Теневой соавтор

Глава 1

Недавно овдовевший детектив Джонатан Митчелл, чтобы от горя не утонуть в бутылке окончательно, стал искать утешения в работе: он взялся за резонансное дело, что газетчики уже окрестили «глухарем» — ритуальное убийство проститутки Джессики, чье тело изувечили до неузнаваемости, вырезав сердце и разбросав его ошметки по месту преступления на манер сатанинского алтаря — и быстро понял, что расследование, отчего-то неугодное самой верхушке городского правления, заходит в тупик: напарницы жертвы, все, как одна, путали показания, начальник вдруг стал вставлять палки в колеса, а самого Джонатана начали преследовать мрачные видения еретических молебнов, окровавленных рук и дыма курительной трубки, что заполнял разум легким туманом и навевал на детектива навязчивую мысль: «как я связан с убийцей?», которую он, впрочем, не воспринимал всерьез вплоть до получения повторного отчета криминалистов, где говорилось, будто смертельный удар Джессике был нанесен не обычным ножом, а антикварным индейским, с зазубренным узорчатым лезвием — в точности таким, каким Джонатан хвастался перед всем отделом год назад, когда получил его в подарок от жены на годовщину — что тотчас приковало к детективу все взгляды коллег, потому как они и раньше перешептывались о странностях пустившегося во все тяжкие вдовца после того, как он несколько раз являлся на работу в состоянии, за которое, по-хорошему, начальнику отдела следовало бы сдать его наркоконтролю, а теперь и вовсе уверились если не в его вине, то в соучастии уж точно: уж больно редкий был нож и слишком уж настойчиво накуренный Джонатан зазывал ребят из отдела в новую Святую Общину Проповедника Исайи, где, якобы, безвозмездно очищали души страждущих и отпускали им грехи, под «очищением», видимо, подразумевая полное отключение разума из-за веществ, которых в крови Джонатана обнаружилось больше, чем в таблице Менделеева, из-за чего он, раздавленный весом улик, принялся по кусочкам восстанавливать в больной памяти подробности своей жизни после похорон жены: вспомнил, как пьяным встретил на улице темнокожего праведника в белых одеждах — Исайю — как пошел за ним, слушая строгую, но справедливую отповедь за нравственное падение, как оказался в Общине — полузаброшенном храме за городом, расписанным ликами Христа, чем-то настойчиво напоминающими самого Проповедника, как познакомился с другими членами общины — такими же, как он, потерянными душами, что не утратили еще способность тянуться к свету и божественной благодати — и впервые в их обществе затянулся той самой трубкой, что сделала тело и разум легкими и парящими, как слушал слова Исайи с тем же вниманием и преклонением, что Моисей — десять заповедей, как вернулся в город и отыскал первый попавшийся бордель, откуда совсем скоро и выпорхнула Джессика, звоня в такси, чтобы ехать на вызов, как достал любимый нож и подкараулил ее со спины, со знанием дела закрыв ей рот, дабы грешница не созвала сюда весь бордель своими воплями, как метко вонзил индейское лезвие в тело, как вскрыл грудную клетку, и, словно опытный патологоанатом, извлек оттуда сердце, чтобы располосовать его на куски и с молитвой разложить по алтарю, на который, протрезвев на следующий день, Джонатан, напрочь забывший о страшной ночи, уже не мог смотреть без содрогания и страха за свой рассудок, что после вернувшихся воспоминаний дал заметную трещину и до суда по столь затянувшемуся делу довел своего обладателя уже в статусе давнего пациента клиники для душевнобольных, куда коллеги детектива, впрочем, приходили к нему с большой охотой: как-никак, Митчелл был исключительным мастером своего дела — настолько исключительным, что едва не ухитрился упечь за решетку себя самого, и легко упек бы, если бы суд не признал его невменяемым и не приговорил к принудительному лечению, секту Исайи отчего-то оставив без внимания, вероятно, по просьбе сенатора штата, который, поговаривали, приходился Проповеднику не то дедом, не то мужем тети троюродной кузины…