — И он умрет. И палач умрет. И все в вашей долине умрут. Медленно. Страшно. С криками.

Он взмахнул рукой, и тьма обрушилась на них — густая, липкая, живая.

Кэтчер рванулся вперед, рубанул мечом — клинок прошел сквозь тьму, не причинив вреда, словно рубил воду. Мортус бросил копье, но оно отскочило от невидимой стены и упало в грязь.

— Бесполезно, — сказал священник. — Вы не можете меня убить. Я не живой.

— Кто ты? — крикнула Лисса, пытаясь пробиться сквозь тьму.

— Я — тот, кто был первым. — Он раскинул руки, и тьма взметнулась до небес. — Первый демон. Первый предатель. Первый, кто открыл дорогу. До Мрака. До Хозяина Бездны. До всех.

— Но ты был человеком!

— Был. — Он усмехнулся, и в этой усмешке была вечность. — Тысячи лет назад. Когда ваш мир только родился, я уже был. Я видел, как строились ваши города, как рождались и умирали ваши боги, как люди учились убивать. А теперь я — вечность.

Лисса шагнула вперед, и в руке ее вспыхнул амулет матери — тот самый, мертвый, черный, который не подавал признаков жизни много месяцев. Он засветился золотом — ярко, ослепительно, нестерпимо.

— Мама, — прошептала она. — Ты здесь?

Золотой свет ударил в священника, и тот закричал — страшно, пронзительно, как раненый зверь, как тысячи раненых зверей сразу.

— Нет! — заревел он, закрывая лицо руками. — Этого не может быть! Она мертва! Я сам видел!

— Моя мать была сильнее тебя, — сказала Лисса, и голос ее звенел. — Она отдала жизнь, чтобы я жила. И она во мне. Всегда была. Всегда будет.

Свет разгорался, и демоны таяли в нем, как воск на огне, как снег под солнцем, как тени на рассвете. Они кричали, корчились, рассыпались в прах, и ветер уносил этот прах прочь.

Священник корчился на ступенях собора, пытался убежать, но золото держало его, жгло, уничтожало.

— Бегите! — крикнул он в отчаянии, обращаясь к кому-то невидимому. — Все равно не скроетесь! Мы найдем вас! Мы всегда находим!

— Не в этот раз, — ответила Лисса.

Она сжала амулет, и свет взорвался — ослепляя, сжигая, уничтожая все вокруг.

Кэтчер зажмурился, закрывая лицо руками. Мортус упал на колени, пряча голову.

А когда свет погас, на площади не осталось никого. Ни демонов, ни священника, ни тьмы. Только пепел, кружащийся на ветру, да тишина, звенящая в ушах.

Лисса упала без сознания.

Кэтчер подхватил ее, прижал к себе, чувствуя, как бьется ее сердце — слабо, но ровно.

— Жива, — прошептал Мортус, щупая пульс на ее запястье. — Жива.

— Слава Богу.

Они вынесли ее из города, прочь от пепла и смерти, прочь от руин и тишины.

Торвальд остался за спиной — серый, дымящийся, но уже не страшный. Мертвый, но очищенный.

Впереди была дорога домой.

— Она очнется? — спросил Кэтчер, когда они остановились на привал в горах.

— Должна, — ответил Мортус. — Сильная.

— А магия?

— Не знаю. — Мортус покачал головой. — Амулет сгорел. Совсем. Но она... она другая теперь.

Лисса открыла глаза. Посмотрела на них — устало, но ясно.

— Мы живы? — спросила она.

— Живы, — ответил Кэтчер.

— Хорошо. — Она закрыла глаза. — Домой.

— Домой.

Они пошли на юг, оставляя за спиной горы, снег и смерть.

Впереди была долина, дом и новая жизнь.

В сердце тьмы

Они шли на юг пять дней.

Пять дней через перевалы, где снег уже лежал плотным, тяжелым покрывалом, и ветер сбивал с ног, заставляя цепляться за камни, чтобы не упасть в пропасть. Кэтчер помнил каждый шаг этого пути — каждую трещину в скалах, каждый опасный участок, где тропа сужалась до ширины ладони, каждое место, где приходилось ползти на животе, вжимаясь в холодный камень.

Пять дней через замерзшие реки, где лед трещал под ногами, заставляя сердце замирать от каждого звука. На второй день Мортус чуть не провалился — лед пошел трещинами под его ногами, и только молниеносная реакция Кэтчера, схватившего его за шиворот, спасла палача от ледяной воды. После этого они переходили реки ползком, распределяя вес, и каждый раз это было испытанием нервов.

Пять дней через леса, где ветви деревьев гнулись под тяжестью снега и казались призраками, тянущими костлявые руки к путникам. Ветки хлестали по лицу, снег сыпался за шиворот, а в сумерках деревья и вовсе начинали жить своей жизнью — шевелились, шептались, тянулись. Несколько раз Кэтчеру казалось, что он видит среди стволов знакомые тени, но это была только игра воображения.

Лисса шла сама, но с каждым днем слабела все больше. Амулет матери сгорел в той вспышке, оставив на груди только красный след — не магический, а простой ожог третьей степени, который медленно заживал, но все еще болел при каждом движении, при каждом вздохе. Кэтчер каждый вечер обрабатывал рану травяными мазями, которые дал банкир, и перевязывал чистыми тряпицами.

Она почти не говорила, только иногда сжимала руку Кэтчера, давая знать, что еще жива, что еще держится. Лицо ее осунулось, скулы заострились, под глазами залегли глубокие темные круги, но в серых глазах, лишенных серебряной дымки, светилось что-то новое — спокойная, глубокая решимость человека, прошедшего через ад и оставшегося собой.

— Ты как? — спрашивал он каждый вечер на привале.

— Жива, — отвечала она. — Дышу.

И этого было достаточно.

Мортус нес большую часть поклажи, молча прокладывал дорогу, разводил костры на привалах. Он словно помолодел за эти дни — движения стали увереннее, глаза осмысленнее, в них даже появилось что-то похожее на жизнь. Может, потому что наконец делал что-то нужное, настоящее, а не то, к чему принуждали двадцать лет в Трибунале. Иногда он останавливался и смотрел на горы, и в эти моменты казалось, что он видит что-то, недоступное другим.

На третьем привале Кэтчер спросил его:

— Ты о чем думаешь, когда смотришь туда?

Мортус помолчал долго, потом ответил:

— О том, сколько там людей погибло. И сколько из них — по моей вине.

— Ты не выбирал эту работу.

— Выбирал. — Он покачал головой. — Когда пришел в Трибунал, мне сказали: будешь палачом. Я мог отказаться. Мог умереть. Но я согласился. За деньги. За кусок хлеба.

— Ты был молод.

— Был. — Мортус усмехнулся — страшно, криво. — А теперь стар. И пуст. И только сейчас начинаю понимать, что можно было жить иначе.

— Можно, — ответила Лисса, подкладывая ветки в костер. — Всегда можно. Пока жив.

Мортус посмотрел на нее долгим взглядом и кивнул.

Кэтчер шел последним, прикрывая обоих. Меч тяжелел с каждым днем, плечо ныло от постоянного напряжения, но он не выпускал рукоять из рук. Старая привычка, от которой не избавиться. Ночью он почти не спал — прислушивался к звукам, вздрагивал от каждого шороха, готовый в любую минуту защитить Лиссу. Только под утро, когда уже светало и опасность отступала, он позволял себе задремать на час-другой.

На пятый день, когда солнце уже клонилось к закату, заливая горы багровым светом, они увидели долину.

Она лежала перед ними, зеленая даже в октябре, с рекой, блестящей на солнце как расплавленное серебро, с домиками, из которых вился дым — мирный, уютный, домашний, с людьми, копошащимися в полях, собирающими последний урожай. Рай после ада. Место, где не было демонов, не было смерти, не было страха.

— Дом, — прошептала Лисса, и голос ее дрогнул, сорвался. Глаза наполнились слезами.

— Почти, — ответил Кэтчер, обнимая ее за плечи. — Еще немного. Спуститься — и дома.

Они спустились в долину, когда совсем стемнело. В окнах горел свет — теплый, желтый, приветливый, как маяк в океане тьмы. Пахло дымом и хлебом. Где-то лаяли собаки, где-то пели песни — обычные деревенские песни, без магии, без демонов, просто о жизни, о любви, о работе.

Их встретил банкир. Он выбежал на околицу, едва завидев их силуэты в сумерках, и бросился обнимать, не разбирая, кого — сначала Кэтчера, потом Лиссу, потом даже Мортуса, отчего тот оторопел и замер соляным столбом, не зная, как реагировать на такое проявление чувств.

— Живы! — кричал он, захлебываясь слезами и не стесняясь их. — Живы, родимые! А мы уж думали... три недели... не чаяли увидеть...

— Три недели? — удивился Кэтчер, переглянувшись с Лиссой. — Нам казалось, пять дней. Мы считали каждый день.

— В горах время иначе течет, — ответила Лисса, качая головой. — Я слышала об этом от матери. Там, где грань между мирами тонка, время петляет, сжимается, растягивается.

— Три недели, — повторил банкир, вытирая слезы рукавом. — Мы уж и поминки собирались служить. Дети за вас молились каждый вечер. Старухи свечи ставили в церкви.

Их отвели в дом, накормили, напоили, уложили спать. Банкир суетился, приносил одеяла, подушки, горячее молоко с медом, ворчал на Мортуса, что тот мало ест, подкладывал ему добавки в миску.

— Отдыхайте, — приговаривал он. — Завтра поговорим. Все завтра. Сейчас — спать. Выспитесь, отоспитесь за все дни.

Кэтчер и Лисса лежали в темноте на своей постели, держась за руки, и молчали. Слишком много было сказано, слишком много пережито, чтобы тратить слова на пустяки. Тишина была лучше любых разговоров. Только дыхание, только тепло тел, только стук сердец.

— Ты как? — спросил он наконец, когда луна поднялась высоко и залила комнату серебряным светом, таким похожим на тот, что раньше горел в ее глазах.

— Жива. — Она помолчала, прислушиваясь к себе. — Странно. Я думала, что без магии умру. Что не смогу дышать, не смогу жить, что рассыплюсь прахом. А оказалось, что можно жить. Просто жить.

— И как?

— Непривычно. Тихо. — Она повернулась к нему, и в лунном свете ее лицо казалось высеченным из мрамора. — Раньше я всегда слышала голоса. Тени, демоны, духи — они шептали постоянно. Даже когда я спала. Даже когда мы были счастливы. Это был фон, как шум дождя или ветра. А теперь — тишина. Полная, абсолютная тишина.

— Это плохо?

— Не знаю. — Она задумалась, подбирая слова. — Иногда мне кажется, что я оглохла. Что потеряла что-то важное, часть себя. А иногда — что наконец-то обрела покой. Что стала свободной.

— Амулет?

— Сгорел. Совсем. — Она коснулась груди, где под рубашкой остался красный след ожога. — Мама... она отдала последнее, чтобы спасти нас. Всю себя, до капельки, до искорки. Теперь ее нет. Совсем нет.

— Она всегда будет в тебе. — Кэтчер прижал руку к ее сердцу, чувствуя, как оно бьется — ровно, спокойно. — Здесь. В твоей крови, в твоей памяти, в твоей силе.

— Знаю. — Она улыбнулась слабо. — Чувствую.

Они замолчали. За окном выл ветер, в печи потрескивали дрова, где-то далеко лаяли собаки. Обычная ночь, обычная жизнь, обычные звуки мирной долины.

— Кэтчер, — позвала Лисса.

— М?

— Я хочу завтра сходить на могилу. К тем, кто погиб. Помянуть. Маму, Хельгу, Эйнара, всех, кого мы потеряли.

— Хорошо. Сходим. Обязательно.

— И еще... — Она запнулась, покраснела даже в темноте. — Я хочу, чтобы у нас были дети. Много детей. Чтобы этот дом никогда не был пустым. Чтобы смех звучал с утра до вечера, чтобы бегали, чтобы игрушки валялись где попало.

— Будут. — Он поцеловал ее в лоб, в щеку, в губы. — Обязательно будут. Сколько захочешь. Десять, двадцать.

— Ты правда хочешь?

— Я хочу всего, чего хочешь ты. И даже больше.

Она прильнула к нему, и они уснули — впервые за много дней спокойно, без кошмаров, без криков, без страха.

Утром их разбудил стук в дверь — настойчивый, но не тревожный, скорее взволнованный. Банкир стоял на пороге с озабоченным лицом, но в глазах его светилось что-то похожее на радостное возбуждение.

— Там это... — Он замялся, переминаясь с ноги на ногу. — Гости к вам. Из города. Из нового Торвальда. Много. Говорят, важное дело.

— Кто? — Кэтчер накинул рубаху, потянулся за мечом, висевшим на стене.

— Делегация. — Банкир понизил голос до шепота. — Во главе с нашим старым знакомым. Тем стражником, из катакомб. С ним еще человек десять — советники, священники, старосты.

На крыльце, переминаясь с ноги на ногу, стоял стражник — тот самый, с седыми усами, который сражался вместе с ними в катакомбах, который прикрывал спину в храме Мрака, который выжил чудом, получив тогда глубокую рану. Он постарел, осунулся, но все такой же крепкий, кряжистый, с ручищами, способными сломать подкову.

— Ловец, — сказал он, протягивая руку. — Рад видеть живым.

— И я рад. — Кэтчер пожал руку, чувствуя знакомую силу в этом пожатии. — Что случилось? Зачем пожаловали?

— Случилось? — Стражник усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Все случилось. Торвальд отстроили заново. Новые власти, новые порядки. Демонов больше нет — ни больших, ни малых. Люди возвращаются, строят дома, женятся, детей рожают.

— Это хорошо.

— Хорошо. — Стражник помолчал, подбирая слова. — Но мы пришли не хвастаться. Мы пришли звать вас обратно.

— Зачем? — Лисса вышла на крыльцо, встала рядом с Кэтчером, взяла его за руку.

— Городу нужны вы. — Стражник посмотрел ей в глаза прямо, без страха, с уважением. — Не инквизитор, не Ловец. А вы. Кэтчер. Человек, который знает, как бороться с тьмой. Который не боится смотреть ей в лицо. И она, — он кивнул на Лиссу, — Хранительница, которая спасла нас всех. Дважды.

— Я больше не Хранительница, — тихо сказала Лисса. — Я просто женщина. Без магии, без силы.

— Для нас вы — спасительница. — Стражник покачал головой. — Магия не главное. Главное — душа. А у вас она чистая, светлая.

Лисса покраснела, отвернулась, пряча глаза.

Кэтчер и Лисса переглянулись. В глазах ее он увидел вопрос и ответ одновременно — ту самую тихую уверенность, которая приходит после долгих раздумий.

— Мы подумаем, — ответил он. — Дайте время.

— Дам. — Стражник кивнул. — Мы остановились в деревне, у старосты. Ждем ответа. Не торопим. День, два, неделю — сколько надо.

Он ушел, а они остались стоять на крыльце, глядя на горы, на долину, на небо, такое чистое после всех бурь.

— Что скажешь? — спросила Лисса.

— Не знаю. — Кэтчер покачал головой. — С одной стороны, мы здесь построили дом. У нас есть дело, есть друзья, есть покой. С другой — там наше прошлое.

— Прошлое, которое не отпускает.

— Да.

— Которое всегда будет звать, шептать, напоминать.

— Да.

Она взяла его за руку, переплела пальцы.

— Давай сходим на могилу. Там решим. Там, где мама.

Они пошли на деревенское кладбище, что на пригорке за околицей, где хоронили тех, кто не дожил до этого дня. Могил было много — и старых, с подгнившими крестами, и свежих, еще пахнущих сырой землей. Ветер шевелил сухую траву, где-то каркали вороны, где-то вдали куковала кукушка — считала чьи-то годы.

Лисса остановилась у одного холмика, без имени, без креста, обложенного серыми камнями.

— Здесь моя мать, — сказала она. — Я привезла ее пепел из Торвальда. Тайком. Ночью закопала, чтобы никто не видел.

— Ты никогда не говорила.

— Не могла. — Она покачала головой, и ветер шевелил ее волосы. — Боялась. Боялась, что если скажу вслух, то потеряю. Что она уйдет совсем.

— А теперь?

— Теперь... — Лисса вздохнула глубоко. — Теперь она везде. В ветре, в солнце, во мне. В каждой травинке, в каждом камне.

Она опустилась на колени, провела рукой по земле.

— Прости, мама. — Голос ее дрогнул, сорвался. — Я не смогла сохранить твой амулет. Он сгорел. Я не смогла уберечь твою память. Я...

— Она слышит, — сказал Кэтчер, садясь рядом на корточки, обнимая ее за плечи. — Не словами, сердцем. Она знает, что ты сделала. Она гордится тобой.

— Ты веришь?

— Я верю в тебя. А значит, верю и в нее.

Она улыбнулась сквозь слезы, прижалась к нему.

Посидели молча, глядя на холмик, на траву, на небо. Время текло мимо, не касаясь их.

Потом Лисса поднялась, отряхнула колени.

— Я решила.

— Что?

— Мы останемся здесь. — Она посмотрела на горы, за которыми остался Торвальд. — Торвальд... он забрал у меня слишком много. Детство, мать, магию, годы, силы. Я не хочу отдавать ему остатки.

— А если они придут снова?

— Значит, встретим. — Она повернулась к нему, и в глазах ее горела та самая решимость, которую он так любил. — Здесь. Вместе. С этими людьми, с этим домом, с этой землей.

— Они могут быть сильнее.

— А мы — вместе. — Она взяла его за руки. — Ты и я. Этого достаточно.

Кэтчер обнял ее, прижал к себе крепко-крепко.

— Я с тобой. Всегда.

Вечером они сказали стражнику, что остаются. Тот понимающе кивнул, хотя в глазах мелькнула тень разочарования.

— Я так и думал, — сказал он. — Но попытаться стоило. Долг велит.

— Передай им, — ответила Лисса. — Если будет нужна помощь — мы придем. Всегда. Только позовите.

— Передам. — Стражник пожал им руки. — Живите долго. И счастливо.

Он ушел, а они остались.

Жизнь в долине потекла своим чередом. Кэтчер чинил крышу, которая после зимы прохудилась в трех местах, колол дрова, складывая их в высокие поленницы, мастерил новую мебель — стол, лавки, полки для посуды. Лисса возилась в огороде, хотя уже было поздно для посадок, готовила грядки к весне, перекапывала, удобряла, пекла хлеб, варила варенье из припасенных ягод. Мортус вырезал игрушки для детей, и те уже не боялись его, а бегали гурьбой, таскали деревяшки, просили вырезать то зайца, то волка, то птицу, то солдатика. В пустых глазах палача все чаще загорался огонек жизни.

Банкир управлял поселком, который рос не по дням, а по часам. Новые люди приходили каждый месяц — из Торвальда, из других городов, из деревень, — ставили дома, распахивали поля, заводили скотину. Он уже подумывал о строительстве церкви и школы, чертил планы, считал деньги.

А по вечерам они сидели у печи, пили чай с мятой и медом, слушали, как за окном шумит ветер, и молчали. Или говорили — о будущем, о детях, о весне.

— Знаешь, — сказала Лисса однажды, глядя на огонь, — я думала, что счастье — это что-то яркое, громкое, похожее на фейерверк. Что нужно постоянно бороться, достигать, побеждать, кого-то спасать.

— А оно?

— А оно оказалось тихим. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла. — Таким, как сейчас.

— Таким, как сейчас?

— Да. Ты рядом. В доме тепло. Завтра будет новый день. И ничего не надо больше.

Она прильнула к нему, и они сидели молча, глядя на огонь, на пляшущие тени, на уютное пламя.

Где-то далеко, за горами, остался Торвальд. Где-то остались демоны, битвы, смерть, кровь, крики, боль.

Здесь была жизнь.

И она продолжалась.