Моника Фет

Темная тайна художника

Глава 1

Моника Фет

MONIKA FETH

MADCHENMALER

Серый «мерседес» с выключенными фарами бесшумно приблизился к стоявшим вдоль улицы автомобилям и остановился. Часы показывали начало девятого. Легкая дымка тумана окутывала уличные фонари. Припаркованные автомобили покрылись инеем. Едва заметным слоем он лежал и на крышах домов, и на ветвях деревьев.

Окна домов походили на большие янтарные глаза. Взгляд этих глаз казался холодным и безучастным.

Где-то залаяла собака. Из приоткрытых, несмотря на холод, ворот одного из гаражей доносились звуки работающего радиоприемника. Громко хлопнула входная дверь. Вдали раздался вой сирены то ли «скорой помощи», то ли полицейской машины. Дым из печных труб стлался по земле. Видимо, сегодняшний день будет тяжелым и пасмурным.

Никто не обратил внимания на серый «мерседес». Никому не бросилось в глаза, что сидящий внутри мужчина внимательно следил за одним из домов. Надежно укрытый от посторонних глаз тонированными стеклами машины, он был совершенно неподвижен, словно окаменел. А поскольку его никто не замечал, то казалось, что его здесь вообще никогда и не было.

Ильке чувствовала себя бодрой и отдохнувшей. Несмотря на простуду, близняшки крепко спали всю ночь, чего нельзя было сказать о ней самой. Ильке, как и в предыдущие ночи, часто просыпалась из-за сильных приступов кашля. Выглянув в окно, она решила сегодня надеть толстый свитер с воротником-стойкой. Это был последний мамин подарок, и Ильке радовалась каждому дню, когда носила его. Иногда ей казалось, что от него исходит едва уловимый аромат духов, которыми всегда пользовалась мама. Правда, она тут же пыталась убедить себя в том, что это совершенно невозможно. Видимо, тетя Мари права, утверждая, что у Ильке слишком богатая фантазия.

Пуловер был красного, оттенка ржавчины, цвета и великолепно подходил к темно-рыжим волосам Ильке. Мама всегда называла ееосенней девочкой. Ильке казалось, что это звучит очень красиво. Красивой она считала и себя. По крайней мере, иногда. Между тем все давно изменилось. Осенняя девочка превратилась в далекое воспоминание, а Ильке вот уже много лет избегала каких бы то ни было воспоминаний.

Прежде чем выключить свет, она придирчиво оглядела комнату. Все в порядке. Дневник спрятан в надежном месте. Нигде нет ничего такого, что могло бы попасть в чужие руки.

Ильке сбежала вниз по лестнице. Тетя Мари сидела за столом с неубранной после завтрака посудой и читала газету. Близняшки уже ушли в школу. Отлежаться пару дней при простуде вполне достаточно, считала тетя Мари и в этом убеждении оставалась непреклонной. Пока голова держится на плечах, пока ходят ноги, надо исполнять свои обязанности.

– Я уже убегаю.

Ильке накинула на плечи дубленку. Эту вещь она купила по выгодной цене в комиссионном магазине и нежно любила.

– Разве ты не хочешь позавтракать?

Иногда в голосе тети Мари появлялись вот такие жалобные нотки. Как будто все, что делалось или, наоборот, не делалось, было направлено против нее. При этом на самом деле она была сильной, энергичной женщиной. Жалостливость совершенно не шла ей.

– Опаздываю. Возьму что-нибудь с собой.

Ильке посмотрела на вазу с фруктами, выбрала два банана, положила их в свой рюкзак и чмокнула тетю Мари в щеку.

– Девочка моя! Ты так похудела!

Тетя Мари обняла Ильке за талию и с озабоченным видом оглядела ее снизу вверх. В этом взгляде читалось множество вопросов.

– Сегодня вечером буду дома, – сказала Ильке. – Обещаю тебе. Честное слово.

Слегка улыбнувшись, тетя Мари посмотрела на нее. У Ильке екнуло сердце. На мгновение ей показалось, что за столом сидит ее мама.

Богатая фантазия, подумала она, повязывая шарф вокруг шеи. Так оно и есть. Но хватит витать в облаках, давно пора спуститься на землю и не искать всюду призраков.

Она прошла через неприбранную прихожую и вновь почувствовала, насколько сильно любит этот дом. Он не был каким-то особенно красивым или необычным. Не был сверхсовременным или старинным зданием с богатым прошлым. Обычный дом, каких много в этом районе. Но Ильке всегда чувствовала себя здесь желанной. Эта доброжелательная атмосфера превращала дом во что-то единственное в своем роде. Здесь ее домашний очаг, всегда готовый согреть ее, приютить и защитить. Разве это не то, что и должен давать человеку родной дом? Разве это не то, по чему она так тосковала? Покой, уют и защищенность. Все это она приобрела благодаря этому дому. Здесь она чувствовала себя в полной безопасности. Впервые за очень долгое время.

Ильке закрыла входную дверь. Лицо обдало бодрящим холодом, и она сделала глубокий вдох. Отдаленный лай собаки прозвучал словно обещание чего-то необычного, волнующего. Жизнь казалась прекрасной. Ильке была почти готова в это поверить.

Стекла сильно запотели. Это было ему на руку, укрывало его от любопытных взглядов. Рубен осторожно провел пальцами по ветровому стеклу. И в следующее мгновение увидел ее. У него перехватило дыхание, и он всем телом подался вперед.

Она была прекрасна. Даже на таком расстоянии это сразу бросалось в глаза. Ее лицо нежно мерцало в свете уличного фонаря. Свои чудесные волосы она спрятала (небрежно, он знал это) под вязаной шерстяной шапочкой. Ему больше нравилось, когда она позволяла роскошной и непокорной гриве свободно рассыпаться по плечам.

Рубен не понимал, почему она избрала такую жизнь. Маленький, невзрачный, мещанский домишко, окруженный такими же невзрачными домами обывателей-соседей. Как нанизанные на нить дешевые поддельные жемчужины они тянулись вдоль дороги в окружении одинаковых палисадников, в которых лампы, работающие от солнечных батарей, бросали холодный свет на ровно подстриженные кусты. Что она потеряла в этом пригороде с домами, окна которых закрыты тюлевыми занавесками? С педантично выровненными контейнерами для мусора, неизменными черным, желтым и синим. Где никто и ничто не нарушало общий порядок, даже пятнистая кошка, сидевшая перед входной дверью одного из домов и вежливым мяуканьем напрасно просившая впустить ее внутрь, вместо того чтобы поискать себе другого, более понятливого хозяина.

Неожиданно зазвонил его мобильник. Рубен бросил взгляд на дисплей. Архитекторша. Это может подождать. Он не хотел, чтобы сейчас его кто-то отвлекал, даже она. Он отключил телефон. Все, любой шум мешал ему, когда он находился в таком настроении, перебирал в памяти события вчерашнего дня, думал о дне сегодняшнем и размышлял о том, что будет завтра.

Ильке выкатила из гаража свой велосипед. В

Рубен закрыл глаза. Постепенно он снова успокоился. Он не собирался ехать за ней. Он никогда этого не делал. Рубен давно отучил себя поддаваться чувствам. Он должен постоянно оставаться хладнокровным и сдержанным, тогда все будет хорошо.

Какое-то время он продолжал смотреть на дом, в котором она жила. Номер семнадцать. Любимое число Ильке. Разумеется, это было чистой случайностью. Хотя она, вероятно, считала это велением судьбы. Она охотно полагалась на судьбу, на звезды или на высшие силы.

В кухонном окне мелькнула тень. Рубен стиснул зубы и судорожно схватился за руль. Нет. Ему ни в коем случае нельзя распускаться. Важно всегда иметь ясную голову. Чувства уже не раз подводили его. Нельзя, чтобы это случилось еще раз.

Ильке. Он будет думать только о ней. И ни о чем другом.

На его лице промелькнула улыбка. Рубен поправил очки, которые надевал, садясь за руль «мерседеса». Ильке. Ему нравилось ее имя. И он был рад, что хотя бы оно осталось с ним. Все остальное она отобрала у него, когда внезапно исчезла и укрылась в этом кошмарном мещанском мирке.

Как ей жилось здесь? Все было ложью и обманом. Это нельзя назвать жизнью, так как это не ее настоящая жизнь. Она не могла быть здесь счастлива. Она только делала вид, что довольна своим существованием.

Интересно, заметил ли кто-нибудь, что она обманщица? Можно ли было это почувствовать, глядя ей в глаза? Или те люди, которые ее знали, верили ей?

Все верили Ильке. Всегда верили. И он тоже. Только в самом конце у него возникли большие сомнения. Но он среагировал слишком поздно и ничего уже не смог изменить.

Рубен из отсека на дверце автомобиля вытащил мягкую губку и аккуратно протер ветровое стекло. Потом включил двигатель и осторожно выехал на проезжую часть улицы. До ближайшего поворота он ехал с погашенными фарами. Он исправит свою ошибку и постарается не допустить еще одной.

Я запихнула учебники в рюкзак и еще раз осмотрела кухню. Все приборы выключены, окно закрыто, так почему же я все еще торчу здесь?

Этой зимой я часто чувствовала себя какой-то заторможенной. Мне казалось, что все мои движения замедленны. Не совсем такие, как при скоростной киносъемке, но очень на них похожие. Все давалось мне с большим напряжением. Даже при ходьбе мне приходилось следить за тем, чтобы своевременно поднимать ноги, а не шаркать ими.

Сегодня я проспала. Встав с постели, почувствовала приступ тошноты, закружилась голова. Принимая душ, я опиралась о стену ванной, чтобы не упасть.

Вероятно, у меня опять низкое давление. Хотя, возможно, все мои страдания связаны с тем, что я чувствовала себя глубоко несчастной. Я нашла свою любовь и потеряла ее, и сейчас мне было бесконечно, как никогда прежде, одиноко.

Нет. Нет! Я не хотела больше думать об этом. Да мне и нельзя этого делать. Долгие недели я была совершенно разбитой и с большим трудом, постепенно сумела снова прийти в себя. Я не должна повторять старых ошибок и снова превращаться в безвольное существо, которое смогло все пережить только благодаря безграничному терпению и заботе моей семьи и друзей.

Моя мама и Мерли всегда были рядом. В любую минуту они были готовы защитить и оградить меня от любых невзгод. Бабушка тоже очень мне помогла. Она приносила книги и диски, читала мне вслух и слушала вместе со мной музыку. А временами просто молча сидела рядом, одним своим присутствием вселяя в меня уверенность.

Тило, друг моей матери, стал мне гораздо ближе в эти дни.

– Потому что ты очень изменился, – как-то заметила я.

Он покачал головой и улыбнулся мне неповторимой улыбкой, слегка прищурившись и едва заметно растянув губы. Мама называла ее типичной улыбкой психолога.

– Нет, – ответил он. – Это ты сама изменилась.

Скорее всего, мы все стали другими за это страшное время. Совместно пережитые ужасы изменили каждого из нас.

Моя подруга Каро была убита, а я влюбилась в ее убийцу. И только настойчивость Мерли спасла мне жизнь. Иначе я разделила бы участь Каро.

Об этом писали все местные газеты и судачили на каждом углу. Эта история уже не касалась только меня и моих подруг. Она стала всеобщим достоянием. На улице люди говорили об этом. Даже сейчас, по прошествии стольких дней.

Прекрати! Не смей больше думать об этом.

Временами мне казалось, что я продолжаю жить только благодаря тому, что не позволяю себе вспоминать прошлое и не допускаю ни одной мысли, которая могла бы меня встревожить.

Нельзя все воспринимать так мрачно. Просто бывают такие дни, когда уже с самого утра все валится из рук. Именно такой день был и сегодня.

На улице холодный ветер обжигал лицо. Я решила поехать в школу на своей машине. Однако у нее был такой вид, словно ее только что достали из морозильника. Это означало, что мне придется минут пять отскребать лед. При этой мысли мое настроение еще больше ухудшилось.

Напульсники, которые моя бабушка подарила мне к Рождеству, уже промокли, а добрая половина ветрового стекла все еще была покрыта льдом. Я заметила, что мои пальцы совсем окоченели, и уже была готова отказаться от своей затеи.

«Не будь тряпкой, – упрекнул меня внутренний голос, который звучал всякий раз, когда я начинала ныть. – Ты и так слишком долго валялась в постели».

Это верно. Я могла неделями не вставать с постели. И лишь совсем недавно стала выходить на улицу подышать свежим воздухом.

Хотя моя слабость, возможно, говорила не о возврате болезни, а была всего лишь следствием перенесенной простуды. Поэтому и на ногах я стояла так нетвердо. Или мне просто не хватало завтрака. Я не из тех людей, которым бывает достаточно выпить чашечку кофе натощак, чтобы быть готовыми к любым превратностям дня. Мне нужны мои финские хлебцы, мой сыр и мой сорт чая, чтобы быть на высоте положения.

Мне показалось, что в кабине так же холодно, как и снаружи. Изо рта у меня вырывалось белое облачко пара. Руль на ощупь был ледяным.

– Ну заводись же! Пожалуйста! – взмолилась я и попыталась завести двигатель. Только с пятого раза мне удалось это сделать. Я переключила скорость, и машина плавно тронулась с места.

Я включила радио и поставила обогрев салона на максимум.

Светало. Черные силуэты голых деревьев резко выделялись на фоне постепенно светлеющего неба. Сучья и ветви походили на раскрытые ножницы. Красота деревьев просто завораживала.

Интересно, как быстро умрешь, если на скорости сто километров в час врезаться в дерево? Почувствуешь ли боль или сразу потеряешь сознание? Прилетит ли ангел, чтобы забрать и мою душу?

Каро.

Мне нельзя думать об этом. Мне надо отвлечься. Я и так слишком много думала о смерти.

Каро. Где она теперь? Хорошо ли ей там, на Небесах?

Достигнув поворота, я развернулась и поехала назад. У меня не было сил, чтобы высидеть до обеда в школе. Мне необходимы были покой и сон, чтобы избавиться от мучивших меня с той поры мыслей.

С той поры, когда все закончилось.

Рубен договорился встретиться с архитекторшей и сейчас ехал к ней. Она не принимала ни одного важного решения, не посоветовавшись с ним. Ему не сразу удалось перевоспитать ее. В самом начале она пыталась изображать успешную деловую женщину, которая не намерена обсуждать с кем бы то ни было свои действия. Но Рубен ясно дал понять, что это он платит ей деньги, а не наоборот. В конце концов до нее дошло. Деньги всегда были решающим аргументом. Что бы он сам делал, если бы их у него не было? При этой мысли он покрылся холодным потом и включил обогрев салона на полную мощность. В этом случае у него не было бы этой шикарной машины, не было бы дома, в котором он сейчас жил, и он не смог бы осуществить все задуманное. Иногда ему хотелось упасть на колени и поблагодарить Господа. За талант, которым он его наградил. И за счастье, которое открыло ему дорогу наверх.

Но прежде всего он был благодарен за то, что толпа тупых богачей гонялась за его картинами и расхватывала новые полотна еще до того момента, как старые успевали просохнуть. Они просто боготворили Рубена Хельмбаха и готовы были буквально драться за те крохи, которые он им бросал.

Они не обижались на него за то, что он редко показывался в обществе. Наоборот. Это делало его еще более загадочным. Некоторая нелюдимость была только на пользу той легенде, которая складывалась вокруг его имени.

Его успех принимал уже гротескные формы. Жена одного фабриканта предлагала ему недавно деньги за перепачканную краской палитру. Глядишь, скоро они начнут вырывать у него из рук старые кисти и, как скульптурами, украшать ими свои жилища.

Рубен подумал о коллегах, многие из которых имели какую-либо постоянную работу, чтобы финансировать свое увлечение живописью. Которые сбивались с ног, чтобы найти хоть какую художественную галерею, готовую выставить их картины. Которые годами учились в высших художественных училищах.

В отличие от них Рубен был самоучкой. Правда, он брал частные уроки у известных художников Эмиля Гроссака и Элизабет Шванау. Рубен не мог похвастаться ни дипломом, ни каким-либо другим свидетельством. Он никогда не сдавал никаких экзаменов. У него был только его талант.

Однако Рубен никогда об этом не задумывался. Просто так сложилось. Он уже был популярным художником, прежде чем вообще возник вопрос об учебе.

Живопись была для него всем. Или почти всем. Чтобы действительно быть счастливым, ему не хватало только одного – Ильке, девушки, которую он любил.Егодевушки.

Майк увидел, как она поставила свой велосипед, и его сердце заколотилось. Он был влюблен в Ильке с тех пор, как впервые ее встретил. Тогда она, выходя из учительской, спросила его, как пройти в концертный зал.

Ее голос сразил его как молния. Он просто очаровал Майка, и это очарование сохранилось до сих пор.

Но он любил не только ее голос. Майк любил и ее улыбку, которая по-прежнему оставалась такой застенчивой, что он отдал бы все на свете, чтобы уберечь Ильке от всех бед на свете. В Ильке ему нравилось буквально все. Симпатичные ямочки, которые появлялись у нее на щеках, когда она смеялась. Карие глаза с янтарными крапинками. Тонкие руки. И конечно, волосы. Никогда еще ему не доводилось видеть такие роскошные волосы.

– Приветик. – Ильке встала на цыпочки и чмокнула его в щеку.

Как же хотелось Майку привлечь ее к себе, сдернуть с головы шапочку и зарыться лицом в волосы. Они были такими шелковистыми. Их аромат сводил его с ума. Вместо этого он легонько щелкнул ее по носу:

– Привет.

– Как все прошло? – Она сняла шапочку и тряхнула головой, при этом волосы рассыпались по плечам.

– Мы договорились, что сегодня после обеда я посмотрю комнату.

– Здорово! – Ее лицо просияло от счастья, и она энергично пожала ему руку.

– Это еще ничего не значит. – Майк не любил строить грандиозные планы на такой хлипкой основе, как надежда. – Я наверняка не единственный, кого они пригласили посмотреть комнату. Кроме того, я все время задаю себе вопрос, почему две девушки хотят пригласить для совместного проживания в съемной квартире именно парня. Тебе не кажется это странным?

– Почему? – Ильке взяла его под руку. – Они же не собираются основать какой-нибудь тайный орден, а всего лишь сдают комнату.

Майк заметил, что многие поглядывают на них. Он знал: парни завидуют ему. Каждый из них хотел бы оказаться на его месте. Майк и сам не мог понять, что Ильке нашла в нем. Он считал себя человеком во всех отношениях средних способностей. Он никогда бы не посмел надеяться на то, что такая девушка обратит на него внимание.

– Ты возьмешь меня с собой, когда пойдешь смотреть комнату?

Почему бы и нет? Ильке всегда вызывала у окружающих симпатию. Может быть, это поможет ему и в этот раз.

– Я не буду вмешиваться в ваш разговор.

Майк рассмеялся и прижал ее к себе.

– Разумеется, ты можешь пойти со мной. Вмешивайся в разговор, сколько тебе будет угодно. Может быть, ты принесешь мне счастье. Возможно, девушки охотнее сдадут комнату парню с подругой.

– А может быть, и нет.

– Но я все-таки рискну.

Они подошли к своему классу. Второй урок. Математика. Казалось, будто Ильке оставила оживление в коридоре на вешалке, куда повесила свою дубленку и шапочку. На ее лице появилось выражение полнейшей сосредоточенности. К занятиям в школе Ильке относилась чрезвычайно серьезно. Майк чувствовал, что у нее была на то какая-то причина, но не имел ни малейшего понятия, какая именно.

Как ни странно, но об Ильке он знал очень мало. Она появилась

Они никогда не касались в разговорах ее прошлого. Лишь изредка Майку удавалось вытянуть из нее кое-какие подробности. У него сложилось впечатление, словно у Ильке имелся своего рода занавес, который она опускала всякий раз, когда он делал шаг в запретном направлении.

Майк нервно копался в рюкзаке, отыскивая тетрадь по математике. Он явно волновался перед предстоящим осмотром комнаты. Более того, даже испытывал страх. Снять комнату в таком маленьком городишке, как Брёль, было непростой задачей. Майк надеялся, что квартира ему понравится. Он надеялся также, что сумеет поладить с девушками и что у них не будет с ним проблем.

Объявление звучало как обычно в таких случаях и не говорило ни о чем конкретном. «Сдадим освободившуюся комнату в нашей квартире». И больше ничего. По телефону с ним разговаривала некая Мерли, которая тоже оказалась не слишком словоохотливой. Ему удалось лишь узнать, что в данный момент в квартире проживают две девушки, которые учатся в гимназии имени Эриха Кестнера, и что они хотели бы сдать комнату мужчине.

Именно это его и озадачило. Однако он уже так давно пытался снять хоть какую-нибудь комнату по приемлемой цене, что не мог позволить себе упустить этот шанс. В конце концов, они объяснят, в чем дело.

Он наклонился к Ильке, чтобы договориться о времени встречи, но, заметив ее отсутствующий взгляд, понял, что она снова задумалась о чем-то своем. Как же он боялся этого взгляда. В такие моменты она была недосягаема. Даже для него.

Майк осторожно коснулся ее руки. У нее было такое выражение лица, как будто она только что проснулась. Ильке посмотрела на Майка, словно не сразу узнала его. Потом улыбнулась. Он тоже попытался улыбнуться, хотя на душе у него скребли кошки. Он не хотел ревновать ее. Не хотел ломать себе голову, пытаясь догадаться, о чем она думает. Но самому себе он мог признаться в том, что его мучила самая обыкновенная, омерзительная ревность и что он ничего не в состоянии с этим поделать.

Глава 2

Имке Тальхайм свернула свитер и сложила его в чемодан. Она ненавидела эти поездки. Терпеть не могла проводы и прощания. Но больше всего ей не нравилось находиться вдали от дома. Сегодня это давалось ей особенно тяжело. Ютта еще не полностью оправилась от перенесенного потрясения. Ее нельзя было оставлять одну.

– Ерунда, – заявил Тило, когда она заговорила с ним на эту тему. – Ты должна больше доверять собственной дочери. Она сильная девочка. Она уже доказала это и тебе, и всему миру.

– Ее чуть не убили, Тило!

Он взял Имке за плечи и пристально посмотрел ей в глаза.

– Здесь остается столько людей, которые присмотрят за ней. Никто не сделает ей ничего плохого.

– Это моя первая поездка с тех пор, как… как… – Она обняла Тило за шею.

– Я знаю. И обещаю, что присмотрю за Юттой. Ты можешь ехать со спокойной душой. Ничего плохого не случится, слышишь меня? Абсолютно ничего.

Он нежно погладил ее по спине, и она поняла, что ей не хочется уезжать из-за него тоже. Во время таких встреч с читателями Имке всегда чувствовала себя бесконечно одинокой.

Она положила в чемодан несколько пар нижнего белья и чулок и вынула из шкафа теплый шарф. В последнее время было очень холодно, и Имке решила взять с собой больше теплых вещей.

Любимые кошки Эдгар и Молли забились под кресло. Укладывание вещей в чемоданы они связывали с поездкой на машине, а поездка на машине ассоциировалась у них с ветеринаром или с незнакомыми местами, которых они не любили. При этом Имке уже давно перестала отдавать их в приют для кошек, когда уезжала по своим делам. Точнее, с того дня, когда выяснилось, что фрау Бергерхаузен не только отлично справляется с уборкой, но и обожает животных. Имке была благодарна судьбе, которая несколько лет тому назад послала ей эту милую женщину. Старая мельница, перестроенная в маленький райский уголок, находилась слишком далеко от города, чтобы надолго оставаться без присмотра. Когда Имке уезжала, фрау Бергерхаузен приходила сюда дважды в день. Утром она поднимала, а вечером опускала жалюзи, кормила кошек и поливала цветы. Она также разбирала почту и отвечала на телефонные звонки. Мать Имке называла фрау Бергерхаузен настоящим сокровищем.

Ютта и Тило, у которых были ключи от мельницы, тоже обещали наведываться сюда время от времени. У нее действительно не было причин беспокоиться. Разве что о новом романе, работу над которым Имке начала несколько дней тому назад, и ей совсем не хотелось прерываться. Почему же тогда ей было сейчас так не по себе?

Имке давно поняла, что нельзя легкомысленно относиться к сигналам, которые тебе посылает подсознание. Уже много лет она прислушивалась к голосам, которые предупреждали ее о катастрофах. Разумеется, это были не настоящие голоса, которые звучали у нее в ушах. Чаще всего это были знаки вроде приступов страха, головных болей или беспричинного беспокойства. Часто она не замечала их и лишь позднее понимала подлинное значение. Однако если это касалось Ютты, то она ошибалась крайне редко.

Ее дочь была несчастна. Разве несчастные люди не притягивают к себе беду? Как она сможет оставить Ютту одну в таком скверном настроении?

Имке уложила в чемодан джинсы, но потом все-таки не выдержала и схватилась за телефон. Втайне она молилась, чтобы никто не снял трубку. Тогда все было бы в порядке. В это время девочки должны были находиться в школе. У них началась горячая пора подготовки к выпускному экзамену на аттестат зрелости.

– Ютта Вайнгертнер.

Имке с самого начала публиковала свои книги под девичьей фамилией, которую официально вернула себе после развода с отцом Ютты. То, что Ютта продолжала носить фамилию своего отца, совершенно не беспокоило Имке. Лишь иногда она испытывала некоторое удивление, когда слышала, как ее произносит кто-то из окружающих.

– Ты дома?

Она не собиралась этого говорить. Но ее вопрос прозвучал как упрек.

– Мне было нехорошо.

Ютта не относилась к тому типу людей, которые любят вызывать жалость. Она могла многое вытерпеть. Если она не пошла в школу, значит, у нее были на то веские основания.

– А сейчас? Тебе лучше?

– Я легла в постель и немного поспала.

– Извини. Я не хотела тебя будить.

– Ты

– Собственно говоря, да, но сейчас я подумала, не лучше ли мне остаться дома. Так, на всякий случай.

– Другими словами – из-за меня?

– Ютта, ты еще не совсем выздоровела. Тебе нужна…

– Мама! Прекрати относиться ко мне как к малому ребенку!

– Но девочка моя! Я не отношусь к тебе как к…

– Я хочу внести ясность, мама. Да, у меня иногда бывают небольшие срывы. Не стоит об этом и говорить. Но я не хотела бы, чтобы ты постоянно принимала во внимание мои проблемы.

– Во внимание? Я не принимаю…

– Нет, принимаешь, мама! И я это очень ценю. Но ты уже сделала все, что могла. И теперь я должна сама справиться со всеми моими проблемами.

Справиться? Как? У Имке к горлу подкатил комок.

– Ты хорошо обо всем подумала, Ютта?

– У меня есть номер твоего мобильника, есть длинный список адресов и номеров телефонов отелей, в которых ты будешь останавливаться, с указанием точных дат, ну что со мной может еще случиться?

– И ты действительно позвонишь, если тебе понадобится моя помощь?

– Да-а-а-а, мама! Обещаю. Честное слово, клянусь всеми святыми и трижды сплевываю на удачу.

Так Ютта клялась в детстве. Имке невольно улыбнулась:

– Хорошо. Тогда я продолжаю укладывать чемодан. Я тебе позвоню из машины.

– Так и сделай. – Ютта облегченно перевела дух. – Я желаю тебе приятной поездки.

Имке с задумчивым видом положила телефон на кровать. Она вынула из шкафа жакет, подошла к окну и выглянула на улицу. Зима не собиралась сдавать свои позиции. На заборе сидел, нахохлившись, ястреб. Давным-давно он облюбовал земельный участок Имке, и его присутствие всегда успокаивало ее.

Ястреб был ее сторожем. Пока он жив, ничего плохого не случится ни с ней самой, ни с теми, кого она любит. Она будет всегда верить в это.

Пернатый хищник повернул голову в ее сторону. Как будто бы услышал ее мысли.

– Присматривай за моей дочерью, – тихо попросила она его и снова принялась укладывать вещи в чемодан.

Рубен остановил машину возле придорожного кафе. Он еще не завтракал, и от голода у него начинало урчать в желудке. Это кафе не было особенно привлекательным и ничем не отличалось от множества других подобных заведений. Все в современном стиле с высокими и широкими окнами, много дерева и стекла, но без изюминки.

В зале витали такие сильные ароматы кухни вперемешку с сигаретным дымом, который серой пеленой висел над столиками, что у Рубена в первый момент перехватило дыхание. Он выбрал себе булочку с сыром, взял чашку кофе и направился с подносом в руках к кассе. Сидевшая за кассой молодая девушка кокетничала с одним из посетителей. Когда она засмеялась, Рубен заметил, что у нее не хватало одного из резцов. Несмотря на это, кассирша показалась ему вполне симпатичной, особенно хороша была ее улыбка.

Он выбрал столик у окна и приступил к еде. Булочка оказалась на удивление свежей. Она аппетитно хрустела на зубах, так что крошки летели во все стороны. Рубен сделал первый глоток кофе и почувствовал себя совершенно счастливым. Он готов был обнять весь мир, начиная с кассирши, которая все еще продолжала кокетничать, и заканчивая клерками за соседним столиком, которые походили друг на друга как клоны и голоса которых звучали как в навязчивом рекламном ролике.

– Ты сделал это, – прошептал он и улыбнулся.

После долгих мучительных поисков он наконец нашел то, что искал. Он поддерживал контакт с пятью маклерами. Каждый из них при первой встрече внимательно изучал фотографию дома, а потом обычно спрашивал:

– В какой степени искомый объект должен быть похожим на этот дом?

– Настолько похожим, насколько это только возможно, – отвечал им Рубен.

Они не особенно обнадеживали его, так как сомневались, что сумеют найти нечто подходящее. Некоторые рекомендовали ему построить новый дом, который полностью копировал бы дом с фотографии. Это было бы проще и, вероятно, дешевле.

Но любой заново построенный дом имел бы один существенный недостаток – это был бы новодел. Рубен искал именно старый дом. Такой дом, в котором уже жили люди, в котором остались следы прежних жильцов, подобно тому, как жизнь оставляет следы на лице пожилого человека. Рубен не хотел театральную декорацию. Он искал нечто подлинное.

– Нет, – заявлял он с нотками пренебрежения в голосе. – Я не отношусь к тому типу людей, которым нравится строить дома.

– А почему бы вам не купить оригинал? – поинтересовался один из маклеров и показал на фотографию.

– Этого дома больше нет. – Рубен произнес это как бы между прочим. Ему нельзя было вдаваться в подробности. Каждое лишнее слово могло навести на след, который позже мог бы привести к нему. – Честно говоря, – добавил он, так как маклер показался ему тем человеком, для которого честность была превыше всего, – честно говоря, речь идет о самой обычной сентиментальности. Я хочу вновь обрести то, что когда-то потерял. Вы понимаете меня?

Рубен не искал точную копию дома своих родителей. Просто искомое строение должно было как можно сильнее походить на его родной дом. Должно было иметь такую же душу и излучать такую же ауру. Но разумеется, без призраков прошлого.

И потом Рубен увидел его. Почти все совпадало с тем образом, который он хранил в памяти. Это было так потрясающе, что у него перехватило дыхание.

Он нашел то, что искал. Наконец-то.

Рубен очнулся от своих мыслей и посмотрел на людей за другими столиками. Они заглянули сюда, испытывая чувство голода. У большинства из них была определенная цель. Как муравьи они перемещались из одного места в другое, тащили за собой свой жалкий скарб и строили новое гнездышко. Неутомимо и без передышки.

Он вышел из кафе, не потрудившись поставить свой поднос на место. Проехав еще немного, свернул с автострады. Дороги были плотно забиты машинами. Выхлопные газы стлались над землей словно туман. Рубен включил радио. Прослушав передачи нескольких радиостанций, он снова выключил его. Иногда ему нравилось слушать в дороге музыку, которая помогала легче переносить остановки перед каждым светофором во время медленного движения в пробках. Но бывали дни, когда вождение автомобиля и все, что с этим связано, превращалось в настоящий ад.

И сегодня был именно такой день. Пробка действовала Рубену на нервы. Его ладони вспотели. При первой же возможности он свернул на проселочную дорогу. Уже

Во время езды Рубен любил размышлять. Это был очень приятный вид размышлений. Можно было думать легко, играючи, не делая никаких далеко идущих выводов. Не нужно подвергать цензуре каждую идею, нечего было стыдиться и незачем испытывать угрызения совести. Мысли были совершенно свободными.

Ему не нужно было следить за дорогой. Его «мерседес» был оснащен системой навигации. Пройденный путь отображался на дисплее, а приятный женский голос сообщал необходимую информацию. На вкус Рубена, голос был слишком бесстрастным, но, пожалуй, он и не должен будоражить его чувства. Главная задача заключалась в том, чтобы быстро и надежно добраться до нужной цели.

Рубен съехал на обочину проселочной дороги и остановился. Затем вышел из машины, чтобы немного размяться. Кругом не было ни души. Он осмотрелся. В воздухе пахло снегом. На мгновение ему показалось, что сейчас из-за облаков выглянет солнце, но облака стали еще плотнее.

Рубен любил такой ландшафт, слегка холмистый и с широким обзором. Это были не те узкие, душные долины, в которых нечем дышать и которые вызывали в нем воспоминания о Виа-Мала, узком горном проходе около Рейна. Еще ребенком он нашел книгу с таким названием в книжном шкафу родителей и тайком прочитал ее.

Книги родителей были для детей табу, однако Рубен прочитал их все без исключения. При этом у него сложилось такое впечатление, будто он читает о чем-то невероятном. У него в душе возникла буря противоречивых чувств. Он не мог их контролировать, они были ему чужды, вызывали страх и одновременно возбуждали его.

Даже сейчас он помнил, что читал ту книгу зимой. Дни были короткими и пасмурными. С раннего утра до позднего вечера моросил дождь, и плотный снег, лежавший на дорожках, уже полностью растаял. Та зима как нельзя лучше подходила к настроению, которое возникло у него после прочтения этой книги.

Это была одна из многих запрещенных книг, но только ее единственную Рубен так хорошо запомнил. Как раз в то время он пытался разобраться с запретными чувствами и желаниями, возникавшими у него в душе. Искал ответы на многие вопросы. И книга о Виа-Мала превратилась как бы в отображение его собственной жизни. Полной ограничений. Мрачной. Холодной.

Возможно, именно поэтому он любил сегодня только такие ландшафты, просторные, дающие широкий обзор. Такой, как здесь. На лице Рубена промелькнула улыбка. У него были все основания уверенно смотреть вперед и радоваться. Наконец-то он увидел свет на далеком горизонте.

После разговора с матерью я тотчас снова заснула. Иногда я даже сама удивлялась, как же много сна требовалось моему организму. Я сознавала, что кровать превратилась для меня в настоящее убежище. Только здесь я чувствовала себя в безопасности. Только в своей кровати могла забыться на время.

Если, конечно, меня не настигали кошмары. Тогда я просыпалась от собственного крика вся в холодном поту с бешено бьющимся сердцем. Я боялась этих снов, от которых никак не могла избавиться, которые постоянно преследовали меня с тех пор, и не только ночью.

Они поджидали меня повсюду и нападали, когда я не была к этому готова. Они могли прятаться в темном углу комнаты, за углом дома или в конце переулка. Они таились в какой-нибудь книге, в громком смехе или в слове. На несколько мгновений я теряла чувство реальности. Это продолжалось до тех пор, пока какой-нибудь шум или чье-нибудь прикосновение не заставляли меня вздрогнуть.

Но хуже всего была пустота, царившая у меня в душе. Я действительно старалась держать себя в руках. Я уступала Мерли, которая постоянно пыталась отвлечь меня. Ходила с ней на собрания общества защиты животных, сопровождала ее в кино, иногда даже бегала с ней трусцой. Однако все это не приносило мне облегчения, ощущение пустоты не проходило. Там, где были любовь, нежность и вожделение, теперь не осталось никаких чувств.

Я натянула на себя спортивный костюм и поплелась на кухню. Может быть, чашечка кофе поможет мне взбодриться. Кошки с громким мяуканьем терлись о мои ноги. Они постоянно хотели есть. С тех пор как группа Мерли освободила их из научно-исследовательской лаборатории, они из дрожащих, худых, невзрачных существ превратились в великолепные, уверенные в себе личности. Их мех блестел, а глаза стали чистыми и ясными.

Мы так привыкли к их обществу, что я уже не могла представить себе свою жизнь без них. Я открыла баночку с кормом для кошек и наполнила две миски, одну для Донны, другую для Юльки. Вообще-то кошки были готовы по-братски разделить трапезу, но Донна всегда ела так быстро, что Юльке почти ничего не доставалось.

Кофеварка для приготовления кофе эспрессо издавала страшный шум, но даже к нему кошки уже успели привыкнуть. Когда кофеварка взревела, они даже не вздрогнули, а продолжали жадно есть.

Ароматный запах кофе наконец-то окончательно разбудил меня. Усевшись с чашечкой кофе у окна, я смотрела на улицу и наслаждалась горячим напитком.

На улице люди спешили по своим делам, словно хотели быстрее убежать от холода. При этом я еще не забыла, какая жара стояла прошлым летом. Я совершенно потеряла чувство времени. Мне казалось, что я долгие месяцы медленно ползла по длинному темному коридору с наглухо закрытыми дверями с обеих сторон.

Может быть, мне следовало одеться и немного прибрать в квартире. После обеда к нам собирался зайти некий Майк, посмотреть комнату. Мне не хотелось, чтобы он видел наш привычный беспорядок.

Мы не собирались что-либо менять в комнате, где жила Каро. Но приехали ее родители и вывезли всю мебель. Когда их дочь была жива, они не поддерживали с ней никаких отношений. Ее смерть уже ничего не могла изменить. В конце концов, они разрушили и то немногое, что еще оставалось от нее.

Пустая комната каждый день напоминала нам о том, что Каро уже нет с нами. Обычно мы закрывали дверь в ее комнату, но от этого было только хуже. Осознавать, что за этой дверью ничего нет… Временами казалось, что Каро никогда и не жила на этом свете.

Однажды моя мама сказала:

– Я думаю, что Каро была бы не против, если бы кто-нибудь жил в ее комнате. Она хотела бы, чтобы вы вспоминали ее с радостью, а не с печалью.

Мы с Мерли переглянулись и тотчас поняли, что мама была права. Но мы не могли представить себе, что в комнате Каро поселится новая девушка.

– Потому что вы станете сравнивать ее с Каро, – заметила

И это было сущей правдой. Так возникла идея сдать комнату не девушке, а парню. Такому парню, который подходил бы нам. Хотя мы сами не имели ни малейшего понятия, каким же он должен быть.

– Положитесь на волю случая, – предложила моя мама. – И прислушивайтесь к своему сердцу. Тогда все будет хорошо.

И они жили счастливо до конца своих дней. И если они еще не умерли, то и сегодня продолжают жить вместе в согласии и любви.

Во всяком случае, мы дали объявление. Наш телефон раскалился от звонков, и мы договорились с тремя парнями о встрече. Этот Майк оказался первым, и он должен был прийти к четырем часам. У меня оставалось еще достаточно времени, чтобы прибрать в квартире.

– Итак, за работу, – скомандовала я самой себе. Мой голос вспугнул кошек, которые уютно устроились в теплом месте и с сытым видом вылизывали шерстку. – Покончим с праздной жизнью.

Где-то глубоко в мозгу у меня мелькнула смутная надежда на положительные перемены в нашей жизни, и я попыталась представить себе этого неведомого Майка. Возможно, действительно не так уж и плохо внести некоторое разнообразие в нашу жизнь. Хотя, пожалуй, не стоило ожидать слишком многого от постороннего человека.

Глава 3

После того как архитекторша подняла жалюзи, стало видно, как в солнечных лучах, падающих из окна, клубится пыль. По всему полу были разбросаны различные предметы, у стен стояли забытые детали мебельного гарнитура, как будто прежние владельцы дома покинули его в большой спешке.

Во всех жилых помещениях были деревянные полы. Местами они рассохлись, краска облезла, а кое-где они уже успели сгнить. Рубен надеялся на то, что их еще можно спасти, так как именно старые полы создавали неповторимую атмосферу в доме. Окна были выполнены в стиле модерн конца XIX века, что при каждом посещении вызывало у него сладостное сердцебиение. К сожалению, некоторые стекла были разбиты, но Рубену обещали найти хорошего стекольщика, который сможет все исправить. В некоторых окнах были вставлены простые стекла. У Рубена имелись знакомые, которые могли достать старое оконное стекло. Цена не имела для него значения. Это значительно упрощало дело.

– Жалюзи надо будет обновить, – раздался у него за спиной прокуренный голос архитекторши. – Совершенно устаревшая система.

Рубену не нравились женщины такого типа. Брючный костюм, туфли на шпильках, волосы гладко зачесаны назад и собраны в тугой пучок. На губах фиолетово-коричневая помада. Лицо с толстым слоем макияжа, словно застывшая маска. Брови выщипаны, через плечо сумочка из жеваной кожи с мобильником в наружном кармашке. Но она была хорошим специалистом. И тактичным. Он наводил о ней справки.

Рубен вошел в кухню. Пол был выложен в шахматном порядке черно-белой плиткой. Здесь имелась еще одна дверь, которая вела в сад. На стенах серый кафель. Он прислонился к стене и закрыл глаза. Всякий раз, когда он приходил сюда, перед его мысленным взором возникали трогательные картины детства.

Жаркое лето. Они сидят за столом и ужинают. Снаружи в саду все еще нещадно печет солнце. Дверь широко открыта. Из сада доносится пение птиц. На Ильке голубое платье, которое ему так нравилось. Оно плотно облегает ее стройное тело. Серебряная цепочка, которую он подарил ей на день рождения, поблескивает на загорелой коже. Ильке только что исполнилось четырнадцать. Она такая красивая, что Рубен хотел бы рисовать ее снова и снова.

Отец читает газету. На окне лениво жужжит муха. Мать что-то рассказывает. Никто не слушает, но это, кажется, ее совсем не волнует.

Ильке сдувает со лба прядь волос. От жары ее лицо слегка порозовело. Рубен чувствует непреодолимое желание поцеловать ее. Он берет стакан и подносит его к губам. В этот момент Ильке смотрит в его сторону.

Ее взгляд совершенно безразличен. Настолько безразличен, что это причиняет ему боль. Рубен ставит стакан на стол, не сделав ни глотка. Он хватает острый нож, который лежит на тарелке с помидорами, и с силой прижимает лезвие к тыльной стороне левой ладони.

Глаза Ильке от ужаса округляются. Мать продолжает болтать. Она ничего не заметила. Рубен прикасается губами к порезу и начинает слизывать кровь, не спуская глаз с Ильке.

Она цепенеет от ужаса. В ее глазах уже нет такого невыносимого безразличия. Рубен видит, что ее пальцы дрожат. Она прячет руки под стол.

– Вам нехорошо?

Рубен заметил озабоченный взгляд архитекторши и почувствовал ее руку на своем плече. На его лице появилась вымученная улыбка.

– Все в порядке. Просто в последнее время было слишком много стрессов.

Она резко убрала руку с его плеча, как будто обожглась. Возможно, его тон показался ей слишком грубым. Рубен терпеть не мог, когда люди приближались к нему слишком близко. Отвратительные юные поклонницы, которые смотрели на него влюбленными глазами на улице. Женщины на вернисажах, своими взглядами дающие ему понять, что он их интересует. Ему ничего не нужно было от них. Неужели они не понимали этого?

– Это помещение должно остаться таким, какое есть, – сказал он и медленно обвел взглядом кухню.

– Да. Я такого же мнения.

Атмосфера разрядилась, и они снова почувствовали себя уверенно, могли смеяться, шутить и вести деловые разговоры. Она была профессионалом в своей области. Ничего другого он от нее и не ожидал.

Рубен осмотрел остальные помещения. И всякий раз, переходя из комнаты в комнату, чувствовал, как росло его возбуждение. Это был именно тот дом, который он так долго искал. Он имел удивительное сходство с домом из его воспоминаний. Рубен поднялся вверх по лестнице в помещение под крышей. Его сердце заколотилось так, словно готово было выскочить из груди. Рубену показалось, что он даже слышит его стук.

Имке Тальхайм попала уже в третью пробку и чертыхнулась про себя. После двух километров мучительной езды она решила больше не расстраиваться по пустякам. Ведь, находясь в пробке, всегда можно найти себе какое-нибудь занятие. Например, наблюдать за людьми. Изучать марки автомобилей и их номерные знаки. Слушать радио. Или просто размышлять.

Ей уже не раз приходили в голову идеи для новых романов именно тогда, когда она медленно, метр за метром, ползла по автобану. В поезде так не получалось. Там было слишком много посторонних шумов, голосов, которые ей мешали. А в салоне автомобиля она находила необходимый покой. Здесь не звонили мобильные телефоны, не пищали лэптопы, никто не корчил из себя сверхзанятого человека, превращая свое место у окна в походный офис.

Собственно говоря, ей некуда было спешить. Сегодня день приезда. Имке

Может быть, она позвонит Ютте. Нет, пожалуй, не стоит звонить. Возможно, Ютта права и она носится с ней как курица с яйцом. Когда же она наконец избавится от угрызений совести слишком занятой работающей матери? Когда ее дочери исполнится пятьдесят? Ведь она отправилась не в кругосветное путешествие. До нее можно дозвониться в любое время. И она может отовсюду быстро вернуться домой. Что же ее так беспокоило? Разумом она понимала, что ведет себя по-детски. Однако чувства подсказывали ей, что ее беспокойство не беспричинно.

– Если ты не хочешь уезжать, так оставайся дома, – сказала Имке ее мать. Она была человеком простым и прямым и никогда не церемонилась. – У тебя достаточно денег, и никто не заставляет ездить на эти встречи с читателями.

Почему же она не могла отказаться от этих поездок?

Потому что встречи с читателями имели две стороны. С одной стороны, поездки были очень утомительными: одиночество в убогих номерах гостиниц, множество захолустных городков, которые она посещала и тут же забывала, постоянное мелькание лиц и частая смена обстановки. Но с другой стороны, сами встречи с читателями, выступления перед ними ей очень нравились. Бесконечные беседы давали толчок фантазии, а незнакомые люди становились после нескольких часов общения ближе.

Хуже всего Имке переносила одиночество. Но и в одиночестве имелась своя прелесть. Имке боялась его и в то же время нуждалась в нем. Одиночество в этих поездках отличалось от уединения на мельнице. Здесь оно было абсолютным. Здесь Имке ничто и никто не беспокоил. Дискуссии были всего лишь короткими эпизодами. Потом на нее снова обрушивалась оглушительная тишина полного одиночества.

В моменты одиночества Имке проникала в такие уголки своей души, которые ей не хотелось затрагивать. Она не собиралась делать этого и сейчас. Имке поспешно включила радио, поискала нужную волну, на которой звучала музыка, и забарабанила в такт пальцами. Все было в порядке. Не было никакой причины беспокоиться.

Майк обнял ее. Ильке показалось, что даже сквозь дубленку она ощутила тепло его тела. Ей нравилось это тепло, нравилось его тело. Она любила запах его кожи. Майк был единственным человеком, которому она открывала ту или иную потайную дверцу своей души. Она делала это очень осторожно, лишь чуть-чуть приоткрывая ее, и была готова при малейшей опасности снова захлопнуть. Ильке знала Майка уже три года, но все еще вела себя с ним так, как будто ступала по тонкому льду.

Дело было не в том, что она не доверяла ему. Наоборот. Никому другому она не доверяла так, как Майку. Просто еще не привыкла к тем чувствам, которые испытывала по отношению к нему. При каждом прикосновении, при каждом слове ее охватывала паника.

Майк с пониманием относился к ее сдержанности и застенчивости, к тому, что она мало рассказывала о себе. И если даже иногда он находил ее поведение странным, то никогда не говорил об этом вслух. Если она в нем нуждалась, то он всегда был в ее распоряжении и обеспечивал ей защиту. Никто не посмел бы приблизиться к ней, пока они с Майком образуют пару.

Пару. Так ей хотелось думать. С тоской она размышляла о том, что когда-нибудь они, возможно, и станут настоящей семейной парой. Но в это верилось с трудом.

Внезапно ей стало холодно. По спине пробежал легкий озноб. Майк протянул ей свой шарф. Она хотела благодарно улыбнуться ему, но заметила тоску в его взгляде. Улыбка не получилась. Ильке опустила голову. А что, если она принесет ему только несчастье?

Разумеется, планировка комнат в этом доме была другой и здесь жили чужие люди, но если не обращать внимания на детали, то Рубен мог себе представить, что провел здесь детство и юность. Ему казалось, что стены дома были пропитаны чувствами тех времен: неуверенностью, отчаянием, счастьем, любовью, отвращением, ненавистью.

И страхом. Рубен как наяву услышал яростные вопли отца и жалобный плач матери. Снова ощутил побои, которые должны были сделать его послушным. Досужие сплетни соседей каким-то непостижимым образом тоже проникли в эти комнаты. В его собственную комнату и в комнату Ильке. От них нигде не было спасения. Даже если зажать уши, они продолжала эхом отдаваться в голове.

Их детские комнаты соединяла дверь, которая с обеих сторон была заклеена обоями. Она никогда не нравилась Рубену. Он считал, что настоящая дверь должна быть видна каждому. Такие заклеенные обоями двери описывались в романах восемнадцатого века. Они наилучшим образом подходили для комнат дам благородного происхождения, которые тайно принимали любовников. В этих дверях было что-то непристойное, вульгарное. При этом его чувства никогда не были непристойными или вульгарными. Они были…

Уголком глаза Рубен заметил, что архитекторша наблюдает за ним. Он провел ладонью по лицу, словно стремился стереть любое проявление чувств, и направился к лестнице.

– Я хотел бы немного пройтись по саду, – сказал он.

Три тысячи квадратных метров. И по соседству ни одного дома. Это было важно, именно это стало для Рубена определяющим. Недалеко от дома располагался большой старый пруд, окруженный высокими деревьями и разросшимися кустами. На берегу пруда стоял круглый каменный стол с удобной скамьей, поросшей мхом и усыпанной сухими, скрученными в трубочку листьями.

– Здесь все выглядит как в сказке. – Архитекторша обвела взглядом заснеженный сад. – Единственное, чего не хватает этому заколдованному саду, – это феи. Или волшебника, – быстро добавила она, словно испугавшись невольно вырвавшихся слов.

Рубен улыбнулся. Он заметил, как она покраснела.

– Верно. – Он осторожно снял древесную стружку с ее плеча. – Тогда все здесь стало бы идеальным.

На его прикосновение архитекторша ответила нервным смешком. Они медленно направились назад к дому.

Рубен спустился вслед за архитекторшей в подвал. Здесь работа продвинулась далеко вперед, даже стены и потолки были уже оштукатурены. Он остался доволен увиденным. Теперь на очереди были плиточники. В коридоре лежали коробки с плиткой для облицовки стен: белая для ванной, светло-серая для кухни. Для оживления стен Рубен предусмотрел яркие мозаичные вставки.

В самом начале архитекторша задала щекотливый вопрос относительно звукоизоляции в подвале.

– Я играю на ударных инструментах, – ответил Рубен. Он заранее продумал этот ответ, и такое объяснение ее полностью удовлетворило.

Они больше не касались этой темы. Необходимость оборудовать внизу ванную и кухню Рубен объяснил тем, что время от времени ему придется принимать гостей, которые будут оставаться у него по

– И тогда, – добавил он, – нам не хотелось бы наступать друг другу на ноги.

По счастливой случайности она относилась к тому типу женщин, которые не задают лишних вопросов. В противном случае он бы уже давно расторг с ней контракт. Но она оказалась настоящим профессионалом, отлично знала свое дело, нашла общий язык с подрядчиками и добросовестно контролировала их работу.

На верхнем этаже дело тоже быстро продвигалось вперед. Электропроводка и водопроводные трубы были заменены, лишние стены разобраны, а другие перенесены на новое место. Старые, много раз перекрашенные двери были заменены на новые. Находившаяся в плачевном состоянии ванная комната превратилась в настоящее произведение искусства, наполненное светом и яркими красками. Осталось доделать только окна и полы.

Снаружи дом совершенно не изменился, за исключением крыши, которую пришлось покрыть заново, и зимнего сада, который раньше находился в другом месте. Теперь зимний сад примыкал к столовой и был построен по эскизам Рубена из дерева и стекла.

– Неплохо. – Рубен по достоинству оценил проделанную работу и заметил, что архитекторша не смогла скрыть радость от похвалы.

Она была на три-четыре года старше его и, как однажды упомянула в разговоре, сознательно не выходила замуж. Работа была для нее всем – так она выразилась. Она не хотела заниматься ничем другим. Между тем Рубен довольно много успел узнать из ее рассказов о жизни. Он умел быть благодарным слушателем, когда хотел этого. И всегда с интересом собирал житейские истории. А также лица. Ведь за каждым лицом скрывалась своя история. Каждая морщинка и черточка говорила о чувствах, о пережитом.

Еще в детские годы Рубену хотелось рисовать людей. Уже тогда он пытался больше узнать об их жизни. Если ему это не удавалось, то он сам придумывал что-нибудь необычное.

Рубен взглянул на архитекторшу. Странно, что у него не возникало желания написать ее портрет. Она не вызывала в нем никаких чувств. Может быть, он мог бы нарисовать ее так, как Пикассо нарисовал Дору Маар, в холодной абстрактной манере. Однако даже это не прельщало его.

По ее глазам он видел, что нравится ей. Это раздражало его, так как затрудняло их общение. Они заключили договор, и каждый должен был выполнить взятые на себя обязательства. Здесь не было места вожделению.

Наплевать. Скоро они закончат работу. Тогда проблема решится сама собой. Он демонстративно посмотрел на часы. Пожал плечами. Пробормотал что-то невразумительное о назначенной встрече и с облегчением сел в машину. В данный момент ему действительно не нужны были никакие осложнения.

Майк посмотрел вслед Ильке, которая нажимала на педали своего велосипеда. И помахал ей вслед рукой, хотя она даже не обернулась в его сторону. Ах, если бы только удалось получить эту комнату! Уединенное место для Ильке и для него. Может быть, это все изменит.

С каким нетерпением он ждал дня, когда станет совершеннолетним. Наконец-то он сможет сам распоряжаться своей жизнью. Никакого стресса дома, никаких ссор, никакой лжи и тайн.

Его родители развелись много лет тому назад. Майк остался с матерью, потому что ему было ее жаль. Обманутая, покинутая мужем женщина, у которой не осталось никого, кроме сына. Он попытался заполнить пустоту, которую она ощущала, но это ему не удалось. Ей нужно было от него все больше и больше, она буквально высасывала из него все жизненные соки.

Нельзя сказать, что у нее не было мужчин. Наоборот. Она приводила их всех к себе домой, и за завтраком Майк нередко сидел напротив очередного небритого типа, которого он видел впервые в жизни. Но из этого никогда не получалось ничего серьезного.

Один был слишком необразованный, другой малопривлекательный внешне. Всякий раз ей чего-то не хватало. А если не удавалось сразу найти какой-нибудь недостаток, то она искала его до тех пор, пока не находила. Она просто не хотела быть счастливой, не хотела влюбляться. Возможно, боялась испытать очередное разочарование.

– Единственное, что у тебя остается, – это дети, – любила она говорить подругам, с которыми регулярно встречалась, чтобы поболтать за чашечкой кофе. Такие встречи поочередно проходили у каждой из ее подруг. Даже если в это время Майк находился дома, ей было совершенно все равно, слышит он эти разговоры или нет.

– Твой Майк – настоящее сокровище, – часто говорили ее подруги. – Тебе можно только позавидовать.

И Майк видел, как его мать кивала в ответ. Иногда при этих словах у нее по щеке сбегала слеза. Это зависело от того, сколько рюмок ликера она успела выпить. Ее симпатия по отношению к сыну росла в зависимости от уровня алкоголя в крови, точно так же, как и жалость к самой себе.

Стоило подругам уйти, как она начинала безутешно рыдать, и Майк был обязан утешать ее.

Однако теперь с этим будет покончено. Он посмотрит комнату и, если девушки не станут возражать, согласится снять ее, в каком бы состоянии она ни была. Ему все равно, свисают ли клочья обоев со стен и вздулся ли линолеум на полу. Пусть комната будет сырой и тесной, а по углам полно паутины и плесени. Главное, чтобы в ней была дверь, запираемая на ключ, и чтобы никто не впускал мать без его разрешения.

Майк ускорил шаг. Он сгорал от нетерпения.

Глава 4

Ильке прислонила велосипед к фонарному столбу и с помощью прочной стальной цепочки, запираемой на ключ, надежно закрепила его. Медленно подошла к низким воротам и нерешительно толкнула их. У нее еще была возможность передумать. Она могла бы сесть на велосипед и уехать. Еще не случилось ничего такого, что нельзя было бы исправить.

Ильке выбрала в качестве психотерапевта Лару Энглер только потому, что ей понравился дом, в котором та жила. Симпатичный желтый крестьянский домик за низким белым деревянным забором с таким же успехом мог бы стоять где-нибудь на юге Франции. Сейчас, зимой, оставалось только догадываться, каким очаровательным он станет летом, когда узкая дорожка будет утопать в цветущих нарциссах, красных гиацинтах, незабудках и розах «форсайт».

Потом расцветут колокольчики, сирень и мальвы. Ильке частенько останавливалась здесь и наблюдала за мотыльками, которые словно пьяные порхали с цветка на цветок. Она вдыхала аромат цветов и мечтала о том, что когда-нибудь и у нее будет такой же дом.

В то время как Ильке вспоминала зной прошедшего лета, пение птиц и стрекот кузнечиков в траве, колючий зимний ветер обжег ее лицо. Хватит мечтать, одернула она себя. Собрав волю в кулак, она нажала на кнопку звонка.

Ильке огляделась. Светлые книжные полки, доходившие до потолка, были забиты книгами. Красивый старинный шкаф из дерева мягких пород. Между окнами письменный стол, перед ним кресло, обтянутое голубой кожей. Второе такое же кресло стояло позади стола. На деревянном полу лежал ярко-желтый ковер. На стенах висели абстрактные картины. И повсюду витал аромат лаванды, эфирного масла, которым Ильке тоже иногда пользовалась.

– Присаживайтесь, пожалуйста. – Лара Энглер показала на одно из кресел. А сама уселась в другое.

Ильке опустилась в кресло и судорожно вцепилась в рюкзак, лежавший у нее на коленях. Она с облегчением отметила, что между ними находился письменный стол. Ее пугало, когда незнакомые люди подходили к ней слишком близко, а стол обеспечивал необходимую дистанцию.

– Чем я могу быть вам полезна? – спросила Лара Энглер.

Ильке удивило такое сочетание имени и фамилии. Чудесное имяЛараи совершенно неподходившая к нему фамилияЭнглер,при произнесении которой у Ильке даже перехватывало дыхание. Ее также удивило, насколько человек не соответствовал своей фамилии. Лара Энглер оказалась высокой, грузной женщиной. У нее были пышные асимметрично коротко подстриженные волосы.

На правой руке она носила несколько тонких деревянных браслетов, которые тихо позвякивали при каждом движении. Длинные ногти были покрыты перламутровым лаком. Массивное серебряное кольцо украшало средний палец левой руки, а на шее висели бусы из светло-розовых кораллов.

– Я пришла сюда не по своей воле, – ответила Ильке на ее вопрос.

Лара Энглер нахмурилась и поправила декольте черного платья, плотно облегающего ее полное тело. Взору открылись пышные груди, которые оказались такими белыми, как будто их постоянно прятали от солнца, света и воздуха.

Разве можно было при ее профессии носить такие откровенные платья, подчеркивающие фигуру? Не лучше ли одеваться нейтрально, чтобы уже после первых слов беседы с пациентами не привлекать к себе внимания, как к мебели в комнате?

– Моя тетя настаивает на том, чтобы я прошла курс психотерапии, – пояснила Ильке. Она с трудом оторвала взгляд от пышной груди Лары, которая казалась такой мягкой и от которой веяло уютом и покоем.

– Это плохая причина для прохождения курса терапии. – Лара накинула на плечи большую алую шаль. – Я не смогу вам помочь, если вы сами этого не хотите.

Ильке сомневалась в том, что курс психотерапии сможет принести ей хоть какую-то пользу. Еще большее сомнение вызывала у нее сама Лара Энглер. Разве женщины, уделяющие такое большое внимание собственной внешности, не интересуются в первую очередь лишь собой?

Шаль на плечах Лары походила на огромный весенний цветок, который, казалось, делал хмурый день немного теплее. Ильке восприняла это как хорошее предзнаменование и устыдилась своих предубеждений. При всех сомнениях у нее появилось чувство вины перед Ларой Энглер. Кроме того, в ее планы не входило встать и просто уйти, не доведя дело до конца.

– Мы можем попробовать, – предложила Ильке.

– Хорошо. Давайте попробуем. – Лара Энглер взяла в руки стеклянный шар размером с грейпфрут, который, видимо, служил лишь для декорации, а не для предсказаний. – Тогда я предлагаю называть друг друга по имени. Мне нравится эта американская привычка, и я на собственном опыте убедилась, что это значительно облегчает спонтанное взаимопонимание. Вы согласны?

Ильке не знала, что означает выражение «спонтанное взаимопонимание», более того, она испытывала инстинктивное недоверие к этому словосочетанию, тем не менее кивнула в знак согласия.

– Меня зовут Лара.

Ильке улыбнулась в ответ. Она обещала тете Мари серьезно отнестись к курсу психотерапии и собиралась сдержать обещание.

– Ильке, – тихо сказала она.

– Чудесно, Ильке. – Лара тоже улыбнулась. – Тогда давай начнем.

Видимо, Ильке опять где-то оставила свой мобильник и не услышала звонка. Она относилась к таким вещам легкомысленно. Для Майка это стало еще одной причиной, чтобы влюбиться в нее. Главное, чтобы она в этот момент жила настоящим, а не погружалась мысленно в прошлое и не задумывалась о будущем. Ему нравилось, что Ильке умела ценить мгновение и не беспокоилась больше ни о чем. Если она смеялась, то смеялась от души, если ела, то ела с аппетитом, если тосковала, то тосковала по-настоящему. Все, за что бы Ильке ни бралась, она делала с полной отдачей. Она твердо шла своим путем, излучая при этом такую непоколебимую уверенность, что и сам Майк становился более уверенным.

А такая уверенность была ему крайне необходима, так как из-за любви к Ильке он потерял былую веру в собственные силы. У него возникало множество вопросов, на которые он не находил ответа. Он крайне мало знал о девушке, которая считалась его подругой. Ильке никогда не рассказывала ему о своем прошлом и вела себя так, словно у нее вообще не было детства.

Ревность, которая его мучила, была, прежде всего, ревностью к прошлой жизни Ильке, где ему не нашлось места. Испытывая неуверенность в своих силах, Майк опасался того, что и в будущем могло случиться так, что ему не найдется места рядом с ней. Ведь он не посвящен в подробности даже теперешней жизни своей подружки. Где находилась она в данный момент? В своей комнате? Где-то в пути? Одна ли она? Или встречалась с другим парнем? Разве он не имел право знать это?

Всякий раз у нее находилось простое объяснение. То она ходила в магазин за покупками, то сидела с тетей на кухне, заболталась и потеряла счет времени. То гостила у своей подружки Чарли или относила книги в городскую библиотеку. Или же отводила близнецов в бассейн.

И всякий раз она забывала мобильник дома. Замечая в его глазах упрек, Ильке целовала Майка в щеку.

– Я не хочу, чтобы до меня можно было дозвониться в любое время. Неужели ты не можешь понять этого?

«Нет! – хотелось ему крикнуть ей в лицо и как следует потрясти за плечи. – Нет! Потому что я всегда хочу знать, где ты! Ты та девушка, которую я искал, я люблю тебя, но иногда у меня возникает чувство, что моя любовь слишком мало для тебя значит!» Но он никогда не высказывал этого вслух, так как ему самому был неприятен пафос, звучавший в этих словах. А возможно, и потому, что в глубине души боялся того, что единственное неверно подобранное слово может привести к катастрофе и Ильке навсегда исчезнет из его жизни.

Только сейчас

Майк еще раз набрал ее номер и, не дождавшись ответа, отключил мобильник. Он был не только расстроен, но и обеспокоен. С тех пор, как познакомился с Ильке, его не покидал страх за нее, хотя для волнения не было никаких видимых причин.

Она бежит через лес, который начинается сразу за их садом. Она бегает в течение часа каждое утро. Утренняя пробежка превратилась для нее в насущную потребность.

Она уже не может без этого. Лес полон шорохов. Со всех сторон раздается шелест, хруст и треск. Птицы хлопают крыльями. Невидимые зверьки деловито снуют в траве.

А иногда в лесу царит полная тишина.

Ильке слышит собственное дыхание, чувствует, как пот выступает изо всех пор кожи. Через полчаса бега она уже не напрягается, бежит легко и стремительно. Она так счастлива, что у нее на глаза наворачиваются слезы.

Она всегда выбирает один и тот же маршрут. Это действует на нее успокаивающе. Собака, которая постоянно провожает ее, бежит рядом до одного и того же места, потом подталкивает Ильке холодным носом и огромными прыжками несется назад домой.

Дальше Ильке бежит одна. На маленькой полянке она ищет укромное место, бросается на траву и закрывает глаза.

На ее лицо надвигается тень. Ее глаза закрыты, но она и так знает, что это Рубен склонился над ней. Не открывая глаз, она протягивает к нему руки.

– Ильке?

Ильке не сразу вернулась к действительности. Увидев перед собой Лару Энглер, она извинилась. Лара улыбнулась ей в ответ. Она уже привыкла к тому, что ее пациенты не сразу осознают, где находятся. Лара выглядела совершенно спокойной, на ее лице не было заметно ни малейшего удивления.

– Вы хотели бы поговорить об этом?

Ильке покачала головой. Нет, она никогда не сможет заговорить на эту тему. Никто об этом не знал и никогда не должен узнать. Но как долго ей удастся скрывать свою страшную тайну в этой комнате? Сможет ли она выдержать взгляд этих проницательных глаз и не раскрыться?

– Ну, хорошо.

Лара встала и проводила Ильке в маленькую прихожую.

– На сегодня достаточно. Мы увидимся в пятницу?

Ильке кивнула. Она сумела пережить этот час, не превратившись в жалкое, хнычущее существо, дрожащее от страха. Ильке почувствовала огромное облегчение, у нее словно гора свалилась с плеч.

Лара подала Ильке дубленку и попрощалась. Ее рука оказалась теплой и сухой на ощупь. Зато у Ильке руки вспотели и были холодными как лед. Накинув дубленку, она поспешила покинуть уютный домик психотерапевта.

На улице Ильке на мгновение остановилась, холодный зимний ветер приятно освежал ее разгоряченное лицо. Потом она отсоединила свой велосипед от фонарного столба и вскочила в седло. Она действительно справилась с этим. Тетя Мари могла быть ею довольна.

Но ведь это было только начало. Все продолжится неделя за неделей. Решительно тряхнув головой, она отогнала от себя эти неприятные мысли. Сегодня все закончилось хорошо, а до следующей пятницы еще далеко. Просто она не будет думать об этом. Ильке стала тихонько насвистывать свою любимую мелодию.

Мерли металась по кухне как тигрица в клетке. Сорвала на бегу пожухлый листок с африканской липы, протерла влажной тряпкой подоконник, поправила кошачьи миски.

– Да сядь же ты! Ты меня нервируешь, Мерли.

– Не могу.

– Разумеется, можешь. Сядь сюда. – Я пододвинула стул поближе.

Мерли присела на краешек и тут же снова вскочила.

– Не могу усидеть на одном месте. Я сойду с ума. О чем только думает этот тип, заставляя нас так долго ждать?

– До назначенного времени еще десять минут, Мерли. Он не опаздывает.

– Правда? – Она опустилась на стул и посмотрела на меня. – Я не переживу этого, Ютта. Эта комната все еще принадлежит Каро, несмотря на то что… – У нее на глаза навернулись слезы.

Я встала, подошла к ней и присела на корточки рядом с ее стулом. Мерли опустила голову на мое плечо, и я погладила ее по волосам. Мне было приятно поддержать ее в эту минуту. Обычно это Мерли не раз приходила мне на помощь, и я навсегда останусь у нее в неоплатном долгу за все, что она для меня сделала.

Ее слезы капали мне на шею и на пуловер. Хорошенькое же впечатление произведем мы на этого Майка: Мерли с заплаканными глазами и распухшим лицом, и я с кислой миной и в мокром свитере.

– Каро не хотела бы, чтобы ее комната пустовала, и мы чувствовали ее незримое присутствие здесь, – сказала я. – Она бы хотела навсегда остаться в нашей памяти живой, она бы желала, чтобы мы сделали все возможное и нашли свое счастье. Тогда и она там, на Небесах, почувствует это и порадуется за нас, понимаешь?

Мерли кивнула, всхлипнула еще раз, подняла голову и вытащила из кармана носовой платок. Громко высморкавшись, она попыталась улыбнуться.

– Это ты хорошо сказала, Ютта. Хотя я и не все поняла. Мне надо выпить чашечку кофе, ты будешь?

Я с облегчением занялась приготовлением кофе. Лучшего подарка на новоселье от моей матери нельзя было и желать. В этой кофеварке можно было приготовить кофе эспрессо, капучино или кофе со взбитыми сливками, какой не получишь ни в одном кафе.

– Может быть, он окажется приятным парнем, – предположила Мерли. – По крайней мере, его голос мне понравился.

– Каро пошлет нам самого подходящего. – Я подала ей чашку.

– Это точно. – Мерли отпила глоток кофе. – Черт побери! Какой горячий!

Мы обе не верили ни в Бога, ни в черта, однако иногда нам казалось, что Каро находится где-то близко и наблюдает за нами. Мерли прочла целую кучу книг, посвященных теме смерти, и была убеждена в том, что души умерших проходят несколько ступеней, пока окончательно не превратятся в чистый беспримесный дух. По ее мнению, на первой ступени они все еще сохраняют связь с землей и с людьми, которые сопровождали их в земной жизни.

Налив себе чашечку кофе, я тоже села за стол. Мы помолчали. Каждая из нас была погружена в свои мысли.

Когда раздался звонок в дверь, от неожиданности я расплескала кофе, а Мерли поперхнулась.

– Будь что будет, – сказала Мерли. – Если мы ему не понравимся такими, какие мы есть, то пусть убирается к черту. Ведь, в конце концов, есть и другие желающие снять комнату. –

У девушки, которая открыла ему дверь, были ярко-рыжие крашеные волосы, свисавшие неровными прядями, – видимо, она сама подрезала их. Напряженно улыбаясь, девушка внимательно смотрела на него.

– Входи, – сказала она. – Меня зовут Мерли.

В маленькой прихожей Майк казался себе неуклюжим, огромным медведем. Если бы он носил шляпу, то сейчас от волнения мял бы ее обеими руками, как это обычно делал подозреваемый в старых американских черно-белых фильмах-детективах. Но в данный момент ему не оставалось ничего другого, как собрать все свое мужество и надеяться на благоприятный исход дела.

– Привет, – ответил он и протянул Мерли руку.

Ее рукопожатие оказалось по-мужски крепким. Ничего другого он и не ожидал. Еще во время их телефонного разговора Майк понял по голосу, что эта девушка знает, чего хочет добиться в жизни.

– А это моя подруга Ютта.

Девушка, которая выглянула из-за спины Мерли, тоже сдержанно улыбнулась ему. Это напомнило Майку ритуал знакомства у собак, которые осторожно принюхиваются друг к другу, соблюдая надлежащую дистанцию, прежде чем поймут, чего следует ожидать от чужака.

Майк с первого взгляда проникся симпатией к Ютте. Ее узкое лицо было бледным и серьезным. Правда, глаза казались слишком большими. У нее была стройная хрупкая фигура. При этом она не выглядела больной. Может быть, просто переутомилась или недавно перенесла серьезную болезнь.

– Меня зовут Майк, – сказал он, чтобы прервать неловкое молчание.

Вешая свою куртку на вешалку, заметил двух кошек, которые выглядывали из открытой двери кухни.

– Это Донна и Юлька, – пояснила Мерли. – Надеюсь, у тебя нет аллергии на кошек?

Майк покачал головой.

– Мы постоянно выхаживаем каких-нибудь животных, – продолжала Мерли. – Для аллергика жизнь в этой квартире превратилась бы в настоящий ад.

– Общество защиты животных? – спросил Майк.

Мерли кивнула. Было видно, что она не собиралась распространяться на эту тему.

Девушки провели Майка в уютную кухню с цветами на подоконниках и с картинами, открытками и стихами на стенах. На полке, которая занимала всю стену над плитой и мойкой, царил симпатичный беспорядок из посуды, баночек со специями и коробочек с чаем.

Майк сразу почувствовал себя здесь очень комфортно. В этой кухне все было не так, как у него дома. Там приходилось постоянно следить за тем, чтобы ни одна грязная чашка не стояла в раковине, ни один лишний предмет не лежал просто так на столе. Все дверцы шкафов и ручки выдвижных ящиков ежедневно протирались влажной тряпочкой, все кругом блестело и сверкало. Дома Майк никогда не задерживался на кухне ни на секунду дольше, чем это было необходимо.

Проходя по коридору, Майк обратил внимание на фотографии. Он сразу узнал Ютту и Мерли, но там была еще одна черноволосая девушка с короткой стрижкой, небольшого роста и худенькая, как ребенок. У нее была очаровательная улыбка: открытая, веселая, жизнерадостная.

– Это Каро, – раздался голос Ютты у него за спиной. – Она… – Ютта закашлялась.

– Умерла, – закончила за нее Мерли.

Майк обернулся. Мерли обнимала Ютту за плечи. В глазах Ютты стояли слезы. Губы Мерли были крепко сжаты и представляли собой узкую, бледную щель.

– Ты должен это знать, – сдавленным голосом сказала она. – Потому что это комната Каро, которую…

Теперь уже Мерли не смогла закончить фразу. Куда он попал? Как же Майку хотелось, чтобы в эту минуту Ильке оказалась рядом с ним. Ему так нужна была ее поддержка. Но Ильке не оказалось дома, когда он заходил за ней. Майк казался себе круглым дураком – всеми покинутым и забытым.

– А здесь у нас ванная комната. – Мерли открыла дверь в конце коридора.

Взгляд Майка упал на множество баночек и тюбиков, стоявших на полочке. Он заметил гель для душа, шампунь и духи в высоких и маленьких флаконах. На маленьком блюде лежали запыленные тюбики помады, карандаши для подведения глаз и тушь для ресниц. Подоконник был заставлен разнообразными свечами. На низенькой табуретке притулился маленький радиоприемник.

На внутреннюю сторону двери были наклеены записки с изречениями, цитатами и вопросами. «С каких пор Бог онемел? – прочел Майк. – Сказки – это сплошное извращение». И еще: «Ты должен чтить отца и мать своих, но, когда они тебя дерут, защищайся изо всех сил».

– Ты можешь тоже что-нибудь написать, – сказала Мерли, показывая на дверь. – А здесь мы освободим тебе столько места, – продолжила она, сделав широкий жест рукой, охвативший всю квартиру, – сколько понадобится. Это само собой разумеется.

Майк представил себе, как они с Ильке лежат в ванне, полной ароматной пены, на подоконнике горят свечи. Свет и тени танцуют на стенах. Мокрые волосы Ильке прикасаются к его коже как морские водоросли.

– А теперь комната, о которой идет речь.

Слова Мерли вернули его к действительности. Майк понял, что комнату можно было бы уже и не смотреть. Он хотел здесь жить.

Комната оказалась очень простой: маленькой, узкой, пустой… Окно выходило во двор, окруженный со всех сторон соседними домами. Стены были покрашены белой краской, паркетный пол рассохся и скрипел. Майк не считал себя большим мастером, но даже у него зачесались руки, так ему захотелось отциклевать паркет и покрыть его лаком, чтобы потом ступать по нему босыми ногами. Он повернулся к девушкам.

– Я с удовольствием сниму эту комнату, – сказал он.

Казалось, что у девушек гора свалилась с плеч. Они облегченно перевели дух, и на их лицах появилась робкая улыбка. Они переглянулись.

– Тогда пойдем на кухню, – предложила Ютта. – Нам надо многое обсудить.

Глава 5

Ильке не имела ни малейшего представления, где она находится. Она неплохо знала Брёль и его ближайшие окрестности, однако, когда приходилось отъезжать на несколько километров от городка, все казалось ей совершенно незнакомым. Вскочив в седло велосипеда, она энергично нажала на педали и понеслась вперед, куда глаза глядят.

Она дала волю мыслям, не задумываясь о чем-то конкретном. Ей нужно было справиться со смятением, охватившим ее после визита к психотерапевту, прежде чем вернуться домой к тете Мари и близняшкам.

У Ильке перед глазами возникла сцена, которую она однажды наблюдала во время прогулки по берегу озера Вайхер. Две маленькие девочки собирали камешки и складывали их в пластиковое ведерко. Они внимательно изучали каждый камешек и показывали друг другу узоры на нем, удивляясь и весело смеясь. Без умолку тараторя, они прошли мимо нее дальше вдоль берега в поисках новых камней.

Ильке улыбнулась им вслед и стала вспоминать, чтоG сама собирала в детстве. Голубиные перышки, глиняные черепки, раковины улитки. Но она не стала углубляться

«Я не готова причинить себе боль, – подумалось ей тогда. – Время боли прошло. Осталось далеко позади. Нет никакой причины приподнимать завесу над тайной из прошлой жизни. Абсолютно никакой».

Ее жизнь начиналась только сейчас, именно в этот момент. Это было прекрасно. Ничего другого Ильке и не желала. Как она могла поддаться уговорам тети Мари? Как могла поступить так неосторожно и рисковать с таким трудом обретенным согласием с собой? Это же надо было додуматься пойти к психотерапевту! И надеяться обмануть эту женщину! Устроить маленькое представление и удалиться с чувством выполненного долга!

Она недооценила Лару Энглер. Ее полная фигура, приятный голос и мерное позвякивание браслетов усыпили бдительность, и Ильке потеряла контроль над своими чувствами. Красивая комната, необычные краски отвлекли ее, и она на какое-то время забыла, какой большой (и разрушительной) может быть сила слов.

Было большим заблуждением надеяться на то, что она сможет пойти туда и наблюдать за всем как бы со стороны, не теряя контроля над ситуацией. Покрытые перламутровым лаком ногти Лары, аккуратная короткая стрижка, украшения и алая шаль были всего лишь отвлекающим маневром. Рыба видит наживку, но не замечает смертельно опасного крючка.

А если просто больше не ходить туда? Никто не может заставить ее, даже тетя Мари, которая любит брать на себя ответственность за все на свете и передвигает людей взад-вперед как шахматные фигуры на доске. Для их же блага, как она считает. Но разве люди не должны сами решать, что для них хорошо?

Ильке услышала громкое пыхтение и была крайне удивлена, поняв, что это она дышит так тяжело. Спина и затылок взмокли от пота. Пальцы покраснели от холода. Ей было нехорошо. Ее тошнило, у нее пересохло в горле. Как же ей захотелось оказаться в теплой комнате, осушить стакан воды, прижаться к плечу Майка и…

Майк! О боже! Она же совсем забыла о встрече!

Ильке соскочила с велосипеда и осмотрелась. Она не узнавала ни домов, ни улицы, вообще ничего. В какую сторону ей надо ехать, чтобы попасть к себе домой? Ее руки задрожали. Дыхание стало прерывистым и частым. Ильке почувствовала, что у нее упал уровень сахара в крови. Ноги стали ватными. И вот уже из глаз хлынули слезы.

Тяжело дыша и всхлипывая, она перерыла свой рюкзак в поисках носового платка. Ее губы дрожали. Не терять головы! Только бы не сдали нервы!

Тот, у кого сдают нервы, попадает в полную зависимость от других людей. Они делают с ним все, что хотят. Он уже не может распоряжаться своей судьбой. Он покорно глотает таблетки, терпит болезненные уколы и влачит жалкое существование до конца дней своих. У него изо рта течет слюна, а он даже не замечает этого. Так как он уже не ощущает себя человеком.

Наконец Ильке нашла бумажный платок., которым уже не раз пользовались – бумага стала сухой и твердой. Она приложила его к глазам, сделала глубокий вдох и заставила себя дышать медленно и размеренно.

Раз. Два. Три. Раз. Два. Три. Потом она высморкалась в остатки платка, насколько это было возможно.

«Не преувеличивай, – подумала Ильке. – Не делай из мухи слона. Что случилось? Ты забыла о встрече. Это происходит каждый день с тысячами людей. Это не конец света».

Но она забыла не о какой-нибудь рядовой встрече, а о встрече с любимым человеком, с Майком. В этом заключалась огромная разница. Кроме того, это было не обычное свидание, на которое не страшно и опоздать. Он хотел взять ее с собой, чтобы вместе посмотреть комнату. Для него это было так важно.

Почему она опять не взяла с собой этот чертов мобильник? Ильке снова охватила паника. Она огляделась и заметила старика, который подметал дорожку перед своим домом. Она облегченно перевела дух и направилась к нему. Возможно, этот человек подскажет ей, как проехать назад в Брёль.

У девушек имелась потрясающая машина для приготовления кофе. Достаточно было просто подставить пустую чашку под сопла, откуда поступал готовый напиток, и нажать кнопку. Машина сама со страшным грохотом молола кофейные зерна и подавала под высоким давлением кипящую воду. В результате получался ароматный кофе эспрессо с красивой пенкой.

– Подарок моей матери, – пояснила Ютта и подала Майку вторую чашку. – Мы бы никогда не смогли позволить себе такую дорогую покупку.

И в этот момент Майка осенило. Прошлым летом все местные газеты наперебой писали об этом происшествии. Радио тоже не осталось в стороне, и даже по телевидению был показан специальный репортаж. Была убита девушка из Брёля, а ее подруги вступили в открытую борьбу с убийцей.

Одна из этих девушек оказалась дочерью известной писательницы, автора популярных детективов Имке Тальхайм. А убитую девушку звали Каро!

– Мы хотели в любом случае поговорить с тобой об этом. – Мерли посмотрела ему в глаза.

Глаза Майка округлились от удивления. Неужели она могла читать мысли?

– Это было бы всего лишь вопросом времени, пока бы ты сам не догадался, – продолжала Мерли. – Во всяком случае, это произошло быстрее, чем я ожидала.

И потом они все ему рассказали. По очереди. Всякий раз, когда у одной прерывался голос, другая продолжала рассказ. Майк внимательно слушал. Чем дольше девушки говорили, тем симпатичнее они ему казались. То, что их объединяло, было настоящей дружбой, испытанной на деле. Он почти физически ощущал глубину чувств, которые их связывали.

За разговором время пролетело незаметно. На улице стемнело. Самое важное они уже обсудили. Оставалось уладить лишь организационные вопросы. А также…

– У меня есть подружка, – сказал Майк. И, немного помолчав, продолжил: – Надеюсь, вы ничего не имеете против?

– Неужели наша квартира похожа на монастырскую келью? – рассмеялась Мерли. – Если бы ты только знал, сколько всяких типов уже побывало здесь.

– А твоя подружка? – спросила Ютта. – Ее не волнует, что ты будешь жить в квартире с двумя девушками?

Майк покачал головой:

– Она совсем не ревнует меня. К сожалению.

– Не говори так. – Мерли сразу стала серьезной. – Ревность все разрушает.

– У меня волчий аппетит, – вмешалась Ютта. – У тебя тоже?

Только сейчас Майк заметил, что у него урчит в животе. Он кивнул.

– Тогда мы приглашаем тебя на обед, – сказала Ютта. – Надо отпраздновать этот день. Как насчет пиццы?

Несколько минут спустя они уже сидели в маленькой пиццерии «У Клаудио», и сам хозяин обслуживал их с таким видом, словно они были его самыми желанными гостями, а пиццерия не самой рядовой забегаловкой, а храмом некоего кулинарного

Ютта наклонилась к Майку.

– Клаудио хочет загладить свою вину перед Мерли, – прошептала она. – Временами он может быть просто очаровательным, но ревнив, как Отелло. Он то носит Мерли на руках, а то, глядишь, снова готов придушить ее.

– Не думай, что я ничего не слышу. – Мерли смотрела вслед Клаудио, который с очаровательной элегантностью порхал между столиками. На губах ее играла пренебрежительная улыбка, однако глаза сияли. – Ютта права. Я сама хотела бы порвать с ним, да никак не могу решиться.

Рубен любил ездить в темноте. Когда он мчался по проселочным дорогам, всматриваясь в одинокий свет фар впереди, который вырывал из черноты лишь небольшой кусок дороги, ему казалось, что весь остальной мир просто исчез. В населенных пунктах картина менялась, там ярко сияли фонари, стояли дома с освещенными окнами. Но нигде не было видно людей. Словно они все попрятались в страхе.

В городах было светло как днем. Здесь всеми красками радуги горели рекламные вывески, которые не успеваешь прочесть до того, как они снова погаснут. По улицам гуляли пары, глазевшие на витрины магазинов. Многие спешили по своим делам, поеживаясь от холодного ветра.

Рубен одинаково любил и деревню и город. Всю свою сознательную жизнь он испытывал потребность узнать как можно больше, ничего не упустить из виду. Так ему в голову приходили идеи картин, которые он потом писал.

Он был одержим болезненной страстью ко всему новому, к новым лицам, предметам, явлениям и к тем чувствам, которые они в нем вызывали. Старая каменная лестница с выщербленными ступенями могла привести его в неописуемый восторг, от вида покрытой мхом стены, увитой диким виноградом, у него мороз пробегал по коже. Ему часто приходилось сдерживать себя, чтобы не остановить на улице какого-нибудь старика или девушку с лицом мадонны и попросить разрешения сделать карандашный набросок для портрета.

Рубен часами просиживал в пивных и кафе, прислушиваясь к разговорам, изучая лица и размышляя. К этим лицам, голосам и обрывкам фраз, которые долетали до его уха, он придумывал истории и сожалел о том, что не обладал талантом писателя. Ведь словами можно было бы рассказать об услышанном гораздо лучше, чем красками.

Картина передает только один конкретный момент жизни. И тем не менее в этом моменте должна содержаться вся история. В этом и заключалось мастерство художника. Именно это и было настоящим искусством.

Рубен реально оценивал свои способности. Но от этого ему не становилось легче. Иногда он часами стоял в музее перед тем или иным шедевром, и его попеременно бросало то в жар, то в холод. Сможет ли и он когда-нибудь создать нечто подобное? Настоящий шедевр?

Он нажал на педаль газа, внезапно заторопившись домой. Он должен рисовать. Немедленно. Он и так потерял целый день, попусту потратив время, не воспользовался прекрасным дневным светом, чтобы сделать хоть один мазок кистью.

– Но зато я видел Ильке, – пробормотал Рубен. – И дом, где она живет.

У него перехватило дыхание. Он уже не мог справиться с охватившим его волнением. Сейчас у него начнут дрожать руки, и его бросит в пот. Только тогда, когда писал свои картины, он бывал в согласии с самим собой и со всем миром.

– Наклони немного голову. Да. Так хорошо.

Свет падает через разноцветное оконное стекло и ложится на тело Ильке. Он заставляет ее кожу переливаться разными красками, а волосы мерцать. Как будто она находится под водой. Словно морская нимфа.

– Не шевелись. Лежи спокойно.

Но она не может лежать просто так. Она постоянно вертит головой. Чтобы посмотреть на него. Чтобы взглянуть на небо. Чтобы разглядеть собаку, которая лежит на пороге. От нее можно сойти с ума.

Сегодня дом в их полном распоряжении. Родители уехали на какое-то торжество и вернутся не раньше полуночи. Весь дом с просторными, красивыми комнатами и целым морем света принадлежит только им двоим.

Его сразу же охватило нестерпимое желание написать портрет Ильке.

– Я хочу есть, Руб.

Она единственная, кто так сокращает его имя. Единственная, кому он позволяет делать это.

– Сейчас. Потерпи еще минутку.

Она совершенно не умеет терпеть. При этом не прошло еще и двух часов, как он приступил к работе над ее портретом.

– Кругом столько девушек, которые всегда с превеликим удовольствием готовы позировать тебе. Стоя. Сидя. Или лежа. – Она хихикнула. – Почему ты не пригласишь никого из тех, кто обожает тебя?

– Они не такие, как ты.

Ильке зевает. Она снова меняет позу.

– Вот именно. Они будут оставаться в той позе, в какой ты пожелаешь. Часами.

– Подними руку повыше. Ну, давай же, будь умницей!

Ильке потягивается. На фоне темно-красной обивки кушетки ее кожа светится как белоснежный мрамор. Весна только началась. Еще ни один луч солнца не успел коснуться тела Ильке.

– Ильке! Пожалуйста!

Она встает с кушетки, подходит к нему, на мгновение заслоняет свет. Отбирает у Рубена альбом и мел. Потом наклоняется и целует его.

– Давай сначала что-нибудь поедим, Руб.

Он отодвигает стул и идет вслед за ней на кухню. Ильке накинула на плечи купальный халат и надела теплые носки. Только сейчас Рубен замечает, что дома холодно.

– Тебе было холодно?

Ильке ставит на плиту кастрюлю с водой и достает из кладовой коробку макарон. Проходя мимо него, целует его в кончик носа.

– Да ты у нас ясновидящий.

– Извини меня. Я законченный идиот. – Он быстро подходит к ней и касается ее ладоней. Они холодные как лед. – Я бесчувственный чурбан, настоящий монстр, я…

– Ты такой, какой есть. – Она плотнее запахивает полы халата. – Помоги мне лучше приготовить обед.

Рубен рисовал ее снова и снова. Он не мог насмотреться на нее. Всякий раз что-то в Ильке было другим. Постоянно что-то поражало его. Линия, которую он раньше не замечал, или поза, которую она никогда прежде не принимала. Как свет и тени играли на ее коже. Какая прическа была у нее в данный момент. Какими духами она пользовалась. Все это постоянно менялось. Ильке была мастером перевоплощения. Это исходило из глубины ее души. В ней не было ничего поверхностного, ничего поддельного.

Ильке была самым естественным человеком из всех тех людей, которых Рубен встречал в своей жизни. Ей было чуждо всякое притворство. В детстве ее часто наказывали, из-за того, что она совсем не умела лгать. У нее все было написано на лице. Светлая кожа сразу выдавала ее. Если Ильке радовалась или сердилась, возмущалась, волновалась или испытывала смущение, ее тотчас бросало в краску. Рубен не без основания опасался

Картины и рисунки обнаженной Ильке Рубен с самого начала прятал в надежном месте. В дальнем конце амбара, куда никто никогда не заходил, он осторожно оторвал обшивку стены и использовал образовавшуюся щель в качестве импровизированного тайника, о котором, казалось, никто, кроме него, не знал.

Родители не строили этот дом, а купили его. Точного строительного плана у них не было. В амбаре всегда было полно пыли и паутины. Он представлял собой отличное потайное место, куда Ильке и Рубен прятались, когда не хотели, чтобы их кто-нибудь нашел. Здесь всегда царил полумрак, как в заброшенной церкви. Солнечные лучи проникали сквозь мелкие щели и отверстия от гвоздей и, медленно двигаясь по полу, достигали противоположной стены. Там они рисовали причудливые узоры, которые ежечасно менялись.

Воздух в амбаре всегда оставался сухим. Летом там было пыльно и стояла удушливая жара, зато зимой пыли почти не было, но царил собачий холод. Время от времени Ильке протирала влажной тряпкой пол в самом дальнем конце амбара, где они обычно прятались. Они не должны были оставлять следов.

Иногда они сидели, прислонившись к стене, и тихо напевали какую-нибудь песенку. Временами они просто молчали. А бывало, строили грандиозные планы на будущее.

Здесь, в амбаре, в их потайном волшебном месте, Рубен впервые обнаружил у себя запретные чувства. Здесь он понял, что и его сестре такие чувства были знакомы. Именно здесь он излил Ильке свою душу.

Его часто охватывала почти невыносимая тоска по этому месту. И вот теперь он снова нашел его. Или почти нашел. Рубен увеличил скорость. Тени стремительно проносились мимо. Однако он поехал не к себе домой. Он снова повернул в направлении автобана.

Старик действительно смог объяснить Ильке, как доехать до города. Он изо всех сил старался успокоить ее, хотя и не понимал, из-за чего она так паниковала.

– Такое может случиться с каждым, – говорил он в своей спокойной, медленной манере и ласково похлопывал ее по плечу. Его ладонь оказалась широкой и твердой. Сразу было видно, что его руки привыкли к тяжелому деревенскому труду. Ильке удивилась, что такая рука способна на такое нежное прикосновение. – С каждым, – ободряюще повторил он. – Не ломайте голову над этим.

Ильке уже давно не слышала это фразеологическое выражение. Возможно, оно постепенно отмирало. А может быть, его употребляли в своей речи только пожилые люди. Эта мысль настроила ее на грустный лад. При этом старик действительно старался изо всех сил развеселить ее и рассказывал одну смешную историю за другой. Во всех его историях речь шла о том, как кто-то заблудился.

Ильке поблагодарила его за помощь и поехала домой.

Тетя Мари распахнула дверь, прежде чем Ильке успела вставить ключ в замок.

– Дитя мое! Я так беспокоилась о тебе! Где ты пропадала? Майк, бедняга, уже столько раз спрашивал о тебе. Он был так напуган. Ну и вид у тебя! Я просто слов не нахожу. Что с тобой случилось?

Тетя Мари была доброй душой и хотела лишь одного: чтобы у всех все было в порядке. Но своей болтливостью она могла доконать кого угодно.

– Я просто сбилась с пути и заехала не туда, – сказала Ильке, снимая дубленку и вешая ее в гардероб. – Не было никакой причины для паники.

– Сбилась с пути? – Тетя Мари взяла посиневшие от холода руки Ильке и стала осторожно их растирать. – В таком маленьком городке?

– Не такой уж он и маленький, если повернешь не в ту сторону. – Ильке высвободила руки из теплых тетиных ладоней и направилась на кухню, чтобы заварить себе чаю. – Я задумалась и ехала, не разбирая дороги. А когда наконец огляделась, не смогла сразу понять, где же я нахожусь.

Такое объяснение вполне удовлетворило тетю Мари. Она попросила Ильке подробно рассказать о сеансе психотерапии у Лары Энглер, но тут прибежали близняшки и наполнили кухню шумом и гамом. Летом им исполнится двенадцать лет, и уже сейчас они обсуждали, как отпразднуют свой день рождения.

Двенадцать – это такой магический возраст. Большой шаг из детства в новую жизнь, когда еще сам не знаешь, понравится ли тебе там.

– Когда я стану взрослым, – сказал Лео, который не любил долго обсуждать одну и ту же тему, – куплю себе «мерседес».

– Для этого тебе понадобится много денег. – Тетя Мари вздохнула с видом человека, который уже давно похоронил свои мечты.

– А я куплю себе лучше мотоцикл. – Рена с вызовом посмотрела на своего брата. – А не такую мещанскую тачку.

– Сегодня утром я видел один такой мерс недалеко от нашего дома… – Лео не стал спорить с сестрой и мечтательно закатил глаза. – Вот это был класс!

– Вы не станете возражать, если я удалюсь к себе? – Ильке выпила чай, съела две булочки и внезапно почувствовала страшную усталость. Она убрала чашки в посудомоечную машину. – Я хотела бы еще позвонить Майку и сразу в кроватку баиньки.

– Иди уж, – сказала тетя Мари. – И передай привет Майку.

– Самый сердечный, – прощебетала Рена и состроила глазки. Она была тайно влюблена в Майка и тщательно скрывала это, однако Ильке уже давно обо всем догадалась.

На лестнице у Ильке снова появилось какое-то странное чувство, причину которого она никак не могла объяснить. Нечто похожее она испытала однажды в школе, когда ее случайно закрыли в кабинете физики. Тогда ей почудилось, что кто-то невидимый стоит у нее за спиной.

– Ерунда, – пробормотала она. – Мне снова повсюду мерещатся призраки.

Ильке взяла телефон в свою комнату. Поднявшись наверх, она легла на кровать и набрала номер Майка. Но трубку взяла его мать, которая добрых пятнадцать минут жаловалась на то, что ее сына никогда не бывает дома и что он вечно где-то шляется.

После этого Ильке набрала номер мобильника Майка, но оказалось, что он отключил его. Это могло быть как добрым, так и дурным знаком. Может быть, ему удалось снять комнату и он сидел где-нибудь с девушками и обсуждал детали. Или же они отказались сдавать комнату, и тогда он заливал свое горе в какой-нибудь пивной.

Ильке надеялась, что все получилось. Майк заслужил немного счастья. Кроме того, он совсем не переносил алкоголь. Порой одной-единственной кружки пива бывало вполне достаточно, чтобы на следующее утро белый свет был ему не мил.

После того как Ильке отнесла телефон вниз, она еще несколько

Это был ее привычный вечерний ритуал. В нем было что-то в высшей степени умиротворяющее. Ильке нравилось смотреть на тихую, слабо освещенную улицу, на знакомые дома и представлять себе, чем в данный момент занимались живущие в них люди. Они смотрели телевизор, читали, готовили ужин, разговаривали по телефону, занимались любовью. Они ссорились, писали письма, укладывали маленьких детей спать.

По улице прошмыгнула кошка и исчезла в одном из темных садов. Где-то хлопнуло закрываемое окно. В соседнем доме погас свет. Снова пошел снег. Большие пушистые хлопья медленно падали на землю и устилали ее белым ковром. Припаркованные вдоль улицы автомобили тоже были засыпаны снегом. Если снегопад не прекратится, то утром они будут выглядеть как маленькие белые холмики.

Ильке открыла окно и выглянула наружу. Воздух был свежим и чистым. Кругом царила непривычная тишина. Как будто все звуки утонули в пушистом снегу.

Ильке любила такую погоду. С большим удовольствием она надела бы дубленку и немного прогулялась перед сном. Ей нравилось слушать скрип снега под сапогами. Словно во всем мире не было никого, кроме нее.

Но это было не так. И слава богу, подумалось ей.

– Спокойной ночи, мама, – прошептала Ильке. – Добрых тебе снов.

Она обратила внимание на незнакомую машину, единственную на всей улице, которая не была припорошена снегом. Это означало, что она, видимо, только что подъехала.

Эта огромная машина выделялась на белом снегу темной тревожной тенью.

У Ильке по спине пробежала дрожь. На улице сильно похолодало. Она поспешно захлопнула окно, разделась, шмыгнула в постель и закуталась в одеяло. Она хотела только несколько минут погреться, а потом собиралась пойти в ванную, чтобы почистить зубы. Всего лишь несколько минуток.

Где-то глубоко в мозгу у нее снова тихо зазвучал тот же голос, который пытался предостеречь ее, но Ильке не прислушалась к нему. Она так устала, что мгновенно уснула.

Рубен не отрываясь смотрел на ее окно, пока у него не заболели глаза. На несколько секунд она выглянула наружу. На мгновение он увидел ее лицо, так же смутно, как и в своих снах. Потом он услышал, как она закрыла окно.

Он подождал еще несколько минут, прежде чем включить двигатель. Почти бесшумно темная машина двинулась вниз по улице.

Глава 6

Имке Тальхайм сидела в своем номере в гостинице и пыталась читать. Посторонний шум постоянно отвлекал ее. Где-то слева наверху ссорились мужчина и женщина. Было непонятно, в чем они упрекали друг друга, но объяснения были бурными. На базарной площади перед гостиницей группа молодых людей обкатывала свои мотоциклы, с оглушительным ревом носясь взад-вперед. Вдобавок ко всему неожиданно зазвонил телефон.

Это оказался организатор предстоящих встреч с читателями, который поинтересовался, нет ли у Имке каких-либо особых пожеланий. Имке попросила предоставить ей, как обычно, стул, стол, стакан воды и микрофон. Она рассердилась из-за того, что он побеспокоил ее по таким пустякам. Вполне мог решить все эти проблемы заранее.

Положив трубку, Имке задумалась, в чем же заключалась истинная причина ее раздражительности. Внимательным взглядом обвела комнату. Самый обычный гостиничный номер с розовыми обоями на стенах, дубовой кроватью и платяным шкафом с большим зеркалом. На окне раздвинутые в данный момент гардины с таким же, как и на обоях, узором в виде крупных цветов.

У Имке было немало знакомых, которым могла бы понравиться такая комната. Она не казалась особенно красивой, но в ней не было и ничего отталкивающего. Здесь было даже по-своему уютно. Это напомнило Имке гостиные и кухни двоюродных бабушек, в которых те обычно отмечали свои дни рождения с кофе, тортом и бутылочкой ликера. Нет, этот гостиничный номер не мог быть причиной ее раздражительности.

Разумеется, ее утомили многочисленные встречи, постоянное напряжение, многочасовые выступления и бесчисленные рукопожатия. И особенно улыбки. Большинство людей наверняка не улыбалось за всю свою жизнь так часто, как Имке на одной-единственной встрече с читателями. Ее лицевые мускулы уже настолько приучились к этому, что даже по вечерам ей никак не удавалось расслабиться.

– Может быть, это тоска по дому, – пробормотала она. Ее голос звучал в этой комнате как-то странно. Словно был чем-то самостоятельным и существовал независимо от ее тела. – Или же я постепенно схожу с ума. Глядишь, скоро начну разговаривать с деревьями и надевать на ноги туфли разного цвета.

Имке очень хотелось поговорить с Юттой. Но она решила проявить сдержанность. Ей надо постараться поменьше опекать свою взрослую дочь.

Имке задумалась. А разве не должно быть все наоборот? Разве не должны прежде всего сами дочери проявлять больше сдержанности в отношениях со своими матерями? Она схватила свой мобильник и набрала номер Тило.

Он ответил уже после первого звонка.

– Ну, как ты там? – Его голос был таким родным, домашним, и Имке сильнее прижала трубку к уху, чтобы не пропустить ни слова.

– Мне никак не удается удивить тебя, – пожаловалась она. – Какие это были прекрасные времена, когда у телефонов не было дисплеев.

Она услышала, как ее собеседник тихонько рассмеялся. Уже за одну эту способность так волнующе смеяться по телефону он заслуживал того, чтобы влюбиться в него. Когда Имке слышала этот смех, ей казалось, что любая проблема разрешится сама собой.

– Кто должен первым, образно выражаясь, перерезать пуповину, связывающую их, – неожиданно спросила она, – дочь или мать?

– Что именно ты хотела бы услышать, Ика?

Ей нравилось, когда он так ее называл.

– Твою правду, как психолога, разумеется.

Тило не обижался, когда она подкалывала его. За годы их совместной жизни он уже привык к этому.

– Видимо, обе должны пережить этот процесс, – осторожно ответил он. – Каждая по-своему.

– Очень поучительно! – Имке потянулась на кровати и посмотрела на пожелтевший потолок. После множества роз, окружавших ее, это казалось ей истинным наслаждением. – Вы, вуайеристы человеческих душ, не любите точные определения, не так ли?

– Жизнь не состоит только из белого и черного. – Тило не обратил внимания и на ее вторую подколку. – Полагаю, я не должен объяснять тебе это.

– Верно. Не должен.

– Какая-нибудь проблема с Юттой? – спросил он, немного помолчав.

– Проблема со всем окружающим меня миром, – ответила она. – У меня такое ощущение, будто я постоянно нахожусь в неподходящем месте.

– Раздражение из-за этих поездок, Имке. Ты же сама знаешь. Это происходит

Тило был прав. Во время каждой поездки на встречи с читателями наступал такой момент, когда у нее начинали сдавать нервы. Имке пыталась бороться с этим, но ей редко удавалось справиться с депрессией. Даже интересная книга не могла отвлечь ее.

– Мне недостает тебя, – тихо сказала она.

– Надеюсь. – Тило снова рассмеялся, нежно и в то же время самонадеянно.

– Ты бываешь хоть иногда на мельнице? – Ей было приятно представлять себе, как он заходит по вечерам в ее дом.

– Я не могу причинить твоей фрау Бергерхаузен беспокойство. Только представь себе, она приходит утром в дом, чтобы поднять жалюзи, и находит меня в твоей кровати. Да ее же хватит удар.

– Не думаю, если ты будешь лежать в постели один. – Имке отважилась бросить взгляд на обои, усыпанные крупными розами. Может быть, хозяин гостиницы был влюблен, когда строил ее?

– Ну а вообще? Как там, в провинции? – спросил Тило.

– Одиноко. Позволь мне вернуться домой.

– Только тогда, когда ты проведешь последнюю встречу с читателями, – ответил Тило. – Ни днем раньше.

Они заранее договорились. Если Имке захочет прервать свою поездку, он должен будет отговорить ее от этого. Глупая игра.

– А теперь мне надо еще поработать. – Он послал ей сочный поцелуй в телефонную трубку.

«Мы уже начинаем вести себя как старая супружеская пара», – подумала Имке, выключая мобильник. При этой мысли она невольно улыбнулась. Имелись варианты и похуже, чем состариться вместе с Тило.

Майк заказал небольшой фургон, чтобы организовать свой переезд. Ильке помогала ему загружать вещи. Мерли и я остались в нашей квартире и еще раз тщательно вымыли комнату Каро. Потом все вместе занесли вещи наверх.

Мы уже давно подружились с нашим новым жильцом. И с Ильке. Совместными усилиями мы привели в порядок паркет, покрасили стены и покрыли лаком двери и оконные рамы. Не только в комнате Каро, которая теперь принадлежала Майку, но и во всей квартире.

Физическая работа пошла мне на пользу. Она пробудила меня от моей летаргии и отвлекла от печали. У меня снова появился аппетит, и однажды я поймала себя на том, что напеваю веселую песенку. Такого со мной давненько не случалось.

Мы быстро заметили, что Майк одаренный повар. Более того, ему доставляло большое удовольствие готовить для нас. Каждый рабочий день теперь заканчивался у нас на кухне, где мы сидели и беседовали допоздна, от усталости едва ворочая языком.

В последний день ремонта Ильке нарисовала огромную картину на той стене, где должна была стоять кровать Майка. На ней она изобразила крестьянский дом с красными ставнями, стоящий в поле среди подсолнухов. На небе ярко сияло солнце, и каждый подсолнух повернул к нему голову. Вся комната буквально светилась.

– С ума сойти! – Мерли не могла оторвать глаз от картины. – Скажи-ка, ты собираешься изучать живопись?

– Ни за что на свете! – Ильке в знак протеста замахала руками. – Все, что угодно, но только не искусство!

Какая странная реакция. Мне показалось, что в глазах Ильке появился страх, даже паника, но потом она снова улыбнулась и поспешила сменить тему разговора.

Без всякого сомнения, у нее был талант. Эта картина напомнила мне Ван Гога. Разумеется, ее нельзя было сравнивать с шедевром великого мастера, однако определенное сходство имелось. Лучистая выразительная желтизна цветов, интенсивный свет, яркое сияние солнца и потом сильные, поспешные и энергичные мазки – как будто подсолнухи колыхались от ветра.

Не позже чем в тот момент, когда я стояла перед этой «фреской», рядом с взволнованной Ильке с перепачканными краской руками и джинсами и с зеленым пятном на щеке, я окончательно полюбила ее. Я была рада, что Майк дружит с ней.

– А мне ты сможешь нарисовать картину на стене? – спросила я ее, после того как мы занесли комод в комнату Майка. – Когда-нибудь, если у тебя появится желание?

Ильке стояла, уперев руки в бока. Она сдула прядь волос с разгоряченного лба.

– Охотно, – ответила она и испытующе на меня посмотрела. – Как только узнаю, что ты видишь во сне.

Майк давно мечтал о своем доме. Поэтому она и нарисовала ему дом. До этого я и сама могла додуматься. Я занялась комодом, сдвинула его немного в сторону и вставила ящики. Как я расскажу Ильке о своих снах, если мне снятся только кошмары?

Мы быстро расставили мебель. Тем более что ее было немного: кровать, шкаф, комод, письменный стол и стул. Мы помогли Майку собрать книжную полку и потом отправились на кухню, чтобы выпить по чашечке капучино.

– Прекрасно, что у нас в квартире снова закипела жизнь, – сказала я.

Мерли кивнула.

– И что они оба нам нравятся.

Мерли снова кивнула.

– Это не само собой разумеется.

Мерли продолжала молча кивать.

– Каро была бы довольна. Это уж точно.

Мерли подняла голову. Она нахмурила лоб, как делала это всегда, когда над чем-то долго размышляла. Ее поведение начинало меня беспокоить.

– Что может быть такого страшного в изучении живописи? – Мерли вопросительно на меня посмотрела. – Я имею в виду, что для меня это было бы ужасно, но для Ильке? У нее явно талант. Я этого не понимаю.

– Может быть, она ненавидит свою учительницу рисования? Или в детстве случайно выпила баночку акварельной краски? Но возможно также, что…

– Ютта! Ты же не слепая. Если бы у тебя был такой талант, то ты, по крайней мере, принимала бы во внимание возможность изучения искусства.

У меня не было желания заниматься разгадкой всяких нелепостей. Я просто хотела сидеть на кухне и наслаждаться капучино.

– И что в этом такого удивительного?

– Горячность, с которой она прореагировала, – сказала Мерли. – Сразу же выпалила ответ.

И страх в глазах Ильке. Теперь я была совершенно уверена в этом, но не хотела затрагивать эту тему. Наша жизнь только-только стала налаживаться. И я не собиралась мешать этому процессу даже одной-единственной мыслью, чтобы ненароком не накликать беду.

– Возможно, какое-нибудь неприятное воспоминание из детства. – Я положила руку на плечо Мерли. – Прекрати внушать себе всякие глупости. Майк – милый, симпатичный, совершенно нормальный парень, и Ильке – милая, симпатичная, совершенно нормальная девушка. И мы все будем жить в этой квартире мило, симпатично и совершенно нормально.

– Аминь, – сказала Мерли и встала, чтобы сварить себе еще одну чашку капучино.

Майк был очень рад, что Ильке так быстро нашла общий язык с девушками. И что те в свою очередь тоже полюбили Ильке. Он готов был скакать от радости, теперь у него был свой дом и свобода,

Все пока производило впечатление временного – в комнате было слишком прибрано, почти голо. Здесь пахло свежей краской и не было заметно почти никаких следов жизни. Определенные признаки, что это помещение жилое, появятся позднее и не сразу.

Наконец-то он жил своей собственной жизнью и мог сам решать, с кем делить ее. В качестве ответной услуги за финансовую поддержку отец потребовал, чтобы Майк нашел себе дополнительную работу. И Майк собирался в ближайшее время заняться поисками такой работы.

Времени для этого у него было предостаточно. Ильке приходила к нему не так часто, как ему хотелось. Майк не спрашивал ее, чем она занималась после обеда, хотя ему было очень интересно. Неопределенность сводила его с ума.

Но Ильке должна была рассказать ему об этом по своей воле. Он никогда не сможет стать частью ее жизни, если она сама не захочет этого. Если он будет слишком цепляться за нее, то наверняка потеряет. А этого он боялся больше всего на свете. Страх потерять Ильке был так велик, что Майку часто снились сны об этом. В этих снах он колесил по лесам, продирался сквозь плотные толпы людей и бежал, задыхаясь, по бесконечным полям в вечных поисках Ильке, которая только что была рядом и вдруг исчезла.

– Не связывайся с женщинами, – на днях шепнул ему на ухо Клаудио. – Они разобьют тебе сердце. – При этом он бросил на Мерли взгляд, который потряс Майка до глубины души. В этом взгляде было все: любовь, тоска, нежность, вожделение, но также и печаль, ярость и даже ненависть.

Этот разговор происходил, когда они отмечали день рождения Клаудио. Гости сидели в его пиццерии за сдвинутыми столиками. Все смеялись и говорили, перебивая друг друга. То тут, то там слышались обрывки фраз на итальянском и на немецком языках, раздавался громкий смех, и Майку показалось, что даже смех звучал наполовину по-итальянски и наполовину по-немецки.

Мерли, которая сидела на другом конце стола, заметила взгляд Клаудио и послала ему воздушный поцелуй. Она немного перебрала шампанского и была слегка под хмельком. Майк еще никогда не видел, чтобы Мерли, которая была сегодня необыкновенно хороша собой, так от души веселилась.

– Посмотри на нее, – тихо сказал Клаудио. – Она перевернула мою жизнь с ног на голову. Я без нее ничто.

Майк уже знал, что вино повергало Клаудио в минорное настроение. И развязывало ему язык. Подвыпив, он любил выражаться высокопарно. Но в следующий момент этот же Клаудио мог сердито оттолкнуть от себя Мерли, оскорбить ее и обругать самыми последними словами. Был ли такой специфический вид страсти присущ только ему? Или всякая любовь рано или поздно становилась такой?

Она перевернула мою жизнь с ног на голову. Я без нее ничто.

Майк сидел в своей комнате и предавался тоске. За окном царила непроглядная темень – было уже далеко за полночь. Ему так хотелось обнять Ильке, услышать ее голос, даже сама возможность просто смотреть на нее наполняла его счастьем.

Он встал и направился на кухню попить. Кошки приветствовали его тихим, нежным мурлыканием. Майк налил им немного молока, а сам присел к столу со стаканом сока в руках.

Донна, как всегда, справилась первой. Она запрыгнула на один из стульев и принялась вылизывать свою шерстку. Время от времени она замирала и пристально смотрела на Майка, щурясь от удовольствия.

– Вы же ее тоже любите, – сказал Майк. – Не дадите ли мне какой-нибудь совет?

– Кошки думают только о себе. И они не скрывают этого. Они честные и откровенные. В отличие от большинства людей.

От неожиданности Майк вздрогнул и резко обернулся. В двери со спутанными от сна волосами стояла Мерли.

– Мне приснился такой дурацкий сон, – сказала она. Присев к столу, она принялась рассказывать, что видела во сне.

Пятница. Как же Ильке боялась этого дня недели. Уже с самого утра она почувствовала неприятные колики в желудке. После обеда боль стала просто невыносимой.

Майк знал, что она проходит курс лечения, однако он не имел ни малейшего понятия, какой именно. Ильке была благодарна ему за то, что он ни о чем не спрашивал. Она не хотела, чтобы в их отношениях присутствовала ложь.

Лара Энглер уже не была ей совершенно чужим человеком, но пока еще не стала и достаточно близким. Возможно, между ними так никогда и не возникнет настоящая близость, так как это предполагает, что каждый узнает что-то сокровенное о другом. Однако роли между ними были распределены четко. Ильке говорила, а Лара слушала. Так протекал сеанс психотерапии. Ильке рассказывала о самом сокровенном. Она выворачивала наизнанку свои мысли и выкладывала их на стол перед Ларой. А Лара слушала и хотела знать все больше и больше, требовала открывать все новые и новые тайны. Своим молчанием. Своим вниманием.

Пока не пройдет ровно час. Лара никогда не продлевала сеанс терапии хотя бы на лишние две-три минуты. Ильке часто размышляла об этом. Как Лара могла понять ее, если не была готова забыть о времени? Было ли то, что можно было прочесть в ее глазах, подлинным интересом и искренним сочувствием? Или ее внимательность была обыкновенным навыком, чисто профессиональной деловитостью, при которой она могла одновременно держать в голове и часы приема, и таблицу тарифов за свои услуги?

Ильке поставила свой велосипед и медленно направилась к желтому домику. Она вспомнила о картине, которую нарисовала в комнате Майка, и ее охватила невыразимая нежность. Всю эту терапию она проходила не только ради тети Мари или для себя. Она делала это и ради Майка, чтобы суметь по-настоящему полюбить его. Чтобы между ними ничего больше не стояло.

Она хотела стать нормальным человеком. Хотела чувствовать то же, что и остальные девушки ее возраста. Но прежде всего хотела избавиться от страха.

Лара открыла дверь. На этот раз на ней была юбка песочного цвета из грубого льна и длинная белая блузка. Серебряная цепочка на шее искрилась в свете лампы и вызывала воспоминания о прошедшем лете, о солнце, воде и загорелой коже.

– Я как раз собираюсь пить чай, – сказала Лара. – Хотите присоединиться ко мне?

Ильке с удовольствием приняла ее предложение. На улице было морозно. Когда она ехала на велосипеде, от ледяного ветра у нее перехватывало дыхание.

Она последовала за Ларой в кухню и, пораженная, остановилась на пороге. Светлое дерево, стекло и хром. Оранжевые шторы, которые, казалось, светились

И среди такого образцового порядка обычная демонстрационная доска, к которой кнопками было приколото множество записок и газетных вырезок. На столе грязная посуда на две персоны и несколько зачитанных до дыр, растрепанных журналов по садоводству. На буфете стопка книг, а сверху очки в ярко-красной оправе.

Видимо, такой же на самом деле была и сама Лара. За безупречным стильным фасадом скрывалась ее истинная сущность, которую она не доверяла никому, кроме самых близких людей. И эта ее сущность оказалась живой, противоречивой и полной энергии.

Щеки Ильке загорелись от неожиданного тепла. Она попыталась остудить их, приложив холодные ладони, но это не помогло. Это обстоятельство привело Ильке в смущение, и ей понадобилось какое-то время, чтобы расслабиться.

– До сих пор вы очень мало рассказывали о своей семье, – сказала Лара.

И больше не добавила ни слова. Но одно-единственное предложение дало толчок таким воспоминаниям, которые Ильке хотела бы поскорее спрятать как можно глубже в своей душе.

Она начала свой рассказ с тети Мари, дяди Кнута и близнецов. Лара внимательно слушала, не перебивая ее. Солнечные лучи падали из окна на деревянный пол и на ковер, заставляя краски играть еще ярче. В окно было видно высокое голубое небо, по которому медленно плыли белоснежные облака.

В детстве Ильке часто снилось, что она умеет летать. Высоко в бескрайнем небе вместе с птицами. Во сне ее охватывало чувство бесконечного счастья, которое не проходило даже тогда, когда она просыпалась. И лишь постепенно оно улетучивалось, уступая место глубокой печали.

– О чем вы думаете, Ильке?

Голос Лары неожиданно стал удаляться. Черты ее лица и улыбка расплылись. Облака на небе рассеялись.

– Если я захочу, то смогу летать. Если захочу, то смогу улететь на край земли.

Глаза Рубена блестят. Его узкое лицо сияет от счастья. Он лежит на полу. Вокруг него в лучах солнечного света танцуют пылинки.

Лето подходит к концу. Дни стоят жаркие, но ночи уже холодные. С деревьев опадают первые листья. Котята дикой серой кошки уже не живут в амбаре. Но лето пока еще не собирается уступать место осени.

– Но ты же не улетишь из дома, Рубен? Не улетишь без меня?

Ильке испуганно смотрит на своего брата. Он такой сильный. И такой умный. Он все может. Не только рисовать. И считать и писать. А еще и летать. По крайней мере, она может себе это представить.

А если он оставит ее одну? Если не будет больше рассказывать всякие истории, доверять тайны, не будет больше любить ее? Ей даже не хочется думать об этом.

Иногда он смотрит так печально. Но когда он замечает, что она видит это, он тут же изображает на своем лице улыбку. Абракадабра. Но что-то в этой улыбке фальшивое. Это не его настоящая улыбка.

Интересно, а голуби, которых фокусник достает из своего цилиндра, тоже не настоящие? Или это обыкновенные куры, которые только выглядят как белые голуби? Ильке была в цирке с мамой, папой и Рубеном, и там фокусник показывал свои трюки. В большой палатке цирка стояла гробовая тишина. А потом люди хлопали в ладоши. Ильке тоже хлопала. Хлопала так долго, пока у нее не заболели ладони.

Сейчас у Рубена опять печальный взгляд. Хотя только что он был веселым. На этот раз он не улыбается. Может быть, он уже незаметно расправил крылья.

– Рубен?

Ильке произносит его имя шепотом. Она не решается громко позвать его. Рубен не отвечает. Он сидит, уставившись в окно. Но он ничего не видит. Застывший взгляд устремлен куда-то вдаль.

Ильке медленно встает и тихо идет к двери. Рубен этого не замечает. Она спускается по лестнице и выходит из дома. Сад полон тайн. Здесь она всегда находит утешение. В саду она устроила много тайников, о которых не знает никто, кроме Рубена. В них она зарыла камешки, красивые перышки и еловые шишки. Она выкапывает несколько камушков и несет их к пруду.

Большинство камешков серые. Как дождливое небо. Если их намочить, то проступают краски. Красные и зеленые, синие и белые, черные и коричневые, а иногда желтые. Каждый камешек отличается от других. Ильке никогда их не перепутает.

Возможно, она так сильно любит эти камешки из-за Рубена. Потому что они такие, какие есть, не веселые, не печальные, а просто красивые.

– Он не улетел без меня, – сказала Ильке. – Он бы никогда не оставил меня одну.

– О ком вы говорите?

Она совсем забыла о присутствии Лары. Опять погрузилась в свои воспоминания. О чем она успела уже проболтаться? Что рассказала?

Очевидно, не очень много, так как Лара смотрела на нее с крайне озадаченным видом.

– О моем брате, – призналась Ильке. Не могла же она вечно скрывать его существование, поэтому было лучше осторожно упомянуть его в разговоре. Если удастся сохранить контроль над собой, то с ней ничего плохого не случится.

Глава 7

Рубен работал в своей студии. День был пасмурным, и в окна проникал рассеянный свет, но это ему не мешало. Некоторые из самых лучших своих картин он вообще написал ночью. При искусственном освещении краски часто приобретали особый пластический эффект. Кроме того, искусственное освещение беспощадно обнажало ошибки, на которые днем он просто не обратил бы внимания.

Студия располагалась в пристройке. Рубен сознательно отделил рабочее помещение от жилого, хотя у художников практически не бывает частной жизни. Он терпеть не мог, когда люди пытались бросить взгляд на картины, над которыми он работал в данный момент.

* * *

Наведением порядка и чистоты в доме, где вечно царил хаос, занималась Юдит. Она работала у него уже два года: убирала в квартире, гладила белье, присматривала за садом, вела бухгалтерию. Она изучала германскую филологию и историю искусства и наряду с этим разрабатывала аксессуары для маленького бутика в Альтштадте. Для Рубена всегда оставалось большой загадкой, как она все успевала.

Юдит отличалась кипучей энергией, всегда находилась в прекрасном настроении, хотя ее личная жизнь напоминала американские горки. Она словно магнит притягивала к себе мужчин, которые ей совершенно не подходили, несколько недель жила с ними, а потом снова искала себе нового партнера.

– Когда-нибудь я найду именно того человека, который мне нужен, – говорила она, если Рубен заводил разговор на эту тему. Казалось, что она была твердо убеждена в этом. Он видел это по ее глазам, полным непоколебимой веры.

– Именно тот человек, который нужен. Но ведь это всего лишь

– Подожди, пока сам не встретишь ту, которая нужна тебе, – с улыбкой ответила Юдит и снова принялась за работу.

Смутившись, Рубен вышел из комнаты. Ведь он на собственном опыте убедился в том, что действительно существует та, которая нужна ему, и что все эти разговоры – далеко не миф. Почему же тогда он реагировал на слова Юдит с таким сарказмом?

– Самозащита, – пробормотал он, смешивая на палитре охру, которая была нужна ему для изображения кирпичной стены. Вся его жизнь была игрой в прятки. Он никогда не мог открыто проявлять свои чувства. Ему постоянно приходилось следить за тем, чтобы не стать слишком доверчивым или чтобы случайно не выпить слишком много, так как алкоголь развязывал язык, а это было опасно.

И только полотнам он доверял историю своей жизни, тщательно маскируя ее, чтобы никто не смог догадаться. Ведь уже многие занимались анализом его произведений.

Среди них были и профессора, и журналисты, и студенты. Разумеется, все они предполагали, что у него была муза, однако не знали ничего конкретного. Хотя они и считали, что в девушке, которую он постоянно рисовал, можно было, при большом желании, узнать одну и ту же модель, но никто не мог найти ее. Рубену доставляло большое удовольствие водить их за нос. Он любил время от времени подбрасывать им один-единственный фрагмент, отдельную часть большой мозаики, и не без удовольствия наблюдал за тем, как они мучились, не зная, что с ним делать. Это была игра с огнем, но он был хорошим игроком. Им никогда не удастся раскусить его.

В дверях появилась Юдит и передала ему свежую почту, а потом она поставила перед ним чашку кофе, знала, что при работе над очередной картиной он забывал о еде и питье. Случалось, что Рубен работал без отдыха по двое суток, и при этом у него не было во рту даже маковой росинки. После такой работы он походил на мертвеца, вставшего из гроба: смертельно бледный, с впалыми щеками и почти безумным взглядом.

После того как Юдит ушла, он выпил кофе и бросил взгляд на почту. В журнале «Ремесло и искусство» была опубликована статья о нем. Известная журналистка, которая более двадцати лет задавала тон в художественной критике и острого пера которой боялись все художники, и молчаливый, непрерывно жующий резинку фотограф украли у него целый день, собирая материал для этой статьи.

В глаза Рубену бросился заголовок статьи.«Дамский художник».

Читая статью, Рубен заметил, как от предложения к предложению у него повышался уровень адреналина в крови. Эта журналистка подобралась слишком близко к его тайне. Ей удалось заглянуть слишком глубоко в его душу. Никогда больше он не даст ей интервью.

Во всех его картинах она увидела лишь отчаянную попытку освободиться от чар женщины, которую он без устали рисовал снова и снова. Журналистка попыталась описать эту женщину, и если не быть слепым, то в ней можно было без особого труда узнать Ильке.

«Очень юная женщина, почти девочка. Даже если он изображает ее всякий раз по-другому, то не позднее чем со второго взгляда узнаешь ее. Даже если он изменяет цвет ее волос и глаз, искажает черты лица и фигуру или прячет ее тело под вуалью или платьем, он не может ввести в заблуждение внимательного наблюдателя. Несмотря на все искусные приемы, на нас смотрит одна и та же девушка, и он просто одержим ею».

Почему в день этого проклятого интервью он чувствовал себя так уверенно, почему не заметил ее проницательного взгляда? Почему не понял, к чему она клонит, задавая свои вопросы? Как она смогла проникнуть так глубоко в то, что он скрывал от всего мира?

Рубен швырнул жалкий журнальчик на пол, вслед за ним полетела и чашка с остатками кофе. Он сорвал картину, над которой работал, с мольберта и смел со стола краски, эскизы, кисти, шпатели и грифели. Подскочил к валявшемуся на полу журналу и принялся яростно топтать его. Потом стал рвать на мелкие клочки, пока совсем не обессилел.

Тяжело дыша, он стоял посреди комнаты и все еще испытывал жгучее желание свернуть этой журналистке шею. Краешком глаза Рубен заметил какое-то движение в саду и повернул голову. В окне он увидел лицо Юдит, которая испуганно уставилась на него.

– Я думал, что мы проведем день вместе, – сказал Майк.

– К сожалению, не получится. Семейные обстоятельства, которые я не могу изменить.

Ильке топала в теплых зимних сапожках по заметенной снегом улице, обхватив себя руками за плечи. Ее щеки покраснели на морозе, а нос посинел.

Майк почувствовал, как на него накатила волна бесконечной нежности. Он склонился и притянул ее к себе, чтобы согреть. Осторожно поцеловал ее в ушко. Оно было как изо льда. Казалось, что в следующее мгновение оно может разлететься на мелкие кусочки.

– Тогда, по крайней мере, зайди ко мне хоть на минутку, – прошептал он.

Они вместе сходили за продуктами и кое-что купили на обед, правда, немного, так как в магазинах было слишком много покупателей, там царила суета и стоял невообразимый шум. Все купленное легко уместилось в рюкзаке Майка.

Ильке кивнула. Из ее рта вырвалось белое облачко пара. Майк обнял ее за плечи и покрепче прижал к себе. Как ему хотелось никогда не отпускать ее, постоянно чувствовать ее присутствие. Никто никогда не сможет причинить ей боль, пока он находится рядом.

Сегодня вся квартира находилась в их полном распоряжении. В эту субботу Мерли уехала куда-то по делам общества защиты животных, а Ютта отправилась на мельницу, чтобы убедиться, все ли там в порядке.

Донна и Юлька встретили их жалобным мяуканьем. Майк открыл баночку с кошачьим кормом и поменял воду в миске. Кошки набросились на мясо, как будто сидели без еды несколько дней.

– Если бы Мерли и ее группа не освободили их из научно-исследовательской лаборатории, – сказал Майк, – то сегодня их, возможно, уже не было бы в живых.

Он включил кофеварку и поставил чашки на стол. Из шкафчика со сладостями достал коробку звездочек с корицей, любимого печенья Ильке. После Рождества они продавались в два раза дешевле, и он купил целую упаковку. Улыбаясь, Майк смотрел, как Ильке положила в рот первую звездочку и от наслаждения закрыла глаза.

– Иди сюда, – сказала она и протянула к нему руки.

Ее поцелуй имел вкус корицы. Ее щеки пылали. Руки Ильке скользнули под

Они помогли друг другу раздеться, медленно, без спешки. Затем легли на кровать и накрылись шерстяным одеялом. Майк задержал дыхание. Уже не раз случалось, что Ильке неожиданно вскакивала и убегала. Он не хотел сегодня снова все испортить.

Она была такая красивая.

– Закрой глаза, – прошептала Ильке. – Пожалуйста, закрой.

Каждый раз так. Каждый раз одно и то же.

Но ничего, он мог видеть ее и руками. Он коснулся ее – медленно, осторожно. Майк дрожал от возбуждения, он уже почти задыхался. Снедаемый томлением, боялся испугать ее. Снова и снова шептал он имя любимой.

– Нет! Пожалуйста! Нет!

Неожиданно Ильке оттолкнула его. Разразившись рыданиями, она уткнулась в его шею. Теперь уже она дрожала всем телом, но не от возбуждения. Ее так трясло, что зубы выбивали барабанную дробь.

Майк укрыл Ильке одеялом, обнял ее и шептал нежные слова, пока она не успокоилась. При этом его взгляд был направлен в окно. На улице было пасмурно и холодно. Точно так же было и у него на душе.

Фрау Бергерхаузен прекрасно справлялась со своими обязанностями. Цветы были политы, и их темно-зеленые листья лучились здоровьем. Кошки были накормлены, и все кругом сверкало чистотой. Почта лежала на комоде в прихожей, письма аккуратно разложены по размеру. Мне не нужно было терять время на их сортировку.

– Если я уехала в командировку, – любила говорить моя мама, – то, значит, уехала и не хочу, чтобы меня постоянно отвлекали по пустякам. Поэтому избавьте меня от писем и сообщений по электронной почте. Я не хотела бы утруждать себя этим.

Тем не менее я просмотрела адреса отправителей. Никогда нельзя быть совершенно уверенной в том, что среди этих писем вдруг не окажется что-нибудь важное.

Эдгар и Молли следовали за мной по пятам. Очевидно, отсутствие хозяйки вызывало у них инстинктивный страх потеряться, от которого они страдали с самого начала, хотя никто не знал почему. Может быть, мы слишком рано оторвали их от матери – тогда им исполнилось всего лишь шесть недель.

Я осмотрелась на первом этаже, который показался мне каким-то чужим, слишком тихим и прибранным. Сквозь высокие окна зимнего сада я глянула на улицу, на просторные поля, засыпанные снегом. А ведь совсем недавно там росла земляника. И я была влюблена. Влюблена по уши.

Молли жалобно замяукала. Я подняла ее и потерлась щекой о мягкую шерсть. Мир рассыпался в прах, и я не имела ни малейшего представления, когда соберусь с силами и смогу снова различать краски окружающего меня мира.

– Тебе хорошо, – тихо сказала я в ушко Молли. – Радуйся, что ты кошка.

Без всякого предупреждения и не переставая мурлыкать, она неожиданно запустила когти мне в шею. От боли я разжала руки, и она спрыгнула на пол. Шерсть животного встала дыбом, хвост казался в два раза толще обычного.

Я потрогала шею. Оцарапанное место горело огнем. Такого Молли никогда прежде себе не позволяла. Это была нежнейшая кошка, какую только можно было себе представить. Если бы она регулярно не приносила мертвых мышей и крыс, можно было бы подумать, что у нее вообще нет когтей.

На моих пальцах оказалась кровь. Я прошла в ванную и посмотрела в зеркало. Царапины были не очень глубокими. Молли сделала это, видимо, играя со мной. Но почему она вообще оцарапала меня? Я промокнула кровь мокрой салфеткой. Не велика беда. Мне не понадобится даже пластырь.

Эдгар и Молли опять следовали за мной по пятам. Громко урча, они терлись о мои ноги, но когда я попыталась их погладить, тут же отскочили в сторону. В их мисках оставалась еда, значит, они не были голодны. Что же такое с ними случилось?

– Какая глупость с вашей стороны, – сказала я. – Поднимать такой шум только из-за того, что несколько дней пробыли одни в доме. – Я решила больше не обращать на кошек внимания и направилась на террасу.

Голые деревья, покрытые инеем, походили на декорации к какому-нибудь фильму-сказке. На заборе сидел ястреб и наблюдал за мной. Из трубы тонкой струйкой поднимался дым (дом отапливался в экономичном режиме), и в воздухе чувствовался еле уловимый запах гари.

Снег громко скрипел у меня под ногами. Замерзшие стебли травы стали ломкими как стекло. Из деревни доносился звук колокола, который звонил по умершему члену общины. Скоро снова будут похороны. Но на этот раз это не будет кто-то из моих знакомых.

На холоде я продрогла и поспешила вернуться в дом. Заперла дверь и только тогда заметила, что Эдгар и Молли не выбежали вместе со мной на улицу. Это чрезвычайно удивило меня, тем более если учесть, что до обеда кошки все время сидели дома. Обычно они пулей вылетали на улицу, как только открывалась входная дверь.

Кошки встретили меня обиженным мяуканьем. Может быть, наступило полнолуние. Или они старели и их поведение становилось странным. Я направилась к лестнице, но кошки так стремительно кинулись мне под ноги, что я чуть не упала. Эдгар бил лапами Молли, а та яростно налетала на него.

Такого не случалось никогда прежде. Если они и дрались друг с другом, то только играя. При этом они никогда не причиняли друг другу боль. Сейчас же они яростно сцепились, и этот рычащий клубок шерсти катался взад-вперед перед лестницей. Я боялась наступить на них. Покачав головой, я переступила через них и стала подниматься наверх.

Письменный стол моей матери выглядел так, как это бывало, когда она не успевала закончить книгу, а сроки уже поджимали. Как будто она встала и вышла на кухню сварить себе кофе. Повсюду были разбросаны листы бумаги, письма, лежали раскрытые книги. Но ведь моей матери не было на кухне. Она уехала в командировку и перед отъездом тщательно прибрала на своем рабочем столе.

У меня на затылке волосы встали дыбом, когда я вошла в ее кабинет. Я остановилась на пороге. Кто-то перерыл всю книжную полку. Большая часть книг в беспорядке валялась на полу.

Я медленно попятилась к двери и прислушалась. Абсолютная тишина. Я сняла сапоги и на цыпочках прокралась по коридору к спальне, где мать хранила свои драгоценности. Дверцы шкафа были открыты. Полотенца и нижнее белье разбросаны по полу. Выдвижные ящики комода выдернуты и перевернуты. Шкатулка с драгоценностями

Кошки прошмыгнули вслед за мной в спальню и осторожно ступали среди разбросанных вещей. Они нервно били хвостами. Широко раскрытыми глазами Эдгар, не отрываясь, смотрел в коридор. С громким шипением он неожиданно отпрянул назад.

Внизу громко хлопнула входная дверь.

От страха у меня пересохло в горле. Я с трудом могла дышать.

Все это время кто-то находился в доме! Спокойно. Только не терять сейчас головы. Должно быть, вор (или их было несколько?) выбежал из дома и теперь я здесь одна. Возможно.

Вверху на проселочной дороге взревел мотор. Взвизгнули покрышки. Я не заметила ни одной машины, когда подъезжала к дому. Телефон. Я должна вернуться в кабинет. Но действительно ли я одна в доме?

Я прислушалась, затаив дыхание. Затем осторожно прокралась обратно по коридору. Только лишь в кабинете я отважилась сделать вдох. Телефон стоял на старом столике для шитья, рядом лежала адресная книга, купленная матерью. Оба телефонных номера Берта Мельцига, домашний и рабочий, были записаны красной пастой. Я хорошо знала почему. Но моя мать тогда наверняка выучила их наизусть.

Берт сразу снял трубку. Видимо, он обрадовался, так как по его голосу я почувствовала, что он улыбается.

– Ютта! Какой приятный сюрприз.

– Я не могу громко говорить, – ответила я. – В доме моей матери совершена кража со взломом, и я не знаю, не находится ли кто-то из взломщиков еще в доме.

– Ваша мать с вами или вы одна?

– Я здесь одна.

– Тогда оставайтесь на месте. Сидите как можно тише. И не бойтесь. Через несколько минут я приеду к вам.

Я зажала телефон в руке и присела на корточки в углу между кушеткой и книжной полкой. Мне было плохо, от страха меня бросило в пот. Кошки улеглись рядом со мной, мирно замурлыкали и стали лизать мне руки. Опасность миновала. Я поняла, что теперь мне ничто не угрожает.

Главный комиссар криминальной полиции Берт Мельциг ехал по проселочной дороге, а потом свернул на шоссе, которое вело к старой мельнице. На него нахлынули воспоминания. Воспоминания о долгих ночах, когда он не мог заснуть, так как ему не давали покоя нераскрытые серийные убийства. Воспоминания о девушке по имени Каро. О Ютте и ее матери Имке Тальхайм, которая, сама того не желая, стала ему слишком близка.

Как часто он бывал в этих местах. Какую бурю эмоций здесь испытал. И сейчас он почувствовал, что его охватывает прежнее волнение.

В течение долгих недель в газетах регулярно появлялись бойкие эмоциональные статьи о серийном убийце, получившем прозвище«Охотник за ожерельями»,которые подогревали и без того негативное отношение населения к блюстителям закона. Начальник полиции испытывал сильное давление со стороны вышестоящего начальства и в свою очередь активно нажимал на своих подчиненных. А тут еще Ютта и Мерли, которые затеяли собственное расследование. Они постоянно мешали ему распутывать это дело, отчего ему пришлось выполнять двойную, если не тройную работу. В конце концов, Ютта чуть было сама не погибла.

Он полюбил ее, как родную дочь. Поступил совершенно непрофессионально, пережил такие волнения, что уже никогда не посмел бы назвать себя закаленным, прошедшим огонь и воду полицейским до мозга костей.

Завершив расследование того дела, он больше не имел возможности встречаться с Имке Тальхайм. Он стал читать ее книги, но они не могли заменить ему их разговоры, взгляды, прикосновения.

Испытывая чувство стыда за собственную слабость, он попытался больше заботиться о своей семье. То уголовное дело изменило его. Его самого и его взгляды на многие стороны жизни. Ничто уже не могло оставаться прежним.

И вот он снова ехал по посыпанной гравием дорожке, ведущей вверх к мельнице. Он увидел великолепное старинное сооружение и дряхлый «рено» Ютты перед ним. Берт припарковался рядом, вышел и внимательно осмотрелся.

Он нигде не заметил ничего подозрительного. В саду все было спокойно, нигде не мелькали тени. Берт медленно направился к входной двери. Когда он находился всего лишь в шаге от нее, дверь распахнулась, на пороге возникла Ютта.

– Все в порядке, – сообщила она. – Они уехали.

За то время, что они не виделись, Ютта изрядно похудела, ее лицо заострилось и стало чересчур серьезным. Она была очень бледна. Ничего удивительного, если учесть то, что с ней сейчас приключилось.

– С вами все в порядке, Ютта? – озабоченно спросил он.

Девушка кивнула и одарила его улыбкой, которая глубоко тронула его. Она показалась ему такой по-детски доверчивой, искренней, идущей из глубины души.

– Да, – ответила она. – Я уже успокоилась.

Ее ответ прозвучал двусмысленно. Он мог относиться как к краже со взломом, так и к событиям прошлого лета. Берт не стал докапываться до сути.

Они вместе прошлись по первому этажу. Очевидно, взломщики (многое говорило о том, что это не мог быть один человек) искали только драгоценности и наличные деньги, так как ни одна из дорогих картин, висевших на стенах, не была похищена. Они также не польстились ни на редкую антикварную мебель, ни на столовые приборы из серебра.

Хотя из-за уединенности расположения мельницы взломщики легко могли проникнуть внутрь, разбив стеклянную дверь на террасе, они почему-то решили войти через окно в подвале. В первый момент Берт не смог найти этому логического объяснения.

– Мельница расположена рядом с туристским маршрутом, – объяснила ему Ютта. – В любой момент мимо могли пройти туристы.

Под ногами хрустело разбитое стекло. Берт делал записи в блокноте. Он чувствовал, что Ютта наблюдает за ним.

– Я не знала, можно ли мне звонить вам, – сказала она, – возможно, следовало позвонить кому-то другому, кто отвечает за такие…

– Вы можете звонить мне в любое время, – перебил ее Берт. – Вы это сами прекрасно знаете.

Ютта кивнула. Она подождала, пока он закончит осмотр, и повела его на второй этаж. Девушка шла по многочисленным помещениям огромного дома с такой уверенностью, что могло сложиться впечатление, будто она ежедневно бывает здесь. Однако это было далеко не так, и Берт знал об этом. Ютта сама пробивала себе дорогу в жизни. Она не хотела всю жизнь оставаться просто дочерью известной писательницы. В этом смысле она бы смогла преподать поучительный урок всем Пэрис Хилтон нашего мира. Берт был твердо уверен в этом. Когда-нибудь в будущем, когда ей удастся справиться со всеми страхами прошедшего лета.

– Это кабинет, – пояснила Ютта и остановилась на пороге.

Какая красивая комната. Значит, это здесь Имке Тальхайм пишет свои романы. Здесь проводит большую часть своего времени. Берту показалось, что он даже чувствует ее мысли, которые все еще витали в этой комнате.

Сейчас все выглядело совсем не так, как летом. Длинным, знойным летом, никак не желавшим заканчиваться. Тогда на лугах мирно паслись овцы. Берт слышал их негромкое блеяние и монотонное журчание ручья. Ведь все это было так недавно. Его мечты расправили крылья, взмыли ввысь и разбились вдребезги.

Какое-то время он даже считал, что это вполне возможно – Имке и он. Он уже приготовил слова, которые скажет при расставании Марго и детям. Прощальные слова. Мучился от угрызений совести и страдал как последний пес.

Неужели он действительно был готов уйти из семьи?

У него оказалась слишком богатая фантазия, именно в этом заключалась его проблема. Улыбнувшись, Берт повернулся к Ютте, которая стояла прислонясь к дверному косяку. Она скрестила руки на груди, ссутулив плечи, словно ей холодно.

– С этим покончено, – сказал полицейский, осознавая двусмысленность своих слов. – Продолжим осмотр.

Спальня Имке Тальхайм оказалась именно такой, какой он ее себе и представлял: минимум мебели, от которой веяло холодной элегантностью. Она очень подходила Имке, ее красоте и интеллигентности. В спальне, как и во всех остальных комнатах, тоже имелись книги, правда, не так много. Берт прочел несколько названий. Среди них не оказалось ни одного детектива.

Даже тот беспорядок, который устроили взломщики, не смог нарушить покоя этой комнаты. Берт смотрел на разбросанные по полу полотенца и женское белье с чувством стыда, словно не имел права видеть это. «Ведь я же полицейский, – сказал он себе. – То, что я сейчас делаю, является частью моей работы».

И у Ютты, по-видимому, возникло чувство, будто они нарушили сферу частной жизни ее матери. Она быстро собрала с пола разбросанное белье и затолкала его в шкаф.

– Мать все постирает, – сказала она, – я знаю это. Не только то, что валяется на полу. Сама мысль, что посторонние мужчины копались грязными руками в ее вещах, отвратительна.

Берт не стал возражать, хотя по своему опыту знал, что взломщиками могут быть и женщины. Насильственное вторжение в частную жизнь другого человека всегда отвратительно, кем бы ни были грабители.

– Хотите чашечку кофе? – спросила Ютта. Она уже полностью взяла себя в руки. Щеки немного порозовели, к ней вернулась и свойственная ей живость, которую так ценил Берт. – Я могла бы его быстренько сварить.

– С удовольствием. – Берт сунул блокнот в карман пиджака и пошел вслед за Юттой на кухню. Кошки, лениво потягиваясь, устроились на полу в прихожей. Берт позавидовал им. Беззаботности, с которой они проводили время, и тому, что они могли проживать под одной крышей с такой удивительной женщиной, как Имке Тальхайм.

– Или вы предпочитаете кофе эспрессо?

Голос Ютты отвлек Берта от его мыслей.

– Меня устроит обычный кофе.

Даже в такой пасмурный день, как сегодня, мельница не казалась мрачной. В ее облике было что-то радостное, веселое, что существовало независимо от солнечного света. Это проявлялось повсюду, в каждой комнате и в каждом ее уголке. Черно-белая керамическая плитка на полу кухни напомнила Берту об отпусках, проведенных в Италии. О веселых беззаботных вечерах на террасах маленьких пансионов. О волнующем женском шепоте. Об искрящемся в бокалах красном вине. О пении цикад. И о жарких ночах, когда казалось, что на свете нет больше никого, кроме Марго и его самого. Как же давно это было.

– Вы сообщите матери о происшествии? – спросил он.

Ютта поставила на стол две чашки кофе, над которыми поднимался ароматный пар, и сама присоединилась к Берту.

– Не думаю, – улыбнулась она. – Иначе мать тотчас прервет командировку и уже завтра будет здесь, чтобы позаботиться обо всем. А ведь мне стоило такого большого труда уговорить ее отправиться на эти встречи с читателями.

– Судя по вашим словам, ваша мать не очень-то любит разъезжать по командировкам. – Берту доставляло огромное удовольствие говорить об Имке Тальхайм. Как будто во время этого разговора он становился ей ближе.

– Она быстро начинает скучать по дому. Кроме того, она беспокоится обо мне. Все еще, а с тех пор… с тех пор, как это случилось прошлым летом, она с меня просто глаз не спускает. Я понимаю, что она хочет защитить меня, но я же уже не ребенок. Однако она совершенно не желает понять это.

Как бы не так, подумал Берт. Наоборот. Именно это Имке ужепоняла.

– А вы и Мерли? – спросил он. – Как поживаете?

– Мы решили сдать комнату Каро одному очень милому парню. Его зовут Майк. Надеюсь, мы уживемся с ним и это отвлечет нас от постоянных мыслей о Каро.

Берт кивнул. Возможно, сдача комнаты совершенно постороннему человеку, который принесет с собой свежий ветер и положительную энергию, действительно окажется для подруг лучшей терапией. Так сказать, новое начало.

Он откинулся на спинку стула и слушал, как Ютта рассказывала ему о Мерли и Майке, словно он был их старым другом. В ее глазах он заметил искорки радости жизни. Или жажды жизни. А возможно, это было всего лишь обычное любопытство. Да какая разница, что это было, главное, чтобы это помогло Ютте снова встать на ноги. А именно этого он и желал ей от всего сердца.

Ильке не любила ездить на поезде, так как ей не нравились вокзалы. Там всегда было душно и шумно. Люди как муравьи сновали взад и вперед. На грязных подстилках сидели на корточках бездомные со своими собаками. Столики в привокзальных буфетах были всегда липкими и не очень чистыми.

На платформах постоянно дул холодный ветер, а монотонно звучавшие объявления невозможно было разобрать. Зимой опаздывали почти все пригородные поезда, и приходилось долго стоять под неприятным светом ярких ламп и ждать, чувствуя, как ноги становятся холодными как лед.

Ильке взяла с собой в дорогу книгу. Это поможет ей отвлечься от неприятных воспоминаний и убережет от долгих раздумий. Дорога до Домберга занимала два часа десять минут, достаточно времени для размышлений. Поэтому захватывающий детектив был как нельзя к месту.

Она зарезервировала себе отдельное место у окна в двухэтажном пассажирском вагоне второго класса. Здесь можно уединиться и никто не будет пытаться втянуть ее в разговор, да и она сама не станет невольным слушателем чужих бесед.

У нее заурчало в животе. Это был верный признак волнения. Такие поездки давались ей тяжело. Было бы здорово, если бы Майк

Ильке положила книгу на колени и посмотрела в окно. Она любила зиму. За окном проплывали припорошенные снегом бескрайние поля. Вороны вышагивали как на ходулях по замерзшей земле в поисках пищи. Черные сычи, испуганные шумом поезда, стремительно взмывали ввысь. На электропроводах сидели стаи воробьев, которые невольно напомнили Ильке о фильме Хичкока.

Она посмотрела на попутчиков. Одни читали, другие дремали, погрузившись в беспокойный, неглубокий сон, поминутно просыпаясь и поглядывая в окно, не проехали ли они свою станцию. Недалеко от Ильке через проход сидел старик, который спал, запрокинув голову и открыв рот. До Ильке доносилось легкое похрапывание. Впереди тихо беседовали две женщины. Откуда-то сзади доносились приглушенные детские голоса, словно кто-то строго-настрого приказал им не шуметь.

Ильке зевнула. От теплого воздуха, поступавшего из радиатора, клонило в сон. Она закрыла глаза, и усталость приятно разлилась по всему телу. Звуки, доносившиеся до ее слуха, становились все тише и тише.

Она вталкивает Фолькера в кухню, где за столом сидит ее мама, перед ней чашка чаю и книга. Мама удивленно поднимает голову. По ее узкому лицу пробегает улыбка. Ильке никогда не приводила в дом подругу или друга. Это происходит в первый раз, хотя она ходит уже в третий класс.

– Ты дашь нам сока, мама?

Мама смеется:

– Ты забыла, где стоит холодильник? – Она встает и протягивает Фолькеру руку. – А кто же ты?

– Друг Ильке, – отвечает Фолькер.

Это правда. Он ее друг. В классе они сидят за одной партой, и Фолькер уже много раз защищал ее. Вот только что он снова защитил ее, когда по пути домой из одного из садов неожиданно выскочила большая собака. Фолькер загородил собой Ильке и прогнал собаку.

– Хорошо, что ты зашел к нам, – говорит мама. – Хочешь кусочек пирога?

– А с чем пирог? – спрашивает Фолькер.

– С вишней, – отвечает Ильке. – Очень вкусный, хотя он и из цельного зерна.

Ничего подобного Фолькер никогда не пробовал. У него и собаки нет. Его семья живет в семнадцатиэтажном доме. В таком доме нельзя держать домашних животных. А на лестничной клетке нельзя громко смеяться и разговаривать. На газоне вокруг дома запрещено играть. Для этого есть специальная игровая площадка, она находится в стороне от дома.

Иногда Ильке бывает там вместе с Фолькером. Там здорово. Только надо все время смотреть под ноги, чтобы не наступить на собачьи какашки. И еще нельзя ссориться с другими детьми. Иначе те надают тебе по макушке – так говорит Фолькер.

Фолькер кивает, и мама приносит из кладовки пирог. У Фолькера дома кладовки нет. Ильке понимает это по его удивленному взгляду. У Фолькера нет даже своей комнаты. Он спит в одной спальне со своими двумя братьями.

Фолькер мгновенно проглатывает пирог. С набитым ртом он оглядывается по сторонам в огромной кухне. Ильке тоже оглядывается. Очевидно, ее родители богатые. Она никогда этого не замечала.

Не обидится ли Фолькер на нее из-за этого дома? Из-за огромного сада с беседкой? Как он будет реагировать на рощу, на пруд и на уток? Будет ли завидовать ей из-за кошек и из-за собаки?

Собака лежит на улице перед дверью кухни. Она ждет Рубена. Только тогда, когда вся семья будет в сборе, она успокоится.

Рубен. Ильке хочется, чтобы он сегодня опоздал. Он часто опаздывает. Она хочет побыть с Фолькером вдвоем и все ему показать. Но только так, чтобы он не стал завидовать ей. У нее еще никогда не было друга или подруги. Она сама не знает почему. Просто так получилось.

Собака сопровождает их во время прогулки в саду и в роще. На солнце ее шерсть кажется огненно-рыжей. Она постоянно оглядывается и смотрит на них янтарными глазами.

– Возможно, ваш пес – помесь собаки и лисы, – говорит Фолькер.

Ильке еще не успела сказать Фолькеру, что собаку зовут Лис. И теперь сообщает ему об этом. Фолькер удовлетворенно кивает, словно и не ожидал ничего другого.

Не колеблясь ни минуты, она ведет его за собой на маленькую полянку, ее любимое место (кроме амбара, тот должен остаться ее тайной). Фолькер удивленно осматривается. Ильке замечает, что ему здесь нравится.

Они собирают еловые шишки и со смехом прячут от Лиса, который любит грызть их. В лучах солнечного света волосы Фолькера блестят. Солнце приятно согревает лицо Ильке. Какое-то время они играют на полянке, потом снова бродят в зеленом сумраке леса. Их радостные вопли и смех взлетают высоко вверх к зеленым кронам деревьев и постепенно затихают там.

Внезапно Лис с громким лаем уносится прочь и исчезает в кустах. Ильке знает, что это Рубен вернулся домой. Она плотнее запахивает на груди курточку. Кажется, что с каждой минутой становится все холоднее.

Вскоре Лис возвращается и радостно прыгает вокруг них. Из кустов появляется Рубен и пристально смотрит на Фолькера. Ильке видит, как Фолькер поеживается под этим взглядом. Он не выдерживает взгляда Рубена и опускает глаза. Рубен намного старше его, он уже давно ходит в гимназию.

– Это твой маленький друг? – спрашивает Рубен.

Одной этой фразы достаточно, чтобы Фолькер вздрогнул. Ильке берет его за руку. Она сердито смотрит на брата. Вместе с Фолькером она идет назад к дому.

– Иногда, – обращается она к Фолькеру, – он ведет себя по-дурацки.

Фолькер улыбается ей. Но она чувствует, что между ними что-то оборвалось и уже никогда не будет так, как прежде.

Ильке внезапно очнулась от сна. В вагоне ничего не изменилось, никто не вышел, новые пассажиры не появились. Она посмотрела на часы. Прошло всего пятнадцать минут. Она стряхнула с себя остатки сна и склонилась над книгой. Не прошло и двух минут, как Ильке полностью погрузилась в действие романа. Она захлопнула книгу только тогда, когда объявили о прибытии в Домберг.

На привокзальной площади она села в автобус номер восемь. Его маршрут проходил через центр города, затем шел по промышленной зоне. За окном промелькнули складские помещения, новостройки и торговый центр. Ильке нервно кусала губы. Пока она сидела в автобусе, ее нервозность росла с каждой минутой.

Окна автобуса были грязными и запотели изнутри. От этого мир за окном казался почти нереальным. Маленькая отсрочка, подумала Ильке, пока действительность вновь не напомнит

На предпоследней остановке она вышла, закинула за спину рюкзак и закутала лицо шалью по самые глаза. На улице было так холодно, что листья вечнозеленых растений свернулись в трубочку. Ильке вспомнила, как в прошлом году прошел холодный дождь, который покрыл деревья тонкой стеклянной пленкой льда. Тогда она наклонила веточку, и та сломалась с легким звоном. Он и сейчас стоял у нее в ушах.

Ильке ускорила шаг. Не было никакого смысла медлить. Это лишь отсрочивало все: волнение, страх и неловкость. Ей стало тепло, и она почувствовала, что вспотела. От ее дыхания шаль намокла и испускала резкий запах мокрой шерсти. Ильке развязала шаль и подняла голову.

Вид здания был ей хорошо знаком. Тем не менее каждый раз она пугалась. Она еще раз взглянула на здание из красного кирпича, на белые оконные рамы и скелеты голых лиственных деревьев, которые сгрудились вокруг дома, словно хотели защитить его. На две-три секунды она прикрыла глаза.

«У каждого человека своя судьба, свой крест, – подумала она. – Мой крест здесь, в этом здании». Она сделала глубокий вдох и вошла внутрь.

Глава 8

Разумеется, Имке сразу почувствовала, что дома что-то случилось. Когда дочь пыталась скрыть правду, она слишком тщательно подбирала слова, и даже интонация у нее менялась. С детства она не умела лгать.

– Что случилось, Ютта? – спросила Имке.

– Случилось? С чего ты взяла? Что должно было случиться?

– Ты ходишь вокруг да около как кошка вокруг горячей каши. Неужели ты думаешь, что я не замечаю этого?

И тогда Ютта рассказала ей о краже. У Имке мороз пробежал по коже. Последнее время она всячески оберегала дочь и пыталась успокоиться сама. Старалась убедить себя в том, что не могла же Ютта в течение всего лишь нескольких месяцев снова и снова попадать в беду. И вот на тебе, именно это и произошло.

– С тобой действительно не случилось ничего плохого?

– Нет, мама, действительно ничего. Не вздумай только прервать свою поездку. Делается все необходимое.

– Слава богу!

– Фрау Бергерхаузен уже была здесь и помогла мне прибрать в доме. Завтра должен подойти стекольщик, а Тило решил переехать сюда, чтобы не произошла еще одна кража.

– Передай ему, чтобы был осторожен.

– Обязательно передам. Теперь ты сама видишь – для паники нет никакой причины.

Постепенно Имке успокоилась. С Юттой ничего не случилось. Она держалась очень смело и обо всем позаботилась. По всей видимости, она постепенно набиралась сил. Возможно, тяжелые времена остались позади.

Потерю наличных денег, которые стащили взломщики, Имке могла легко пережить. Можно было купить и новые драгоценности, кроме того, они были застрахованы. Все могло закончиться гораздо хуже.

– Ты действительно думаешь, что кошки пытались тебя предупредить?

– Они очень старались. Это я оказалась слишком невнимательной, иначе я поняла бы, что они хотели сказать мне своим поведением.

«О нет, – подумала Имке. – Совсем наоборот. Иметь такую дочь, как ты, это самое большое чудо, которое случилось в моей жизни.

Они поболтали еще немного, потом Имке надела пальто, повесила на плечо сумку и вышла из гостиницы. Ей нужно было пройтись, в противном случае она могла провалить читку своего нового романа вечером. Слушатели приобрели входные билеты. И жаждали встречи с писательницей, которая не витала в своих мыслях где-то далеко, а была полностью сосредоточена на выступлении.

С неба сыпал мелкий дождь со снегом и мгновенно превращал тротуары и улицы в настоящий каток. На улице было так темно, что казалось, будто уже наступил вечер, хотя еще не было и четырех часов. На фоне мрачного неба выделялся бледно-желтый свет уличных фонарей. Лучи автомобильных фар рассекали плотную завесу из снега и дождя. Уличное движение замедлилось. Даже на этой четырехрядной улице стало почти тихо.

Имке держала над головой зонтик и в сотый раз спрашивала себя, что она, собственно говоря, здесь делает. В городе, название которого забудет уже через пару дней. Она читала вслух отрывки из своих романов совершенно незнакомым людям, в то время как ее родная дочь дома находилась в смертельной опасности.

«Не преувеличивай, – сказал ее внутренний голос, подозрительно похожий на голос Тило. – Ютта уже не ребенок, а вполне зрелая молодая женщина. И не твое дело постоянно оберегать ее. Приходи к ней на помощь только тогда, когда она сама тебя позовет. Этого будет вполне достаточно».

Было ли этого достаточно раньше? Имке почувствовала угрызения совести. Если бы она не была постоянно в разъездах, у нее бы оставалось больше времени для дочери. И она могла бы лучше подготовить ее к взрослой жизни.

Сделала бы. Была бы. Могла бы. Должна была бы. Теперь уже не имело никакого смысла ломать над этим голову. Тило неоднократно говорил ей об этом. Он считал Ютту образцовой дочерью. И в этом был, несомненно, прав. Иногда Имке ловила себя на мысли, что ее дочь оказалась подготовленной к жизни гораздо лучше, чем она сама.

Какая удручающая местность. Всего лишь каких-то двадцать метров от гостиницы, а Имке показалось, что она открыла дверь в совершенно другой мир. Со стен многих домов облетела штукатурка. На кирпичных оградах тут и там виднелись пятна сырости. На балконах лежали кучи мусора. Многие окна на нижних этажах были разбиты, другие заколочены досками.

У гостиницы было громкое название, но она уже пришла в упадок. Это было видно с первого взгляда, и не в силах была помочь зеленая неоновая вывеска«Эксельсиор»на фасаде. В гостинице даже не было ресторана. Чтобы выпить чашку чаю, приходилось выходить на улицу и искать кафе.

Имке прошла мимо комиссионного магазина, который уже закрылся. Она увидела сервисную службу по изготовлению ключей и пошивочную мастерскую, в витрине которой на манекене висела кожаная куртка табачного цвета. Нигде не было видно ни одного кафе. Как она и думала. Видимо, ей следовало пойти в другую сторону.

Имке уже собралась было повернуть назад, когда заметила вывеску с надписью «Старинная мебель». Она обожала антикварную мебель, поэтому решила пройти еще несколько метров вперед до магазина.

То, что совершенно неожиданно открылось взору, потрясло ее до глубины души. Посреди витрины лежало чучело белой лошади. Она лежала на спине, вытянув неестественно согнутые ноги, ее черные глаза были широко открыты. На живот лошади дизайнеры поместили кофейный набор: кувшин и две из шести чашек вопреки всякой логике были опрокинуты без какой-либо видимой причины.

Имке почувствовала, как от охватившего ее отвращения у нее сжался

– Посмотрите, фрау Хельмбах. К вам пришли дорогие гости.

Ильке ненавидела, когда медсестра объявляла таким образом о ее прибытии. Она предпочла бы побыстрее прошмыгнуть мимо регистратуры и без лишнего шума, спокойно войти в комнату своей матери как дочь, а не как посетительница.

На маленькой табличке слева от двери было написано «Анна Хельмбах». Всякий раз, когда Ильке читала знакомую фамилию, ее сердце начинало биться сильнее и ей хотелось повернуться, сесть в автобус и уехать далеко-далеко.

На лице ее матери появилась неопределенная, едва заметная улыбка, которая предназначалась всем и в то же время никому конкретно. Казалось, что в любой момент она была готова снова исчезнуть. В ее глазах не было заметно ни малейшего следа осмысленности. Для Ильке это был самый страшный момент посещения, когда она смотрела в глаза матери и не находила там ничего, кроме пустоты.

– Входите, – сказала фрау Хубшмидт. – Я помогу вам снять дубленку.

Это была женщина крепкого телосложения лет сорока пяти. В ее сильно начесанных крашеных черных волосах были заметны зеленоватые пряди. На лице лежал толстый слой косметики, губы и ногти были серебристо-голубого цвета, словно окоченели на морозе. На ней была узкая черная мини-юбка и короткий пуловер цвета киви, который не прикрывал живот, что было не очень разумно, так как на животе и бедрах у нее образовались многочисленные складки жира. На сильных узловатых пальцах красовались широкие серебряные кольца, а на шее болталась толстая серебряная цепь.

У фрау Хубшмидт был громкий, хриплый голос. От нее исходил сильный запах сигарет, к которому примешивался резкий аромат духов. Поначалу Ильке даже немного боялась этой женщины, но со временем почти привязалась к ней. Фрау Хубшмидт работала в этом приюте для душевнобольных уже целую вечность и не собиралась бросать свою работу. С раннего утра до позднего вечера она вместе с другими служащими вела тяжелую борьбу, стараясь пробудить в своих пациентах хоть искорку осмысленного восприятия окружающей действительности, хотя бы малейший намек на воспоминания.

Особенно усердно она заботилась об Анне Хельмбах.

Ее совершенно не волновало, что врачи в этом случае потеряли уже всякую надежду. Она сама не имела диплома врача, но у нее за плечами был многолетний опыт обращения с такими пациентами, и она ставила им свои собственные диагнозы.

– Вязаная кофта новая, – сообщила фрау Хубшмидт. – Ваша мать надела ее сегодня в первый раз. Разве ей не к лицу? – Она улыбнулась Ильке и, не дожидаясь ответа, вышла из комнаты.

– Привет, мама. – Ильке села за стол к своей матери.

Анна Хельмбах продолжала улыбаться. Ее бледные, хрупкие руки неподвижно лежали на столе. Эти тонкие, длинные пальцы уже давно не знали физического труда. Ногти были острижены очень коротко, а раньше Анна Хельмбах всегда отращивала длинные ногти, тщательно ухаживала за ними, обрабатывала пилочкой и покрывала лаком. Длинные красивые ногти были ее самой большой гордостью.

– Кофта действительно тебе очень идет, – сказала Ильке, пристально вглядываясь в лицо матери, на котором появилась сеть мелких морщинок. Анна Хельмбах старела с пугающей быстротой. Ее кожа стала сухой и матовой, губы потрескались, хотя на ночной тумбочке лежал тюбик увлажняющей помады. Очевидно, она забывала ею пользоваться.

Ильке нежно погладила указательным пальцем руку матери. Анна Хельмбах слегка склонила голову набок. Но это означало, что она всего лишь почувствовала прикосновение и оно было ей приятно.

– Майк снял отдельную комнату, – начала делиться новостями Ильке, хотя врачи неоднократно говорили ей, что смысл сказанного не доходит до матери. – Теперь он живет в квартире с двумя милыми девушками. Одну из них зовут Мерли, другую – Ютта. У них есть две кошки, Донна и Юлька, их освободили из одной научно-исследовательской лаборатории. Кстати, Мерли принимает активное участие в работе общества по защите животных, представляешь?

Анна Хельмбах смотрела куда-то вдаль, мимо Ильке. Ее улыбка погасла. Она отделилась от ее лица, оставив на нем лишь легкую тень. Она просто прислушивалась к звуку голоса Ильке или на самом деле слушала?

– Я бы с удовольствием привезла сюда Майка, но подумала, что еще слишком рано. Возможно, ты познакомишься с ним позднее.

Ильке почувствовала, как к горлу подкатились слезы. Она сглотнула.

– Ты полюбишь его, я знаю это. И он тоже полюбит тебя.

Она положила ладонь на руку матери и почувствовала теплоту шерсти вязаной кофты как некое утешение. Под кофтой прощупывались кости. За последнее время мать сильно похудела. Хотя двигалась она очень мало. Запястья стали как у маленького ребенка, но руки все еще оставались красивыми. Как на картинах Рубенса: длинные, узкие, с ровными пальцами.

Анна Хельмбах закрыла глаза и запрокинула голову. Затем нахмурила лоб. Такое выражение лица бывало у нее раньше, когда она слушала музыку. Как будто что-то в музыке причиняло ей боль.

Может быть, и сейчас она слышала музыку, звучавшую у нее в голове. Кому дано знать, что таится в голове человека. Музыка и картины, слова и чувства. Радость. Страх. А также надежда? Тоска? Надеялась ли мама еще на что-то?

Ильке наклонилась к своему рюкзаку и положила его себе на колени. Она вытащила из него плитку шоколада. С нежной горечью, такой шоколад мама любила больше всего. Ильке убрала рюкзак под стол, развернула фольгу и отломила дольку. Анна Хельмбах узнала знакомый звук. Она открыла глаза, посмотрела на шоколад, потом на Ильке. Взяла отломанную дольку и откусила от нее кусочек.

Было очевидно, что она полностью исключила действительность из своей жизни. Еще тогда, когда произошла авария. День ото дня она становилась все молчаливее и наконец умолкла совсем. С тех пор она не произнесла больше ни слова. Многие врачи и психотерапевты занимались ею. Они проводили разные исследования, все новые и новые тесты. Анна Хельмбах ни на что не реагировала.

Некоторое время спустя ее поместили в этот закрытый пансионат, где за ней хорошо ухаживали и не прекращали попыток пробудить в ней интерес к действительности. Но что понимается под этим? Реальный мир. Нереальный. Разве не бывает промежуточных областей? Возможно, ее мама находилась в одной из этих зон?

– Может быть, тебе хочется попробовать какой-нибудь другой сорт шоколада? – спросила Ильке. – С лесными орехами, с миндалем или с трюфелями. Сейчас продается даже рождественский шоколад со вкусом

Были случаи, когда люди выходили из подобного оцепенения. Ильке надеялась, что такое же чудо произойдет и с ее мамой. Когда-нибудь. Пусть это случится даже через десять лет. Ей так не хватает мамы. Ее голоса, ее смеха и слов утешения.

То, что она видела сейчас перед собой, была всего лишь оболочка. Никто не знал, что скрывалось под ней. Иногда Ильке задавалась вопросом, а вдруг эта оболочка пустая внутри. Вдруг то, что когда-то было ее мамой, давно испарилось, давно исчезло.

Анна Хельмбах ела шоколад медленно и осторожно. Потом сложила руки на коленях и повернула голову к окну. Она занимала комнату на первом этаже с видом на сад, похожий на парк. Весной за окном в полном своем великолепии расцветали кусты рододендронов, а потом вплоть до самой зимы непрерывно цвели розы и георгины. В саду имелся также большой пруд с кувшинками и золотыми рыбками.

Место в таком пансионате стоило довольно дорого. Тетя Мари и дядя Кнут сумели достать его лишь с большим трудом. Родители Ильке были состоятельными людьми. Отец оставил матери хорошее состояние. Возможно, и Рубен вносил какую-то часть.

О нем никогда не говорили. Даже имя его не упоминалось. Это было неписаным законом в семье. Казалось, что близнецы совсем не вспоминали о нем, так бесповоротно исчез он из их жизни.

И тем не менее Рубен все еще незримо присутствовал здесь. Что бы Ильке ни делала, его имя не выходило у нее из головы. Ночью он являлся ей в снах. Хотя Ильке и порвала с ним, она не смогла окончательно освободиться, словно продолжала жить вместе с ним.

Ильке встретилась взглядом с матерью. Глаза у Анны Хельмбах поблекли и стали почти бесцветными. Ильке с ужасом обнаружила, что не может вспомнить, какого цвета они были прежде.

Какой кошмар! Ведь должна же она была помнить цвет глаз родной матери! Хорошо хоть, что не забыла цвет глаз отца. У него были карие глаза, очень темные, почти черные. Как его волосы и борода.

Другие же вещи Ильке помнила очень хорошо. Например, она хорошо сохранила в памяти, что ее мама всегда носила короткую стрижку. Сейчас ее волосы отросли до самых плеч. Чаще всего она завязывала их узлом на затылке. В ее волосах не было заметно никакого блеска. Словно он угас вместе с радостью жизни.

– Тетя Мари, дядя Кнут и близнецы передают тебе привет. Тетя Мари сказала, что скоро снова приедет навестить тебя.

Анна Хельмбах устало потерла себе лицо. Признак того, что ее силы на исходе. Она очень быстро уставала. На тыльной стороне ладоней у нее выступили набухшие вены. Ильке хотелось немного погулять с ней в саду. Но мать недавно перенесла сильную простуду, и ей надо было беречься.

– Мы погуляем в следующий раз, хорошо? Может быть, тогда появятся уже первые подснежники.

Интересно, тосковала ли мама по папе? Возникало ли у нее такое же чувство, как и у Ильке, что он не умер, что он жив и где-то ждет ее? Замечала ли она отсутствие Рубена, которого не видела уже несколько лет?

Ильке надела свою дубленку и повязала на шею шаль. Мать следила за ней взглядом. При этом она снова улыбалась. Может быть, ей было хорошо, когда она улыбалась, как знать?

– Береги себя, мама.

Ильке обняла маму за худенькие плечи. Анна Хельмбах никак не прореагировала на это. С таким же успехом Ильке могла обнимать манекен или куклу.

– Я люблю тебя, – прошептала она.

Потом она поспешила выйти из комнаты, так и не обернувшись еще раз. Никем не замеченная, она прошла мимо регистратуры и привратника у ворот. Хорошо, что все так сложилось, никто не должен был видеть ее слез.

Рубен медленно прошелся по комнатам и осмотрелся. Архитекторша великолепно справилась со своей работой. Она наняла даже бригаду уборщиков, которые вынесли весь строительный мусор и подготовили комнаты для переезда. Он вдохнул свежий запах краски. Все вокруг блистало чистотой и было новеньким как с иголочки. Хотя само здание было старым. Дом имел свою долгую историю. И вот он был, наконец, готов стать ареной новой истории. Истории огромной, никогда не заканчивающейся любви.

На мгновение из-за облаков выглянуло солнце. Солнечный свет устремился сквозь цветные витражи окон, изготовленных в стиле модерн конца XIX века, и образовал на деревянном полу жилой комнаты разноцветный узор. В это время дня кухня находилась уже в тени. Наверняка летом там будет царить приятная прохлада. Рубен обратил внимание на то, как движется солнце по небосклону в этой местности. По утрам оно согревало кухню, потом до обеда двигалось вокруг дома и до самого вечера оставалось на той стороне, где находилась жилая комната.

На втором этаже размещались две спальни и еще одна комната, которую Рубен пока планировал использовать как кабинет. Ильке должна была сама по своему вкусу обставить эти комнаты. Не сразу сейчас, а позже, когда будет готова к этому.

Сначала Рубен планировал оставить мансарду без изменения, такой, какой она была в их старом доме, но потом подумал, что с тех пор прошло уже так много времени и что не стоит впадать в сентиментальность. Они оба, Ильке и он сам, уже давно стали взрослыми и смогут найти иной путь к сердцам друг друга. Поэтому он поручил строителям переделать мансарду под студию.

Рубен замер посреди студии, пытаясь понять, какие чувства охватывают его здесь. В высоких окнах помещения было видно лишь голубое небо и сочная зелень далекого хвойного леса, и больше ничего, насколько хватало взгляда. Здесь он сможет спокойно писать свои картины, ничто не будет отвлекать его, ничто не будет мешать.

Кроме Ильке. Ей будет позволено приходить к нему в любое время, когда она сама этого захочет. В любом случае она будет достаточно часто находиться в этом помещении. А он будет ее рисовать, рисовать и рисовать. Он должен наверстать упущенные годы.

Рубен прикоснулся пальцами к гладкому светлому дереву встроенных шкафов, которые оставляли достаточно места для его картин, бросил последний взгляд из окна и направился к двери. У него чесались руки поскорее начать здесь работать. Но он должен еще немного потерпеть.

Подвальные помещения показались ему холодными и неприветливыми. Он решил, что это можно было бы легко исправить, обставив комнаты светлой веселой мебелью. Кованые решетки на окнах произвели на него отталкивающее впечатление, хотя были выполнены с большим вкусом известным мастером. В них тоже были заметны мотивы стиля модерн: главным образом

Сюда не проникал ни один звук с улицы, и ни один звук не вырывался отсюда наружу. Он уже проверял это. Звукоизоляция в подвале была надежной. Но будет ли Ильке хорошо чувствовать себя здесь? Такой человек, как она, который любит солнце и воздух? Который не может находиться взаперти?

– Рубен! Мне нечем дышать!

Они в гостях у дяди Тома. Брат отца управляет хозяйством в большом имении на севере. Рубен окрестил его «хижиной дяди Тома». Дядя Том действительно очень строг. Он плохо обращается со своими работниками и платит им нищенскую зарплату. По крайней мере, так говорят люди в деревне.

У Рубена с Ильке двое двоюродных братьев и кузина. Рубен их терпеть не может. Элли глупа как пробка, а Хайнер и Тил настоящие садисты. Они мучают животных и гордятся этим. Их собственный пес тотчас поджимает хвост, стоит ему заметить их даже вдалеке.

Семья владеет огромным участком земли с многочисленными хозяйственными постройками и конюшней. Отличное место для игры в прятки, которое позволяет Рубену почти забыть, что он ненавидит Тила и Хайнера.

На этот раз Ильке нашла место, где можно было спрятаться, маленький темный чулан в конюшне. Там на полу лежало немного соломы, а в углу стояло ведро, рядом с ним к стене была прислонена перепачканная в навозе совковая лопата.

Ильке тихо закрывает дверь и садится на корточки. Она прикрывает рот ладошкой, чтобы дыхание не выдало ее. Рубен опускается на пол рядом с ней. Их тела тесно прижаты друг к другу. Волосы Ильке ласкают ему щеку.

Снаружи доносятся голоса Элли, Хайнера и Тила. Голоса то приближаются, то снова удаляются. Звучат то громко, то совсем тихо, как шепот. Тихо, громко, тихо. Ильке нервно хихикает. Ей становится страшно в темноте.

Проходит довольно много времени. Они нашли хорошее место, чтобы спрятаться. Однако голоса снова приближаются. Крики переходят в шепот, который окружает Ильке и Рубена со всех сторон. Рубен слышит, как Ильке задерживает дыхание. Он ожидает, что в любой момент распахнется дверь и раздастся торжествующий крик: «Нашел!»

Вместо этого он слышит поворот ключа, который торчал в замке снаружи. Раздается злобный смех, а потом слышен шум шагов, которые быстро удаляются.

В чулане темно, хоть глаз выколи. Тонкий лучик света, который падал сквозь щель неплотно закрытой двери, исчез. На расстоянии вытянутой руки ничего не видно.

Рубен вскакивает и дергает за ручку. Он зовет братьев. Выкрикивает угрозы. Посылает проклятия. Затем опускается на пол рядом с Ильке.

– Рубен! Мне нечем дышать!

Он слышит, как она хрипит. Он обнимает ее. Гладит по спине. Шепотом успокаивает ее. Целует в висок, в щеки, в подбородок. Пока она не успокаивается и не перестает плакать. И тогда снова может дышать.

Так они остаются сидеть до тех пор, пока другим не надоедает эта игра. Дверь открывается, и становится светло. Рубен помогает Ильке встать. Он отряхивает пыль со своих брюк. Потом смотрит на двоюродных братьев таким взглядом, что те со всех ног бросаются прочь.

Сейчас это не имеет для него никакого значения, так как он знает, что все равно найдет их.

Но разве не удалось ему тогда успокоить ее? Своей близостью, своим голосом, своими прикосновениями, ему не потребовалось ничего больше, чтобы избавить ее от паники. То же самое он сделает и на этот раз, если потребуется. Он будет внимательно следить за ней и оберегать ее. Никто не сможет обидеть ее.

Разумеется, он предпочел бы, чтобы она пришла к нему добровольно. Но люди, окружавшие ее последние три года, потрудились на славу. Они устроили Ильке настоящее «промывание мозгов» и настроили ее против него.

Что они рассказали ей? Что их любовь запретная? Нездоровая? Противоестественная? Они не имеют ни малейшего представления о том, что такое настоящая страсть. Они знают только свои мелкие, пошлые страстишки, свои убогие любовные связи, прозябают в своих жалких супружеских отношениях, регулируют свои чувства с помощью презренного брачного договора.

Каждый третий брак распадается. И они гордятся этим? Продолжают слепо доверять этому? Верят прогнившей системе, которая превращает их чувства в яд?

Они придумали даже специальное слово для тех отношений, которые связывали Рубена с Ильке. «Инцест, кровосмешение». Иногда ему казалось, будто они выжгли это слово у него на лбу. Как каинову печать. «Инцест».И каждый мог плюнуть ему в лицо и забросать его камнями.

Рубен поднялся по лестнице на первый этаж. Охватившее его бешенство росло с каждой ступенькой. Он с такой силой захлопнул дверь подвала, что та задребезжала. Потом он вышел в сад, чтобы успокоиться и справиться с разгулявшимися нервами.

У забора стояла старая проржавевшая тачка. Рубен схватил ее, поднял над головой и швырнул изо всех сил как можно дальше. Только не терять самообладание. Никогда больше. Он твердо решил это. Так как если он потеряет самообладание, то может потерять все.

Она стояла перед ним, маленькая, бледная и дрожащая от холода. Майк широко открыл дверь. Ильке вошла в прихожую, обняла его за талию и положила голову ему на плечо. Майк крепко прижал ее к себе и поцеловал волосы. Они пахли зимой, морозом и дымом. Словно она проходила мимо объятого пламенем леса.

Он снова не знал, где она пропадала и что так ее расстроило. Он знал только, что она вернулась к нему, и готов был разреветься от благодарности.

– Вы что к полу приросли?

Мерли с дымящимся чайником в руках сделала приглашающий жест. Аромат мятного чая наполнил прихожую.

– Кроме того, здесь страшный сквозняк, да и соседи наверняка рады посмотреть на представление, которое вы тут устроили. Закройте же наконец дверь.

Ее голос разрушил чары. Ильке медленно очнулась от оцепенения. На ее лице промелькнула робкая улыбка. Она отдала Майку дубленку и позволила Мерли втолкнуть себя в кухню. Здесь царила страшная духота, здесь все занимались приготовлением обеда.

– Привет, Ильке. – Ютта сунула ей в руку ложку. – Попробуй. Вот соус никак не получается.

Майк повесил дубленку и принес посуду из буфета. Он накрывал на стол, постоянно поглядывая на Ильке. Она двигалась как лунатик. Что они с ней сделали, черт побери? А главное, кто?

Он постоянно задавал себе этот вопрос с тех пор, как узнал Ильке. Иногда он бывал близок к тому, чтобы стукнуть кулаком по столу и потребовать рассказать всю правду. Разумеется, он знал, что тогда Ильке замкнется в себе и не скажет ни

– Хорошо, что ты успела к обеду, – обрадовалась Ютта. – Видимо, у тебя был сегодня напряженный день, да?

Ильке продолжала усердно наматывать спагетти на вилку.

– Главное, что ты здесь, – попыталась сгладить неловкое молчание Мерли. Временами она проявляла феноменальную тактичность.

– Не хотите после обеда поиграть в карты?

Карты были их последним увлечением. Иногда они играли далеко за полночь. И разумеется, на следующий день в школе были не в форме.

– О да. – Майк сжал кулаки. – Я вас сегодня сделаю!

– Хвастун! – Ютта ущипнула его за бок. – А ты, Ильке?

Ильке кивнула. Она уже целую вечность накручивала спагетти на вилку. Теперь наконец подняла голову:

– Спасибо. Вы так добры ко мне.

Через полчаса Майк уже раздавал карты. На кухне слышалось лишь гудение холодильника и тихий шелест, с которым карты падали на стол. И в этой тишине неожиданно прозвучал голос Ильке:

– Я навещала свою маму.

Она еще никогда не говорила о своей матери. Все считали, что ее родители погибли в автокатастрофе. И сейчас никто не знал, как реагировать на эти слова.

Мерли уставилась на свои карты. Майк смотрел не отрываясь на Ильке. Первой пришла в себя Ютта.

– Ты была у своей матери? Ты должна когда-нибудь рассказать нам о ней.

Они продолжили игру. Ильке постепенно оживилась. На ее щеках появился румянец, а глаза заблестели. Она улыбнулась Майку. Он улыбнулся ей в ответ.

Но его мысли были далеко. Оказывается, ее мать жива. Почему же тогда Ильке говорила о ней всегда так, словно той нет в живых?

Глава 9

Комиссар Мельциг сидел в своем кабинете и пытался собраться с мыслями. После того как он побывал на старой мельнице и поговорил с Юттой, прежние чувства, которые он так мучительно пытался подавить, снова нахлынули на него. Видимо, тогда все было гораздо серьезнее, чем он полагал до сих пор.

Имке Тальхайм. Сегодня Берт чувствовал ее присутствие в каждой комнате. Сейчас он спрашивал себя, не заключалось ли какое-то более глубокое значение в том факте, что судьба снова свела их вместе?

Отбросив эти философские размышления, он взял себя в руки и снова обратился к своей повседневной работе. Итак, что им было известно? Кража со взломом в доме Имке Тальхайм оказалась двенадцатой в серии краж в данном районе. Берт и его коллеги пока еще не пришли к единому мнению, были ли все эти преступления связаны между собой. Казалось, что во всех этих налетах не прослеживался единый почерк.

Шеф дал команду внимательнее присмотреться к сезонным рабочим, которые прошлым летом работали в этой местности. На одном из последних утренних заседаний он предположил, что эти рабочие во время пребывания здесь присматривались к уединенно стоящим домам, чтобы позднее обокрасть их, или же дали наводку своим сообщникам. Шеф ловко жонглировал цифрами, призвал себе на помощь статистику, и многие были вынуждены согласиться с ним.

Берт почему-то был настроен против простого пути решения данной проблемы. В полицейских кругах всегда считалось очевидным, что в первую очередь следует обращать внимание на национальные меньшинства. И Берт был крайне раздосадован тем обстоятельством, что последнее дело об убийстве, которое он расследовал, только укрепило общественное мнение в этих общепринятых предубеждениях.

Дайте сытым обывателям их желанного врага, и они будут счастливы и довольны, подумал он. Разве не всегда дело обстояло именно так? Как только выяснялось, что нарушителя спокойствия следовало искать не в своих собственных рядах, так сразу наступало всеобщее облегчение.

Комиссар посмотрел на часы. Половина первого. Самое время для обеда и небольшой передышки, которая была ему так необходима. Но ему совсем не хотелось проводить обеденное время в обществе коллег. Кроме того, однообразная еда в служебной столовой начинала действовать ему на нервы. Изо дня в день одно и то же. И наверняка сила привычки негативно отражалась и на мыслительном процессе.

– Неужели вы совершенно серьезно считаете, – спросил еще вчера шеф, – что тот, кто ежедневно съедает свою порцию супа, тормозит собственные расследования при поиске преступника?

Берт терпеть не мог, когда его идеи упрощались до такой степени. А шеф имел склонность к этому. Он был мастером одним резким движением руки отметать любое неудобное возражение. Берт мог легко представить его в образе шерифа в каком-нибудь прокуренном ковбойском салуне.

Но здесь был не Дикий Запад, поэтому Берт ответил:

– В принципе да. – Он по своему опыту знал, что не имело смысла приводить новые аргументы. Если шеф что-то для себя уже решил, то ко всем остальным доводам он оставался глух.

– Тогда мы должны создать специальную комиссию, которая революционным образом изменит меню столовой. – Шеф широко ухмыльнулся, чтобы скрыть свое раздражение. Те сотрудники, которые были способны анализировать ситуацию, были у него бельмом на глазу.

Подобная реакция шефа не производила на Берта сильного впечатления. Во время последней стычки шеф ткнул его пальцем в живот и заорал: «Если я захочу работать с мыслителями, то обращусь на философский факультет университета!»

Вот таким он был. Комиссар уже давно привык к его вспыльчивой манере поведения. К вспышкам бешенства он относился как к грозе. Берт знал, что с ним можно было иметь дело, если только не потрясать основы. Со многими коллегами дело обстояло точно так же. В этой работе было необходимо всегда иметь твердую почву под ногами. Идеалисты быстренько спускались с небес на землю.

Берт надел пальто и спустился на лифте на первый этаж. По пути к выходу из здания полицейского управления он встречал множество знакомых, с которыми не успевал здороваться. Выйдя на улицу, он поднял воротник пальто и не спеша побрел в гуще толпы по пешеходной зоне. В окружении шумных, незнакомых людей он чувствовал себя лучше всего. Тут он мог спокойно предаваться своим мыслям, и ему не нужно было постоянно давать кому-то объяснения или перед кем-либо оправдываться.

Ему нужно было немного пройтись по свежему воздуху, прежде чем снова сесть за письменный стол. Кроме того, он должен был побыть один, чтобы собраться с мыслями. Серией краж со взломом занимался не он лично, а один из его коллег. Почему же он взялся за это дело? Конечно, ему было ясно, почему он это делал, и Берт ускорил шаг, словно хотел убежать от правды.

Ильке переночевала у Майка и сейчас ехала домой на велосипеде. Было очень рано, и на улицах – ни души.

Время от времени проезжал одинокий автомобиль, то там,

Ильке любила это время суток между ночью и днем, оно трогало ее до глубины души. Иногда ей становилось так грустно, что она с большим трудом могла сдерживать слезы. В ее жизни было много таких противоречивых моментов, которые она не могла объяснить.

Судя по всему, цветочный киоск был первым, куда по утрам привозили товар. На боку фургона, который стоял на пешеходной зоне с включенными проблесковыми маячками и выдвинутой погрузочной платформой, было написано «Цветочные мечты – великолепие сада». Молодой, очень худой парень загружал автопогрузчик поддонами с крепкими, здоровыми растениями. Он сжимал в зубах горящую сигарету и щурил глаза, спасаясь от едкого дыма.

Ильке негромко поздоровалась с ним, и он с удивлением ответил ей. Она бы с удовольствием поболтала с ним и посмотрела цветы. Возможно, купила бы папоротник или гибискус с оранжевыми листьями. Но пока она раздумывала, что надо сказать, возможность была уже упущена.

Перед дверью гостиницы «К солнцу» стояли четыре пакета, набитые горячими булочками. Ильке соскочила с велосипеда и осмотрелась. Кругом ни души, кроме белой кошки, которая прошмыгнула во двор. Она поставила велосипед, отыскала в кармане дубленки монету в 50 центов, положила ее на ступеньку лестницы, взяла из пакета горячую булочку и впилась в нее зубами.

Булочка была такой свежей, что громко захрустела у нее на зубах. Ильке застонала от удовольствия. Она медленно поехала дальше, с таким наслаждением поедая булочку, что даже ее нечистая совесть не могла испортить его.

Проглотив последний кусочек, Ильке смахнула крошки с подбородка и груди и снова закуталась в шаль по самые глаза. Было ужасно холодно. Ледяной ветер обжигал лицо, и из глаз ручьем лились слезы.

Она услышала, что сзади к ней приблизился автомобиль. В лучах его фар на дорогу легла ее длинная тень. Ильке прижалась к правой обочине, однако автомобиль не стал ее обгонять. Он медленно ехал у нее за спиной, занимая всю ширину дороги.

У нее стало нехорошо на душе. Подобное чувство Ильке испытала однажды в супермаркете, стоя в очереди, когда человек, находившийся у нее за спиной, придвинулся к ней так близко, что она почувствовала его дыхание у себя на затылке. Ильке затормозила и соскочила с велосипеда, вынудив, таким образом, водителя проехать мимо нее.

Когда автомобиль проезжал мимо, Ильке попыталась заглянуть внутрь, но окна оказались тонированными, и она увидела лишь собственное отражение в стекле.

– Идиот, – пробормотала она и снова села на велосипед.

«Мерседес» продолжал медленно ехать перед ней. Очевидно, водитель совсем не спешил. Или же он с трудом ориентировался на улицах Брёля. Бросив взгляд на номер автомобиля, Ильке поняла, что он не местный. Возможно, это представитель какой-нибудь фирмы ехал на свою первую встречу с клиентом. Задние фонари начали уменьшаться и наконец совсем исчезли в темноте.

На лице Ильке появилась улыбка полная нежности, когда она вспомнила, как уходила сегодня утром от Майка. Его волосы были растрепаны ото сна, а лицо выглядело спокойным и расслабленным. Он лежал на спине, склонив голову набок и закинув обе руки за голову. Кисти были сжаты в кулаки. Обычно так безмятежно спят младенцы.

Ильке повернула за угол. Снова дома. Возможно, ей удастся пробраться в свою комнату, прежде чем проснется тетя Мари. Она не смогла бы внятно объяснить тете, почему вскочила посреди ночи и оставила Майка одного. Почему не могла просто повернуться на другой бок и снова заснуть. Ильке и сама не понимала этого.

Соседние дома мирно притаились в предутренней тишине. Ночь набросила на их крыши свое черное покрывало, чтобы люди могли немного отдохнуть. Все затихло до рассвета. Вдоль улицы выстроились в длинный ряд припаркованные автомобили.

Неожиданно сердце Ильке заколотилось как сумасшедшее. Она бросила велосипед на полосу гравия перед домом, трясущимися руками достала из кармана связку ключей и стала лихорадочно отпирать замок входной двери. Ей удалось справиться с ним лишь с третьей попытки.

Ильке прошмыгнула в дом, с силой захлопнула дверь и прижалась к ней спиной. У нее на лбу выступили крупные капли пота, широко открытым ртом она жадно хватала воздух. «Успокойся, – подумала она. – Тебе нечего бояться. Там на улице никого нет. Никто тебе не угрожает». Однако паника полностью не исчезла, ее остатки сжались где-то в глубине ее души, превратившись в маленькое, твердое ядрышко.

* * *

Как же сильно она испугалась! Ильке бросила свой велосипед на улице и сломя голову помчалась в дом. Она явственно почувствовала сильнейший приступ паники. Но что вызвало у нее такой страх? Или кто?

Вряд ли она смогла узнать его. Он вел себя очень осторожно. Вплоть до небольшой оплошности, когда она попыталась заглянуть внутрь автомобиля. Разумеется, она не смогла ничего рассмотреть. Оконные стекла были тонированы. Однако при более благоприятном освещении ситуация могла обостриться. От этой мысли Рубен покрылся потом.

Оказалось выше его сил наблюдать за Ильке таким образом. Рубен нажал на кнопку, блокирующую двери автомобиля, и обеими руками вцепился в руль. Ни в коем случае ему нельзя выходить из машины. Иначе он ворвется в ненавистный дом на той стороне улицы и выкрадет ее.

Как бы они все уставились на него. Тетя Мари в ночной рубашке, дядя Кнут в пижаме, прижавшиеся друг к другу глупые близнецы с широко раскрытыми от ужаса глазами. Какое наслаждение доставила бы ему такая картина.

Дяде Кнуту он нанес бы удар в челюсть. Один-единственный. Его было бы вполне достаточно этому слабаку с цыплячьей грудью. Тетю Мари просто оттолкнул бы в сторону. Она много треплет языком, но на самом деле труслива как мышь. На близнецов достаточно было бы рявкнуть, и они тотчас убрались бы в свою комнату. В этой семье ни у кого не было мужества.

А потом он на руках вынес бы Ильке из этого проклятого дома. Он часто представлял себе эту картину. Как Черный рыцарь. Верхом на коне. В сверкающих доспехах. Однако повседневность разбивала все его мечты вдребезги.

Рубен увидел, как в ее комнате вспыхнул свет и как она подошла к окну. Она смотрела на улицу. Неужели что-то заметила? Нет, этого не могло быть. Ильке не могла узнать его машину. Он припарковался в самом конце улицы.

Вероятно, ее предупреждал врожденный инстинкт. Ильке всегда отличалась от этих слишком цивилизованных, лживых потаскушек, которые толпами слонялись по улицам. Она всегда казалась Рубену существом, прилетевшим с другой планеты. Она могла чувствовать настроение как никто другой из

А сейчас Рубен был обречен на то, чтобы сидеть в машине и с тоской наблюдать за тем, как ее тень мелькает в комнате. Он подождал, пока в ее окне погаснет свет. Потом запустил двигатель и подал машину назад, почти бесшумно и не включая фары.

Теперь надо спешить. Каждый день без Ильке – это потерянный день. Он дал себе обещание больше не терять напрасно ни одного дня.

Мне срочно захотелось что-нибудь почитать, и я отправилась в книжный магазин, чтобы хорошенько порыться в ящиках с бракованным товаром. Я, конечно, могла в любое время воспользоваться библиотекой матери, но привыкла небрежно обращаться с книгами, которые читала. Прочитанная мной книга обычно имела жалкий вид: на многих страницах встречались пятна от кофе, меда или пудинга, уголки страниц бывали загнуты, а некоторые из них даже надорваны. Разумеется, я не могла так же вольно обращаться с книгами своей матери.

Она обращалась с книгами как со святынями. Я никогда не видела, чтобы она читала, лежа в ванне, свернувшись калачиком в кресле или склонившись над столом, без макияжа и запустив обе руки в волосы. Моя мать всегда читает так, как пишет, – дисциплинированно и аккуратно.

Я же была неразборчивой читательницей и интересовалась всем, что попадалось мне в руки. В крайнем случае я могла удовлетвориться Священным Писанием или районной газетой. В данный момент мне захотелось почитать жизнеописание какой-нибудь знаменитости. Я держала в руках биографию Джона Леннона, когда кто-то тронул меня за плечо.

– Как насчет пирожного? Я тебя приглашаю.

Майк смотрел на меня сияющими глазами, словно встретил человека, которого не видел целую вечность, хотя сегодня утром мы вместе завтракали.

– Если ты подождешь минутку. – Я прикинула, сколько у меня с собой наличных денег, и решила все же купить биографию Леннона, несмотря на то, что стоила та целое состояние.

Майк бросил взгляд на обложку книги:

– У меня дома полно книг о Ленноне. Ты можешь взять их почитать.

Он заметил, что я колеблюсь, и усмехнулся:

– Мои книги привыкли к суровому обращению. Подумаешь, если появится несколько лишних пятен, я не придаю этому никакого значения.

Некоторое время спустя мы уже сидели в кафе «Антиквариат», обставленном исключительно старинной мебелью, которую можно было здесь же на месте и купить, точно так же как и посуду, и картины на стенах. Майк пил кофе с молоком, а я взяла какао. Кроме того, мы позволили себе заказать по большому куску яблочного пирога, испеченного самой хозяйкой.

Я заметила, что у Майка под глазами появились тени. Возможно, в этом было виновато скудное освещение в кафе, так как раньше я их не замечала. При этом Майк не относился к тому типу людей, которые позволяют себе лишнее. Он вел спокойную жизнь.

– Как у тебя дела? – спросила я.

– В каком смысле? – Он пригладил волосы и выпрямился, словно так ему было легче вести разговор.

– У тебя под глазами синяки, – сказала я, проклиная себя за глупую привычку всегда говорить людям правду в глаза.

Майк с облегчением снова опустил плечи.

– Я сегодня плохо спал, – объяснил он. – Возможно, сейчас полнолуние.

– Разве мужчины тоже страдают от этого?

– Послушай! Нарушения сна не являются привилегией одних только женщин.

Он улыбнулся, и я подумала, какое это счастье, что мы нашли его. Его и Ильке. Они оба благотворно действовали на Мерли и на меня и на нашу жизнь. Наша квартира, казалось, стала светлее, кошки вели себя спокойнее. У меня даже сложилось впечатление, что цветы на окнах росли теперь гораздо лучше.

– Ильке тоже плохо спала? – спросила я.

– Понятия не имею. – Майк с такой силой вонзил свою вилку в пирог, словно это был его злейший враг, которого он решил убить.

– У нее есть такая привычка посреди ночи собирать вещи и исчезать, не сказав мне ни слова.

Мерли и я уже давно заметили, что Ильке никогда не оставалась у нас до завтрака. Это обстоятельство крайне удивляло нас, но мы решили не вмешиваться в чужие отношения и ни о чем не спрашивать Майка.

– Она приходит и уходит, когда ей удобно. Я знаю, что сам не отношусь к числу людей, склонным к неожиданным поступкам, но разве я требую слишком многого, когда, ложась спать, ожидаю, что утром обнаружу свою подругу рядом с собой в постели?

– Ты хотя бы раз говорил с ней на эту тему? – спросила я.

– Один раз? – Он возмущенно фыркнул. – Сто раз. Тысячу раз. Только это ничего не дает. Она извиняется, начинает плакать, я ее обнимаю, и все остается по-прежнему.

– И она не говорит тебе, почему уходит?

– Она говорит, что сама этого не знает.

Майк извлек из кармана пачку сигарет. Это удивило меня. Я еще никогда не видела, чтобы он курил. Он несколько раз провел большим пальцем правой руки по надписи на пачке «Курильщики умирают раньше», потом вынул сигарету и закурил. Он тут же закашлялся и сощурил глаза.

– У Ильке серьезные проблемы. Иногда она пытается намекнуть на это. С ней что-то произошло в детстве. Что-то сильно выбило ее из колеи. И она до сих пор никак не может прийти в себя.

Майк сделал затяжку и выпустил струю дыма в сторону. Женщина за соседним столиком, которой достался весь дым, обожгла его гневным взглядом. Однако Майк ничего не заметил. Его голова была окутана облаком дыма, похожим на расплывающийся, грязноватый нимб.

– Ее мать, которую я считал погибшей в автокатастрофе, оказывается, жива и здорова. Только не спрашивай меня, где и как она живет и почему Ильке не живет вместе с ней. Это одна из многих тайн, которыми Ильке окружила себя.

Майк говорил и говорил, его как прорвало. Он и так слишком долго молчал.

– Ильке проходит какой-то лечебный курс, но я понятия не имею, от чего именно она лечится. Каждую пятницу она ходит к врачу, но ничего не рассказывает об этом и не хочет, чтобы я ей помог. Я и сам не знаю, могу ли ей чем-то помочь. Я бы мог попытаться, понимаешь? Я же люблю ее, черт меня побери!

Женщина за столиком позади нас осуждающе покачала головой. Майк говорил очень громко, а она наверняка относилась к тому типу людей, которые все держат под контролем: свою внешность, свои чувства и каждое сказанное слово. Альтроза Твинсет собственной персоной. Тщательно уложенные с помощью фена

Майк так энергично погасил сигарету, что она раскрошилась.

– А теперь, – произнес он печально, – я кажусь сам себе предателем.

– Ерунда. – Я взяла его за руку. – Друзья для того и существуют, чтобы делиться с ними своими заботами.

Он попытался улыбнуться, и это у него почти получилось.

– Случается так, что ты не можешь вечно молчать о каких-то вещах. От этого можно просто сойти с ума.

– Я не могу это объяснить, – сказал Майк так тихо, что мне приходилось напрягаться, чтобы понять его, – но я чувствую, что Ильке в опасности.

– Что?

Но Майк уже не слышал меня. Он уставился застывшим взглядом в пепельницу, как будто хотел разглядеть будущее в сигаретном пепле и табачных крошках.

– Что-то не так. Только я не знаю, что именно.

– Майк, может быть, ты слишком беспокоишься о ней?

Он поднял голову и посмотрел на меня. Изобразил на лице широкую ухмылку, как будто от этого ему стало легче.

– И это еще не все, – горько вымолвил он. – Ильке и я, мы еще ни разу не занимались любовью.

Он жестом подозвал официантку и вытащил из кармана несколько смятых банкнот. Я сидела как громом пораженная и пыталась переварить то, что услышала. Очевидно, Майк заметил мою растерянность. Он положил руку мне на плечо и привлек меня к себе.

– Сделаешь мне одолжение, Ютта?

– Любое, какое пожелаешь.

– Забудь все, что я тебе рассказал. Просто выбрось все из головы.

К нашему столику подошла официантка. Он расплатился и тотчас снова превратился в прежнего веселого Майка. Я решила, что исполню его желание, но опасность, о которой он говорил, встревожила меня сильнее, чем я могла себе в этом признаться.

Глава 10

Имке свернула с автобана. Ей очень хотелось сначала заехать в Брёль и навестить Ютту, но она знала, что дочь не любит такие сюрпризы. Наверняка ей покажется, что мать снова контролирует ее.

Имке не могла себе представить, что общение с собственным ребенком может стать таким сложным. Ведь еще совсем недавно Ютта с сияющим от радости лицом бежала ей навстречу, если она отсутствовала хотя бы час. Имке живо представила себе эту сцену и почувствовала, как у нее на глаза навернулись слезы. В последнее время такое случалось с ней довольно часто.

Возможно, таким образом постепенно начинал сказываться возраст. Ее отец в последние годы своей жизни плакал при каждом удобном случае. При этом он совершенно не стыдился своих слез. Они медленно стекали у него по щекам, а он иногда забывал даже вытирать их. За это Имке любила его только еще сильнее.

Когда показалась деревня, Имке опустила стекло, чтобы почувствовать дуновение свежего, холодного воздуха. Наконец-то дома. Не пройдет и десяти минут, как она усядется в кресло в зимнем саду с чашечкой кофе в руках и будет смотреть в окно. И осознавать, что наконец снова там, где ей и надлежит быть.

Ей до чертиков надоели многочисленные чужие городишки. Она устала от гостиничных номеров с их кондиционерами и ковровыми покрытиями на полу. Она бы с удовольствием обошлась без однообразных завтраков в буфетах. Точно так же как и без обедов в одиночестве в маленьких ресторанчиках и сельских гостиницах.

Даже в этот серый январский день казалось, что от мельницы исходит сияние. Ничто уже не напоминало те заброшенные каменные развалины, в которые Имке влюбилась с первого взгляда. Она поставила перед собой задачу вернуть этому израненному строению его былое достоинство, и ей удалось претворить это в жизнь.

Когда она вышла из машины, к ней подбежали Эдгар и Молли. Имке присела на корточки, чтобы погладить кошек. Ей хотелось думать, что кошки скучали по ней, но по их виду этого нельзя было определить. Иногда после возвращения из длительной командировки они некоторое время игнорировали Имке, словно были обижены на нее, но это никогда не продолжалось слишком долго.

Имке вынула из багажника дорожную сумку и повернулась к дому. И сразу заметила его. Тило. Он стоял в двери и улыбался ей. Она чувствовала, что он рад ее приезду, и больше всего на свете ей хотелось оставить сумку в покое и со всех ног броситься к нему.

Однако Имке сдержалась. Ей постоянно мешало проклятое воспитание. «Никогда не показывай мужчине, как ты его любишь».Кто внушил ей это, ее мать? Или в этом было виновато время, в которое она выросла?«Реже показывайся на глаза, тогда тебя будут ценить еще больше».Что за чушь. Имке медленно направилась к дому. Она была так рада, что у нее даже защемило сердце.

Тило оттолкнулся от дверного косяка и распахнул объятия. Тогда Имке бросила свою сумку и кинулась ему на шею. Тило крепко прижал ее к себе. Он целовал ее волосы, щеки, нашел губы. Имке почувствовала слабый аромат лосьона после бритья, который исходил от его кожи. Она сама выбирала его. Правда, не совсем бескорыстно, так как сходила с ума от этого запаха.

Имке внимательно посмотрела на Тило. У него был очень усталый вид. Видимо, он опять слишком много работал. Не щадил себя ради своих пациентов. Имке хорошо знала, какое значение имела для него работа, и относилась к этому с уважением. Однако, если она действительно нуждалась в нем, Тило всегда находил для нее время. И для Ютты. Он уже неоднократно доказал это.

Тило приготовил обед. Это глубоко тронуло ее, так как он был не очень хорошим поваром. На этот раз он решил угостить ее тушеным мясом с рисом. Во время еды Имке рассказывала о своей поездке, а Тило слушал ее. Она наслаждалась его вниманием и интересом. Она заметила, что ей было очень приятно, когда он выразил свое сожаление по поводу кражи. Этот человек был для нее как подарок небес. От этой мысли она чуть было опять не прослезилась.

Рубен стоял за мольбертом и рисовал. Уже много раз звонил телефон, но он не поднимал трубку. Когда он был занят своей работой, его ничто больше не интересовало, он отгораживался от внешнего мира и полностью концентрировал свое внимание на картине, для него существовали только краски и формы.

Многие великие мастера работали таким же образом в состоянии почти наркотического опьянения, которое заставляло их забывать о голоде и жажде. При этом они обычно мучились и страдали и лишь иногда, крайне редко испытывали состояние

Он снова писал портрет Ильке. Каждой новой картиной пытался воскресить в памяти ее образ, свой дом и свою жизнь. И с каждой новой картиной убеждался, что это ему опять не удалось. Иногда, рисуя ее волосы, он не мог вспомнить, каким цветом они отливали в лучах солнца. Нередко случалось, что забывал оттенок ее кожи.

Тогда от разочарования и ярости он начинал крушить обстановку в своей студии. После такой вспышки гнева падал обессиленный на пол и не мог без посторонней помощи встать. Каждый раз Юдит находила его в таком состоянии. Она помогала ему встать, осторожно вела в дом, укладывала на диван и укрывала шерстяным пледом. Потом пододвигала к дивану кресло и подсаживалась к нему.

Какое-то время она просто смотрела на него, потом брала с полки какую-нибудь книгу. Рубен прислушивался к шелесту перелистываемых страниц. Его глаза начинали слипаться, и он засыпал.

Юдит охраняла его сон. Она отгораживала его от внешней жизни, пока это было необходимо, ходила за продуктами, готовила и обедала вместе с ним. Очевидно, она считала его самым одиноким человеком в мире. Пожалуй, так оно и было. Одинокий. Всегда и везде один.

Картина снова не удавалась. Рубен бросил палитру и кисти на стол и энергично потер лицо руками. Сегодня он был явно не в форме. Юдит проводила оба выходных дня с родителями. Он слишком долго оставался один.

Одиночество могло стать настоящей мукой. Вероятно, оно могло даже погубить человека, если продолжалось достаточно долго. Возможно, сначала ты становишься таким, как Анна Хельмбах, меняешь одиночество дома на одиночество в пансионате для душевнобольных, а потом шаг за шагом теряешь контроль над собой. Пока одиночество окончательно не добьет тебя.

Он должен был что-нибудь поесть, хотя и не испытывал чувства голода. Рубен медленно побрел через сад в дом. Юдит появится только ближе к вечеру, после того как закончатся лекции в университете. Возможно, она захочет что-нибудь приготовить и поужинает вместе с ним. Временами он просил Юдит рассказать об учебе и охотно слушал ее. Рубен всегда хорошо чувствовал себя в ее обществе и с удовольствием смотрел на нее.

Каждый шаг давался ему с трудом. У него нестерпимо болели все кости. Видимо, так чувствует себя человек в старости. Рубен никогда не мог понять, почему большинство людей стремится прожить как можно дольше. Он лично не собирался становиться немощным, дряхлым стариком.

На кухне он сделал бутерброд и заварил чашку крепкого черного чая. С тарелкой и чашкой в руках он направился в столовую и сел за длинный обеденный стол. Здесь легко смогли бы разместиться двенадцать персон, и Рубен чувствовал себя за столом совершенно потерянным.

Цветы в вазе уже печально опустили головы. Их надо бы заменить свежими. Но даже это было выше его сил. Так бывало всегда, когда он работал над картиной. Он от всего отказывался, даже от сна. Повышенная нервная возбудимость положительно отражалась на его картинах. Краски на них становились такими насыщенными, что просто дух захватывало.

Однако его тело реагировало крайне болезненно. Рубен чувствовал себя разбитым и опустошенным. Глаза воспалились, губы потрескались. Ему хотелось поскорее лечь в кровать, но он знал, что не сможет заснуть.

Бутерброд показался Рубену совсем невкусным. Тем не менее он заставил себя съесть его. Ему нельзя было излишне ослаблять свой организм. Он должен был оставаться здоровым, так как у него появилась великая цель. Рубен мысленно прикинул, что предстояло сделать в ближайшие дни. Должны привезти мебель для нижних помещений, сначала для кухни, потом для остальных.

Для верхних комнат Рубен тоже нашел несколько красивых вещиц. Старинный книжный шкаф для жилой комнаты, расписной деревенский комод для столовой, простую, широкую кровать. Он уже провел одну ночь в доме и спал в новой кровати. Собственно говоря, он не собирался прикасаться к ней до первой ночи с Ильке, но потом ему подумалось, что таким образом он станет только ближе к ней.

Он уже все испробовал. Ходил на вечеринки, посещал театры, приводил домой девушек. Время от времени даже заводил любовные интрижки. Нельзя было сказать, что он не нравился женщинам, совсем наоборот. Они сами вешались на него. Но каждый раз ему чего-то не хватало. Или было слишком много. У одной полностью отсутствовало чувства юмора. Другая была тщеславна. Третья слишком громко смеялась.

Часто бывали просто нарушены пропорции. Женщина могла быть внешне очень привлекательной, но не понимала главного. Могла быть интеллигентной, но совершенно не разбиралась в живописи. На все это можно было закрыть глаза, подумал Рубен. Если бы не было Ильке.

Он встал, прошел на кухню и заварил себе еще одну чашку чаю. Когда Рубен бывал изнурен работой, он пил крепкий и сладкий чай. Казалось, что тепло разливалось по всем его членам и напряжение спадало, в то время как кофеин снова бодрил, а сахар придавал ему силы.

С чашкой в руках он подошел к окну и выглянул наружу.

Скульптуры, которые он установил то тут, то там в саду, покрылись от сырости зеленью. Эти обветренные фигуры придавали саду элегантный и таинственный вид. Он решил оставить их здесь. Они относились к завершенному периоду его жизни.

Рубен вернулся в студию и полной грудью вдохнул не сравнимый ни с чем запах красок и растворителей. Теперь уже осталось ждать совсем недолго, подумал он и взял в руки палитру и кисти. Еще совсем немного, и Ильке будет позировать ему в любое время, когда бы он этого ни захотел. Он улыбнулся, и от этого у него стало легко на душе.

Рубен был так увлечен своей работой, что не заметил ее. Некоторое время Юдит стояла у стены, разделяющей соседние участки, и наблюдала за ним. Он стоял в ярком свете ламп, и его порывистые движения свидетельствовали о том, что у него наступил приступ просветления. Так Юдит мысленно называла этот процесс. Когда у него случался такой приступ просветления, не имело никакого смысла заговаривать с ним, – он отвечал механически, сам не понимая смысла произносимых слов.

Уже целых два года она работала у Рубена. Эту работу никак нельзя было назвать простой. Рубен нуждался в ней все двадцать четыре часа в сутки. Устраиваясь

Он сразу понравился ей. Прежде всего его глуховатый, мягкий голос. От этого голоса у нее замирало сердце. И сегодня он продолжал так же гипнотически действовать на нее. При этом не имело никакого значения, что именно Рубен говорил. Ему достаточно было всего лишь откашляться или вполголоса напеть песенку, и Юдит тут же теряла голову.

С самого начала они решили обращаться друг к другу на ты. Ведь Рубен был не намного старше. На нее произвело очень большое впечатление, что в столь юные годы он был уже таким успешным художником. Его деньги и его самоуверенность вначале пугали ее. Но Рубен только подсмеивался над этим.

«Деньги! – Он презрительно скривил губы. – Деньги важны только по одной причине – они дарят тебе свободу. Ты можешь позволить себе все, можешь делать все, что захочешь. Ты можешь исполнить любую, самую заветную мечту».

При последних словах его лицо помрачнело. Но потом оно снова на миг озарилось улыбкой. Когда он улыбался, мир мгновенно преображался, становясь еще прекраснее.

В самом начале Юдит лишь убирала в доме. Но потом к этому стали добавляться все новые и новые обязанности. Теперь она занималась почтой Рубена, покупала для него продукты, готовила, отвечала на телефонные звонки, планировала его встречи. Так постепенно она стала для него незаменимой.

«Это Юдит, моя правая и левая рука», – так иногда представлял он ее своим знакомым.

В действительности так оно и было. Она стала его и правой и левой рукой. Вскоре он ни о чем больше не заботился, кроме как о своей живописи.

– Избавь меня от общения с людьми, – часто говорил он и уединялся в своей студии. Обычно на несколько часов, а иногда и на несколько дней.

Юдит старалась изо всех сил. И тем не менее никак не могла избавиться от чувства, что этого было недостаточно. Если он выглядел изнуренным, она винила в этом себя. Она должна была бы лучше позаботиться о нем, должна была бы уговорить его отдохнуть, должна была бы…

Неужели он не воспринимал ее как живого человека только потому, что ей никак не удавалось быть безупречной? Многие мужчины влюблялись в нее. У нее были длинные, светлые волосы, которые отливали серебром, когда на них падал свет. Ее кожа была светлой и ухоженной, а тело стройным и тренированным. Она проводила много времени в спортзале, для того чтобы… да, для чего?

Для того, чтобы Рубен обратил на нее внимание. Чтобы доказать ему, что она была не просто девочка, помогавшая ему организовать быт. Но он совершенно не замечал ее. В том смысле, что не видел в ней женщину. Он смотрел на нее так, как брат смотрит на сестру. В его взгляде было доверие, симпатия, близость, но не было того, что она так страстно желала, – вожделения.

Как бы тщательно Юдит ни одевалась, ничто не волновало его. Мини-юбки, облегающие брюки, прозрачные блузки, струящиеся ткани, она все испробовала, однако не могла тягаться сдевушкойна его картинах.

Когда она вот так стояла в саду и наблюдала за ним, что-то внутри нее сжалось, превратившись в крошечную, болезненную точку. Юдит обхватила себя руками за плечи. Семь градусов ниже нуля. На морозном воздухе из ее рта вырывалось белое облачко пара.

Рубена нельзя было оставить одного даже на каких-то два дня. Даже отсюда она заметила, как он исхудал. Он всегда быстро терял вес. Несколько дней без регулярного питания – и казалось, что его щеки уже ввалились. Юдит взяла себя в руки и быстрым шагом пересекла сад.

Он заметил ее, прежде чем она успела постучать, и открыл дверь.

– Ради всего святого, Юдит, ты же совершенно окоченела!

Он привлек ее к себе и начал растирать ей спину. Неожиданная близость доставила Юдит немало хлопот. Она почувствовала запах краски и скипидара, а также ощутила слабый аромат его кожи. Ее щека лежала у него на плече. Еще немножко вправо, и она смогла бы поцеловать его в шею и…

Юдит поспешила высвободиться из его объятий.

Рубен действительно выглядел плохо: бледный, переутомленный и похудевший. Его кожа приобрела под глазами голубовато-фиолетовый оттенок. Так бывало всегда, когда он слишком мало спал и плохо питался. Его левое веко нервно подергивалось. Видимо, он испытывал сильный стресс.

– Когда ты ел в последний раз? – спросила Юдит.

Рубен пожал плечами.

– Сегодня? Вчера?

Он не ответил, как всегда избегая смотреть ей в глаза. Тяжело вздохнув, Юдит обвела взглядом студию. Вдоль стен стоял целый ряд новых картин, почти готовых, на других были сделаны лишь первые наброски. Видимо, все эти два дня он работал без перерыва.

– А когда ты спал? – спросила она.

– Господи! Здесь что, трибунал инквизиции? Я съел бутерброд. И пил чай. Сегодня.

Рубен мог тут же наорать на нее, а в следующую минуту, чувствуя свою вину, униженно попросить у нее прощения. Юдит уже давно привыкла к этому. Тем не менее у нее иногда возникало чувство страха. Когда он терял самообладание, то становился сам не свой. Однажды он разбил в щепки стул о стену, в другой раз разгромил кухонный стол.

После этого он снова становился кротким, как послушный ребенок. Начинал подлизываться к ней своим нежным голосом, пытался обезоружить ее своей неотразимой улыбкой. Юдит была целиком и полностью в его власти. Слава богу, что он, кажется, не догадывался об этом.

Рубен почти ничего не знал о ней. Он никогда не интересовался другими людьми, даже во время доверительных бесед оставался на удивление безучастным. Как будто он был существом с другой планеты, снабженным вполне обычной человеческой оболочкой, однако совершенно пустой внутри.

– Что ты думаешь о чашке крепкого горячего чая и омлете с ветчиной и грибами?

Она знала, что на это он не скажет «нет». Его всегда можно было соблазнить как омлетом, так и крепким, сладким чаем. Кроме того, у него была нечистая совесть, так как он только что наорал на нее. Так что ему не удастся легко отделаться от нее.

– Отлично. – Он равнодушно кивнул и снова повернулся к мольберту.

Юдит не нужно было подходить к мольберту, чтобы узнать, что же он рисовал на этот раз. Девушку своей мечты, что же еще? Очаровательную и таинственную незнакомку, то погруженную в свои мысли, то шаловливую, иногда очень юную, а временами чувственную и соблазнительную. Но у него были и картины, на которых она

Порой Рубен изображал ее в искаженном виде, сдвигал черты лица, помещал глаз на лоб, губы на щеку, делал из нее получеловека-получудовище. Это были дни, когда он метался по дому вне себя от беспокойства, когда Юдит было запрещено заговаривать с ним, когда они проходили мимо друг друга как чужие.

Какое-то время Юдит испытывала чувство ревности. Она ненавидела эту девушку с огромными, мечтательными глазами. Но как она могла бороться с соперницей, которая неизменно оставалась бестелесной и существовала только на картинах Рубена? Что она могла ей противопоставить? Ничего.

Юдит вышла из студии и тихо прикрыла за собой дверь. Рубен изголодался, и она собиралась что-нибудь приготовить для него. Забота о нем позволяла ей быть ближе к нему. Довольно скромная близость, крошечный кусочек счастья, но в данный момент она не могла рассчитывать на большее.

Проходя по саду, Юдит еще раз обернулась. Рубен стоял у мольберта, слегка наклонившись вперед. Как и прежде. Казалось, будто их короткой встречи вообще не было.

Наконец-то снова один. Каждое произнесенное слово было для него как удар плетью, каждый взгляд невыносим. Он любил Юдит, но в такие моменты даже ее присутствие было трудно вынести. Он рисовал, не останавливаясь ни на секунду. Казалось, что пальцы Рубена двигались сами собой независимо от его мыслей. Словно они сами знали, какие линии должны нарисовать. Они сами принимали нужное положение, намечали световые пятна, создавали тени.

С картины на него смотрела Ильке. Рубен рассматривал ее волосы, которые казались, пожалуй, слишком пышными для ее узкого лица. Его охватило нестерпимое желание зарыться в них обеими руками. Он бросил палитру и кисти на стол. Вытянул руки вперед. И застыл в таком положении.

Рубен услышал мучительный стон и не сразу понял, что тот слетел с его собственных губ. В нем слышалось такое отчаяние и такая мука, что он испугался. Его руки все еще были вытянуты вперед, словно существовали отдельно от тела. Но там впереди не было волос, к которым они могли бы прикоснуться. Там был лишь влажный холст и ничего больше.

И крик, который затем услышал Рубен, видимо, вырвался из самой глубины его души, ведь здесь не было больше никого, кроме него самого. От охватившей его печали к горлу подкатился комок, причинявший ему нестерпимую боль. Рубен схватил холст, поднял его над головой и со всей силы швырнул в окно. Холст отскочил от стекла, упал на стол, опрокинул стаканы с краской и с шумом сполз на пол.

После этого наступила тишина. Тишина была такой абсолютной, что у Рубена зашумело в ушах. На оконном стекле отпечаталась яркая цветная полоса.

Рубен стоял посреди комнаты, хватая воздух широко открытым ртом. Вспышка ярости ничего не изменила в его отчаянии, она только лишила его последних сил. Он услышал, как Юдит позвала его к столу. Оставив все, как есть, Рубен вышел в темноту. Холод приятно остудил разгоряченную голову и быстро привел его в чувство. Время пришло. Он не мог больше ждать.

Глава 11

Я никак не могла выкинуть из головы то, что доверил мне Майк, я не могла даже просто держать это в себе. Мерли и я всегда доверяли друг другу свои девичьи тайны. Как опасно было нарушать это правило, мы уже однажды убедились на собственном горьком опыте.

Моя мать вернулась из своей командировки и собиралась навестить нас. По такому торжественному случаю Мерли испекла пирог. Она поставила его на кухонный стол и сейчас с гордостью поглядывала на него.

– Преклоняюсь! – сказала она, обращаясь ко мне. – Никогда не думала, что твоя мать выдержит целый день, не заключив своего цыпленочка в объятия.

На этот раз ее ирония прозвучала не так едко, как обычно. Мерли любила мою маму. Она считала, что та бывает временами слишком навязчивой, но все же не могла отказать ей в великодушии и терпимости. Еще больше Мерли любила мою бабушку, которая отвечала ей взаимностью, правда, встречались они довольно редко.

Пока мы ожидали прихода моей матери, я рассказала Мерли о своем разговоре с Майком. Она выковыряла изюминку из пирога и начала сосредоточенно жевать ее. По ее нахмуренному лбу я поняла, что она внимательно слушает меня.

– Ты можешь себе представить, – спросила я, когда Мерли справилась с изюминкой, – чтобы у кого-то была куча проблем, а самые близкие друзья абсолютно ничего не знали об этом?

Не успела я закончить фразу, как меня бросило в жар. А разве в случае с Каро все не было очень похожим? Если бы мы раньше поняли, в чем было дело…

– Когда Ильке будет готова поговорить об этом, она расскажет все Майку. Или нам.

– А если не расскажет?

– Тогда ничего не поделаешь. – Мерли выковыряла еще одну изюминку из пирога и задумчиво рассматривала ее. – Это решать ей.

Прозвучал звонок. Два раза. Коротко и энергично. С точностью до минуты. Я встала, подошла к входной двери и задумчиво нажала на зуммер. Мерли была права. Если мы не будем приставать к Ильке с вопросами, возможно, она сама все нам расскажет.

Легко, словно девочка, моя мать взбежала по лестнице. Она ни разу не остановилась, чтобы передохнуть, и совсем не запыхалась. Более того, она тихонько мурлыкала себе под нос какую-то веселую мелодию. Она была такой не всегда. Все дело заключалось в Тило. Это он сделал из нее счастливую женщину.

– Привет, моя дорогая. – Она крепко обняла меня, потом, немного отстранившись, внимательно оглядела.

– Как у тебя дела? – тихо спросила она.

– Отлично. – Я взяла у нее сумку, которая опять оказалась подозрительно тяжелой. Кажется, моя мама все еще боялась, что мы с Мерли можем умереть с голоду.

– Это я привезла из командировки, – сказала она. – Все местные деликатесы: сухая ветчина, домашний мармелад, свиной топленый жир, сок из бузины, свечи из пчелиного воска…

Внезапно она остановилась.

– Тебе нравится? – Я заметила, с какой гордостью показываю ей отремонтированную квартиру. Все здесь было частью моей собственной жизни. Мама не имела к этому никакого отношения. Я сама строила свою жизнь.

Видимо, такие же мысли промелькнули и у нее в голове, так как я заметила слезы у нее на глазах. Она отвернулась и стала, пожалуй, слишком пристально рассматривать картины на стенах. Но вскоре она снова овладела собой и повернулась ко мне:

– Как у вас стало светло и уютно.

Кофе уже дымился в чашках. Мерли разрезала пирог и положила

– Ну и?.. – спросила мама. – Каков он, ваш Майк? Разве его нет дома? Мне очень хотелось бы посмотреть на него.

– Он скоро придет, – сказала я. – Возможно, приведет с собой Ильке. Они оба наверняка понравятся тебе.

Мама кивнула. По ее лицу было видно, что поездка далась ей нелегко. Она была бледна, под глазами залегли заметные тени. По-настоящему мама хорошо чувствовала себя только дома перед компьютером, где могла придумывать свой собственный мир, вместо того, чтобы мириться с тем, который окружал ее в действительности.

– Как вы ладите друг с другом? – спросила она.

– Прекрасно! – сказал Майк. Он незаметно вошел и сейчас стоял, прислонившись к дверному косяку, на его волосах и плечах искрились крупные снежинки. Он улыбнулся и мгновенно завоевал сердце моей матери.

Она встала и протянула ему руку:

– Я мама Ютты. Дочь много рассказывала мне о вас.

Это была чистой воды ложь. Майк ухмыльнулся, подмигнул мне, оттолкнулся от двери и пожал ее руку.

– Я вам не помешал? – спросил он.

– Не говори ерунду. – Мерли не любила пустые фразы вежливости. – Бери чашку, наливай себе кофе и садись к столу.

– Моя подружка обожает вас, – сказал Майк моей матери. – Она прочла все ваши книги.

Для меня это была новость. По удивленному взгляду Мерли я поняла, что и она ничего об этом не знала. Разве не могла Ильке, как само собой разумеющееся, хотя бы раз упомянуть это в разговоре?

– Я тоже прочел два романа, – продолжал Майк. – «Гордая осанка» и «Фальшивые чувства». На самом деле я небольшой любитель детективов, но эти мне понравились.

– Это меня радует, – улыбнулась в ответ мама.

Я опасалась, что она позволит втянуть себя в разговор о ее творчестве, но мама продолжала рассматривать Майка, видимо пытаясь составить четкое представление о нем.

Сегодня он явно был не в форме, не такой остроумный и разговорчивый, как обычно. Может быть, поссорился с Ильке. Странно, что она не пришла вместе с ним.

– А где же Ильке? – спросила Мерли, словно подслушав мои мысли.

– Поехала навестить свою мать, – немногословно ответил Майк. – И, само собой разумеется, без меня. Знаете, – обратился Майк к моей маме, – она чертовски упряма. Это значительно усложняет совместную жизнь.

– Зато делает ее интереснее, – заметила мама. – Придает ей остроту.

– Может быть. – Майк кивнул как умудренный опытом старик. – Правда, за это приходится платить высокую цену.

– Но вы же платите ее. – Такое резкое вторжение в частную жизнь было совершенно несвойственно моей матери. Обычно она вела себя более сдержанно.

– Пожалуйста, обращайтесь ко мне на ты. – Майк встал. – Не обижайтесь, но я пойду прилягу.

Я обратила внимание, каким изнуренным он выглядел сегодня. Его плечи поникли, а руки бессильно опустились от усталости. В дверях Майк еще раз обернулся.

– Да, – произнес он устало. – Я заплачу любую цену.

– Вообще-то он не такой… не такой… – Я не знала, как описать его состояние.

– Не такой отчаявшийся? – Моя мама допила кофе. – Или вы просто не замечали этого раньше?

– Я так соскучилась по тебе. – Ильке наклонилась и поцеловала мать в щеку. На мгновение ей показалось, что та даже слегка прижалась к ней как бы в ответ на ее ласку. Но вероятно, это была всего лишь ее фантазия.

– На улице сегодня так холодно. А у тебя всегда тепло. – Ильке имела в виду не эту маленькую, слишком сильно натопленную комнату и не длинные коридоры с застоявшимся душным воздухом. Хотя Анна Хельмбах просто тихонько сидела в своей комнате, от нее исходило нечто умиротворяющее.

– Я рассказала Майку о тебе. Он очень хотел бы с тобой познакомиться.

Анна Хельмбах продолжала смотреть в окно. На улице по замерзшему газону прыгал дрозд.

– А ты хотела бы? Он такой… такой… тебе достаточно лишь посмотреть ему в глаза, и сразу поймешь, какой он особенный человек.

Ильке распаковала кулек с печеньем, которое принесла матери. Услышав хруст бумаги, Анна Хельмбах забеспокоилась. Однако не оторвала взгляд от окна.

– Посмотри. Шоколадные талеры. Я испекла их по одному из твоих рецептов.

Печенье было начинено желе из черной смородины, а сверху покрыто горьким шоколадом. Его аромат мгновенно наполнил комнату.

– Хочешь попробовать?

Ильке протянула матери кулек. Но Анна Хельмбах не обратила на него внимания. По пустой чашке, стоявшей на столе, и тарелке с крошками Ильке определила, что ее мать только что пила кофе с пирожным. Она снова закрыла кулек с печеньем и положила его на стол.

Сегодня на Анне Хельмбах были черные брюки и черный свитер. Вокруг шеи была повязана голубовато-зеленая шаль. Она всегда придавала большое значение одежде и сейчас не утратила хороший вкус. Чаще всего она одевалась сама. Ей нужно было только напомнить, иначе она забывала сделать это.

Черная бархатная лента, которая удерживала ее волосы на затылке, ослабла. Несколько прядей выбились из-под нее и упали на лицо Анны Хельмбах.

– Пригладить тебе волосы щеткой? – спросила Ильке. Она пошла в маленькую ванную, взяла массажную щетку и стала позади кресла, в котором сидела мама. Ильке осторожно развязала ленту. Анна Хельмбах вздохнула и закрыла глаза.

– Нам надо будет пойти к парикмахеру здесь на первом этаже и снова коротко подстричь тебя. Ты же всегда любила короткие прически. И за волосами станет намного легче ухаживать. Тебе нужно будет только вымыть их, и готово.

Анна Хельмбах запрокинула голову, открыла глаза и посмотрела на дочь. У Ильке перехватило дыхание. Однако потом она заметила, что мать смотрит сквозь нее, словно она и не стояла у нее за спиной.

– Не спеши, мама, – сказала она. – Никто тебя не торопит.

Ильке наклонилась и обняла худенькие плечи матери. Она стала укачивать ее, тихонько напевая детскую песенку, которую когда-то мама часто пела ей. Анна Хельмбах не противилась движениям. У нее изо рта потекла слюна и намочила рукав красной шерстяной кофты, которую сегодня надела Ильке.

Все было готово, все до последней мелочи предусмотрено. На фоне темнеющего неба дом возвышался как неприступная крепость. Рубен припарковался перед гаражом, который был выстроен как отдельный маленький домик, точная копия большого здания.

Идеальное место. Ближайшие дома находятся достаточно далеко. Никто не будет прятаться за гардинами и наблюдать за ним, никто не станет фиксировать, когда он приехал и уехал, никто ничего не услышит.

Входная дверь открылась с легким скрипом. Рубен решил, что обязательно смажет ее. Он не потерпит никакого изъяна.

Меркнущий свет придавал комнатам некую

Рубен любил сумерки. Он никогда не испытывал страха в лесу, в подвалах или амбарах. Животные, ведущие ночной образ жизни, очаровывали его: пауки, летучие мыши и кошки. Если бы он верил, то поклонялся бы богу тьмы. Но он не верил ни в каких богов. Только в себя самого.

Он еще раз прошелся по всем комнатам, чтобы проверить, не забыл ли что-нибудь. Оказалось, что нет. Все находилось на своих местах, он обо всем подумал, подготовил все, что было необходимо. Теперь ему осталось лишь упаковать несколько вещей и привезти их сюда.

Когда он ехал по проселочной дороге, на душе у него было необыкновенно легко и празднично. Он улыбнулся. Если бы отец мог видеть все это…

Компьютерная игра продолжалась ужасно долго. Они сидели в комнате Лео. Волнистый попугайчик беспокойно орал в своей клетке, реагируя таким образом на компьютерную стрельбу, близнецы обменивались едкими замечаниями, а Рена уже так близко придвинулась к Майку, что тот рисковал упасть со стула.

В конце концов Ильке выручила его. Она разрешила ему проводить ее на сеанс психотерапии («Только до двери, потом ты передаешь меня врачу, договорились?»). Не бог весть что, но это был лишь первый шаг. Майк ожидал, что скоро она скажет ему, почему проходит курс психотерапии.

Они шли пешком, взявшись за руки, и люди, которые попадались им навстречу, улыбались, как улыбаются, когда встречают влюбленную парочку. Сегодня Ильке была очень бледна. Недавно она призналась Майку, что ужасно боится этих лечебных сеансов. Ее рука была холодная как лед.

– Я постоянно задаюсь вопросом, у всех ли психотерапевтов такой пронизывающий взгляд, как у рентгеновской установки, – сказала она. – От них невозможно ничего утаить, по крайней мере надолго. Я боюсь, что Лара вытянет из меня все, что я так тщательно прячу в глубине души.

– Рассматривай это как шанс, – предложил Майк. – Если она хороший психотерапевт, то непременно тебе поможет.

– А разве она не может помочь мне, не копаясь в моих тайнах? – Ильке сняла шапочку, тряхнула головой, рассыпав волосы по плечам, и снова надела головной убор.

Майку захотелось поцеловать ее, но он сдержался.

– Разве не в этом заключается смысл психотерапии?

Все окна в симпатичном домике Лары Энглер были ярко освещены, как будто приглашали войти. Ильке и Майк остановились и словно зачарованные уставились на дверь.

– Пойдем. – Ильке потянула Майка за руку. – У нас есть еще немного времени.

Майк не возражал. Он был готов гулять с Ильке по улицам города хоть сто лет. Главное, чтобы они были вместе и чтобы ему не нужно было задаваться вопросом, где она находится в данный момент и что делает. Его не переставала мучить ревность. Временами ему даже казалось, что она сделалась еще сильнее. Столько вопросов вертелось у него на языке. Столько сомнений не давало ему покоя.

– Честно говоря, это тетя Мари направила меня сюда, – призналась Ильке. – Она постоянно заботится обо мне.

Славная тетя Мари, подумал Майк. Приглядывай за ней хорошенько.

– Разве это не нормально, что человек меняется, когда в автокатастрофе погибают его родители?

– Но ведь твоя мама жива.

Майк прикусил нижнюю губу. От досады за эти слова он был готов надавать себе пощечин.

– Тем не менее я потеряла ее.

Майк остановился. Он обхватил лицо Ильке ладонями. Кончик ее носа покраснел от мороза. Майк нежно поцеловал его. Он оказался холодным как сосулька.

– Расскажи мне о своей маме. Доверься мне.

– Ну конечно я доверяю тебе, Майк. – Ильке не стала избегать его взгляда. Она прижала озябшие ладони к его рукам и заглянула ему в глаза. – Но правду тяжело вынести.

– Я когда-нибудь ставил тебя в неловкое положение своими вопросами?

– Нет. – Она тихонько засмеялась. – Тогда я не была бы сейчас с тобой.

– Я вынесу правду, – заверил девушку Майк. – Чего я не могу вынести, так это твоего молчания. Я же хочу лучше узнать тебя, и не только с приятной стороны.

Ильке притянула к себе его голову и поцеловала в губы. Ее поцелуй имел привкус мяты и шоколада.

– Ты не знаешь, во что ввязываешься, – прошептала она. Ее глаза были совсем рядом. Ее дыхание обдавало теплом его лицо. – Существуют такие вещи, о которых я никогда не говорила. О них… невозможно говорить.

– В горе и в радости. – Майк усмехнулся. – Разве мы не клялись друг другу?

Ильке улыбнулась и покачала головой:

– Ты меня с кем-то спутал.

– Тогда давай сделаем это сейчас.

Ильке подарила ему еще один поцелуй. Долгий.

– Спасибо, Майк.

Он обнял Ильке и крепко прижал к себе. Он был бы счастлив, если бы мог никогда больше не выпускать ее из своих объятий.

– Ты придешь после сеанса психотерапии ко мне? – Майк сдернул шапочку с ее головы и стал нежно покусывать ушко.

Ильке не выдержала, засмеялась и склонила голову набок.

– Да, приду.

– И останешься на всю ночь?

– Да.

– И…

– Да.

Майк подхватил ее на руки, поднял и закрутил так сильно, что у них обоих закружилась голова. Потом он проводил ее до маленького желтого домика Лары Энглер. Он смотрел ей вслед, когда она шла по садовой дорожке. Видел, как она открыла дверь. Прежде чем войти в ярко освещенную прихожую, Ильке еще раз обернулась и помахала ему рукой.

Стоит глубокая ночь, когда Рубен будит ее. Он сидит на краю кровати и гладит ее руку. Из прихожей в комнату падает свет. Потом появляется тень. В проеме двери кто-то стоит. Полицейский. Он держит в руках фуражку.

Ильке сразу понимает, что с родителями что-то случилось. Она также понимает, что никогда не забудет этот момент. Не забудет полоску света, косо падающую на кровать, не забудет Рубена, как он сидит и смотрит на нее, не забудет чужого мужчину, который шепчется с кем-то в коридоре, и не забудет ощущение пустоты, которое наполнило ее душу.

Родители попали в автокатастрофу. Отец скончался на месте. Маму доставили в больницу.

Появляется домашний врач и делает Ильке укол успокоительного. Прежде чем заснуть, она видит фрау Липольдт, соседку, которая тихо беседует с полицейским.

На следующее утро фрау Липольдт все еще здесь. Она приготовила завтрак, но никто не прикасается к еде. Рубен бледен как мел. Его вырвало. Ильке слышала это даже в своей комнате. Она неподвижно сидит за столом и с безжалостной четкостью регистрирует все, что происходит вокруг нее.

Лицо фрау Липольдт покрыто

Идет дождь. Оконные стекла покрыты крупными и мелкими каплями. Собака лежит у двери, ведущей на террасу. Время от времени она поднимает голову и тихо скулит. Она понимает, что в доме случилась беда. Дикая серая кошка, которая обычно сидит на улице перед дверью и ждет, пока ее покормят, сегодня не пришла. Возможно, с ней тоже что-то случилось.

Ильке хочет встать, но ноги ее не слушаются. Она опирается о столешницу, почти теряет равновесие, и ее глаза неожиданно наполняются слезами. Она плачет и плачет, никак не может успокоиться.

Фрау Липольдт прижимает ее к груди. «Все хорошо, моя маленькая, все хорошо».

Но Ильке знает, что нет ничего хорошего и никогда уже больше не будет. Она чувствует себя просто ужасно, так как позволяет утешать себя, хотя плачет только из-за кошки.

– Ильке? Хотите стакан воды?

Это голос Лары. Он возвращает Ильке назад в эту красивую комнату, которая в царящем здесь полумраке, создаваемом множеством установленных повсюду светильников, приобрела совершенно другое очарование, совсем не такое, как при солнечном свете.

Ильке кивает. Возможно, стакан воды поможет ей снова разложить мысли по полочкам. Она не должна позволять прошлому так жестоко вторгаться в ее мысли. Это превращает ее саму в открытую книгу. Ильке не имеет ни малейшего представления о том, что она говорила во время таких фаз забытья.

– И только позднее я смогла оплакать родителей, – сказала она, когда Лара вновь уселась в кресло напротив.

– Ваша мама умерла в результате травм, полученных в автокатастрофе? – спросила Лара.

Как много она уже успела рассказать?

– Нет. Моя мама не умерла. Не умерла физически.

– Что вы хотите этим сказать?

– Она больше не принимает участия в жизни. Что-то в ней окончательно надломилось и умерло.

– Она живет в приюте?

Это прозвучало так страшно. Как смертный приговор, не подлежащий обжалованию. Поэтому Ильке и не хотела говорить об этом.

– Да! Она живет в приюте! И я навещаю ее так часто, как только могу! Но она не разговаривает со мной! И никто не знает, изменится ли ее состояние когда-нибудь в будущем! В приюте! И каждый день мне ее так не хватает! Потому что я не представляю, как должна стать взрослой без нее! Потому что она нужна мне! И я люблю ее! И не хочу, чтобы она умерла вместе с моим отцом! И все это я вообще не собиралась вам рассказывать!

Ильке кричала во весь голос. Она вскочила и металась по комнате. Наконец остановилась у письменного стола и посмотрела на Лару сквозь пелену слез, застилавших ей глаза.

Лара спокойно сидела и ждала. Чего она ждала, черт ее побери? Ждала, чтобы Ильке успокоилась? Или чтобы она продолжила свой рассказ и выложила ей остальные свои тайны?

– Этого вам придется долго ждать!

Ильке повернулась и направилась к двери. Лара пошла вслед за ней.

– Сегодня вы моя последняя пациентка, Ильке. Не хотите ли выпить со мной чашку чаю?

Чай! Как будто это была панацея от любой болезни. Да даже самый лучший чай в мире был не в силах помочь ей сейчас. Лара и понятия не имела, что творилось у нее в душе! Ильке сорвала с вешалки свою дубленку, распахнула дверь и выбежала на улицу. Не замедляя шага, надела дубленку. Она слышала, как Лара звала ее по имени, и чувствовала приятный холод, обдававший ее лицо.

Сейчас у Ильке было только одно желание – до тех пор бежать по улице, пока к ней снова не вернется способность ясно мыслить. А потом она пойдет к Майку. Ей не нужны слова утешения. Ей нужен Майк. Его тепло, его прикосновения.

– Майк, – пробормотала она. – Мой любимый Майк.

Глава 12

– Что случилось? – недовольно спросила Мерли.

Она стояла на коленях на полу и рисовала плакат для демонстрации общества защиты животных. Такая работа была для нее священной обязанностью, и она очень сердилась, когда ей мешали при этом. Она уже дошла до слова «Свобода» и успела посадить себе две красные кляксы – одну на щеку, другую на лоб.

– Я должна быть чертовски внимательной, чтобы четко написать буквы. И не могу работать в таких условиях, когда ты топаешь взад и вперед по кухне и постоянно вздыхаешь.

– Ильке все еще нет, – сказал Майк и сел за стол.

– Когда она собиралась прийти? – спросила Мерли тоном матери, которая едва сдерживается, чтобы не наорать на хнычущего молодого человека.

– Полчаса назад. – Майк начал раскачиваться на своем стуле в опасной близости от банки с красной краской.

Мерли отодвинула банку в сторону.

– Полчаса – это вообще ничего, Майк. Ведь Ильке постоянно опаздывает.

– Но у меня какое-то странное чувство.

А вот это Мерли не могла пропустить мимо ушей, так как именно она была у нас ответственной за странные чувства. Она осторожно положила кисточку на крышку банки с краской, поднялась с пола и вытерла руки о свои джинсы.

– Будешь кофе?

Майк кивнул. Кофеварка все еще была для него настоящей сенсацией. Иногда он пил кофе только потому, что ему доставляло удовольствие готовить его. Но сейчас этот процесс не привлекал его, и он продолжал сидеть за столом.

– Разве у Ильке не было сегодня сеанса психотерапии? – спросила Мерли.

– Да, был. Но обычно он заканчивается вовремя.

– Возможно, ты не так понял ее и она собиралась зайти куда-нибудь еще?

Мерли поставила чашки на стол и села сама. Затем подтянула ноги и обхватила колени руками. Ее толстые шерстяные носки, которые она охотно носила дома, были связаны из шерсти всех цветов радуги. Когда Мерли не занималась написанием транспарантов или плакатов, не помогала Клаудио в пиццерии, не совершала налет на какую-нибудь лабораторию, где мучили бедных животных, или не планировала совершить такой налет, она обычно вязала. Для нее это был хороший способ расслабиться.

– Нет, не собиралась. – Майк вспомнил, что Ильке ему обещала, и улыбнулся. Но тут же опять помрачнел.

Он нервно вскочил, при этом чуть было не опрокинул банку с красной краской, и снова посмотрел на часы.

– Я иду ее искать, – сказал он.

– А твой кофе?

– Я ничего не смогу проглотить, пока не буду уверен, что с Ильке все в порядке.

Мерли отпила один глоток, обожгла губы и негромко чертыхнулась.

– Хочешь, я пойду с тобой?

– Очень любезно с твоей стороны, Мерли, но это мое дело. Кроме того, хорошо, если кто-то останется дома, если Ильке… я хочу сказать, если мое странное чувство окажется всего лишь выдумкой и, как только я уйду, Ильке заявится сюда собственной персоной.

Он накинул куртку, забыв повязать шарф, и помчался вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки, распахнул входную дверь и выбежал на улицу.

Темнота давала Майку чувство безопасности, хотя он знал, что это ощущение обманчиво. Он быстро зашагал вперед. С каждым шагом его беспокойство возрастало. Когда Майк наконец снова увидел перед собой маленький желтый домик, он совсем запыхался и был не в состоянии нормально дышать. Его грудная клетка поднималась и опускалась с пугающей частотой.

«Позвони сначала ей домой, – сказал он себе. – Не ставь себя и Ильке в смешное положение, не веди себя как обманутый супруг, который шпионит за своей женой». Майк вытащил из кармана куртки мобильник и набрал домашний телефон тети Мари.

– Как так… – всполошилась она.

Майк тотчас пожалел о своем звонке.

– Она же после сеанса терапии сразу собиралась к тебе.

Было бы лучше, если бы он сначала спросил у психотерапевта! А теперь у Майка было такое чувство, что он разворошил осиное гнездо.

– Боже мой, какой ужас! Ведь с ней же ничего плохого не случилось?

– Не беспокойтесь, пожалуйста, – быстро сказал Майк. – Видимо, мы с ней разминулись и сейчас Ильке сидит вместе с Юттой и Мерли и ждет меня.

Тетя Мари с благодарностью ухватилась за соломинку, которую он ей протянул. Она даже позволила себе короткий смешок.

– Сообщи мне, когда увидишь ее.

– Конечно. Я сразу позвоню.

Майк спрятал мобильник в карман и попытался дыханием согреть озябшие пальцы. Он нервно пританцовывал на месте. Было чертовски холодно. Неподходящая погода для проявления чувств. Вероятно, слезинки сразу застывали бы на щеках и с легким звоном разбивались, падая на тротуар.

Он посмотрел на часы. Почти семь. Ильке сказала ему, что сегодня была у Лары последней пациенткой. Таким образом, свет в окнах ее дома должен был бы уже давно погаснуть. Или Лара Энглер работала сверхурочно? А может быть, Ильке засиделась у нее? Возможно, у них наступила такая сложная фаза сеанса психотерапии, которую нельзя было прерывать. Или же Ильке просто заболталась с врачом за чашкой чая?

Майк ненавидел неизвестность. Такая ситуация, как сегодня, сводила его с ума. Что делать? Позвонить в дверь и спросить, там ли Ильке? Не скомпрометирует ли он ее таким образом? Как заведенный он бегал взад и вперед на противоположной стороне улицы. Он решил подождать еще четверть часа и потом принять решение.

В кармане куртки Майк нашел смятую пачку сигарет. Уже после нескольких затяжек ему стало плохо. Он бросил сигарету в сточную канаву, понаблюдал, как поднималась вверх тонкая струйка дыма, и еще сильнее скомкал пачку в кармане.

Казалось, что четверть часа будет длиться вечно. Майк не стал ждать ни одной лишней секунды. Он быстро пересек улицу, открыл садовую калитку, прошел по дорожке к входной двери и нажал на кнопку звонка.

Лара Энглер выглядела точно такой, какой ее описала Ильке. Она напомнила ему упитанную девочку-подростка слишком большого роста с пышными формами и черными волосами. На ней было ярко-красное платье. На плечи Лара накинула широкий черный шарф, однако было крайне сомнительно, что она когда-нибудь могла мерзнуть.

– Я вас слушаю.

Очевидно, он помешал ей. Майк заметил нотки раздражения в ее голосе. Но он не собирался принимать это во внимание.

– Извините, – сказал он. – Ильке еще у вас?

– Кто вы? – Лара смерила его с ног до головы строгим взглядом. Видимо, она была сыта по горло встречами с дебоширами мужьями, когда ограждала от них своих пациенток.

– Майк Хендрикс. Я ее друг. Ильке собиралась после сеанса психотерапии прийти ко мне, но так и не появилась. Дома ее тоже нет, и я начинаю беспокоиться.

– Не хотите зайти на минутку?

Майк вошел в комнату, где проводились сеансы психотерапии, со странным чувством. С одной стороны, он был разочарован, что не нашел Ильке здесь, но, с другой стороны, ему показалось, что он ощущает ее недавнее присутствие в этой комнате. Возможно, виной тому был запах лаванды, который наполнял помещение. Этот аромат Ильке просто обожала. Лампа для ароматизации помещений горела в ее комнате почти постоянно. Лара Энглер и Майк остановились у письменного стола.

– Ильке очень разволновалась. Это произошло в самом конце сеанса. Она схватила дубленку и… Я бы сказала, что она сбежала сломя голову.

– Сбежала? От кого?

– От своих воспоминаний. – Лара плотнее закуталась в свой шарф. – И в какой-то степени от меня. Потому что именно я заставляла ее воскрешать в своей памяти эти воспоминания. – Она пожала плечами. – К сожалению, я не смогу рассказать вам ничего больше. Я связана профессиональным долгом сохранять тайны.

Майк и сам не хотел ничего больше слышать. Он повернулся и направился к выходу.

– Вы не помните, в каком направлении она побежала?

– Направо! – крикнула Лара Энглер ему вслед.

Улица будто вымерла. Было холодно и тихо. Майка била нервная дрожь. Он сделал глубокий вдох. Где, ради всего святого, он должен был начинать свои поиски?

Рубен не мог себе даже представить, что все пройдет так гладко. У него мурашки пробежали по спине, когда он понял, как ему повезло. Ведь все могло закончиться и неудачей.

В идеальном случае он мог бы заговорить с Ильке, а она посмотреть на него и снова в него влюбиться. В идеальном случае не потребовалось бы произносить ни одного слова. Однако Рубен предполагал, что идеальный случай ему не представится. Поэтому подготовился к тому, чтобы применить силу.

Ему самому это совсем не нравилось, но он просто не видел другого выхода. Ведь Ильке прожила вдали от него целых три года. Все это время она провела в семье тети Мари и дяди Кнута и была вынуждена выслушивать их нашептывания. Как бы сильно Рубен ни противился мысли о применении силы, тем не менее он выполнил все приготовления, необходимые для этого.

Сначала он боялся, что в самый последний момент ему придется отложить операцию. Ильке пришла на сеанс психотерапии не одна. Ее провожал этот юноша. Было совершенно очевидно, что она влюбилась в него. Рубен понял это, даже наблюдая за ними издали. Об этом говорило все ее поведение.

Рубен почувствовал, как его затопила волна ярости. Но он не должен давать волю чувствам. Надо держать себя в руках. Итак, он решил

Ильке скрылась в желтом домишке, а юноша ушел. Рубен снова успокоился. Он развернулся и подъехал как можно ближе к дому врача.

Он мысленно поздравил себя с тем, что взял напрокат совершенно новую, абсолютно надежную автомашину, просторный темно-синий «фольксваген»-вэн с тонированными стеклами. Страшно подумать, какую катастрофу могла бы вызвать малейшая техническая неисправность. У него за спиной в салоне все было тихо. Некоторые трудности доставила ему попытка влить в нее снотворное. Но сейчас оно подействовало, и Ильке крепко спала.

Рубен был уже почти готов к тому, что и на этот раз юноша сорвет его планы и встретит Ильке после завершения сеанса психотерапии. Несколько раз тщательно подготовленная операция срывалась в самый последний момент из-за какой-нибудь ничтожной мелочи. Сегодняшняя попытка была уже четвертой.

Напрягая все силы, Рубен сидел в машине и не отрываясь смотрел на часы. Он включил радио и попытался отвлечься. Но это не помогло. Он начал молить Бога, чтобы молодой человек не появился здесь снова.

И вдруг совсем неожиданно из дома выбежала Ильке, словно за ней гнались разъяренные фурии. На бегу она набросила на себя дубленку. Женщина-врач что-то крикнула ей вслед, но Ильке не остановилась.

Рубен подождал, пока дверь снова закрылась, потом запустил двигатель и медленно поехал за Ильке, соблюдая безопасную дистанцию. Он был рад, что уже стемнело и стало холодно. В такую погоду хороший хозяин не выгонит собаку на улицу.

Ильке замедлила шаг и наконец остановилась у невысокой изгороди. Она наклонилась вперед, чтобы перевести дух. Этого момента Рубен ждал все эти годы.

Она была так занята собой, что не услышала, как подъехала машина. Рубен затормозил, внимательно осмотрелся и вышел из машины. Ильке узнала его с первого взгляда, еще до того, как на его лицо упал свет уличного фонаря.

Всего лишь на миг Рубен испытал радость от того, что наконец-то снова так близко видел Ильке. Он поднял обе руки в жесте беззащитности, который должен был успокоить ее. Однако она не поддалась на эту уловку. Ее поза свидетельствовала о том, что она собиралась бежать.

Она не доверяла ему!

Вокруг не было ни души. Ни одна машина не проезжала мимо. Лишь пожелтевший осенний листок с шуршанием скользил по тротуару.

– Я хотел бы только поговорить с тобой, – сказал Рубен, не спуская с нее глаз. Одновременно он старался следить за ситуацией на дороге. И прежде чем Ильке успела сделать вдох, он схватил ее, зажал ей рот и понес к машине.

Она вырывалась и лягалась. Ее сдавленные крики напоминали ему повизгивание поросенка. Рубен локтем открыл дверцу багажника и, не разжимая рук, вместе с Ильке упал внутрь. Он заранее постелил на пол несколько одеял, чтобы Ильке не поранилась. Он прикрыл дверь изнутри, прислонился к спинкам сидений, крепко прижимая Ильке к себе, и нащупал правой рукой маленькую бутылочку со снотворным.

Ильке поспешила воспользоваться тем, что он ослабил свой захват. Она закричала и укусила его за руку. Рубен чертыхнулся, еще крепче обхватил ее и прижал левой ногой ее ноги к полу. Она сопротивлялась с невероятной силой.

– Отпусти меня! – кричала она. – Отпусти!

Ильке не звала на помощь, это вызвало у него уважение. Очевидно, она считала, что это касается только их двоих. Она кипела от ярости, но не испытывала чувства страха.

Страх пришел к ней, когда он попытался влить ей в рот усыпляющее средство. Рубен догадался об этом по ее широко раскрытым глазам. Он увидел, как ярость превратилась в панический ужас.

Он не разговаривал с ней. В этой ситуации слова не имели смысла. Он должен был действовать быстро, чтобы никто не обратил на них внимания и не смог позже вспомнить об этом. Часть снотворного вылилась из бутылочки во время борьбы, но это не имело никакого значения. Он учел это при подготовке.

Рубен крепко удерживал Ильке в руках, пока ее голова не склонилась набок, а тело не расслабилось и не стало невероятно тяжелым. Он осторожно опустил ее на пол и склонился над ней. В ее глазах он прочел осознание того, что она проиграла. Потом Ильке уснула.

У него не было времени на сантименты, хотя его страстным желанием было поцеловать ее. Он заклеил ей рот скотчем, крепко связал руки и ноги. По его расчетам, она должна была спать в течение нескольких часов, но лучше было перестраховаться.

Потом он устроил ее поудобнее, укутал в одеяло, вылез из машины и сел за руль. Он был начеку и ощущал в себе необыкновенный прилив сил.

Только на автобане он более или менее успокоился и почувствовал себя в безопасности. Теперь ему оставалось выполнить последний трюк – незаметно доставить Ильке в дом.

Постепенно до него дошло, что он совершил. Он исполнил свою мечту. Сжег все мосты и начал новую жизнь. Проезжая часть дороги стала расплываться у него перед глазами. Словно он ехал по дну аквариума. Но картина была обманчива. Он вырвался из закрытого пространства. Он был свободен. Свободен делать все, что хотел.

– Майк, – осторожно сказала я, – ты не должен так волноваться. Для этого нет абсолютно никакой причины.

– Никакой причины?

Он метался взад и вперед между окном и дверью.

– Ну и нервы у тебя! Сейчас десять часов вечера! На улице темно хоть глаз выколи и собачий холод! И ты говоришь, что нет никакой причины?

– Она может быть у одной из своих подруг, – пришла мне на помощь Мерли.

Майк пренебрежительно фыркнул. Он битый час провисел на телефоне и обзвонил всех, кто хоть когда-нибудь пересекался с Ильке. Никто ничего не слышал о ней.

– Прекрасно, у подруги ее нет, но, возможно…

– У друга? – Майк упал на диван. Он даже не притронулся к своей тарелке, хотя мы специально готовили для него. – Ты же сама в это не веришь, или я ошибаюсь?

Мерли покачала головой. Ильке и Майк представляли собой одно целое. Сколько бы проблем ни было в их отношениях, но они любили друг друга. Это сразу бросалось в глаза, стоило увидеть их вместе. Другой парень? Да никогда. За это мы обе были готовы отдать голову на отсечение.

Мы не знали, что же нам делать дальше. Мы обыскали все окрестности и обзвонили все больницы. Все оказалось напрасным. Нигде ни малейшего следа Ильке.

– Но ведь не может же человек вот так бесследно исчезнуть, – сказал Майк. – Это просто невозможно.

Мы с Мерли обменялись быстрыми взглядами. К сожалению, мы знали, что

Тетя Ильке уже побывала в полиции, но полицейские отправили ее домой. По их словам, Ильке уже не ребенок, а для молодых людей было вполне обычным делом ночевать где-нибудь еще, а не дома. Они посоветовали тете Мари успокоиться и подождать до утра, тогда, возможно, проблема решится сама собой.

Итак, нам оставалось только надеяться и ждать. Мы почти не разговаривали, пили кофе чашку за чашкой и ломали голову. Мой взгляд случайно встретился со взглядом Мерли, и она тут же отвела его в сторону, словно ее поймали на месте преступления. Мы обе думали о событиях прошлого лета, когда Каро вот так же не вернулась домой. Но мы не решались высказать это вслух. Только не это, молилась я про себя. Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы нам не пришлось пережить весь этот ужас еще раз.

Мерли встала, вышла из кухни и вскоре вернулась со смущенной улыбкой на губах.

– Я после тех событий сохранила ее у себя, – сказала она и положила на стол хорошо мне известную визитную карточку. – На всякий случай.

А почему бы и нет? Комиссар отнесется к нашим опасениям гораздо серьезнее, чем какой-то полицейский, дежуривший сегодня в каком-то полицейском участке. Я принесла телефон. Майк рассеянно вертел визитку в руках. Мыслями он снова был где-то далеко.

Сначала Ильке ощутила страшную головную боль, которая сжимала ее череп, как слишком тесный шлем. Она застонала и прижала ладони к вискам. Только после этого к ней вернулись смутные воспоминания. Она открыла глаза и попыталась встать.

Резкая боль заставила ее тихонько вскрикнуть. Она ощутила также приступ тошноты. Но прежде всего ее охватил страх. Ильке прислонилась к стене. Что же с ней случилось?

Она выбежала из дома Лары. Остановилась машина. Из нее вышел мужчина.

Рубен!

Это он затащил ее в машину и что-то влил в рот. Жидкость имела отвратительный вкус. Она до сих пор ощущала этот горький привкус во рту. С этого момента она ничего больше не помнила. Она не знала, как попала сюда и где теперь находилась.

Ильке медленно обвела взглядом комнату. Кровать, на которой она сидела, шкаф с матовыми стеклами, старомодный, маленький секретер, какой был раньше у ее матери. Кресло, обтянутое синей материей, на спинке которого лежал белый купальный халат, как бы приглашающий надеть его.

Ильке в ужасе осмотрела себя и с облегчением перевела дух. На ней все еще была ее собственная одежда. Рубен лишь положил ее на кровать и прикрыл шерстяным пледом. Она прислушалась. Стояла такая тишина, что она слышала, как кровь стучит у нее в висках. Ильке почувствовала, что у нее на глаза навернулись слезы.

– Боже милосердный, – прошептала она, – сделай так, чтобы это был сон!

Для того чтобы окончательно не поддаться панике, Ильке продолжила осмотр помещения, в котором находилась. Два маленьких окна довольно высоко, под самым потолком, закрытые железными решетками в форме вьющихся растений. Светлые жалюзи, которые сейчас были опущены. На полу красно-синий пушистый ковер. На стенах абстрактные картины. На секретере современная лампа, заливающая комнату приятным мягким светом.

Все казалось мирным и совершенно безобидным, однако это было далеко не так. В голове у Ильке царило смятение. Что же вознамерился сделать с ней Рубен? Зачем привез ее сюда? Неужели только для того, чтобы просто поговорить? Чтобы заставить ее выслушать его?

Они сидят в своем потайном месте. Осенний ветер свистит и завывает в трубе камина. По крыше барабанит дождь. Холодно. Ильке надела толстый пуховик, хотя он предназначен для зимы.

Кажется, что Рубен совсем не мерзнет. Он никогда не мерзнет. Ильке восхищается им. Он уже бреется. Он наверняка спасет ее, если случится какое-нибудь несчастье. И после не будет хвастать этим. Совсем как герои в кино.

Рубен раскрывает перочинный нож. Лезвие сверкает как серебро. Он проводит большим пальцем по режущей кромке.

– Хочешь до скончания века быть вместе со мной?

Ильке пугается. Она не допускает даже мысли о жизни без Рубена. Она широко раскрывает глаза. Только не плакать! Рубен не любит, когда она плачет. Он говорит, что это делает ее уродливой и глупой.

До скончания века. Она кивает.

– Тогда мы должны стать кровными братьями.

– А как? Я же и так твоя сестра.

Она не может смотреть на кровь, ей сразу становится плохо. Ее пугает решимость Рубена. Когда у него между бровями возникает эта складка, нужно быть осторожной. Он может вспылить по малейшему поводу.

– Так принято говорить. Это возможно и между братом и сестрой.

Брат и сестра. Гензель и Гретель. Старуха, которая сжигает их в печи.

– Маленький надрез, – говорит Рубен и играючи проводит острием ниже большого пальца левой руки, – вот здесь. Всего лишь маленькая царапина. А потом мы смешаем нашу кровь и выпьем ее.

– Для этого надо, чтобы вытекло много крови.

– Не обязательно пить. – Рубен начинает терять терпение. Вены у него на висках набухают. – Мы просто слижем ее.

Только не плакать. Тогда Рубен придет в ярость. Но ведь она так боится ножа.

– Ты можешь не смотреть. Это произойдет очень быстро. Ты почти ничего не почувствуешь.

Дурацкие слезы все-таки бегут по щекам. Ильке пытается сдуть их.

– Если ты будешь реветь, мы можем тотчас забыть обо всем.

– Да я совсем даже не реву.

– Иди сюда. Прислонись ко мне, тогда все быстро закончится.

Ильке прячет свое лицо у него на плече. Она закрывает глаза. Потом вскрикивает.

– Тсс! Хочешь, чтобы мама нашла нас здесь?

Ильке обхватывает свою левую ладонь. Кровь стекает в рукав, оставляя после себя безобразный след. У нее темнеет в глазах.

– Бедняжка! – Рубен трясет ее. – Ты должна дышать!

Она послушно делает вдох. Это немного помогает.

Рубен вонзает нож в свою руку и прижимает ее к руке Ильке. Потом он слизывает кровь с ее раны. Его язык ласкает ее кожу, двигается вдоль руки, стирает красный след.

– А теперь ты.

Он протягивает ей свою ладонь, перепачканную кровью. Ильке давится, закрывает глаза и отворачивается. Рубен хватает ее за шею, крепко держит и прижимает свою ладонь к ее рту.

Она чувствует на языке металлический привкус. Заставляет себя проглотить.

Рубен ослабляет хватку. Он наклоняется к ней и целует.

– Ты и я, – говорит

– Ты и я, – говорит Ильке. – До скончания века.

Они продолжают сидеть, тесно прижавшись друг к другу, и смотрят на маленькое чердачное окно, по которому барабанит дождь. Тошнота, которую испытывала Ильке, уступает место чувству защищенности.

Рубен зарывается лицом в ее волосы. Она чувствует тепло его дыхания.

– Теперь ты принадлежишь мне, – шепчет он. – Никто никогда нас не разлучит.

– А если разлучит? – испуганно спрашивает Ильке.

– Тогда я верну тебя назад, – говорит Рубен. – А если понадобится, то убью его.

Она не забыла это. Лишь спрятала глубоко у себя в сердце. И вот оно случилось. Он вернул ее себе.

– Майк, – упавшим голосом прошептала она. Но потом оцепенела от ужаса. А что, если Майк искал ее? Если он стал Рубену поперек дороги?

«А если понадобится, то убью его».

– Оставайся там, где ты есть! – взмолилась она. – Не ищи меня!

В этот момент она что-то услышала. Какой-то приглушенный шум, потом негромкое бренчание, дребезжание, приближающиеся шаги. Ильке быстро легла, лицом к стене, и натянула плед до подбородка.

Рубен.

Она почувствовала его присутствие даже через закрытую дверь. Он стоял там и прислушивался.

Ильке лежала совершенно неподвижно, затаив дыхание, а ее сердце колотилось так, словно хотело выскочить из груди. Если Рубен подумает, что она все еще спит, то он, возможно, уйдет.

А потом?

Глава 13

В голосе Ютты слышалось отчаяние, но Берт Мельциг постарался сохранить хладнокровие. Он знал, что эта хрупкая с виду девушка обладала удивительным самообладанием. Он внимательно слушал ее, не перебивая.

– Значит, сотрудник полиции отослал тетю Ильке домой и посоветовал подождать до утра, – подытожил Берт.

И правильно сделал, подумал он. Из своего собственного опыта он знал, что многие из таких якобы пропавших молодых людей на следующий день после хорошей попойки снова появлялись у себя дома. Случалось, что они пропадали даже на несколько дней, желая повидать свет. Не было никакой причины сразу впадать в панику и поднимать на ноги весь полицейский аппарат.

Тем не менее он сразу насторожился. Где-то в глубине души у него прозвучал тревожный звоночек.

Тетя пропавшей девушки была ее опекуном. Это грозило определенными осложнениями. Берт с тоской посмотрел на бутылку бордо, которую он только что открыл. Очевидно, ей придется подождать своей очереди. Как и Марго, которая недавно вернулась со дня рождения подруги и сгорала от нетерпения поделиться с ним последними новостями.

– Хорошо, – сказал он. – Дайте мне двадцать минут.

Марго сразу помрачнела.

– Сожалею, дорогая. – Он чмокнул ее в щеку. – Но мне надо уехать по срочному делу.

– Ты знаешь, который час?

Когда Марго злилась, ее голос звучал выше, чем обычно. Еще немного, и она начнет ругаться. Как базарная баба, устало подумал Берт. Куда делась та милая девушка, в которую он когда-то влюбился? Марго укоризненно показала на наручные часы, как будто боялась, что ее слова прозвучали недостаточно веско.

– Ты же помнишь Ютту Вайнгертнер? – Он много рассказывал жене о том деле. – Вполне возможно, что опять пропала девушка.

– Опять? Одна из ее подруг?

Берт не собирался вдаваться в подробности. Он хотел поскорее поговорить с Юттой и Мерли, чтобы пораньше вернуться домой и хоть часть вечера провести за бокалом хорошего вина.

– Не совсем, – сказал он. – Правда, из ее ближайшего окружения.

– Очень странно.

– В жизни бывают такие случайности, очень редко, но бывают.

– А это не может потерпеть до завтра?

– В прошлый раз я сам предложил ей звонить мне в любое время, когда понадобится моя помощь. Не мог же я сказать, чтобы она звонила только в рабочее время.

С обиженным видом Марго ушла в другую комнату. Тяжело вздохнув, Берт надел пальто. Он знал, что сейчас лучше было оставить ее в покое. Может быть, она успокоится, пока его не будет, а возможно, что и нет. После стольких совместно прожитых лет он все еще не мог точно предсказать, как она поведет себя в той или иной ситуации.

Дорога заняла менее десяти минут. На улицах почти не было машин. Как будто всем уже порядком надоел зимний холод и они решили остаться дома. Берт припарковался прямо перед домом, где жили девушки, поспешил к входу и позвонил в дверь.

Сумеречный свет на лестничной клетке подействовал на него удручающе, как и надписи на обшарпанных стенах. Стертые ступени лестницы ужасно скрипели. На подоконниках между этажами печально поникли высохшие комнатные растения.

Берт старался не смотреть на них. Он протиснулся между стоявшими в беспорядке детскими колясками и самокатами и в душе порадовался, что период подобной жизни остался у него далеко позади.

Ютта уже ждала у открытой настежь двери. Она провела его в кухню, где Мерли готовила кофе. Долговязый молодой человек высыпал печенье в небольшую вазу.

– Это Майк, – представила его Ютта. – Хендрикс, – быстро добавила она, когда поняла, что Берт ничего не знал о новом жильце.

Молодой человек посмотрел на него таким умоляющим взглядом, что Берту не оставалось ничего иного, как сразу проникнуться к нему симпатией. Берт снял пальто, и Майк тотчас отнес его на вешалку в прихожую.

Мерли принесла кофе, все уселись за стол, и Берт положил перед собой записную книжку и шариковую ручку.

– В таком случае начинайте, – предложил он.

– Я действительно хочу только поговорить с тобой, – сказал Рубен и закрыл за собой дверь.

Ильке сидела на кровати, закутавшись в шерстяной плед, как будто замерзла, хотя в комнате было достаточно тепло.

– Почему я здесь?

Она сбросила плед, одернула свитер и выпрямилась. Словно хотела избавиться от балласта, чтобы быстро вскочить, если понадобится. У нее был довольно жалкий вид: от пролитого снотворного волосы слиплись, кожа казалась тусклой и нездоровой.

– Ты такая недоверчивая. – Рубен остался стоять у двери, чтобы не испугать ее.

– Это тебя удивляет?

Рубен не ответил на ее вопрос. Он не собирался спорить. Он хотел насладиться радостью от осознания того, что все самое трудное оказалось позади.

– Ты же знаешь, что всегда можешь доверять мне, – упрекнул он ее. – Я никогда не сделаю тебе больно.

– А это что такое? – Ильке показала Рубену запястья, на которых после скотча остались красные полосы.

– Без этого, к сожалению, нельзя было обойтись.

Рубен осторожно приблизился к ней на один шаг. Ильке тотчас вскочила и прижалась спиной к стене. Такая реакция глубоко потрясла его. Он представлял себе их первую встречу совершенно иначе.

– Покажи мне руки, – примирительным тоном попросил он. – Я помогу тебе.

Ильке

– Нет, – прошептала она. – Пожалуйста… нет.

Голова Ильке опустилась на грудь. Рубен медленно подошел к ней и с трудом поставил на ноги. Тяжело дыша, он подтащил Ильке к кровати. Она тихонько стонала. Этот звук резкой болью отдавался у него в висках.

Он взял немного противовоспалительного крема и смазал им запястья Ильке. Заботливо укрыл ее пледом. Она не сопротивлялась и уже снова почти заснула. Рубен поцеловал ее в лоб, вышел из комнаты и запер за собой дверь. Он решил не гасить свет, чтобы ночью она не испугалась темноты.

По пути наверх его подавленное настроение несколько улучшилось. Он не должен был слишком торопиться, надо постоянно помнить об этом. Время терпит. Ведь у них впереди целая жизнь.

Лунный свет падал в комнату, придавая мебели совсем другой вид. Я рассматривала тени на полу и на стенах, чтобы не видеть холодный блеск лунных бликов на знакомых предметах.

Мне не спалось.

Комиссар внимательно выслушал нас, делая какие-то пометки. Я никак не могла вспомнить, была ли у него уже тогда, прошлым летом, эта маленькая черная записная книжка с красными уголками.

– Почему вы все записываете? – спросила Мерли, не стараясь скрыть свою озабоченность. – Вы считаете, что Ильке…

От ее первоначальной недоверчивости не осталось и следа. Для легавого, призналась она мне, комиссар был в полном порядке. Он быстро завоевал ее уважение. Далеко не каждый мог сказать такое о себе, и особенно человек такой профессии.

– Чисто профессиональная привычка, – улыбнулся комиссар. – То, что я записал, запоминается лучше. Это совершенно ничего не значит.

Майк рассказал про Ильке. Ему удалось несколькими предложениями создать ясное представление о ней. Но это далось ему нелегко. У него то и дело пропадал голос.

Особенно заинтересовал комиссара курс психотерапии, который она проходила.

– Что за проблемы были у вашей подруги?

Его вопрос адресовался нам всем, но никто из нас не знал на него ответа. Брови комиссара удивленно поползли вверх, но всего лишь на мгновение, потом его лицо снова приняло деловое выражение.

– Она почти ничего не рассказывает о себе, – признался Майк и сообщил комиссару о матери Ильке.

– Мы сами только недавно узнали, что она жива. Из рассказов Ильке у нас сложилось впечатление, что ее родители, оба, погибли в автокатастрофе три года тому назад.

– И тетя Ильке, эта фрау… – комиссар заглянул в свои записи, – эта фрау Тешнер взяла тогда девушку к себе?

Майк кивнул.

– Какие у Ильке с ней отношения?

– Довольно хорошие. Тетя многое позволяет ей.

– Например?

– Она может ночевать здесь, когда захочет, может проводить столько времени со мной, сколько ей самой хочется.

Прежде чем задать следующий вопрос, комиссар задумчиво нахмурил лоб.

– Что вы можете сказать мне о ваших отношениях?

Майк покраснел. Опустив голову, он уставился на свои руки.

– Я не хотел бы слишком глубоко лезть в ваши отношения, – сказал комиссар. – Вы можете не отвечать на мой вопрос. Это не допрос.

– Тут есть одна проблема, – сказал Майк, не поднимая глаз. – Мы уже три года вместе, но еще… еще ни разу не занимались любовью.

Комиссар ждал. Он не торопил Майка.

– Наши… ласки всегда продолжаются до определенного момента, потом ее охватывает паника.

– Паника?

– Полнейшая. Она может среди ночи выбежать на улицу в темноту. В такие минуты мне нельзя даже прикасаться к ней. Она сразу начинает дрожать всем телом и кричать.

– Вы пытались поговорить с ней на эту тему?

Только теперь Майк поднял голову и посмотрел на комиссара:

– А вы как думаете? Конечно пытался, но она не отвечает ни на один вопрос. Понимаете, Ильке вся состоит из тайн. Время от времени она как будто приподнимает вуаль и показывает какую-то частицу себя, но вслед за этим сразу же появляется новая завеса, которая скрывает следующую тайну. – Майк скривил рот. – Но я не слишком далеко продвинулся, иначе, возможно, знал бы, где она находится сейчас.

Комиссар задал еще несколько вопросов, однако наши ответы не очень-то помогли ему. Наконец он встал и спрятал записную книжку в карман.

– Я займусь этим делом, – успокоил он нас. – А вы прекращайте хандрить. Постарайтесь отвлечься. Возможно, уже завтра все прояснится.

Майк благодарно пожал комиссару руку. Его щеки снова немного порозовели. Уверенность комиссара вселила в него надежду.

«Почему она не подействовала на меня таким же образом? Почему я не сплю и у меня перед глазами всплывают картины, как Ильке блуждает в темноте и холоде? Или как ее тело… Нет. Об этом нельзя даже думать. Нет смысла сходить сейчас с ума. Возможно, для исчезновения Ильке имелось совсем простое объяснение. – Я закуталась в одеяло и закрыла глаза. – Где была Ильке в эту минуту? Как она себя чувствовала? Все было бесполезно. Так я никогда не смогу заснуть».

* * *

Когда Ильке проснулась, уже наступило утро. Она смогла убедиться в этом, только взглянув на часы. Казалось, что в этой комнате время не существовало. Жалюзи все еще были опущены, что не позволяло определить, какое время суток снаружи. Если вообще существовало такое понятие, как «снаружи». Положение казалось настолько нереальным, что Ильке потеряла всякую уверенность в себе.

Может быть, следует попытаться поднять жалюзи? Или это вызовет такой шум, что Рубен услышит его?

Какая же здесь царит тишина. Как будто в мире не существует больше ничего, кроме этого помещения.

Ильке прислушалась. Потом медленно приподнялась и вытянула руки, ухватилась за шнур и осторожно потянула за него. Ничего не получилось. Очевидно, какой-то блокирующий механизм не позволял поднять жалюзи изнутри.

Расстроившись, Ильке опустила руки. Она встала с кровати и обошла комнату. При других обстоятельствах она не прошла бы мимо секретера. Возможно, присела бы, чтобы написать письмо. Или сочинить стихотворение.

Иногда она сочиняла стихи. Ильке еще никому не показывала их, даже Майку, хотя он, возможно, понял бы ее. И Ларе она ничего не сказала о стихах. Потому что работа Лары заключалась в том, чтобы разбирать каждую строчку в отдельности. Наверняка она посещала всякие умные семинары по этой теме. «Значение подсознания для сочинения стихотворения». Или наоборот.

В чем, собственно говоря, заключалось различие между понятиями «подсознательный» и «бессознательный»? Сейчас она охотно спросила бы об этом у Лары. Та должна знать такие вещи. В конце концов, она изучала психологию.

«Боже милостивый, – подумала Ильке. – Сделай так, чтобы я проснулась и все было по-прежнему». Но Господь никогда прежде не внимал ее мольбам. Почему же сейчас он должен был

Ильке очень хотелось принять душ. У нее было такое чувство, словно все тело покрывала грязь. Словно оно было осквернено. Руками Рубена. Пролившимся снотворным. Беспокойной ночью в мокрой от пота одежде.

Она многое отдала бы за возможность надеть чистое белье. Вдохнуть свежий воздух. Увидеть дневной свет. Сейчас было начало девятого. Светло ли уже на улице?

Она почувствовала, как ее вновь охватывает панический страх. Нельзя поддаваться ему. Ильке села на пол в позе лотоса и закрыла глаза. Йога всегда помогала ей в трудных жизненных ситуациях. Возможно, поможет и сейчас.

Ильке сосредоточилась на своем дыхании. Наполнила голову и тело покоем. Обуздала страхи и спрятала все посторонние мысли глубоко в душе. Она не должна оставаться в этой комнате. Она могла исчезнуть в самой себе. Уж там ей никто ничего не сделает.

Ночью Рубен несколько раз спускался вниз, чтобы посмотреть, как там Ильке. Она крепко спала, свернувшись калачиком. Он даже немного завидовал ее сну. Ему она отдавалась без страха и сомнений.

Для Рубена ночь пролетела незаметно. Он прилег на диван и задремал, готовый тотчас вскочить, если Ильке позовет его. Ему не нужно было много сна, обычно четырех часов вполне хватало.

Он разогрел булочки. Ильке любила, когда они были еще теплыми. На завтрак она обожала яйцо всмятку и свежий, только что выжатый апельсиновый сок. Все это она должна была получить. Она не должна ни в чем нуждаться.

Рубен купил посуду со старомодным орнаментом в виде цветов, похожую на ту, какая была у них в доме. Возможно, это успокоит Ильке. Разве она еще не поняла, что ее строптивость может только навредить ей?

– Она научится этому, – сказал он и поставил корзинку для хлеба и столовый прибор на поднос. – Ничего другого ей не остается.

Рубен уже привык разговаривать сам с собой. Виной тому было частое одиночество. Но теперь все изменится. Он не был больше одинок. Никогда больше ему не придется испытывать муки одиночества. Никогда больше.

Он завинтил крышку термоса и еще раз проверил, все ли предусмотрел. Булочки, масло, мед, мармелад, сыр, апельсиновый сок, яйцо, солонка, сахарница и кувшинчик с молоком. Отлично. Он поднял поднос, взял ключи и пошел вниз.

Ильке сидела на кровати и смотрела на него.

– Доброе утро, – сказал Рубен. – Как ты себя чувствуешь?

– Где я? – вопросом на вопрос ответила она.

– Дома. – Рубен твердо решил, что не даст ей себя спровоцировать. – Я приготовил тебе завтрак.

– Дома?

Рубен поставил поднос на секретер и пододвинул кресло.

– Пожалуйста, – предложил он. – Угощайся.

– Мне надо в туалет, – сказала Ильке.

– Я могу рассчитывать на то, что ты будешь вести себя разумно?

Ильке помедлила, потом кивнула. Рубен провел ее по коридору к ванной комнате. Он нажал на выключатель, который был установлен снаружи рядом с дверью.

– Я хотела бы при этом остаться одна, – заметила она.

– Ясно. – Рубен прислонился к стене и скрестил руки на груди. – Я подожду здесь.

– В замке нет ключа.

Он ничего не ответил. Не могла же она всерьез рассчитывать на то, что он вручит ей ключ. Тем самым он мог бы создать самому себе кучу проблем.

– Отлично, – тихо сказала она. – Отлично.

Ильке не торопилась, однако это совсем не раздражало его. Он три года ждал ее, каких-то несколько лишних минут не имели никакого значения.

– Ты можешь принять душ, – предложил он, после того как она вышла из ванной. – После завтрака. И переодеться.

– Переодеться? – Она бросила взгляд на свою одежду. – Каким образом? Ты не дал мне времени, чтобы собрать чемодан.

Ильке не утратила свойственную ей находчивость. Рубен улыбнулся:

– У тебя есть все необходимое. Я покажу тебе, когда ты справишься с завтраком.

Не говоря ни слова, Ильке вернулась вместе с ним в спальню, села за секретер и налила себе кофе. Она съела булочку, выпила апельсиновый сок, не забыла и про яйцо. Рубен смотрел, как она ела. Все было почти так, как прежде, только она не произнесла ни слова.

– Поговори со мной, – попросил он.

Она посмотрела на него. Ее лицо было ему хорошо знакомо. Но в глазах появилось выражение, которого он не знал.

– Рубен, – сказала она, – почему я здесь?

Майк ушел в школу, иначе он просто сошел бы с ума. Он так измучился, что просто не находил себе места. Тетя Ильке, фрау Тешнер, собиралась сегодня утром подать в полицию заявление об исчезновении племянницы. Это могла сделать только она как опекун. Это было ее дело, а не его.

Конечно, она так не сказала, но дала ему это понять. Майк совсем не обиделся на нее. В конце концов, она едва знала его. Ильке приводила его к себе домой и представляла членам своей семьи. В последнюю минуту перед уходом он перекинулся с тетей Мари парой слов, и это было все.

Майк протиснулся сквозь толчею на школьном дворе. Неожиданно он заметил, что здесь очень шумно. От криков у него даже заболели уши. Кто-то случайно толкнул его, и Майку захотелось ударить в ответ. Это испугало его. Он понял, что ему совсем не хочется идти на занятия. Но домой он тоже не хотел. Ему так захотелось снова стать пятилетним мальчиком и поверить в чудо.

Преступления случались не только в новостях, Ютта и Мерли убедились в этом на собственном опыте. Со вчерашнего дня в их квартире поселился страх. Им были пропитаны стены, и это сразу чувствовалось, стоило только войти в квартиру. Как стойкий запах, он приставал к одежде. От него невозможно было избавиться, как бы ты ни старался.

Они все передвигались как во сне. Казалось, что каждое слово имеет второе, скрытое значение, все мысли были только об Ильке.

– Майк! Подожди!

От группы девушек отделилась Чарли. В душе Майка сразу вспыхнула искра надежды.

– Я хотела только спросить, есть ли какие-нибудь новости.

Искра погасла.

Чарли беззаботно жевала резинку, и Майк почти ненавидел ее за это. Как могла она спокойно стоять тут и жевать резинку, вместо того чтобы сходить с ума от тревоги за свою подругу? Вчера он разговаривал с Чарли по телефону и с разочарованием понял, что она знала Ильке еще хуже, чем он сам.

– Нет, – раздраженно ответил он.

– Плохо, когда такие вещи происходят с кем-то из твоих ближайших друзей, – посочувствовала она. – Вдруг пропадает человек. Обычно о таком читаешь только в газетах.

Раньше ему не бросалось в глаза, какая пустышка эта Чарли. Майк пристально посмотрел на нее. Под его

– Смотри не подавись своей жалкой заботой, – сказал Майк.

В водянистых голубых глазах Чарли появилось удивленное выражение. На мгновение она даже перестала жевать.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Сама подумай об этом.

Майк повернулся и, не обращая на нее никакого внимания, пошел прочь. Вся эта школьная суета не имела теперь к нему никакого отношения. Он снова вернется в школу только тогда, когда будет знать, что случилось с Ильке.

Глава 14

Имке пыталась сохранить самообладание. Она никак не могла поверить в то, что услышала. Расширившимися от ужаса глазами она уставилась на телефонный аппарат. Голос Ютты, такой детский и близкий, продолжал звучать у нее в ушах. Имке хотелось тотчас помчаться к дочери, но она сдержалась.

– Отпусти Ютту, – сказал Тило. – Иначе ты совсем потеряешь ее.

Конечно, он был прав. Но как заставить чувства подчиняться разуму?

Ильке пропала. Одна-единственная фраза – и самые худшие опасения снова сбылись. Кошмар повторяется, и ее дочь опять находится в самой гуще опасных событий.

Разумеется, это еще ничего не значило. Молодые девушки часто совершают безрассудные поступки. Может быть, Ильке поехала автостопом в Париж или Амстердам. Или достала дешевый билет на самолет до Барселоны. Или же отправилась пешком с рюкзаком за плечами куда глаза глядят. Юные девушки частенько забывают позвонить домой. Им вообще не приходит в голову, что кто-то может о них беспокоиться. В этом не было ничего необычного. Такое происходило каждый день.

Имке набрала номер матери. У нее была странная привычка все свои дела сначала обсуждать с мамой. В отличие от Ютты она сама, видимо, так никогда и не станет взрослой.

– Боже мой! – сказала мама. – А как девочки?

– Они колеблются между надеждой и беспокойством.

– А ты?

– У меня перевешивает беспокойство.

– Могу я тебе чем-то помочь, детка?

«Детка». Когда мама так называла ее в последний раз?

– Не хочешь зайти ко мне?

– Я бы с удовольствием, но сейчас у меня урок живописи.

У Имке совсем вылетело из головы, как плотно расписан календарь ее матери. Эта женщина обладала неисчерпаемой энергией. Она брала уроки русского языка (у девушки, которая убирала у нее в квартире, молодой русской учительницы), уже несколько лет посещала курсы классических танцев, а в семьдесят лет начала заниматься йогой. Сейчас ей исполнилось семьдесят пять, и она обнаружила у себя страсть к рисованию. На одной из выставок школы искусств она продала две свои картины.

– Все в порядке, мама. Не беспокойся.

Не навязываться, отпустить, подумала Имке. Не только дочь, но и родную мать. Она снова села за компьютер. Работа была для нее лучшим лекарством. Она помогала преодолеть любовную тоску, страх и печаль.

Имке еще раз внимательно прочла страницу, которую написала перед звонком Ютты. Потом неуверенно набрала следующее предложение. Не прошло и десяти минут, как она снова с головой погрузилась в роман. Ее пальцы так и порхали по клавиатуре. На какое-то мгновение она забыла обо всем на свете. Сейчас для нее существовало только то, что появлялось перед ней на экране.

– Почему ты здесь? – переспросил Рубен и удивленно посмотрел на нее. – Потому что ты принадлежишь мне. – Он с улыбкой показал на чашку в ее руке. – Ты узнаешь этот узор?

Ильке внимательно посмотрела на чашку.

– Он почти такой, как… тогда у нас дома, – сказала Ильке. Только в эту секунду она осознала истинное значение своего положения. И резко отставила чашку в сторону.

– Здесь все так, как тогда, – удовлетворенно подтвердил Рубен. – Все. Ты снова будешь счастлива, это я тебе обещаю.

Ильке встала и медленно попятилась от него. Она опустилась на край кровати, ей захотелось снова увидеть дневной свет.

– Но я уже счастлива, – тихо сказала она.

– И поэтому ты проходишь курс психотерапии?

Его голос прозвучал неожиданно резко. Как будто он хотел предупредить Ильке о том, что она подошла к границе, которую ей было запрещено пересекать.

– Как долго ты собираешься удерживать меня здесь? – спросила она, хотя в душе знала, каков будет ответ. Ее руки были холодны как лед и дрожали. Она подсунула их под колени. Рубен не должен заметить ее слабость.

– Я не хочу удерживать тебя силой, – мягко заметил он. – Мне хотелось бы, чтобы ты осталась добровольно.

– Как долго, Рубен?

– Что за странный вопрос? – Он снова посмотрел на нее с удивлением. – Всегда. Ты должна навсегда остаться со мной.

Вслед за руками дрожь охватила все тело Ильке. Она напрягла все мышцы, чтобы подавить ее. Неопределенный страх последних месяцев наконец настиг ее. Разве она втайне сама не знала, что Рубен никогда не оставит ее в покое?

Рубен взял поднос и поставил его на комод в коридоре.

– Если ты пообещаешь мне, что не станешь выкидывать всякие номера, – сказал он, – я проведу тебя по твоему маленькому царству.

Твоему маленькому царству. Да он с ума сошел.

Ильке кивнула. Главное, не оставаться взаперти в этой комнате. Рубен пошел вперед. Потрясенная, она следовала за ним из комнаты в комнату. Кухня, жилая комната, ванная, в которой она уже побывала. Все оборудовано по-современному и обставлено со вкусом. Отличная маленькая квартира. Здесь не хватало только одного – признаков жизни. Каждое помещение производило впечатление абсолютно нежилого. Мебель была расставлена, как на картинке в каталоге. Ни одной царапинки, ни одного дефекта. Никто не открывал дверцы шкафов, никто не выдвигал и не задвигал ящики. Никто не пользовался душем или ванной. Подушку положили на диван и больше к ней не прикасались.

– Скажи мне, что тебе нужно, – подал голос Рубен, – и я привезу это.

Взгляд Ильке скользнул по туалетным принадлежностям в ванной комнате. Шампунь. Мыло. Расческа и щетка. Крем, духи и лосьоны. Он позаботился даже о губной помаде и туши для ресниц.

На подоконнике стояли цветы.

– Они настоящие? – спросила Ильке.

Рубен улыбнулся:

– Неужели ты считаешь меня способным предложить тебе что-то искусственное?

– Но тогда им нужен свет.

– Верно. – Рубен вышел в коридор, и с негромким жужжанием жалюзи поднялись вверх.

От разочарования у Ильке на глаза навернулись слезы. В комнату проник свет, но в окна были вставлены матовые рифленые стекла.

– Армированное стекло, – с гордостью в голосе произнес Рубен, заметив ее взгляд. – Во всех комнатах. Его невозможно разбить. В настоящее время это самое лучшее, что есть в продаже.

Железные решетки и армированное стекло. Тыльной стороной ладони Ильке провела по глазам. Еще никогда в жизни она

– Итак, я твоя пленница, – вздохнула она.

– Не называй это так! – Рубен стоял, спокойно прислонившись к двери ванной, как будто это был совершенно обычный разговор между нормальными людьми.

– Тогда позволь мне уйти.

Его небрежная поза тотчас изменилась. Он был настороже.

– Пожалуйста, Рубен! Позволь мне уйти!

– Ты, наверное, хотела бы сейчас принять душ и переодеться.

Он оттолкнулся от дверной рамы и открыл узкий белый шкафчик.

– Здесь ты найдешь полотенца и мочалки.

Полотенца, разложенные по размеру и цвету в аккуратные стопки. От этого можно было сойти с ума. Настоящий кукольный домик.

Рубен привел ее назад в спальню.

– А в этом шкафу ты найдешь нужную одежду. – Прищурившись, он посмотрел на Ильке: – Размер тридцать восьмой, я не ошибся?

Он обо всем подумал. Все спланировал до мельчайших деталей. Его холодное совершенство повергло Ильке в шок.

Эта квартира была оборудована специально для нее. Казалось, что он сам не собирался жить в ней. Нигде не было даже намека на это.

В панике Ильке бросилась вон. Из комнаты. По коридору. К единственной двери, которую не открыл Рубен, к входной двери.

Закрыто.

Ильке дергала за ручку. Молотила кулаками по двери и кричала:

– Я хочу выбраться отсюда! Наружу! Наружу!

Рубен не собирался ей мешать. Он спокойно пришел вслед за ней, встал рядом и скрестил руки на груди.

Крики Ильке постепенно стихли. Силы покинули ее. Она была больше не в состоянии сдерживать слезы. И наконец прижалась лбом к двери и заплакала.

– Дверь изготовлена из стали, – деловито сообщил Рубен у нее за спиной. – Вся квартира звуконепроницаема. Она находится в подвальном помещении одиноко стоящей виллы. Никаких соседей. Ты можешь кричать, пока не охрипнешь, никто тебя не услышит.

Слезы Ильке собирались на подбородке и капали ей на свитер. Некоторые стекали вниз по шее прямо на тенниску. Она не вытирала их. Она даже не прикоснулась к носовому платку, который ей протянул Рубен.

– Как хочешь. – Рубен убрал носовой платок в карман. – Здесь внизу ты можешь перемещаться совершенно свободно. Если тебе что-нибудь понадобится, позови меня. С помощью вот этого. – Он показал на кнопку звонка рядом с дверью. Его голос звучал холодно и бесстрастно.

Ильке повернулась и прошла мимо него. Она вернулась в спальню, закрыла за собой дверь и бросилась ничком на кровать. Ей надо было собраться с мыслями. Подумать, что она могла сделать. Вместо этого она продолжала плакать и плакала до тех пор, пока не заснула от изнеможения.

Рубен отнес поднос наверх. Он был крайне разочарован. Он представлял себе их встречу совершенно иначе. Он был готов к трудностям, но не рассчитывал на то, что Ильке так сильно изменится. У нее изменился голос. Ее взгляд тоже стал совершенно другим. Куда подевался ее смех? Где ее былая нежность?

Как она избегала его! Как будто панически боялась, что он может прикоснуться к ней. А были времена, когда она сама страстно желала этого. Ему было достаточно только закрыть глаза, чтобы вспомнить, как шелковиста на ощупь ее кожа. И ее волосы.

Кипя от ярости, он загрузил посуду в посудомоечную машину. Во что превратили Ильке каких-то три года! В почти взрослую девушку, которую он с трудом узнавал.

Рубен поднялся по лестнице в свою студию. Он не сделал ни одного мазка кистью с тех пор, как поселился в этом доме. Он с сожалением вспомнил о тех временах, когда писал картины в полном согласии с самим собой и со своей фантазией, о тех коротких мгновениях, когда был почти счастлив.

Последние приготовления перед прибытием Ильке отнимали все свободное время. Он надеялся, что теперь наконец все соединится в единое целое: работа, повседневный быт и любовь. Он мечтал о том, что будет писать большие полотна.

Но для этого ему нужна Ильке.

В последнее время Рубен был занят тем, что готовил большую выставку в Лондоне. Он уже произвел предварительный отбор картин и расставил их вдоль стен студии. Приняв окончательное решение, отдаст распоряжение вставить их в рамки. Он собирался опять обратиться в небольшую фирму, которой всегда поручал эту работу. В своем новом окружении он пока собирался появляться как можно реже.

Рубен посмотрел на картины. На всех были изображены мужчина и женщина. Темы могли служить одновременно и названиями. «На рынке». «На улице». «В кафе». «Среди людей». «Одни». «На террасе». «За столом» «На кровати».

Критики будут взахлеб восторгаться новыми, волнующими аспектами его творчества. Он уже видел огромные заголовки. «Художник и его муза». Или еще лучше: «Художник и его возлюбленная».

Рубен презрительно скривил рот. Что они понимали в любви. Они не имели ни малейшего понятия о настоящей страсти.

Он подумал о тех многочисленных интервью, которые дал за последние годы. Что прежде всего интересовало людей, так это его интимная жизнь. Он навел их на тысячу ложных следов, чтобы сбить с толку. Изображал райскую птицу, чтобы отвлечь их.

Ему стало плохо, когда он подумал о том, с каким количеством женщин ему пришлось флиртовать, чтобы искоренить слух, будто он горюет о потерянной большой любви. С некоторыми из них он даже провел ночь. Одни были влюблены в известного художника, а не в него как мужчину. Другие изменяли с ним своим мужьям. Опасность разоблачения возбуждала его больше, чем сами женщины.

И только Юдит оказалась ему действительно близка. Она была для него как сестра. Как сестра, которой Ильке никогда не могла стать. Рубен искренне любил Юдит, но эта любовь не имела ничего общего с вожделением.

Он объяснил ей, что для работы ему требуется больше спокойствия. И якобы именно по этой причине он создал себе убежище, куда будет сбегать на некоторое время от любопытных глаз. Она же должна по-прежнему заботиться о его городском доме и о соблюдении всех договоренностей. Он обещал регулярно звонить ей. И особо подчеркнул, что полностью полагается на ее умение хранить тайны.

Она согласилась. Но ничего другого он от нее и не ожидал. Рубен мог головой поручиться за преданность Юдит. Только сейчас он заметил, сколько обязанностей взвалил на нее. Возможно, он привезет ее сюда, когда у них с Ильке все наладится.

Полчаса спустя он наконец-то стоял у мольберта. Как же ему не хватало этого запаха краски, грубой фактуры холста, покрытого грунтовкой. Он

Как он мог забыть ее лицо!

Он чертыхнулся и закрыл глаза, чтобы сосредоточиться. Однако это не помогло. Черты лица Ильке словно стерлись из памяти. В отчаянии он обмакнул кисть в красную краску и провел грубую полосу. Это было похоже на размазанную кровь.

Рубен застонал. Взял более толстую кисть. Нанес на холст еще больше красной краски. Потом черной, синей, желтой. Провел линии. Растер их. Расцарапал ногтями. Схватил ножницы и пробил дыры на черном фоне, дыры как глаза, блеклые, слепые глаза в пустоте. Он с трудом переводил дыхание. Посылал проклятия. Глаза пристально смотрели на него.

Комиссар Мельциг медленно ехал по городскому району, где скорость была ограничена тридцатью километрами, и рассматривал дома. Первое впечатление было для него особенно важным, так как на него не влияла собранная информация. Время приближалось к полудню. Пожилая дама подметала тротуар перед своим домом, мимо проехал автомобиль фирмы, которая занималась курьерской доставкой товаров, какой-то бегун трусцой пересек улицу.

Значит, именно здесь проживала Ильке Хельмбах. Свободно стоящие добротные двухквартирные жилые дома, большинство из которых было построено в семидесятые годы. Об этом свидетельствовали солидный способ застройки и попытки придать зданиям современный вид. Много черного и белого цвета, дерева и стекла.

Сады имели внушительный размер, что объяснялось тем, что тогда земельные участки не были такими дорогими, как сейчас. Берт обратил внимание на огромный кедр, который распростер мощные ветви над домом владельца участка. И другие деревья достигли размера, достойного внимания, так что создавалось впечатление, будто ты находился посреди лесного массива.

Такие городские районы называлирайонами повышенной комфортности. Но Берт знал, что под отполированной поверхностью кипели такие же страсти, как и в любом другом месте. Преступления не привередливы в выборе места. Они не отдают предпочтения многоквартирным домам, которые считаются асоциальными. Преступления всегда выше предрассудков.

Берт нашел свободное место и припарковался. Когда он вышел из машины, царившее здесь спокойствие показалось ему зажиточным и беззаботно сытым. «Только не начинай создавать собственные предрассудки», – подумал он, направляясь к дому с серебристой цифрой «17». Он не слишком сильно отличался от остальных домов, был частью целого, такой же просторный, ухоженный, однако с уже заметными следами износа.

Над воротами гаража была прибита потрепанная, очевидно горячо любимая баскетбольная корзина. В нише рядом с входной дверью висела самодельная табличка с именами жильцов. «Ильке, Рена, Лео, Мари и Кнут». Под ними. «Тешнер» и «Хельмбах». Над именами летели голубые дикие гуси или, во всяком случае, нечто похожее на диких гусей.

Дверь открылась, прежде чем комиссар успел нажать кнопку звонка.

– Герр комиссар? Я Мари Тешнер. Входите, пожалуйста.

Он тщательно вытер подошвы о толстый коричневый коврик и вошел в прихожую. Под множеством пальто, курток, шарфов и шапок едва можно было различить вешалку, тем не менее Мари Тешнер удалось найти свободный крючок и для его пальто.

– Кофе?

– С удовольствием. – Казалось, в эту зиму холод никогда не прекратится. Мороз пробирал до костей. Перспектива выпить чашку горячего кофе показалась комиссару заманчивой.

Мари Тешнер предложила ему пройти на кухню. Она уже сварила кофе и поставила на стол чашки, молоко, сахар и вазочку с печеньем. Она налила Берту кофе и зажгла свечку рядом с вазой, в которой стояла ветка вишневого дерева, так называемая ветка Барбары. Считалось, что распустившаяся к Рождеству ветка Барбары обещает счастье в новом году.

Берт осмотрелся. В этой кухне готовили пищу и жили. Рядом с дверью валялись спортивные тапочки с грязными подошвами. На стене висели детские фотографии и доска, на которой разными почерками было написано, что надо купить. На тумбочке рядом с плитой стояла корзина для покупок, до самых краев набитая продуктами.

– Вы уже что-нибудь узнали? – спросила Мари Тешнер и с надеждой посмотрела на комиссара.

– К сожалению, нет.

Как часто ему приходилось наблюдать, как надежда таяла и уступала место разочарованию. Мари Тешнер вытащила из кармана брюк носовой платок и громко высморкалась.

Как маленький ребенок, который шумит в подвале, чтобы прогнать собственный страх, подумал Берт. Женщина, которая сидела перед ним, была ему симпатична. Ее взгляд был открытым и приветливым, а мелкие морщинки в уголках глаз свидетельствовали о том, что она любила смеяться.

– Я хотел бы составить себе представление о вашей племяннице, – начал разговор комиссар. – Вы позволите задать вам несколько вопросов?

Она кивнула и обеими руками обхватила свою чашку, как будто хотела найти опору.

– Конечно. Если я смогу вам этим помочь.

– Ильке беспечная девушка?

Мари Тешнер недолго раздумывала над ответом.

– Нет. Она не беспечная. Три года тому назад ее родители попали в серьезную автокатастрофу. Муж моей сестры скончался на месте. Сестра не смогла справиться с потрясением и с тех пор живет в приюте для душевнобольных. Ильке очень смелая, но никак не может справиться с этим горем.

– Сколько лет вашей сестре?

– Пятьдесят один. На два года старше меня.

– Вы можете подробнее рассказать о ее болезни?

– С момента аварии она не произнесла ни единого слова. Сейчас она влачит жалкое существование среди законченных идиотов.

– Ваша племянница поддерживает с ней контакт?

Мари Тешнер кивнула:

– Ильке регулярно посещает ее. Она твердо убеждена в том, что моя сестра все понимает, что когда-нибудь она вновь заговорит.

– Как будто она на некоторое время просто спряталась в своем теле.

Мари Тешнер удивленно посмотрела на комиссара. Берт мог себе представить, какое же мнение сложилось у нее о людях его профессии. В этом она ничем не отличалась от большинства людей. Одна-единственная мысль, выходящая за рамки допроса, сбила ее с толку.

– Да, – сказала она. – Именно так выразилась однажды и Ильке.

– Есть у нее, кроме вас, другие родственники? – спросил Берт и открыл записную книжку.

– Еще только… брат Ильке. Рубен.

Берт сразу обратил внимание на ее нерешительность. Что это могло означать? Он постарался припомнить, как выглядела табличка с именами. Имя «Рубен» там не упоминалось.

– Он живет не с вами? – уточнил комиссар.

– Нет.

На этот раз она ответила так быстро, что Берту пришлось задать уточняющий вопрос:

– Почему?

Ее пальцы играли кофейной ложечкой, вертели ее в разные стороны, пока она раздумывала над ответом. Наконец она подняла голову и посмотрела на комиссара. В ее глазах появилось выражение, значение которого Берт никак не мог истолковать.

– Ильке не хотела ничего больше знать о нем.

Берт молчал, применив испытанный метод, чтобы заставить собеседника заговорить. Он сработал и на этот раз. Мари Тешнер не выдержала

– Ильке никогда не объясняла нам почему. Сначала мы сами не хотели ее спрашивать о причинах, у нее и без того было достаточно горя. Позднее мы ее не спрашивали, чтобы не напоминать о страшной трагедии. Ну и, в конце концов, она сама имеет право решать, с кем хочет жить, а с кем нет.

Рубен. Это имя показалось Берту знакомым. Рубен Хельмбах. Разве он не встречал это имя в газете?

Казалось, что Мари Тешнер прочла его мысли.

– Он художник, – сказала она.

Конечно. Теперь Берт вспомнил. Однажды Марго даже таскала его с собой на одну из выставок Хельмбаха. Берт и сейчас смутно помнил его картины. Они напомнили ему Гогена, и он поспорил с Марго, которая нашла это сравнение совершенно неподобающим. По ее мнению, до сегодняшнего дня никто не может сравниться с Гогеном. Она считала, что все современные художники ему в подметки не годятся. Марго назвала Гогена богом. Это сравнение вызвало у Берта приступ смеха, и Марго обругала его высокомерным идиотом и оставила одного, демонстративно уйдя с выставки.

– Я припоминаю, – сказал Берт. – Это большое достижение, в таком раннем возрасте добиться огромного успеха. А каковы ваши отношения со знаменитым племянником?

Мари Тешнер, как бы сожалея, покачала головой:

– С тех пор я с ним больше не встречалась. Честно говоря, у меня не было и желания. Рубен тяжелый человек. Что-то в нем всегда нагоняло на меня страх, даже тогда, когда он был еще подростком.

– Страх?

Она пожала плечами:

– Я не могу этого объяснить. Он мог так посмотреть на человека… что у того мороз пробегал по коже. – Она допила свой кофе. – Но теперь это не важно. Все это уже в прошлом.

Берт тоже допил кофе.

– Я бы хотел взглянуть на комнату Ильке. Вы ничего не имеете против?

– Разумеется, нет. Если это поможет вам найти Ильке. – Мари Тешнер встала. – Идите за мной. – С каждой секундой она выглядела все более и более усталой. Как будто беседа отняла у нее остатки сил.

Это было Берту хорошо знакомо. Многие люди постоянно, каждую минуту контролировали себя, когда разговаривали с полицейским. Они боялись совершить ошибку и тем самым помешать расследованию. Но в данном случае это было еще не все. Мари Тешнер производила впечатление человека, который вел длительную борьбу и сейчас вдруг понял, что проиграл.

Глава 15

День закончился. Но из-за матовых стекол Ильке могла только догадываться об этом. Тем не менее она была рада даже тому скудному свету, который падал в комнату. Сейчас было несколько минут седьмого, а на улице стало уже совсем темно.

В животе урчало от голода. В кухне она нашла запас чая разных сортов, а кроме того, кофе, мед, сахар, сгущенное молоко и кипятильник. В холодильнике стояли две бутылки минеральной воды. В поисках чего-нибудь съестного она напрасно обшарила все шкафы и задалась вопросом, для чего вообще здесь кухня, если ничего нельзя приготовить.

Затем она открыла шкаф в спальне. Он оказался битком набит модными тряпками. Брюки, платья, юбки, тенниски, пуловеры, блузки, туфли, сапоги, нижнее белье, чулки, колготки, шали. Все было новеньким, с иголочки. И очень, очень дорогим. «Гуччи». «Версаче». «Дольче и Габбана». «Йооп». Откровенно говоря, это были не те фирмы, к которым привыкла Ильке. За ту сумму, которую требовалось выложить за любую из этих вещей, она могла бы легко дважды полностью одеться в обычном универмаге.

Ильке не могла себе представить, каково это – быть богатой. Иногда ей хотелось иметь немного больше денег, это правда, но при мысли о настоящем богатстве ей всегда становилось жутко. Богатые люди не замечали, что благотворительный банкет против голода в мире был не чем иным, как проявлением откровенного цинизма.

Ильке взяла из шкафа джинсы и пуловер, приняла душ и переоделась. Ее смущало то обстоятельство, что она не могла запереть дверь в ванную комнату – не было ни замка, ни щеколды. Позднее она обнаружила, что во всей квартире вообще не было ни одного замка.

Отсутствие замков означало, что она каждую минуту и каждую секунду находится во власти Рубена.

Ильке попыталась собраться с мыслями. Усилием воли подавила нежелательные воспоминания. Потосковала по Майку. Наревелась вдоволь. Пересчитала книги на книжной полке в жилой комнате и плитки на полу в ванной. В верхнем ящике секретера она нашла бумагу и шариковую ручку и решила написать письмо.

«Дорогой Майк», – вывела она, затем разорвала листок на множество мелких клочков и смыла их в унитазе. Она чувствовала себя жалкой и несчастной. И ее охватил страх. Это было самое главное. Страх был таким огромным, что ей показалось, будто она ощущает его запах.

Дорогой, любимый Майк.

Она знала, на что способен Рубен, если его разозлить. Она помнила, как легко он приходил в ярость. Когда-то даже взрослые боялись его. Только родители не испытывали перед ним ни малейшего страха. И это доводило его до бешенства.

Ильке легла на кровать и зарылась лицом в подушку. Ей нужно подумать, как выбраться отсюда. Для этого она должна как можно лучше изучить дом. Должна постараться завоевать доверие Рубена. Возможно, тогда он потеряет бдительность и когда-нибудь ей удастся сбежать.

Так прошел день. Свет за окном померк, и Ильке почувствовала себя покинутой и несчастной. Она выпила бесчисленное множество чашек чаю, чтобы хоть как-то приглушить чувство голода. Однако это не помогло, и она уже начала мечтать о куриной ножке и кусочке торта со взбитыми сливками.

Несколько раз она поднимала руку, чтобы нажать на кнопку звонка рядом с входной дверью. Но всякий раз вновь опускала ее. Она еще не была готова встретиться с Рубеном лицом к лицу, потому что не имела ни малейшего представления о том, как должна вести себя.

Рубен ждал. Когда же она наконец уступит? Она должна была давным-давно проголодаться. С самого завтрака она ничего не ела.

Он приготовил простую еду, которую можно было быстро разогреть и отнести вниз. Рубленое мясо с овечьим сыром и помидорами и рис. Листья салата были вымыты и лежали в дуршлаге, винегрет стоял в холодильнике.

Рубен никогда не был искусным поваром. Он знал пару рецептов блюд, которые ему всегда удавались, но никогда не испытывал особого удовольствия, стоя у плиты на кухне. Ему не хватало терпения. Юдит говорила, что на кухне она отдыхает, возможно, так оно и было, так как ей доставляло огромное удовольствие постоянно удивлять его новыми блюдами. Но он сам

После вспышки гнева в студии у мольберта он совершил длительную прогулку по лесу. Рубен вдыхал холодный, пряный воздух, ступая по замерзшей земле, и постепенно обрел спокойствие. Он сам поразился тому, что так распсиховался. Во многих ситуациях он действовал так же, как раньше, когда после очередной ссоры с отцом в отчаянии выбегал из дому. Тогда он вымещал свою бессильную ярость на всем, что попадалось ему на пути. Он с корнем вырывал цветы, давил жуков и улиток, сбивал из рогатки птиц с деревьев… Это было так давно. Он должен был бы уже простить своего отца.

Однако это легко было только сказать. Рубен не мог ни забыть, ни простить. Его отца уже давно не было в живых, но даже это не примирило Рубена с ним.

Воспоминания с новой силой нахлынули на него. Рубен пошел быстрее, еще быстрее, пока, наконец, не перешел на бег. Через несколько минут у него сильно закололо в боку. Жадно хватая ртом воздух, он остановился на краю просеки. Его шумное дыхание нарушало тишину, царившую среди высоких, стройных деревьев. Оно совершенно не вписывалось в мирную картину, как и его отчаяние.

Колики в боку прекратились. Но отчаяние осталось. А единственный человек, который мог помочь ему справиться с охватившим его отчаянием, сидел внизу, в подвале, и не подавал признаков жизни. Рубен посмотрел на часы. Он страстно желал услышать звонок и одновременно боялся этого.

Майк решил, что поиски Ильке надо начинать в той местности, где она пропала. Поэтому он еще раз прошелся по всем улицам того района и внимательно осмотрелся. Обыскал все задворки и задние дворы, к большому неудовольствию владельцев, которые обругали его и пригрозили полицией.

Полиция, горько подумал Майк. Пройдет вечность, прежде чем они начнут действовать. Он знал, что был не прав по отношению к комиссару. Ведь тот сразу согласился поговорить с ними. Его вопросы показали, что он не только умный, но и тактичный человек. И не допускал пустых фраз, чего Майк втайне опасался больше всего.

Но Майку хотелось ускорить розыск. Каждый бесполезно потерянный час, возможно, означал для Ильке час дополнительных мук. Перед его глазами возникали страшные картины! Он никак не мог выбросить их из головы. Ильке в наручниках на ногах и руках. В каком-нибудь заброшенном, сыром подвале. Возможно, она ранена. Может быть, ее зверски избили. Или даже…

Майк ускорил шаг. Он должен был немедленно выбросить из головы эти страшные сцены и успокоиться. Ему нужна ясная голова. И уверенность. В сотый раз он спрашивал себя, что же могло случиться. Ильке могли похитить. Но зачем? Ее семья не бедная, но и недостаточно богатая, чтобы заплатить выкуп. С ней мог произойти несчастный случай, и теперь она в состоянии замешательства не может найти дорогу домой. Но что за несчастный случай? И почему никто до сих пор не обратил на нее внимания? Кто-то мог сбить ее и скрыться с места происшествия. Но и в этом случае ее давно бы нашли.

А если ее вообще уже нет в живых?

Он постарался заставить себя мыслить логически. Самоубийство? Но Ильке не производила впечатления человека, который собирался покончить с собой. Совсем наоборот. Она обещала провести эту ночь с ним. «Да», – ответила она на его вопросы. Трижды. Как апостол Петр. Только она его не предавала.

Убийство?

Майк изо всей силы пнул ногой камень, который лежал на тротуаре. Он посмотрел, как тот ударился о стену дома и, отскочив от нее, перелетел через дорогу. Водитель проезжавшей мимо машины нажал на клаксон и повертел пальцем у виска. Майк не обратил на него внимания.

Что дало ему бессистемное прочесывание окрестностей? Он должен искать целенаправленно. Возможно, с фотографией в руках. Опросить людей. Кто-то же должен был видеть Ильке.

Майк сразу приободрился. Единственное, что ему было нужно, – это конкретный план действий. Только сейчас он заметил, что уже стемнело. Люди спешили домой. В бледном свете уличных фонарей они двигались как зомби. Майк в нерешительности остановился. Шедшая сразу за ним женщина невольно натолкнулась на него.

– Извините. – На миг Майк увидел ее лицо. Оно напомнило ему Лару Энглер. И тут он внезапно понял, что ему следует сделать в первую очередь.

Комиссар Берт Мельциг любил засиживаться в своем кабинете, когда большинство сотрудников уже расходились по домам. Ход его мыслей не нарушали постоянные телефонные звонки, никто из коллег не врывался в его кабинет со срочным делом, и становилось тихо.

Появлялись уборщицы и производили уже совсем другой шум, который ему совсем не мешал. На минутку он выходил из своего кабинета, чтобы они могли быстрее справиться со своей работой. Чем быстрее они заканчивали уборку, тем было лучше.

Когда наконец никто его больше не отвлекал, он выключал верхний свет и включал настольную лампу. Концентрация света в одной точке среди темноты положительно влияла на ход его мыслей.

Однако время еще не пришло. Берт слышал шаги в коридоре, голоса, чей-то громкий смех. Но ему было все равно. Он собирался обдумать свои записи по делу Ильке Хельмбах, которое теперь уже стало уголовным делом, и привести в порядок свои впечатления. Эта работа займет некоторое время.

Берт позвонил Марго и сказал, что задержится допоздна.

– Хорошо, – коротко ответила она. – Тогда мы не будем ждать тебя к ужину.

Ее холодное равнодушие озадачило Берта. Он привык к тому, что Марго постоянно жаловалась, упрекала его и ругала. После двенадцати лет супружеской жизни она продолжала удивлять его. Он никогда не мог быть уверен в ней. Что бы он почувствовал, если бы у нее был любовник?

Берт встал. Нужно выпить стаканчик кофе. С тех пор как он бросил курить, потребление кофе приобрело угрожающие размеры. В сущности, он поменял зависимость от никотина на зависимость от кофеина.

Вот так бывает и с наркоманами, подумал он и выдвинул тот ящик письменного стола, в котором хранил запас пятидесятицентовых монет. По сути дела, он еще легко отделался. С таким же успехом он мог бы стать пьяницей или наркоманом.

Отказом от курения Берт был обязан своему врачу, партнеру по игре в теннис и лучшему другу Натану. Правда, обязан и тем, что в результате набрал несколько килограммов лишнего веса. Интересно, а что более вредно?

Натан был невысокого мнения о подобных рассуждениях.

– Ты собираешься вернуться к старой привычке, – с ироничной усмешкой заметил он недавно. – И готов использовать любой аргумент, даже такой сомнительный.

Действительно, у Берта снова и снова возникало

Он прошел по коридору, опустил монету в прорезь кофейного автомата и выбрал напиток. Все сорта кофе были исключительно вкусными. Даже капучино и кофе с молоком были вполне сносными. С громким хлопком из недр автомата выпал коричневый пластмассовый стаканчик, и в него полился свежий, горячий и ароматный кофе.

В здании полицейского управления стало тихо. В любую минуту могли появиться уборщицы. Их борьба с грязью мало чем отличалась от борьбы с преступлениями. Постоянно приходилось начинать все с самого начала и никак не удавалось добиться окончательной победы.

Берт отнес кофе в свой кабинет. Он раскрыл записную книжку и попытался разложить по полочкам свои впечатления.

Комната Ильке поразила его порядком, царившим в ней.

– Она только что сделала уборку? – спросил комиссар у фрау Тешнер.

– Нет, – улыбнулась та и окинула комнату взглядом, полным нежности и любви. – Здесь всегда такой порядок.

Берт знал, что иногда люди с особым рвением заботятся о порядке, чтобы преодолеть хаос, царящий у них в душе. Но иногда хаос одерживал верх, и тогда люди впадали в панику и совершали необъяснимые поступки. Начинали все крушить в квартире. Увольнялись с работы. Подавали заявление на развод.

«Любит порядок», – записал он.

На подоконнике стояли два цветочных горшка. В одном рос плющ, у листьев которого были по краям белые зубчики, в другом алтей с красными цветками. В горшке с плющом сидел маленький глиняный лягушонок.

– Ильке любит лягушек, – пояснила Мари Тешнер, которая заметила его взгляд. – Летом она часами сидит у пруда и наблюдает за ними. Она считает их очаровательными созданиями. Иногда я думаю, что у нее ручки биолога.

Ручки биолога. Странное выражение. И разве в ее голосе не прозвучали жалобные нотки?

«Любит лягушек, – записал Берт. – Интересуется естествознанием».

На окне в комнате Ильке висели стеклянные кристаллы разной формы, которые медленно вращались в восходящих потоках теплого воздуха от батарей отопления. Рядом с цветочными горшками лежали черные и белые камни, главным образом речная галька круглой формы. Между ними стояли разноцветные стаканы со свечами. К оконной раме были прислонены две открытки. На одной был изображен простой маленький домик, стоявший в поле среди цветущей лаванды. На другой можно было видеть бескрайнее море подсолнухов. Комиссар не стал прикасаться к открыткам. Возможно, он сделает это позже. Он пока не видел необходимости слишком глубоко вторгаться в интимную сферу чужой жизни.

«Творческая личность, – записал он. – С чувством прекрасного».

На письменном столе был такой же образцовый порядок, как и во всей комнате. Ноутбук. Принтер. Настольная лампа. Глиняный стаканчик, в котором Ильке хранила ручки. Стопка писем, на которую сверху для веса положен кусок горного хрусталя.

«Деловая, – записал Берт, – или просто умеет владеть собой».

Комод, шкаф, перед красным диваном маленький столик. Это было все, что находилось в комнате. На комоде стоял трельяж в золоченой раме, который зрительно делал комнату шире. Перед ним многогранная, заполненная водой и камнями стеклянная ваза, отражавшаяся в зеркалах. На столике разбросаны книги, единственное проявление беспорядка, если это вообще можно было так назвать.

«Гармония, – записал Берт. – Книги».

Главным образом детективы, определил он, бросив взгляд на книжную полку. Он нашел много романов Имке Тальхайм, что заставило его сердце биться сильнее. Но Ильке интересовалась также и психологией. Наряду с обычным справочником Берт обнаружил несколько научных статей и множество научно-популярных работ. В одной из книг речь шла о шизофрении, и эта монография была написана довольно сложным для неподготовленного читателя языком. Оба факта крайне удивили комиссара. Почему восемнадцатилетняя девушка интересовалась психологическими причинными связями и насколько она должна была опережать в своем развитии сверстников, если осмеливалась читать такую сложную специальную литературу?

«Интересуется психологией, – записал он. – Умная. Отношение к шизофрении?»

Действительно, у Ильке было много книг по этой теме. В некоторых из них имелись написанные от руки примечания. На полях Берт обнаружил множество восклицательных знаков.

– Откуда у вашей племянницы такое увлечение психологией? – спросил он. – Это весьма необычно.

Мари Тешнер пожала плечами:

– Я полагаю, из-за ее переживаний. Возможно, она ищет ответы в этих книгах.

– А почему она интересуется шизофренией?

Мари Тешнер посмотрела на комиссара с таким выражением, значение которого он никак не мог истолковать.

– Я часто размышляю о реакции моей сестры на гибель ее мужа. Отношение Ильке к несчастному случаю и его последствиям тоже какое-то… слишком уж чрезмерное.

– Вы полагаете, что ваша семья может быть предрасположена к… психическим нарушениям? – За долгие годы службы в полиции Берт научился выражаться осторожно. И вовремя замолкать и держать паузу.

Мари Тешнер нервно потерла руки. Берт понял, что коснулся такой темы, которая вызывала у нее страх. Глаза женщины наполнились слезами. Она часто заморгала, чтобы не заплакать. Однако слезы все-таки потекли у нее по щекам.

Берт догадывался, что Мари переживала в данный момент. Он чувствовал, что она мучила себя упреками. Что вспоминала обо всех тех случаях, когда упустила возможность задать нужный вопрос, не проявила твердость, не добилась ответа.

– Отпускаешь детей во взрослую жизнь, – сквозь слезы сказала она, – и вдруг замечаешь, что они уже так от тебя отдалились, что ты уже не можешь найти с ними контакта.

Ее слова попали в больную точку. У него самого часто возникало чувство, что его собственные дети незаметно отдалялись от него. Он боялся, что однажды вечером, стоя у их кроваток, не узнает их.

Он подал Мари Тешнер бумажный носовой платок. У него с собой всегда была упаковка для подобных случаев. Сам он пользовался ими крайне редко. Но на этот раз он тоже взял платок и громко высморкался.

Час спустя Мари Тешнер проводила его до двери. Берт с облегчением попрощался с ней, сел в машину и уехал. Но уже через несколько сот метров устыдился своего чувства и поклялся, что сделает все, чтобы быстро раскрыть это дело и найти Ильке. Живой. Обязательно живой.

Стаканчик был пуст. Берт боролся с желанием принести еще кофе. Уборщицы уже давно ушли. В здании царила полная тишина. Он выключил верхний свет и включил настольную лампу. Шум движущегося транспорта за окном тоже постепенно стих. Тяжело вздохнув, Берт снова углубился в свои записи. У него возникло нехорошее предчувствие, когда он задумался об этом деле.

– Ты успокоилась? – спросил Рубен. Держа поднос обеими руками, он вошел в коридор и плечом прикрыл за собой дверь.

Ильке ничего не ответила. Она прислонилась спиной к стене и

– Рубленое мясо с овечьим сыром, – объявил Рубен. – Это же твое любимое блюдо.

– С тех пор прошло много времени, – осторожно заметила Ильке.

Он бросил на нее мрачный взгляд:

– Ты хочешь сказать, что твой вкус изменился?

«Только не начинай спорить с ним, – подумала Ильке. – Будь приветливее». Она прижала руку к разболевшемуся от голода желудку и пошла вслед за Рубеном на кухню.

– Сегодня вечером я составлю тебе компанию, – сказал Рубен и стал накрывать на стол. – Я приготовил ужин для нас двоих.

Ильке смотрела на него. На его узкие, загорелые кисти. На мускулистые, жилистые предплечья. Обратила внимание на то, как он двигался. Все это когда-то ей очень нравилось. Между тем теперь он стригся короче, чем раньше, но не настолько коротко, чтобы не было заметно, что его волосы вьются.

Новым в его облике оказались и очки. Оправа была изготовлена из красноватой пластмассы. В нее были вставлены узкие шестиугольные стекла с легкой тонировкой серого цвета.

– Я ношу их не постоянно, – объяснил Рубен. – Только когда веду машину или когда устают глаза.

Ильке вздрогнула. Неужели он все еще мог так легко читать ее мысли?

– Они тебе идут, – сказала она. – В них ты выглядишь как профессор.

– Надеюсь, что нет, – улыбнулся он. – Профессора состоят только из головы. Остальные части тела, кажется, им совсем не нужны.

Он пододвинул стул к столу:

– Иди сюда, садись.

Они сели друг напротив друга, и Рубен наполнил ее тарелку. У Ильке возникло такое чувство, что еще никогда ей не было так вкусно. Она старалась не глотать жадно пищу, а наслаждаться каждым кусочком. Рубен, который ел мало, с улыбкой наблюдал за ней.

Ильке решила не раздражать его больше, не спрашивать ни о чем, а просто выждать. Она узнала, что происходит, когда он злится. Он ушел наверх, оставив ее внизу изнемогать от голода. Что было бы, если бы он не вернулся?

– Еще немного?

Ильке кивнула и подала ему тарелку. Нет, она ни в коем случае не должна выводить его из себя. Она должна постараться убедить его, что готова к сотрудничеству.

– Я рад, что тебе понравилось, – сказал Рубен. – Я действительно приложил немало усилий, чтобы все приготовить.

Болтовня напрягала нервы Ильке. Они не могли вот так сидеть за столом и мирно беседовать, как обычная супружеская пара. Как прошел день, любимый? Очень напряженно, мое сокровище. Одна конференция за другой. А у тебя?

Не выдержав, Ильке решила поговорить начистоту.

– Рубен, – начала она осторожно, – если ты хочешь меня видеть, то мы могли бы время от времени встречаться. Ведь для этого тебе не надо силой удерживать меня здесь.

– Видеть? Время от времени? – Он недовольно скривил рот. – И ты считаешь, этого было бы достаточно?

Ильке отпила глоток воды, чтобы выиграть время. Она чувствовала, что разговор принимает неприятный оборот и в любой момент почва могла уйти у нее из-под ног.

Рубен наклонился к ней:

– Я хочу, чтобы ты всегда была со мной. Я хочу с тобой жить. Хочу, засыпая, держать тебя в объятиях, а по утрам просыпаться рядом с тобой. Хочу с тобой завтракать. Совершать прогулки. И я хочу тебя рисовать, рисовать, рисовать. Я хочу, чтобы ты стала частью моей жизни.

– Но это невозможно. – Ильке подняла руку и прикоснулась к его щеке. – Ты же не можешь вычеркнуть последние годы, Руб.

При ее прикосновении он вздрогнул. Когда он услышал свое уменьшительно-ласкательное имя, на его губах появилась улыбка. В этой улыбке было столько боли и нежности, что Ильке испугалась.

– Почему нет, любимая? Назови мне хотя бы одну причину.

Глава 16

Маленький желтый домик больше не излучал тепла, хотя в его окнах и горел яркий свет. Он показался Майку почти угрожающим. Он стоял в темноте с плотно закрытыми дверями и окнами, как будто не хотел ни за что на свете раскрывать свои тайны.

Ни секунды не колеблясь, Майк забарабанил кулаком в дверь.

На Ларе Энглер были светло-серые шаровары и широкий черный свитер, который доходил ей до колен. Майк отметил это с некоторым облегчением. В красном платье она производила на него пугающее впечатление.

– Это опять вы? – Она не убрала руку с дверной ручки. Ее полная фигура загораживала ему путь. Чего она опасалась? Что он собирался ее ограбить?

– В этом доме, молодой человек, есть звонок. Я не привыкла к тому, что мои посетители стучат кулаком в дверь, чтобы войти.

– Речь идет о жизни и смерти, – сказал Майк и тотчас подумал, не слишком ли много вестернов насмотрелся. – Я хотел сказать, что ситуация чрезвычайная, – быстро добавил он.

– Ильке еще не появилась? – озабоченно спросила Лара Энглер. Однако она не изменила своего намерения. Правой рукой она крепко держалась за дверную ручку, а левой опиралась о стену.

Майк покачал головой.

– Сожалею об этом. – Она кивнула, словно желая придать вес своим словам.

Майк не успел даже подумать, как вести себя дальше. Все получилось само собой. Он навалился на дверь и оттолкнул Лару Энглер в сторону. Она потеряла равновесие и чуть было не упала. В самый последний момент ей удалось устоять на ногах.

– Минуточку! Вы не можете силой врываться в мой дом!

Майк показал ей руки:

– У меня нет оружия, видите? Я не сделаю вам ничего плохого. Я хочу только поговорить с вами.

Поколебавшись, она закрыла дверь.

– Пять минут. – Она прошла вперед в процедурный кабинет и села за письменный стол. – Пожалуйста, садитесь. – Лара указала на голубое кресло, в котором обычно сидела Ильке.

Майк сел. На мгновение ему показалось, что он ощущает близость Ильке. Какое обманчивое чувство.

– Итак?.. – В облике Лары Энглер уже не было заметно неуверенности. Словно изменившиеся обстоятельства вызвали в ней такую метаморфозу. За этим письменным столом роли были распределены однозначно.

– О чем говорила с вами Ильке, прежде чем сбежать отсюда?

– Этого я не могу вам сказать. Я же уже объясняла: как психотерапевт я обязана сохранять тайну.

– Но с Ильке что-то случилось. Возможно, вы единственный человек, который может ей помочь.

– Неужели вы не понимаете? – Лара Энглер встала, вышла из-за стола, покинув место своего превосходства, и прошлась по комнате. – Обязанность сохранения тайны относится к любой вообразимой ситуации. Я не имею права ее нарушать.

– Даже в том случае, если бы могли спасти жизнь?

– Даже в том. Я сожалею.

– Прекратите уверять меня, что вы сожалеете! – Майк тоже встал, но остался стоять

Лара Энглер потерла руки, словно ей было холодно. Майк подумал, что, может быть, стоило попытаться еще раз.

– Вы напрасно тратите свое время, – опередила она его. – И мое тоже. Пожалуйста, уходите!

– Ильке никогда не рассказывала мне о сеансах. – Майк не обратил внимания на ее требование. Он не собирался сдаваться. – Могут ли ее проблемы быть связаны с исчезновением?

– Уходите!

Он оперся о край письменного стола:

– Не уйду, пока вы мне не ответите.

Ее первоначальная сдержанность постепенно перешла в возмущение. Ее щеки пылали. Сделав два быстрых шага, она оказалась у телефона:

– Я вызываю полицию!

Она стояла перед ним, прикрываясь законом о своей профессии. Ей было совершенно безразлично, что случилось с Ильке. Майк оттолкнулся от стола. Она ничего ему не скажет. Он может простоять здесь хоть полночи, но не услышит от нее ни малейшего намека.

– Хорошо, что вы одумались. – Очевидно, Лара решила, что последнее слово осталось за ней.

Майка охватило яростное отчаяние. Он наклонился вперед, вырвал у нее из рук телефон и со всего размаха швырнул его в стену. С громким треском аппарат ударился о стену, упал на пол и развалился на множество деталей, которые разлетелись по всей комнате.

Лара Энглер отпрянула. Майк бросился к ней, схватил за плечи и стал трясти. Страх в ее глазах еще больше распалил его.

– Если с Ильке что-нибудь случится, – прохрипел он, – я убью тебя, клянусь!

Он отпустил ее и увидел, как она пошатнулась и оперлась о стену. Ее лицо посерело от страха. Широко раскрытыми от ужаса глазами она смотрела на него.

Майк медленно повернулся и вышел из дома.

На улице он сунул руки в карманы куртки и направился домой. Он не представлял, что ему теперь делать. Но одно он знал твердо: он не шутил, когда поклялся убить ее.

Рубен прижал ее ладонь к своей щеке, словно не собирался никогда отпускать. Ильке не решалась отдернуть ее. Она была рада, что между ними находился стол, и лихорадочно соображала, как ему ответить.

Ильке с ужасом заметила, что волоски на ее руках приподнялись. Рубен пристально смотрел ей в глаза. Он больше не улыбался. Его взгляд не давал ей отвести глаза в сторону. Все как тогда. Как будто и не было этих долгих трех лет.

У Ильке пересохло во рту. Возможно, Рубен действительно обладал такой силой, которая позволяла ему повернуть время вспять. Или просто мощным прыжком преодолеть его. Очевидно, она всегда была в его власти и только тешила себя иллюзией свободы. Возможно, и Майк был всего лишь сном.

Нет. Она вырвала руку. Тотчас изменилось и выражение глаз Рубена. Ильке заметила в них нетерпение и первые признаки гнева.

– Ты не можешь просто так зачеркнуть все эти годы, потому что они стали частью моей жизни, – сказала она. – Точно так же как и твоей.

Он покачал головой:

– Я потратил эти годы ради одной цели – вернуть тебя. В остальном они для меня ничего не значат.

– А для меня значат. – Ильке откинулась как можно дальше на спинку стула.

– Ну и что? – Рубен заметил ее движение и нахмурился. – Что они значат для тебя?

– Я… влюбилась.

Ильке была готова к приступу ярости с его стороны, но никак не ожидала, что Рубен рассмеется. Он хлопнул обеими ладонями по крышке стола с такой силой, что посуда задребезжала, запрокинул голову и разразился громким хохотом. Но смех его был недобрым. Это был смех человека, который научился смотреть на мир с презрением и цинизмом.

Его хохот оборвался так же внезапно, как и начался. Глаза Рубена сузились, превратившись в щелочки. Он приподнялся со стула и так сильно наклонился над столом, что она смогла почувствовать на щеке его дыхание.

– В этого глупого мальчишку?

Ильке забыла о всякой осторожности.

– У него есть имя. Майк. И он самый лучший из всех тех, кого я встречала в жизни.

Рубен размахнулся и ударил ее по лицу.

Вот до чего она его довела! Рубен выскочил из комнаты. Он не мог больше смотреть на Ильке. Схватив куртку, выбежал из дома и выкатил машину из гаража. Прочь отсюда! Скорее прочь! Пока он совсем не потерял контроль над собой.

Термометр показывал снаружи пять градусов мороза. В свете фар заснеженный лес выглядел как декорации к зимней сказке. Все такое белое, такое нетронутое и такое совершенное.

Рубен остановил машину на опушке леса и прошелся пешком. Холод впивался в кожу тысячами иголок. Это было здорово. Это показывало ему, что он еще жив и что имело смысл бороться. Постепенно он успокоился.

Ильке должна винить во всем, что случилось, только себя. Зачем она так рассердила его? Самый лучший из всех, кого она встретила! Он скривил губы в презрительной ухмылке. Мальчишка! Ни одной девушке типа Ильке не мог понравиться такой юнец.

Заиндевелая земля хрустела у него под ногами. Рубен вошел в лес. Тотчас со всех сторон его окутала непроглядная тьма.

Темно хоть глаз выколи. Они держатся за руки. Внезапно лес становится совсем чужим. Как будто у него появилась тысяча глаз. Рубену становится так жутко, что он начинает непроизвольно потеть.

Но Ильке не должна это заметить. Он на пять лет старше ее. Он всегда был ее защитником.

– Давай пойдем домой, – шепчет Ильке. – Мне страшно.

– Не бойся, – говорит он. – Я присмотрю за тобой.

Ильке сжимает его руку еще крепче. Она начинает мурлыкать себе под нос песенку, чтобы набраться смелости. Она не хотела участвовать в этом приключении. Тем не менее она пошла с ним. Глубокой ночью.

Время от времени ему требуется это – пощекотать себе нервы, чтобы дыхание участилось. Ведь дни такие однообразные. Вчерашний день ничем не отличается как от сегодняшнего дня, так и от завтрашнего. Он не может всегда делать одно и то же, постоянно оправдывать ожидания и усердно идти по стопам отца. Он не хочет когда-нибудь проснуться и понять, что превратился на веки вечные в камень, твердый, холодный.

Ильке как бабочка порхает туда и сюда, легко и беззаботно. Каждый день она другая, она может всему радоваться. Иногда он думает, что она и счастье – это одно и то же.

Они делают круг по лесу. Кругом стоит такая тишина, что они слышат дыхание друг друга. На поляне Рубен останавливается. Луна заливает траву серебристым светом. Она так хорошо видна, что невооруженным глазом можно рассмотреть кратеры на ее поверхности.

Стоящая рядом с ним Ильке

Они стоят так некоторое время, потом Ильке отваживается во второй раз пойти с ним в темноту, царящую среди высоких деревьев.

Тогда она целиком и полностью доверяла ему. Тогда же началась и история их любви. Крепко держа Ильке за руку, он понял, что ему не нужна никакая другая девушка на свете.

Об этом он должен был вспомнить, когда вспылил сегодня вечером. В этом не было ее вины. Виноваты другие.

Это они настроили Ильке против него. А потом появился этот мальчишка и вскружил ей голову.

На Ильке так легко произвести впечатление. Возможно, он играл на гитаре. Или на рояле. Или писал стихи. Ильке всегда восхищалась подобными талантами.

Как часто она смотрела, как он рисовал. Часами позировала ему. Она боготворила его за талант к рисованию.

Рубен решил повернуть назад. Было так темно, что он уже ничего не видел на расстоянии вытянутой руки. Осторожно, шаг за шагом он двинулся назад к дороге. Холод пробрался сквозь толстую зимнюю куртку. Он должен был сдержаться. Он еще никогда не бил женщин. Рубен чувствовал себя скверно. И бесконечно одиноко.

Последние три года были такими бурными, что иногда заглушали его одиночество. Он добился успеха. Владельцы художественных галерей непрерывным потоком шли к нему, и он сам мог выбирать, кому доверить свои картины. Его приглашали на каждую важную вечеринку. Его присутствие являлось украшением таких встреч. По сути дела, любая вечеринка по-настоящему начиналась только с его прибытием.

Его картины всегда раскупались по самой высокой цене. Он стал богатым. Успех позволил ему осуществить план, который он давно вынашивал.

И вот теперь, когда он осуществил задуманное, Ильке была от него дальше, чем когда бы то ни было прежде.

Рубен вышел из леса, сел в машину и поехал домой. Завтра будет новый день. Он попросит у Ильке прощения. Еще не поздно, еще не все потеряно. Ему нужно только набраться терпения. И ждать.

Уже было около полуночи, когда наконец послышались шаги Майка на лестнице. Мы обе бросились к двери и открыли ему, прежде чем он успел вставить ключ в замок.

– Послушай, ты с ума сошел? Ты знаешь, что мы из-за тебя тут переж…

Мерли потеряла дар речи. Майк стоял перед ней, но в мыслях был где-то далеко. Казалось, что вся кровь отхлынула у него от лица, а кожа еще плотнее обтянула кости.

– Дай ему сначала хотя бы войти.

Я взяла Майка за руку и втянула его в прихожую. Он не сопротивлялся. Его руки безвольно болтались вдоль туловища. Если его толкнуть, то он, очевидно, упал бы на пол, да так и остался бы лежать.

Мерли закрыла дверь.

– Дай мне куртку, – сказала она. Ее голос звучал требовательно. Так она разговаривала с травмированными животными, которых мы выхаживали, после того как их месяцами мучили в научно-исследовательских лабораториях.

Майк расстегнул молнию. Для этого ему потребовалось три попытки. При этом он не был пьян. Он был трезв как стеклышко. Куртка соскользнула с его плеч. Мерли поймала ее на лету и повесила на крючок в гардеробе.

Я отвела Майка на кухню и усадила на диван. Его кисти посинели от холода. Он осторожно потер их. Что ему нужно было сейчас, так это стакан горячего, крепкого чая.

– Я настоящая свинья, – сказал он.

– Конечно свинья. – Мерли принесла одеяло и накрыла им ноги Майка.

– Но сейчас ты посидишь здесь и отдохнешь. Ютта заварит тебе чай, а когда согреешься, расскажешь нам, почему ты свинья.

Майк положил руки на колени ладонями вверх. Он был похож на старика со слишком юным лицом. Его взгляд блуждал по комнате, словно он никак не мог решить, на чем остановиться. Наконец он уставился на кошек, которые своим настойчивым мяуканьем выпросили внеочередной ужин и сейчас с аппетитом поглощали его.

– Я угрожал ей, – сказал Майк. – Как подлый преступник.

– Кому? – Я присела рядом с ним на диван, чтобы подождать, пока закипит вода.

– Ларе Энглер. – Он посмотрел на меня так, словно был удивлен моим присутствием здесь. Или своим собственным. – Психотерапевту Ильке.

– Ты был у нее?

Он кивнул:

– Она же должна что-то знать. И я подумал, что просто спрошу ее.

– Но она обязана хранить профессиональную тайну. – Мерли положила на стол сыр и хлеб. Если у кого-то на душе скребли кошки, она баловала его хорошим угощением. Хотя это и не решало проблемы, но зато поднимало настроение.

– Да, она так и сказала. – Майк вытянул ноги и тихонько застонал.

– И она была права. – Мерли хорошо разбиралась в подобных вещах. Она уже достаточно часто общалась с полицией и даже привлекалась к суду. Среди членов общества защиты животных было несколько юристов, без профессиональных знаний которых группа уже давно бы распалась.

– Лара Энглер не имеет права ни о чем рассказывать. Такое правило установлено для защиты пациентов.

– Ясно! – Майк сердито отбросил одеяло и запихнул его между диваном и полкой. – Это все только для защиты Ильке, и глупая корова хранит свои знания при себе, заставляя меня бродить вслепую!

Вода закипела, и я заварила чай, сразу целый чайник, я решила, что и нам с Мерли чай не помешает.

– Встречаются такие случаи, что просто уши вянут слушать. – Мерли закончила накрывать на стол и уселась на свое место. – Мужья, которые шпионят за женами и хотят через психотерапевтов добраться до их сокровенных тайн. Случаи шантажа. Отвратительные махинации родителей, которые тиранят своих детей. Да много всего такого.

Мерли и я проголодались и с жадностью набросились на еду. Майк не прикоснулся даже к чаю.

– Возможно, эта Лара вообще ничего не знает, – заметила я. – Ничего, что могло бы нам помочь.

– Нам? – Майк посмотрел на меня. В его взгляде было столько пессимизма, что мне захотелось схватить его за плечи и как следует встряхнуть.

– А что ты думаешь? Ты здесь единственный, кто беспокоится?

– Ты еще плохо нас знаешь, – сказала Мерли с набитым ртом. – А теперь выпей наконец чаю, пока он совсем не остыл.

Майк нерешительно сделал глоток.

– Могу ли я вообще втягивать вас в это дело?

Мерли поперхнулась и закашлялась. Я похлопала ее по спине.

– Ты шутишь? – прохрипела она. – У тебя просто нет выбора.

Казалось, что в глазах Майка появилась искорка жизни. Он взял ломтик хлеба из корзинки.

– А теперь расскажи нам для лучшего взаимопонимания, – сказала Мерли, которая, наконец, могла нормально говорить, – в какой форме ты угрожал психотерапевту? Уж не грозился ли ты ее убить? – Она ухмыльнулась, чтобы рассмешить его.

Мерли и я переглянулись, но промолчали. Майк совершенно выбился из сил. Ему нужно было срочно поспать. Какой из него убийца? Он и через сто лет никого пальцем не тронет.

С четырех часов утра Ильке не спала. Сейчас было около семи. Она встала, накинула халат и открыла платяной шкаф. Она не хотела надевать тряпки, которые Рубен купил для нее, хотя многие из них ей понравились. Она не желала их надевать потому, что не хотела быть его куклой, которую он наряжает по своему вкусу.

Охотнее всего Ильке осталась бы в постели. Она чувствовала себя вялой и изможденной. Но ни в коем случае не хотела предстать перед Рубеном в ночной сорочке. Одежда была для нее как вторая кожа, которая ее защищала. А в сложившейся ситуации ей была нужна любая поддержка, какую она могла получить.

Он ударил ее!

Ее глаза снова наполнились слезами. Хотя она совсем не хотела опять разреветься. Рубен не должен видеть, как сильно ее оскорбил.

Ильке решила надеть просторные черные шерстяные брюки и самый толстый свитер, какой только смогла найти. Ей было очень холодно.

Стоя под душем, она попыталась расслабиться, насколько это было возможно при наличии двери, которая не запиралась на ключ. Она пустила струю горячей воды себе на лицо и представила, что находится дома. Или у Майка.

Возможно, ей никогда не удастся выбраться отсюда. Возможно, он так никогда и не узнает, что с ней случилось.

– Майк, – прошептала она. – Майк. Майк. Майк.

Что бы он ей посоветовал?

У него было логическое мышление. Он бы ей посоветовал проанализировать ситуацию и приспособиться к ней.

Ильке вытерлась полотенцем и оделась. Затем причесалась, что всегда было для нее трудным делом, и решила высушить волосы на воздухе. Потом пошла в жилую комнату и села на диван.

Она находилась в подвале одиноко стоящей виллы. Квартира имела звуконепроницаемую изоляцию. Оконные стекла изготовлены из прочного армированного материала. Это означало, что она не сможет позвать на помощь. Очевидно, что у нее крайне мало шансов сбежать отсюда.

Оставалось три возможности. Она могла восстать против Рубена, что только ухудшит ее положение. Могла надеяться на освобождение извне, так как тетя Мари наверняка уже подключила полицию, однако поиски могут продолжаться вечно. И наконец, могла сделать вид, что покорилась Рубену, и в результате получить больше свободы, что, возможно, поможет ей выбраться из этой квартиры (а позднее, вполне вероятно, и из дома).

Ильке не пришлось слишком долго раздумывать, чтобы выбрать третий вариант. Отсюда будут вытекать и ее последующие действия, которые она в данный момент пока еще не могла планировать.

Да. Именно так она и поступит. Ильке встала, вышла в коридор и решительно нажала на кнопку звонка. Ее шансы были, правда, невелики, но она должна ими воспользоваться.

Глава 17

Рубен уже принял душ и переоделся, когда услышал звонок в прихожей. Он полночи провел за мольбертом, а потом совсем забыл о времени, листая фотоальбом. Леонардо да Винчи. Величайший гений всех времен. Рядом с ним он казался себе ничтожным и жалким.

Рубен сам не заметил, как задремал на диване. Проснувшись утром, он с удивлением обнаружил, что в комнате все еще горит свет. Он с отвращением посмотрел на журнальный столик рядом с диваном. Остатки выдохшегося вина в захватанном пальцами стакане, пустая бутылка из-под красного вина, тарелка с хлебными крошками и корками от сыра и оставшейся кистью красного винограда и в самой середине пепельница, до самых краев наполненная окурками. Ничего удивительного, что сейчас у него раскалывалась голова.

Рубен должен был срочно избавиться от неприятного привкуса во рту и от чувства, что с ног до головы покрыт грязью. Поэтому он принял душ. И только переодевшись в чистое белье, смог приступить к уборке.

Он опрометчиво понюхал пепельницу, и от невыносимого запаха табачного пепла его чуть было не вырвало. Вероятно, к этому запаху привыкаешь, если куришь регулярно. Однако он никогда не сможет узнать это, так как сам курил лишь от случая к случаю. Бывали дни, когда он неожиданно испытывал острую потребность выкурить сигарету, а потом месяцами его совсем не тянуло к табаку.

Рубен как раз собирался приготовить завтрак, когда услышал звонок. Он тотчас бросился к двери и сбежал по лестнице вниз с ключом в руках. Затем осторожно отпер дверь подвала.

На пороге стояла Ильке и улыбалась ему. Она улыбалась!

Вещи, которые он купил для нее, были ей к лицу. Она выглядела точно так, как в его мечтах. Ее волосы влажно блестели и в свете лампы казались почти черными. Рубен чуть было не потрогал их рукой, но вовремя сдержался.

– Я хочу есть, – сказала Ильке. – Давай вместе позавтракаем.

Все это звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Рубен подозрительно прищурился.

– Без всякой задней мысли. – Она показала ему руки, словно пыталась убедить в том, что не задумала ничего плохого. – Честное слово. Я просто подумала, что мы не можем так вести себя в дальнейшем.

Рубен был готов поверить ей.

– Мне очень жаль, что я… что я тебя ударил.

Ильке покраснела и отвела взгляд.

– Я не хотел этого. Ты простишь меня?

На ее лице снова появилась улыбка.

Рубен медленно приблизился к ней. Втайне он ожидал, что она отпрянет от него. Но Ильке не двинулась с места. Он осторожно привлек ее к себе. Ильке положила голову ему на плечо и замерла.

От ее волос исходил аромат шампуня. Облепиха. Он не забыл, какой шампунь она предпочитала.

Ильке осторожно отстранилась от него.

– Дай мне время, – прошептала она.

Рубен кивнул. Говорить он не мог.

– Можно я помогу тебе приготовить завтрак? – спросила она.

«Будь осторожен, – подсказал внутренний голос. – Это может быть ловушка».

– Я обещаю, что не доставлю тебе неприятностей.

Разве не этого он всегда желал? Он и она и этот дом?

Ему так хотелось показать ей весь дом. Он с нетерпением ждал, как она прореагирует. И если он будет вести себя осторожно, то ничего не случится.

Лара Энглер утверждала, что опасается за свою жизнь. Берт Мельциг не мог в это поверить. Она производила впечатление уверенной в себе женщины, такой спокойной и сильной, что он не мог себе представить, что ей знакомо такое чувство, как страх. Берт мысленно представил себе Майка. Он никак не мог понять, как этот долговязый, скорее неловкий молодой человек сумел нагнать на эту женщину такой страх.

– Он

Она попросила комиссара встретиться с ней пораньше, так как не могла изменить часы приема своих пациентов.

И для Берта это оказалось как нельзя кстати. Он любил ездить в первые предрассветные часы, когда большинство людей еще спали или только просыпались. Он сам предложил Ларе Энглер встретиться у нее дома, так как хотел лично посмотреть, в какой обстановке Ильке проходила курс психотерапии. Лара Энглер приняла его предложение с видимым облегчением. Очевидно, она еще никогда не имела дела с полицией.

И вот комиссар здесь, в доме Лары Энглер. Она предложила ему кофе, и он с удовольствием принял ее предложение. Он знал, что чашка кофе всегда помогает разрядить атмосферу. Кроме того, ему самому была необходима очередная порция кофеина, чтобы привести в порядок мысли.

– Что явилось причиной его угрозы?

– Он хотел узнать, не известны ли мне причины исчезновения Ильке Хельмбах.

– И вы знаете эти причины?

Лара Энглер ограничилась снисходительной улыбкой:

– Об этом я не могу сказать даже вам.

– Обязанность сохранения профессиональной тайны.

Она кивнула:

– Я полагаю, вам не надо это объяснять.

Нет, в этом не было необходимости. Даже если Берт часто и проклинал эту обязанность сохранения тайны, которой были связаны врачи, психологи и священники, он знал, что она имела смысл и была необходима. Только так люди могли чувствовать себя уверенно и быть искренними. Только в этом случае они могли получить помощь, в которой нуждались.

– Но не могли бы вы мне сказать, не случилось ли чего-либо чрезвычайного во время последнего сеанса?

– Славная попытка, герр комиссар. – Она улыбнулась, раскусив его маленький фокус.

– Разве во время первого посещения вы не намекали на это Майку Хендриксу?

– В общих чертах да.

– Не мог бы и я в общих чертах услышать это? – Берт задался вопросом, неужели Ильке прониклась доверием к этой женщине. Лара Энглер разговаривала с ним с чувством такого превосходства, что их беседа начинала уже тяготить его.

– Я сказала ему, что Ильке покинула мой дом в крайне возбужденном состоянии. И что при этом речь шла об одном из детских воспоминаний. Это и так уже было намного больше того, что я имела право ему сообщить.

Лара Энглер отодвинула чашку в сторону и демонстративно посмотрела на часы:

– Есть у вас еще вопросы?

Смешно, подумал Берт. Она же все равно на них не ответит. Он прикинул, не стоит ли ему продолжить разговор лишь для того, чтобы позлить ее, но потом отказался от этой идеи и встал:

– Нет. В настоящий момент это все.

В прихожей она подала ему пальто и поспешила открыть дверь.

«Кажется, ей не терпится поскорее избавиться от меня, – подумал комиссар. – Может быть, у нее рыльце в пуху?»

– Спасибо, – сказал он с легкой иронией. – Вы очень мне помогли.

Однако его ирония не попала в цель.

– Не стоит благодарности, – с любезной улыбкой ответила Лара Энглер и закрыла дверь.

Ильке показалось, что она переместилась во времени на несколько лет назад. Рубен водил ее по чужому жилищу, которое на каждом шагу напоминало ей о родном доме. Не веря своим глазам, она переходила из одного помещения с высокими потолками в другое. Здесь имелась жилая комната с великолепными окнами в стиле модерн и теплым деревянным полом, столовая с примыкающим к ней зимним садом и, наконец, огромная кухня с черно-белыми плитками на полу.

Зимнее солнце посылало бледные лучи внутрь дома, и Ильке восприняла это как обещание успеха. Она жадно впитывала все впечатления и пыталась запомнить все, что видела. Любая деталь могла оказаться важной.

Напряженная поза Рубена свидетельствовала о высочайшей степени бдительности. Одно неверное движение – и он тотчас снова отведет ее вниз, в подвал. Только не это, подумала Ильке. Ей совершенно не хотелось вновь оказаться запертой в подвальном помещении с матовыми стеклами и решетками на окнах.

Рубен не позволил ей выйти в сад, но разрешил выглянуть из окна жилой комнаты на улицу. Она увидела большой пруд и высокие, старые деревья. Осенние листья еще лежали в траве, а кусты не были подстрижены. Рядом с каменной скамьей светилась одна-единственная желтая роза.

– Здесь, должно быть, спала Спящая красавица, – сказала Ильке.

Поблизости не было видно ни одного дома.

– И здесь принц разбудил ее своим поцелуем, – продолжил Рубен.

Ильке, не отрываясь, смотрела в окно. Она и так знала, что глаза Рубена потемнели при этих словах.

«И они жили счастливо вместе до конца своих дней».

Его рука коснулась ее плеча. Этого оказалось достаточно, чтобы Ильке охватила паника. Она не могла переносить близость Рубена. Но еще меньше ей хотелось вновь оказаться запертой в подвале. Она повернулась к двери.

– Нет, – остановил ее Рубен. – На сегодня достаточно. Остальные комнаты я покажу тебе в следующий раз.

А Ильке так надеялась увидеть больше из окон верхнего этажа. Ведь должно же здесь быть какое-нибудь шоссе или проселочная дорога. Что находилось за садом? Можно ли было с высоты второго этажа разглядеть что-нибудь за деревьями?

– Итак, – сказал Рубен, прервав ход ее мыслей. – Займемся завтраком. – Немного подумав, он добавил: – Все двери закрыты, в окнах тройные стеклопакеты. Нет никакого смысла пытаться сбежать отсюда. Ты меня поняла?

Ильке кивнула.

– Скажи это громко.

– Я буду вести себя тихо. Обещаю.

На кухне Рубен посвятил ее во все детали. Он позволил ей заглянуть в шкафы и выдвижные ящики, в кладовку и в холодильник, объяснил, как работает кофейный автомат, и разрешил зажечь свечи на столе. Ильке выжала апельсиновый сок, разложила ломтики сыра на тарелке и разогрела в микроволновке булочки.

Рубен ловко позаботился о том, чтобы ей в руки не попали ножи или другие опасные предметы. Он сам разрезал апельсины и подавал ей половинки. Он обо всем подумал заранее и поэтому во всем превосходил ее. Рубен создавал желаемую ситуацию, он всегда был на шаг впереди, в то время как Ильке всякий раз оказывалась застигнутой врасплох.

Она казалась самой себе куклой в его руках. Как она сможет оборвать ниточки, за которые он дергал, если не в состоянии сделать ни одного самостоятельного движения?

Майк нажал на кнопку звонка. Его трель отозвалась в глубине дома одиноким печальным эхом. Как обманчивы могут быть ощущения. Ильке пропала, и теперь все казалось ему брошенным и покинутым.

Ее тетя сначала лишь немного приоткрыла дверь. Узнав Майка, она широко ее распахнула.

– Майк! Как я рада видеть тебя!

– Я только хотел спросить, нет ли чего-нибудь новенького.

Стоя на

По-видимому, тетя Ильке действительно обрадовалась его приходу. Ее улыбка была сердечной, а рукопожатие крепким. Она быстро закрыла за ним дверь. Очевидно, она и ее семья были предметом разговоров всей улицы. Люди сходили с ума от подобных сенсаций и сплетничали об этом на каждом углу.

Они сели в комнате, где царил непривычный беспорядок. Казалось, что с момента пропажи Ильке ее тетя перестала убирать в квартире. На полу лежали фотоальбомы, на столе громоздился всякий хлам.

– Я искала, пытаясь найти хоть что-нибудь. Ведь должно же быть какое-то объяснение.

Ее глаза покраснели и воспалились. Левую щеку пересекала грязная полоса. Как будто она всю ночь рылась в пыльных ящиках.

– А потом, – ее губы задрожали, – потом я начала рассматривать старые фотографии. И вспоминать, как мы жили.

Ильке не любила фотографироваться. На всех фотографиях, которые были у Майка, она выглядела какой-то чужой, даже на моментальных снимках не была похожа на себя в жизни.

– Вот. – Тетя Ильке взяла стеклянный шар со снежинками внутри и протянула его Майку. – Мне его однажды подарила Ильке. Она знала, что в детстве я страстно мечтала получить такой шар в подарок, но так и не получила его.

Пушистые снежинки носились вихрем вокруг Красной Шапочки и волка.

– А еще потому, что я люблю сказки. Она всегда подмечала такие вещи. Ильке ничего не забывала.

Она испуганно закрыла рот рукой.

– О господи! Я говорю о ней, как будто она… – Тетя Ильке вскочила и выбежала из комнаты.

Майк не пошел за ней. Она совсем потеряла голову от горя, и сейчас ей надо побыть одной. Она снова вернулась в комнату, только когда уже полностью взяла себя в руки.

– Я всегда считала себя сильной женщиной, но теперь вижу, что обманывалась.

– Мы найдем Ильке, – сказал Майк.

Она кивнула, с трудом сдерживая слезы.

Майк встал и пересел к ней на диван. Он осторожно обнял ее за плечи. Она прижалась к нему и заплакала.

Как-то раз Ильке рассказывала мне о своей подруге Чарли. Она даже упомянула ее фамилию. Вайс. Я вспомнила об этом только потому, что тогда тут же подумала о герое мультфильма Чарли Брауне.

Чарли была не только подругой Ильке, но и ходила в ту же школу. Многие школьники, учившиеся в школах Брёля, жили в окрестных деревеньках, но если мне повезет, то я найду фамилию Чарли в телефонной книге.

Майк куда-то ушел. Я не могла спросить его о Чарли. Кроме того, меня обуяла такая жажда деятельности, что я не хотела ждать, когда он вернется домой. Мерли отправилась на какое-то мероприятие общества защиты животных, поэтому я решила сама проявить инициативу.

В телефонной книге имелись Фридрих Вайс, Торстен Вайс, Йоганна Вайс, он или она Л. Вайс, доктор Бирта Вайс и супружеская пара Инга и Дитер Вайс. Потом я нашла Фердинанда, Сабину и Хильдрун Вайсц и Маркуса Вайза. Я не представляла себе, как пишется фамилия Чарли.

Я подумала, что, скорее всего, Чарли живет со своими родителями и у нее нет собственного телефона. Тем не менее была разочарована. Ее оказалось не так легко найти, как я себе представляла.

Какое-то время я смотрела на эти фамилии и задавалась вопросом, мог ли Фридрих Вайс назвать свою дочь Чарли, или, скорее всего, это могла сделать доктор Бирта Вайс. Но потом мне пришло в голову, что Чарли, по всей вероятности, это не самостоятельное девичье имя, а сокращенное от Шарлотты. Или от Шарлин? Или от Карлотты? Не имело никакого смысла сидеть и ждать озарения. Я решила обзвонить все номера по очереди.

Я не собиралась подробно объяснять причину звонка. Просто каждый раз я буду спрашивать, можно ли поговорить с Чарли.

Йоганна Вайс попросила меня назвать мое имя по буквам и потом позвала Чарли. Я обрадовалась, что уже третий звонок оказался точным попаданием в цель, но тут в трубке раздался мужской голос:

– Алло?

Я объяснила Чарли Вайсу, что ищу подругу, но тут он спросил меня, понизив голос до такой степени, что я едва разобрала, а не мог ли он заменить мне подругу.

– Простите, что вы сказали? – переспросила я.

– Я готов предоставить себя в ваше распоряжение, – ответил незримый собеседник. – Если вы хотя бы наполовину так же соблазнительны, как звучит ваш голос.

– Неудивительно, что ваша жена просит незнакомых девушек называть свое имя по буквам, – уколола я его в ответ.

– Это не жена, – засмеялся он. – Подруга. Меня так быстро не возьмешь на короткий поводок.

Прирожденный бабник. Я бесцеремонно прервала разговор и набрала следующий номер.

И только у Хильдрун Вайсц я нашла ту, кого искала. Чарли сама сняла трубку. Когда она услышала, о чем идет речь, сразу согласилась на встречу со мной. Мы договорились встретиться в «Дольче Вита», кафе-мороженом на рыночной площади.

Мы забыли обговорить отличительный признак, по которому узнаем друг друга, а в «Дольче Вита» было полным-полно народу. Это было единственное кафе-мороженое в Брёле, которое работало в зимние месяцы. В качестве уступки холодному времени года здесь предлагались вафли с различными наполнителями. В кафе стоял такой соблазнительный аромат, что я сразу прикинула, не смогу ли позволить себе порцию вафель с горячими вишнями и взбитыми сливками.

В поисках свободного места я окинула взглядом маленькие круглые столики и задалась вопросом, как же могла выглядеть Чарли. Ни за одним из столиков не сидела одинокая девушка моего возраста. В теплом воздухе плавали сизые облака сигаретного дыма. Уровень шума приближался к болевому порогу.

Всякий раз, когда открывалась входная дверь, в переполненное помещение врывался освежающий поток холодного воздуха. Я путалась у всех под ногами и злилась на себя саму, так как не подумала о том, чтобы точнее договориться об условиях встречи.

В этот момент кто-то стоявший у меня за спиной тронул меня за плечо:

– Ютта?

Чарли оказалась очень стройной девушкой в черных джинсах в обтяжку и в еще более узком черном пуловере, который открывал пупок, украшенный пирсингом. Черные крашеные волосы она собрала на затылке, отчего выглядела старше своих лет.

Она относилась к тому типу девушек, один вид которых сразу нагонял тоску. Абсолютно невозмутимые. Даже ее узкие кисти, казалось, наводили скуку. Красивые и ухоженные, они лежали на столе, украшенные длинными искусственными ногтями и серебряным кольцом с огромным красным мерцающим камнем.

– Я хотела расспросить тебя об Ильке, –

– Нам?

– Я живу вместе с Майком в одной квартире, – объяснила я.

Чарли пожала плечами. Неужели это было все, что она могла предложить? Теперь я лучше понимала, почему Майк был таким расстроенным после своего разговора с ней.

– Она же твоя подруга, – сделала я еще одну попытку. – Возможно, она доверительно рассказывала тебе о таких вещах, о которых не говорила с другими.

– Мы не были такими уж близкими подругами. – Чарли пригубила кофе с молоком. – Время от времени мы прогуливались и немного болтали о всяких пустяках.

Действительно, я могла бы обойтись и без этой встречи. В качестве компенсации за напрасно потраченное время я все-таки заказала себе вафли с вишнями и взбитыми сливками. Чарли предпочла кекс, который подавался к кофе. Она посмотрела вслед официанту, который, элегантно балансируя между столиками, относил к стойке несколько чашек и тарелок.

– У этих итальянцев великолепная осанка, от нее можно просто с ума сойти, – сказала она. – Нашим парням остается только мечтать об этом.

Я вспомнила о Майке с его длинными руками и ногами, которые часто, казалось, только мешали ему, и подумала, что у него наверняка совсем другие мечты.

– Ильке никогда не говорила с тобой о своих проблемах? – спросила я Чарли. – Например, о сеансах психотерапии?

– Ильке проходила курс психотерапии? – Чарли от удивления округлила глаза.

Я потеряла последнюю надежду узнать хоть что-нибудь стоящее. Неужели наша встреча оказалась совершенно напрасной? С таким же успехом я могла бы пойти в школу. Чарли, кстати, тоже. Интересно, была ли она завзятой прогульщицей, или я застала ее сегодня утром дома по чистой случайности?

– Мне сегодня только к третьему уроку, – заметила Чарли, как будто подслушав мои мысли. – А тебе?

Официант с великолепной осанкой принес мне вафли. Чарли сразу забыла о своем вопросе. Голодным взглядом она наблюдала за тем, как я ем. Чарли. Это имя совсем не подходило ей. Оно было слишком живым и смешным, слишком сердечным и забавным для нее.

– А у тебя есть настоящая подруга? – спросила я. – Такая, с которой ты можешь поделиться самым сокровенным? За которой пойдешь в огонь и в воду?

– У меня есть моя клика, – холодно ответила Чарли и допила свой кофе. – Сожалею, что не смогла тебе помочь.

Она сделала знак официанту, расплатилась и попрощалась со мной. Сначала я даже не поняла, почему она вообще пришла на эту встречу. Но потом меня осенило. Она вовсе не собиралась ничего сообщать мне. Она хотела узнать что-нибудь новенькое от меня.

«Да, Ильке, – подумала я, – тебе действительно не повезло с выбором подруги».

Все было почти так, как в его мечтах. Почти. Ильке соблюдала дистанцию, а когда он к ней прикасался, явно пугалась. При всем при этом дом ей явно нравился. Рубен внимательно наблюдал за ней при обходе. Особенно сильное впечатление на нее произвели орнаменты в стиле модерн на окнах в жилой комнате. Вообще все окна прямо-таки притягивали ее. Он представлял себе, какой ужас она испытывала, находясь в помещениях без прямого дневного света.

– Ты можешь сама решать, чем заниматься днем, – сказал он. – Я не хочу держать тебя взаперти, Ильке. Я хочу, чтобы ты добровольно осталась жить со мной.

Уголки ее рта дрогнули. Но она ничего не ответила. Лишь смотрела мимо него в окно.

– Комнаты на втором этаже еще до конца не обставлены. Я хотел бы подобрать мебель вместе с тобой. Когда-нибудь. Дом должен быть точно таким, каким ты хочешь его видеть.

– Для чего тогда так хорошо оборудована квартира в подвале?

Ильке налила себе еще одну чашку кофе. Ее движения были такие расслабленные и естественные, что Рубену на мгновение показалось, что они были самой обыкновенной влюбленной парой, которая завтракает вместе.

Правда, сам завтрак уже закончился. Рубен сварил еще один кувшинчик кофе. За завтраком они почти не разговаривали, да в этом и не было необходимости. Кто молчит, тот не говорит ничего лишнего.

– Ты еще не совсем готова, – сказал он. – Тебе надо… прижиться здесь. И ты должна понять, что я не могу тебе позволить свободно разгуливать по всему дому, когда меня здесь не будет. Время от времени я должен делать покупки. И кроме того, у меня также есть работа.

Ильке испуганно посмотрела на него:

– Ты собираешься оставлять меня одну в подвале?

Он горько улыбнулся:

– До тех пор, пока я не буду убежден в том, что тебя вполне устраивает мое общество.

– А если с тобой что-нибудь случится, Рубен? Тогда я буду сидеть здесь в подвале и никто не будет знать, где я!

За долгие месяцы разработки своего плана он совсем не подумал об этом. На автобане часто происходили аварии. Сколько времени проходило, прежде чем были оповещены все родственники? Кто вообще узнает, что у него есть сестра? Он так тщательно стер все следы, что их было нелегко обнаружить.

– Рубен! – Ильке наклонилась над столом и схватила его за руку. – Ты же не можешь оставить меня здесь одну!

Он чувствовал себя крайне неловко. Любую проблему можно было решить. Но для этого требовалось время. Ильке не могла задавать ему такой сложный вопрос и ожидать немедленного ответа на него. Рубен убрал руку.

– В конце концов, для этого и предназначена квартира в подвале. Я привезу тебе запас продуктов, которого тебе хватит надолго. Ты сможешь варить, жарить, печь. С голоду не умрешь.

Он с облегчением улыбнулся. Она действительно чуть было не нагнала на него страху. Плутовка. Хитрая, маленькая бестия. А он попался на ее уловку.

– Конечно, с этим надо пока немного подождать. В настоящее время я не могу позволить тебе обращаться с ножами и вилками.

– Ты считаешь, я хочу тебя убить?

Она посмотрела на него с таким выражением, как будто видела впервые. Как хорошо она владела таким взглядом! Но он был готов к этому. Он не попадется еще раз в ее сети!

– Ты сделаешь все, чтобы выбраться отсюда.

Действительно, эта мысль только сейчас пришла ему в голову. Он постоянно должен оставаться чертовски внимательным, не расслабляться ни на минуту и всегда быть начеку.

– А как быть, если ты попадешь в аварию?

Она просто не хотела отступать. Неужели она не видела, как мучила его своей настойчивостью? Неужели за эти годы она настолько отдалилась от него, что вообще не понимала, что происходит у него в душе?

Он почувствовал, как им овладевает ледяное спокойствие. О

– Хватит об этом, – сказал он и встал. – Я отведу тебя вниз.

– Подожди, Рубен! – Ильке умоляюще посмотрела на него. – Я могла бы помочь тебе убрать со стола. И приготовить обед. Позволь мне побыть здесь еще немного!

Рубен схватил ее за руку и заставил встать. Он должен побыть один, чтобы снова обрести спокойствие. И чтобы подумать. Возможно, ему будет полезно поработать пару часиков в студии. Или просто прогуляться по свежему воздуху.

Она изо всех сил старалась не расплакаться. Сама виновата. Зачем было портить ему такое хорошее настроение?

Не говоря ни слова, он отвел ее вниз. Молча запер дверь. Оставил грязную посуду на столе, схватил свою куртку, сел в машину и так рванул с места, что взвизгнули шины.

Глава 18

Берт не предупредил о своем визите. Иногда имело смысл вот так неожиданно насесть на человека, чтобы добиться результата. А в этом случае время не терпело. Он должен был непременно удержать молодых людей от того, чтобы они продолжали изображать из себя детективов, прежде чем сами подвергнутся опасности.

Не скрывая удивления, Мерли открыла комиссару дверь. Он спросил, дома ли Майк.

– Майк только что прилег, – ответила она. – Он чувствует себя не очень хорошо. Разбудить его?

– Да, попрошу вас. – Берт отдал ей пальто и вошел в кухню, единственное общее помещение в квартире. – И было бы хорошо, если бы вы и Ютта также присутствовали при нашем разговоре.

Мерли подозрительно посмотрела на него:

– По какой причине?

Комиссар основательно подготовился к этому визиту. Он знал, что Мерли была воинствующей активисткой общества защиты животных. Он также узнал, что она неоднократно привлекалась к суду. До сих пор не удалось ничего доказать, но это было всего лишь вопросом времени. Поэтому он мог понять, что его визит не вызвал у нее особой радости.

За многие годы службы в полиции Берт научился разделять вещи, которые не были связаны друг с другом. Активная работа Мерли в обществе защиты животных его не касалась. Собственно говоря, он надеялся, что уже достаточно ясно дал ей это понять.

– Разве только что не звонили в… – Из своей комнаты появилась Ютта, а вслед за ней на кухню ворвалась волна громкой музыки. Видимо, у нее был отличный слух. На ее лице промелькнула улыбка.

– Какой приятный сюрприз.

Берт поздоровался с ней и попросил пригласить Майка. Ютта тоже сразу встревожилась. Она вышла из кухни, послышался приглушенный разговор, и вскоре уже все сидели за столом.

Майк еще не совсем проснулся. Его волосы были всклочены и стояли дыбом. Берт мог легко представить себе, как Майк выглядел в детстве. Трудно поверить, что это именно он устроил такую неприятную сцену в доме Лары Энглер.

– До меня дошли слухи, что вы ведете свое собственное расследование, это так? – спросил комиссар.

Все трое с невинным видом смотрели на него.

– Я был у фрау Энглер, – продолжал Берт.

Майк сразу покраснел. Правда, краска залила не все его лицо, а проявилась яркими пятнами на щеках. Эти пятна образовали нездоровый контраст с общей бледностью лица.

– Что вы можете сказать мне по этому поводу?

– Она что-то знает! – Майк с такой силой ухватился за крышку стола, что костяшки его пальцев побелели. – Но ссылается на врачебную тайну.

– Она должна так поступать! – Берту хотелось скорее обнять этого большого ребенка за плечи, чем читать ему мораль. Он хорошо понимал его состояние. Разве во время разговора с Ларой Энглер он сам чуть было не вышел из себя? Однако он не мог оставить без последствий его излияние чувств. Майк явно перешел все границы.

– Она должна?

– Разумеется! Если она пренебрежет обязанностью сохранять профессиональную тайну, то попадет под суд. Неужели вы не понимаете этого? У нее не было выбора.

– А у Ильке? У нее есть выбор?

– Одно не имеет ничего общего с другим, Майк. Вы должны разделять эти вещи.

– Вам хорошо говорить! Ведь не ваша подруга пропала.

Щеки Майка покраснели еще больше. Он чувствовал себя непонятым, даже преданным. Это могло только еще сильнее укрепить его в намерении действовать на свой страх и риск.

– Это правда, что мне рассказала фрау Энглер? – спросил комиссар. – Вы действительно угрожали убить ее?

Казалось, что Майк с трудом сдерживается. Берт заметил, как в его глазах вспыхнули искорки гнева. Надеюсь, он сумеет взять себя в руки, подумал Берт и вспомнил свою юность. Он тоже относился к тому типу молодых людей, которые при случае легко выходили из себя. Эти воспоминания не были для него особенно приятными.

– Это просто слова, – вмешалась Мерли, – так говорят не подумав, не собираясь исполнить свою угрозу. Нельзя же скрупулезно взвешивать каждое слово.

Скрупулезно взвешивать каждое слово, подумал Берт. Красивое выражение. Ему надо когда-нибудь обязательно заняться происхождением устойчивых выражений.

– Это вы должны объяснить Ларе Энглер, – сказал он. – Вспышка гнева Майка нагнала на нее страху.

Чувствуя свою вину, Майк опустил голову.

– Мне очень жаль, – пробормотал он.

Мерли облегченно вздохнула. Однако если она думала, что комиссар возьмет сейчас свое пальто и попрощается, то ошиблась.

– И еще одно, – сказал Берт. – Я настоятельно предостерегаю вас от того, чтобы вы мешали нашим расследованиям. Вы все трое, – добавил он и строго посмотрел на каждого из них. – Вы не только затрудняете нашу работу, но можете и сами подвергнуться опасности.

– Опасности? – Краска отхлынула от щек Майка. Он побледнел.

– В общем смысле, – сказал комиссар. – В настоящее время пока еще не обнаружено никаких признаков того, что ваша подруга находится в опасности. Мы все еще не исключаем того, что она могла сама скрыться, почему бы и нет.

– Она не могла этого сделать, – возразил Майк. – Во всяком случае, без меня. И кроме того, она наверняка не исчезла бы именно в этот вечер.

Берт сразу насторожился:

– Почему нет?

– Потому что она обещала мне… Она обещала, что отдастся мне в эту ночь.

Признавшись в этом, Майк явно прыгнул выше головы. Он не отвел взгляда, когда Берт внимательно посмотрел на него. По выражению его глаз комиссар понял, как тяжело далось парню подобное признание.

Берт достал записную книжку. Разумеется, это обстоятельство заставляло посмотреть на дело совершенно с другой стороны.

Чувство надвигающейся беды, которое не покидало Имке уже несколько последних недель, все усиливалось. Ютта мало говорила об Ильке. Всякий раз, когда во время телефонного разговора Имке заводила об этом речь,

С тех пор как Майк поселился в квартире девушек, Имке почти не видела дочь. Она часто задавалась вопросом, в чем могла быть причина такого поведения Ютты, и одновременно боялась ответа. Ни в коем случае она не хотела допустить возможности того, что Ютта опять совала нос в дела, которые совершенно ее не касались.

– Такая ярко выраженная тенденция во все вмешиваться, – заметила она как-то в разговоре с Тило. – Такое упрямство и такая настойчивость. Я часто задаюсь вопросом, от кого у нее все это.

Сидевший за столом Тило улыбнулся ей в ответ. Сегодня он решил не выходить на работу после обеда и сейчас складывал пазлы. Очевидно, это успокаивало его нервы. Имке никогда не могла понять этого. Однажды она присела рядом с ним и наблюдала за его действиями, но уже через десять минут пришла к выводу, что ей не хватает хладнокровия, которое необходимо для этого занятия.

В последнее время у нее, кажется, возникла новая проблема. Она никак не могла успокоиться. По ночам часами лежала не сомкнув глаз, чувствуя, что сердце стучит как сумасшедшее. Здесь за городом царила абсолютная тишина. Воздух в спальне был тяжелым и душным. Имке специально шуршала одеялом, чтобы нарушить тишину, но через несколько секунд опять воцарялась мертвая тишина.

Иногда у нее ночевал Тило. Тогда она прижималась к нему, прислушивалась к его дыханию и наслаждалась его теплом. Ее сердце билось спокойно, и на некоторое время она забывала о своих беспокойных мыслях.

– Тебе незачем так ехидно ухмыляться, – сказала она. – Ютта не могла унаследовать этого от меня.

Тило поднес фрагмент к нужному месту мозаики и с легким щелчком вставил его.

– Ах, не от тебя?

Частенько он был для нее своего рода зеркалом. Задавал вопрос и тем самым показывал ей ее истинное лицо. Он всегда требовал от нее правдивого ответа, никогда не щадя при этом.

Имке спросила у Ютты, что предприняла полиция, чтобы найти Ильке.

– Понятия не имею, – ответила та. – Я думаю, что они все еще считают, что она сама сбежала.

– А вы как думаете?

– Она бы никогда так не поступила по отношению к Майку.

– Ты думаешь, Ильке могла бы сама себя…

– Исключено. У нее есть Майк и мы. Нельзя же все взять и просто так все отбросить.

Некоторое время они обе молчали.

– Майк убежден в том, что Ильке похитили, – сказала Ютта.

При этих словах Имке внезапно охватил страх. Ее руки задрожали. Ее бросило в пот. Она прижала руку ко рту, чтобы не застонать.

– У него… есть какие-то доказательства?

– Пока нет, но он исключает все остальные версии.

– Ютта, обещай мне, что вы не наделаете глупостей!

Имке услышала, как ее дочь вздохнула.

– Обещай это мне! Пожалуйста! – «Почему, черт побери, она не отвечает?»

– Как поживает бабуля?

Имке не собиралась так быстро сдаваться.

– Не отвлекайся, Ютта. Я жду.

– Оставь меня в покое, мама. Постарайся доверять мне.

Дочь ничего больше не скажет. Имке чувствовала ее решимость и знала, что ничего не сможет с этим поделать. Ей снова захотелось вернуть то время, когда Ютта ходила в детский сад, а жизнь была простой и предсказуемой. Она попрощалась с Юттой и положила трубку. Потом попыталась немного поработать над книгой.

Все эти воспоминания всплыли у нее в голове, когда она наблюдала за Тило, который склонился над своей мозаикой. Он прав. Настойчивость Ютты, кажется, была той чертой характера, которая в их семье передавалась из поколения в поколение по женской линии.

– Что я могу сделать, чтобы защитить Ютту? – спросила она его.

– Подставь плечо, когда ей это потребуется.

Ильке сидела на диване, поджав ноги и уперев подбородок в колени. Она повернула голову к окну. Ее единственным утешением был тот слабый дневной свет, который проникал сквозь матовые стекла. Она думала о Майке и постоянно задавалась вопросом, как он мог объяснить ее исчезновение.

И о тете Мари. Она, наверное, сходит с ума от страха.

Тем временем полиция, вероятно, начала свое расследование. Они будут повсюду искать следы. Но найдут ли они их, вот в чем вопрос.

В глазах Ильке ощущала нестерпимое жжение. В последнее время она так много плакала, что у нее уже совсем не осталось слез. Если бы она не откладывала разговор с Майком и рассказала бы ему о Рубене и о том, что с ней тогда случилось. Но она так боялась его реакции. Как она могла ожидать понимания с его стороны после того, что натворила?

Она ничего не сказала и тете Мари. Никто ничего не знал о ее тайне. Как в этом случае полиция сможет найти ее?

Ильке потерла виски. Всякий раз, когда у нее случались неприятности, ее мучили сильные головные боли. Первые приступы мигрени она испытала еще в детстве. Тогда мама укладывала ее в постель, завешивала окна и клала на лоб холодные компрессы.

– Мама, – прошептала Ильке. – Как мне тебя не хватает.

Заметит ли мать ее отсутствие? Или она не обратит внимания на то, что дочь перестала навещать ее?

Ильке наклонилась к книжной полке, чтобы взять какую-нибудь книгу, но это движение вызвало настоящий взрыв у нее в голове. Она решила, что лучше будет сидеть абсолютно неподвижно, и закрыла глаза.

Где мог находиться в этот момент Рубен? Ей нельзя думать о том, что могло произойти с ней самой здесь внизу. Как быть, если во время его отсутствия в доме возникнет пожар? Или с ним самим действительно что-нибудь случится?

Они идут через рощу. Пес бежит в нескольких метрах впереди. Он опустил нос к земле, все его тело напряжено от возбуждения. Он взял след.

– Стоять! – кричит Рубен.

Пес услышал команду. Его уши на миг повернулись назад. Но сейчас он взял след.

– Почему ты не возьмешь его на поводок? – спрашивает Ильке. – Так ты только вводишь его в искушение.

– Он должен повиноваться мне, – отвечает Рубен.

Дважды в неделю они покупают у крестьянина экологически чистые продукты. Мама является убежденной сторонницей потребления фруктов, не обработанных ядохимикатами, натуральных овощей и молока из ближайшей деревни. Ильке все равно, откуда происходят продукты, но она любит ходить на крестьянский двор. Однажды ей позволили посмотреть, как рождался теленок. Это было так страшно и так красиво, что она расплакалась.

Рубен несет корзину. Ильке – кувшин. Указательным пальцем она ловит капельки конденсата и слизывает их.

– Лис! Стоять! – Голос Рубена звучит строже.

Пес разрывается между инстинктом охотника и послушанием. Он дрожит от возбуждения. Через несколько секунд он

– Лис! Назад!

Рубен зовет. Кричит. Птицы в темных кронах деревьев со свистом взлетают и, хлопая крыльями, удаляются прочь.

Ильке не решается заговорить с Рубеном. Она не отваживается даже взглянуть на него. Она боится его молчания.

Через некоторое время пес, тяжело дыша, возвращается. Его язык свисает из открытой пасти. Он виляет хвостом, виновато смотрит на Рубена. Рубен размахивается и бьет его поводком. Пес визжит. Рубен хватает его за ошейник и бьет, снова и снова. Пес жалобно воет, скулит, ползает перед ним по земле.

– Нет! Рубен! Прекрати!

Ильке хватает его за руку. Рубен отталкивает ее в сторону и продолжает избивать пса до тех пор, пока у него не устает рука. Тогда он отпускает пса.

– Убирайся! – орет он.

Пес исчезает в подлеске.

Ильке с ужасом смотрит на Рубена. Ему шестнадцать лет, он уже почти с отца ростом и отбрасывает длинную тень.

– Он не послушался меня, – говорит Рубен.

Ильке смотрит на его тень и на свою собственную. Неожиданно ее охватывает нестерпимое желание убежать от этих теней, вслед за псом. Через сад и в дом, где этих теней не будет. Но она не решается сделать это. Она знает, что тени снова догонят ее.

Нет. Она не сможет убедить Рубена отпустить ее. Она даже не сможет объяснить ему, что он поступает несправедливо, удерживая ее здесь. Рубен остался Рубеном, и это делало его крайне опасным.

Майк целый день бегал по улицам. Он прошел много километров в поисках чего-то неопределенного, сам не зная, что следовало искать. Он снова и снова пытался убедить себя в том, что его действия не имели никакого смысла.

В них отсутствовала всякая логика. Но не мог ничего с собой поделать.

Его неудержимо тянуло во все те места, где они бывали с Ильке. Как будто таким образом он мог оказаться ближе к ней или узнать что-то такое, что поможет ему в дальнейших поисках. Он дошел пешком до карьера, в котором они купались прошлым летом. Сделал крюк и прошелся по ее любимой роще. Посетил оба кафе, в которых он часами сидел с Ильке. Бесцельно бродил взад и вперед по улицам городка. Наконец он устал и почувствовал некоторое облегчение.

Ни его, ни Ильке не прельщали дискотеки. Они любили ходить в кино. И вот в конце дня, утомившись от долгой ходьбы, Майк стоял перед кассой кинотеатра и размышлял, какой фильм выбрала бы Ильке.

Названия фильмов на световом табло расплывались у него перед глазами. Он с утра ничего не ел и только сейчас заметил, насколько проголодался. Через несколько минут он уже сидел в кафе «Пицца-Хат». Он выбрал тот столик, за которым они сидели последний раз, заказал пиццу, которую заказывали тогда, и сожалел о том, что не может поцеловать Ильке, как целовал в прошлый раз.

Пицца показалась ему совсем невкусной. Тем не менее он заставил себя съесть ее. Никому не будет пользы, если он совсем обессилеет. Окинув взглядом зал, Майк понял, что был здесь единственным, кто сидел за столиком в одиночку.

Он проглотил всю пиццу до последней крошки. Ему стало нехорошо. Тогда он выпил стакан воды и купил в кассе кинотеатра билет на фильм «Троя».

На самом деле он не любил такие монументальные шедевры. У Ильке тоже не возникло бы желание пойти на этот фильм. Именно по этой причине Майк и выбрал его. В своем теперешнем состоянии он не смог бы вынести фильм, который глубоко затронул его чувства.

И вот он сидел в зале среди жующих попкорн и чипсы людей, с нетерпением ожидавших начало фильма, и почувствовал, как к горлу подкатывают слезы. Еще во время демонстрации рекламного ролика он встал, протиснулся из середины ряда через колени, рюкзаки и зонты к выходу и выбежал из кинотеатра.

На улице Майк остановился и огляделся. Он не знал, куда пойти. Какая-то женщина недовольно заворчала, так как он мешал ей пройти. Пошел мелкий, холодный дождь. Майк попытался прочесть молитву, но он так давно не делал этого, что не смог вспомнить слова. Он повернул направо и побрел, увлекаемый потоком покупателей.

На вокзале мы наконец наткнулись на него. Мы искали его по всему городу. Я уже совсем не чувствовала свои пальцы на ногах и руках и не решалась дотронуться до носа или ушей из страха, что они могут отломиться.

Он сидел в кафетерии, как загулявший пьяница, перед пустой чашкой, уставившись в стену, на которой висело несколько очень ярких репродукций в стиле конструктивизма. Мы сели к нему за столик. Майк отметил наше присутствие слабой улыбкой.

– Н-да! – сказал он.

– Этого маловато будет, – накинулась на него Мерли. – Все-таки, разыскивая тебя, мы обошли полгорода.

– Мне очень жаль. – Майк рассеянно потрогал сухие цветы в вазе, стоявшей на столике. – Я просто бродил по улице.

Я понимала его. Ильке пропала, и он не мог ничего делать. Это безделье сводило его с ума. Возможно, он побывал во всех тех местах, куда они любили приходить, в абсурдной надежде встретить ее там. Я бы, вероятно, поступила именно так на его месте.

Смягчившись, Мерли кивнула:

– Все нормально.

Раз уж мы оказались здесь, то решили заказать всем капучино. В кафетерии было многолюдно. Пассажиры в окружении своего багажа в ожидании ближайшего поезда. Бродяги, тянувшие кофе как можно дольше, чтобы запастись теплом на всю ночь. Влюбленные парочки, шепчущиеся по углам, как будто видятся в последний раз.

Я рассказала о своем разговоре с Чарли.

– Ты вполне могла обойтись и без этой встречи, – заметил Майк. – Даже если бы Чарли что-то и знала, она слишком глупа, чтобы понять, насколько это важно.

Он вынул из кармана банкнот в десять евро и подозвал официантку. Мы оказались в тупике и не представляли себе, что теперь делать.

Глава 19

Рубен принес Ильке ужин и оставил ее одну. Ее поведение привело его в замешательство. Он не мог допустить, чтобы такое случилось с ним еще раз. Остаток вечера он провел в студии и продолжил работу над подготовкой новой выставки.

Такая деятельность, требующая полной сосредоточенности, пошла ему на пользу. Она освободила его от излишних размышлений и усмирила чувства. Все было так, как в те времена, когда он жил только своей мечтой и ничто не могло сбить его с толку.

Неужели так случается всегда: когда мечты становятся реальностью, они

Около одиннадцати часов вечера Рубен почувствовал себя так одиноко, что чуть было не начал разговаривать со своими картинами.

Как было принято в их среде, он поддерживал ни к чему не обязывающие знакомства со многими людьми. При встрече можно было выпить, обменяться последними сплетнями. Иногда в результате таких встреч удавалось заключать взаимовыгодные сделки. Однако от них нельзя было ждать ничего большего. Среди всего этого множества знакомых был только один человек, которому Рубен доверял безгранично. Человек, который знал все его сильные и слабые стороны. Которого ему сейчас так не хватало. Такого человека, к которому он мог обратиться в любое время дня и ночи с любым вопросом.

В трубке раздался заспанный голос.

– Алло, Юдит. Я тебя разбудил?

Ему не нужно было называть свое имя. Она сразу узнала его.

– Да. Но я рада слышать тебя.

Он расспросил ее о поступившей почте, о звонках, рассказал, как продвигается подготовка к выставке. Юдит слушала его и отвечала на его вопросы. Потом она сообщила, что звонил телерепортер, который хочет снять о нем фильм.

– В данный момент нет, – сказал Рубен.

– Телевидение! – растерянно воскликнула Юдит. – Это же такой великолепный шанс!

– В данный момент нет, – повторил Рубен. – Мне нужно время. Для меня самого.

Юдит помолчала.

– Хорошо, тогда я откажу ему.

В ее голосе звучало столько печали и столько надежды, что он не устоял перед искушением.

– Ты хочешь меня увидеть, Юдит?

Десять минут спустя Рубен уже был на пути к ней.

Ночь оказалась ужасно долгой. Возможно, было полнолуние. Или она выпила слишком много кофе. Во всяком случае, Ильке никак не могла уснуть. Около двух часов ночи она встала.

Уже несколько часов у нее не выходил из головы один фильм. «Граф Монте-Кристо» с Ричардом Чемберленом в главной роли. Если уж он сумел прорыть ход под толстой прочной стеной своей темницы, то это тем более можно было сделать здесь при относительно тонких стенах виллы, построенной в стиле модерн. Правда, Дантесу для этого потребовалось тридцать лет, но в его распоряжении была только ложка.

Ей нужен был инструмент, стамеска, долото или напильник. Ильке еще раз тщательно обыскала каждый ящик и каждый шкаф, хотя знала, что ничего не найдет. Она разочарованно захлопнула последнюю дверцу.

– Все равно это была сумасбродная затея, – пробормотала она.

Возможно, у нее появится более простой путь к свободе, если она вернет доверие Рубена. Она пошла в жилую комнату и сняла с полки первую попавшуюся книгу. Но уже после первых строк снова отложила ее в сторону. Ей никак не удавалось сосредоточиться. От охватившего ее беспокойства, которое не давало уснуть, буквы плясали у нее перед глазами.

У Ильке возникло такое чувство, что она не может глубоко вздохнуть. Хотя окно было и приоткрыто, но жалюзи оказались настолько плотными, что почти не пропускали воздух. Только завтра утром Рубен снова поднимет их. Только завтра.

Завтра она должна решить, как вести себя дальше. Она должна разработать план. И еще один, запасной план на тот случай, если не сработает основной. Если у нее будет план, то она уже не будет целиком и полностью во власти Рубена. У нее будет своя тайна. И ясная цель – свобода.

Но когда улеглась первая эйфория, мужества у нее поубавилось. Рубен неглуп. Ей еще никогда не удавалось контролировать его. Это не удавалось никому. Он не позволит просто так вырвать власть из своих рук.

В предрассветных сумерках Рубен кое-как добрался до дома. Он слишком много выпил, чтобы точно помнить, как доехал, и знал лишь то, что его состояние можно точно описать словом «сумеречное».

Посреди ночи Юдит приготовила ему ужин. Она была феноменом. Буквально из ничего приготовила вкуснейшие блюда. Они поужинали вместе, сидя за столом друг напротив друга, и Рубен почувствовал какое-то странное утешение. Интимная близость старого дома приняла его с распростертыми объятиями. Рубену показалось, что на какое-то время он вернулся в свою прежнюю жизнь.

– Нелегко объяснять людям, почему ты скрываешься, – осторожно заметила Юдит. – Мне удалось отвязаться от прессы, лишь пообещав журналистам, что ты дашь интервью.

– Они получат интервью, – ответил Рубен, – но позднее. Пусть еще немного подергаются.

Официальная версия, на которой они сошлись, звучала так: Рубен сбежал от суеты вокруг своей персоны, чтобы без помех работать над картинами. И что Юдит получила указание никому не рассказывать, где он находится.

Ей пришлось пообещать Рубену, что она будет обращаться к нему только в экстренных случаях.

«С меня хватит всей этой суматохи, – объяснил он ей тогда. – От нее я чувствую себя совершенно разбитым. Я должен снова обрести себя, а для этого мне нужно абсолютное одиночество».

Как всегда, Юдит честно соблюдала условия их договоренности. Но разлука давалась ей тяжело. Рубен заметил это по тому, как она смотрела на него. Она изучала его лицо так основательно, словно хотела запомнить на всю оставшуюся жизнь.

Поужинав, они взяли бокалы с вином и вернулись в жилую комнату. Глядя на весело потрескивающий в камине огонь, они сидели на диване и разговаривали. Беседовать с Юдит было одно удовольствие. Она умела внимательно слушать и сама была интересной рассказчицей. Время пролетело незаметно.

Когда Рубен, пошатываясь, встал и взял свою куртку, Юдит удивленно посмотрела на него:

– Ты не останешься?

Он покачал головой и стал искать ключи от машины.

– Но ты же много выпил, Рубен. Понапрасну подвергаешь себя опасности.

Юдит стояла перед ним – она была на целую голову ниже – и умоляюще смотрела снизу вверх.

– Пожалуйста. Останься здесь.

То, что она говорила, глубоко тронуло Рубена. От ее заботливых слов у него что-то оборвалось внутри. Как бы он хотел услышать такие же слова от Ильке. Как ему хотелось, чтобы Ильке так же улыбалась ему.

Юдит пригнула его голову к себе. Рубен почувствовал, как ее губы прикоснулись к его губам. Нежно и прохладно. Он не ответил на поцелуй и сделал слабую попытку отстраниться. Но потом от вожделения у него закружилась голова, и он сдался.

Вернувшись к себе на виллу, Рубен сидел в зимнем саду, и постепенно к нему возврашались воспоминания о событиях прошедшей ночи. Юдит отдавалась ему молча, с каким-то ожесточенным отчаянием. Как будто понимала, что ни ее поцелуи, ни ее ласки не способны по-настоящему тронуть его душу.

Когда все закончилось, она прижалась к нему, положив голову ему

Он встал, принял душ и оделся. Юдит ждала его в кухне, завернувшись в его старый купальный халат, который был ей слишком велик. В доме было холодно, и она дрожала всем телом, но Рубен не смог заставить себя снова прикоснуться к ней.

Они оба что-то потеряли в эту ночь. При прощании Юдит уклонилась от его объятий. Рубен понял, что и она тоже почувствовала это.

Сейчас его охватила смертельная усталость. Ему страшно хотелось спать. Он жаждал покоя. И в то же время тосковал по Ильке. Она находилась всего лишь в нескольких метрах от него, но была так бесконечно далека.

У комиссара было мало опыта общения с разодетыми в пух и прах женщинами. Стоявшая сейчас перед ним фрау вырядилась по моде шестидесятых годов. У нее были невероятным образом начесанные черные волосы с ярко-зелеными прядями и такая узкая мини-юбка, что Берт задался вопросом, как в такой одежде она вообще могла исполнять свои обязанности. Вырез ее блузки так сильно открывал грудь, что было даже неприятно. Ногти были покрыты черным лаком и напоминали когти хищного зверя. На губах блестела темно-фиолетовая помада, и у комиссара возник вопрос, неужели руководство этого приюта для душевнобольных настолько терпимо, что принимает на работу даже сатанистов.

Но потом она открыла рот, и с первых слов комиссар понял, что имеет дело с деловой, энергичной женщиной, которая знает толк в своей работе и хорошо с ней справляется. Она представилась как фрау Хубшмидт и вызвалась проводить его к Анне Хельмбах.

– Я, правда, не знаю, чего вы ожидаете от этого визита, – с ноткой удивления в голосе сказала она. – Еще по телефону я попыталась вам объяснить, в каком состоянии находится фрау Хельмбах.

– Я бы хотел лично убедиться в этом, – ответил комиссар. Он уже давно отучил себя давать объяснение всем своим действиям. Раньше, в первые годы службы, он придавал очень большое значение тому, чтобы при каждом удобном случае способствовать улучшению имиджа полиции в глазах общественности. Однако со временем он понял, что это был сизифов труд, на который он напрасно тратил свои силы.

– Могу я рассчитывать на то, что вы будете вести себя деликатно?

Очевидно, у нее накопился личный отрицательный опыт общения с полицией. Берту часто встречались такие люди. Он никогда не обижался на них за такую манеру вести себя. И теперь уже не принимал это на свой счет.

– Это само собой разумеется, – ответил он.

Фрау Хубшмидт еще раз испытующе посмотрела на него и двинулась вперед по коридору.

Этот приют был далеко не простым. Он был построен со вкусом и отличался от других подобных заведений ухоженностью и чистотой. На стенах висели веселые акварели. Очевидно, они являлись частью какой-то выставки. На многих из них к рамке был приклеен красный кружок, что, видимо, означало, что данная картина уже продана.

Напольные плитки были изготовлены из теплой терракоты, а стены покрашены в неяркий желтый цвет. То тут, то там в больших кадках на подвижной подставке стояли комнатные растения. Из скрытых динамиков доносилась приятная, тихая музыка. Классическая, удивленно отметил Берт. Из собственного опыта он знал, что для подобных заведений это было крайне необычно.

И только запах напоминал ему о том, что он находился не в гостинице, а в приюте для душевнобольных. Это был типичный запах еды, чая и моющих и дезинфицирующих средств, какой встречался в любой клинике и в любом доме престарелых.

Стол с двумя стульями, шкаф, кровать, тумбочка и кресло у окна – такой была комната, в которой жила Анна Хельмбах. Она сидела в кресле и смотрела вперед на вошедшего комиссара.

– У вас гость, – сказала фрау Хубшмидт. Она склонилась к Анне Хельмбах и положила руку ей на плечо. – Этот господин из полиции. Главный комиссар Мельциг. У него к вам несколько вопросов.

Берта приятно тронула та манера, с которой фрау Хубшмидт обращалась со своими пациентами. Она ни повышала невыносимо надменно голос, как будто все кругом были глухими, ни сюсюкала, как это делали многие взрослые, когда разговаривали с детьми, больными или стариками. И прежде всего, она не тыкала фрау Хельмбах, а вежливо обращалась к ней на вы.

Только теперь она повернулась к Берту:

– Если я вам понадоблюсь, вы найдете меня в регистратуре.

Комиссар удивился, что она оставила его с Анной Хельмбах наедине. Очевидно, она все же прониклась к нему доверием. Это обрадовало его.

– Доброе утро, фрау Хельмбах. Вы позволите? – Он пододвинул к себе стул и сел.

Анна Хельмбах, несомненно, когда-то была красивой женщиной. Ею она оставалась еще и сейчас, однако ее красота поблекла и потеряла былое сияние. Ее светлые волосы свободно ниспадали на плечи. Они потускнели и казались сухими и наэлектризованными. Верхние волоски немного приподнялись и на фоне света, падающего из окна, окружали голову как нимб святого.

На маленькой тумбочке Берт обнаружил фотографию в простой рамке, на которой была изображена юная девушка. Он знал, что это была Ильке, так как Мари Тешнер оставила ему несколько фотографий своей племянницы.

Анна Хельмбах смотрела Берту прямо в глаза, но она не фиксировала его взгляд. Казалось, она смотрела сквозь него на какую-то точку, лежавшую по ту сторону бытия.

Фрау Хубшмидт нисколько не преувеличивала, когда предупреждала его. Тем не менее он должен был попробовать. Иногда происходили удивительнейшие вещи. Возможно, подумал он, она хоть как-то прореагирует на его вопросы. Или, по крайней мере, на его присутствие. Каким-нибудь жестом или звуком. Он был бы рад любой мелочи.

– Чудесный сад, – сказал Берт и посмотрел в окно. – Может показаться, что за деревьями раскинулось море.

В ее глазах комиссар не заметил ни малейшего признака понимания. Он даже не был уверен в том, слышала ли она его. Некоторое время он молча сидел напротив нее. Потом обратил внимание на ее руки. Все время они спокойно лежали на коленях, узкие, с красивыми, длинными пальцами. Но сейчас они пришли в едва заметное движение. Это было похоже на легкое подергивание. Едва Берт успел заметить это движение, как оно снова прекратилось.

Он показал на фотографию:

– У вас красивая дочь. У нее такая славная улыбка.

Она действительно немного запрокинула голову или это ему только показалось?

– Я знаю Майка, ее друга. Приятный

Что он тут говорил? Пора постепенно переходить к делу.

Это было нелегко. Берт ни в коем случае не хотел тревожить эту женщину. Но разве он меньше тревожил ее, когда умалчивал о причине своего визита? Тревожил ли он ее вообще? Доходило ли хоть что-то до ее сознания? Что она была в состоянии выдержать?

– Ильке не вернулась домой, – осторожно начал он. – Это еще ничего не значит. Молодые девушки часто ударяются в крайности, а потом через несколько дней как ни в чем не бывало снова возвращаются домой.

Берт внимательно наблюдал за ней, однако не обнаружил ни в ее глазах, ни на ее лице ни малейшего проявления чувств. Она напоминала ему куклу в натуральную величину. В ее глазах он мог видеть свое отражение.

Нет, подумал комиссар. Нет смысла вдаваться в детали.

– Мне было важно сообщить вам об этом. Я обещаю вам, что сделаю все возможное, чтобы быстро найти Ильке.

Берт положил руку на ее кисть. Она оказалась холодной как лед, хотя в комнате было так жарко, что у него выступил пот на затылке.

Прежде чем покинуть приют, комиссар еще раз побеседовал с фрау Хубшмидт, которая ждала его у выхода.

– Смелая девочка, – заметила та, когда он заговорил об Ильке. – Уже три года она регулярно навещает свою мать. И не собирается сдаваться. Если кому и удастся вернуть фрау Хельмбах к жизни, так это только ей.

– Вы уважаете Ильке Хельмбах?

– Да, очень. Она заслуживает самого глубокого уважения. Ей всего лишь восемнадцать, а с учетом того, что ей пришлось пережить, она необычайно сильная.

Фрау Хубшмидт прищурилась и проницательным взглядом посмотрела на комиссара:

– Вы до сих пор так мне и не сказали, почему хотели поговорить с фрау Хельмбах.

– В полицию поступило заявление о том, что Ильке пропала.

– Сколько дней прошло с ее исчезновения? – Фрау Хубшмидт привыкла без лишних слов переходить к делу. «Побольше бы таких людей, – подумал Берт, – и моя работа была бы намного проще».

– Три дня. Вам ничего не бросилось в глаза во время ее последнего визита?

Она подумала и покачала головой:

– Она вела себя как обычно. Мне очень жаль. Я хотела бы вам помочь.

– Ильке кто-нибудь сопровождал? Тетя, друг или подруга?

– Нет. Никогда. Она приезжала всегда одна. Между прочим, она единственная, кто вообще навещает фрау Хельмбах. Кроме сестры фрау Хельмбах, разумеется. Та тоже приезжает регулярно. Понимаете, контакт с семьей и с друзьями в таких случаях чрезвычайно важен. Посещения близких являются для наших пациентов как бы мостиками между нашей действительностью и тем местом, в котором осталось их сознание.

Место, в котором осталось их сознание. Как страшно это прозвучало. И как же точно это описывало состояние матери Ильке.

– А что с сыном фрау Хельмбах?

– Как? У фрау Хельмбах есть сын?

Комиссар вытащил записную книжку.

– Я подумал, что это он оплачивает пребывание своей матери в этом приюте, разве это не так?

– Нет. Насколько мне известно, пребывание фрау Хельмбах в нашей клинике оплачивается ее пенсией и сдачей внаем ее дома.

У Берта мелькнула мысль: а что же делать тем, у кого нет ни того ни другого? В каких приютах оказываются они?

Берт убрал записную книжку в карман пальто и подал фрау Хубшмидт руку. Если бы она пожала ему руку как следует, то легко могла поставить его на колени. Как бы узка ни была ее мини-юбка, она вполне справлялась со своей работой, в этом он ни секунды не сомневался.

– Если вы еще что-нибудь вспомните, позвоните, пожалуйста. – Комиссар Мельциг подал ей свою визитку и направился к выходу. «Иногда, – подумал он, – я действительно разговариваю как легавые в фильмах».

Выйдя на улицу, он еще раз обернулся. Тихое, спокойное место. Но это впечатление могло быть обманчивым.

Было уже десять часов утра, когда Рубен отвел ее на завтрак. Ильке была благодарна ему за то, что он снова взял ее с собой наверх. У нее возникло такое чувство, что в подвальных помещениях она просто задыхалась.

Он уже все подготовил. Накрыл стол, положил салфетки, зажег свечи. На завтрак были булочки, сыр, фрукты, мармелад и яичница с жареным салом. В кухне стоял аппетитный запах. Только сейчас Ильке заметила, как голодна.

Они завтракали молча. Несколько раз Рубен улыбнулся, и Ильке осторожно улыбнулась в ответ. Она поклялась себе, что сделает все, чтобы не злить его больше.

Потом Рубен пристально посмотрел на нее. Он смотрел так долго, что Ильке внутренне напряглась.

– Я хотел бы написать твой портрет, – наконец сказал он.

Ильке попыталась все взвесить. Если она откажется, он снова отведет ее вниз. Вниз, в эту тюрьму, в которую извне не проникал ни один звук, в которой она не слышала ничего, кроме своего собственного дыхания. И возможно, он снова заставит ее ждать так же долго, как вчера. Еще один такой день без единой человеческой души она не выдержит.

Если же она согласится, то, возможно, увидит еще одно помещение в этом доме, его студию. И у нее появился бы шанс вернуть его доверие. У Рубена – власть. И у него есть время. У нее нет. Каждый день, который она вынуждена проводить здесь, каждая секунда страха стала для нее слишком большим испытанием.

– Хорошо, – сказала она и отпила глоток апельсинового сока. Через край стакана она наблюдала за ним.

Рубен был поражен, однако попытался скрыть свое удивление, изобразив на лице непроницаемую мину игрока в покер. Когда он так делал, никто не мог понять, что он чувствует. Никто. Даже она.

Они вместе убрали со стола. Рубен продолжал внимательно следить за тем, чтобы она не приближалась к опасным предметам. Смогла бы она воткнуть ему в живот хлебный нож? Или ударить по голове тяжелым подсвечником? Ильке была даже рада, что Рубен лишал ее возможности найти ответ на эти вопросы. Он взял ее за руку и отвел по лестнице вверх.

– Можно? – Ильке остановилась на лестничной площадке. Три двери, все широко открыты. На улице из-за облаков выглянуло солнце и залило светом все комнаты. Солнечный свет доходил даже до коридора.

Рубен кивнул. Ее готовность исполнять его желания обезоружила его. Не мог же он отказать ей в такой безобидной просьбе. Рука руку моет, подумала Ильке. Она должна была научиться поступать расчетливо. Только тогда ей удастся добиться определенной степени свободы, которой она, возможно, сможет когда-нибудь воспользоваться для побега.

У нее перехватило дыхание, когда она вошла в первую комнату. Как будто машина времени за долю секунды

Ильке заставила себя дышать спокойно и глубоко.

Лестница.

Та лестница из прошлой жизни вела в их комнаты. И на чердак над амбаром.

– Когда-нибудь, – услышала она за спиной голос Рубена, – когда-нибудь ты обставишь эти комнаты по своему вкусу. Ты должна быть счастлива в этом доме.

Он подтолкнул ее вперед. По направлению к лестнице. Ильке ухватилась за перила. На ощупь они оказались точно такими же, как перила в доме родителей.

Ступенька за ступенькой она поднималась вверх, и с каждым шагом ее охватывал все больший страх. У нее перед глазами возник их старый амбар, грязный серый деревянный пол, паутина по углам и перед маленькими окошками. Она даже почувствовала запах пыли, которая постоянно висела в воздухе. А в солнечную погоду там можно было видеть, как пылинки танцуют в лучах солнечного света.

Ей хотелось сказать, нет, пожалуйста, Рубен, только не на чердак над амбаром. Не веди меня туда. Есть такие воспоминания, с которыми я не могу справиться. Поэтому я прохожу курс психотерапии. Я не должна его прерывать, Рубен. Эти сеансы психотерапии ужасны, но только они способны мне помочь. Тетя Мари была права, что послала меня к психотерапевту. Она часто бывает права, Рубен, она умная женщина.

Рубен открыл дверь. Ильке ожидала, что дверь заскрипит, как та дверь в их доме тогда, однако дверь открылась совершенно бесшумно.

От облегчения Ильке чуть было не расплакалась. Она рассматривала это красивое, светлое помещение с целым рядом высоких окон и жадно впитывала каждую деталь.

Повсюду лежали и стояли картины. В воздухе чувствовался сильный запах краски. Очевидно, Рубен много работал в последнее время. В студии царил приятный беспорядок. В грязных стаканах стояли кисти. Среди кусков мела и тюбиков краски лежали шпатели. На веревке, натянутой у дальней стены студии, висели листы ватмана с эскизами.

Ильке не могла удержаться. Ей не терпелось посмотреть картины. Увидев их, она испугалась. Ей показалось, что, рассматривая каждое отдельное полотно, она смотрит в зеркало.

Глава 20

Так вот в каком доме жила Ильке. Этот городской квартал относился к числу тех, куда я никогда не заглядывала. Сплошь особняки и коттеджи, огороженные, ухоженные и полностью отделанные. Очевидно, соседи здесь постоянно стояли за занавеской и наблюдали за всем, что происходило на улице. Эти окрестности напомнили мне о том районе, где мы жили, прежде чем мои родители развелись. Идиллия палисадников и показного счастья.

Майк позвонил.

– А психотерапевт живет недалеко отсюда? – спросила я.

Майк кивнул.

– В таком же районе, как этот?

Майк снова кивнул.

– Тогда мы должны обойти все эти дома с фотографией Ильке в руках. Живущие здесь люди как ходячие газеты – все знают. Кто-нибудь из нихдолжен былчто-нибудь увидеть.

– Майк! Я только что подумала о тебе, а в следующую минуту ты уже стоишь перед дверью. Как здорово!

Тетя Ильке сразу понравилась мне. Если напрячь фантазию, то в ее лице и особенно в ее улыбке можно было заметить черты Ильке. Мне понравилось также, что в прихожей не было прибрано. Здесь царил живой, веселый хаос, и нужно было постоянно следить за тем, чтобы не споткнуться о спортивную сумку, баскетбольный мяч, теннисные ракетки или ящики с напитками.

– Ну, что? – спросил Майк с надеждой в голосе.

Она взяла его за руку и печально покачала головой. Майк сразу сник.

– Извините. – Майк обнял меня за плечи. – Это Ютта. Мы живем вместе.

Видимо, он сам заметил, что это прозвучало довольно странно.

– В одной квартире, – пояснил он.

Тетя Ильке улыбнулась. Мне показалось, как будто она на короткое время взяла эту улыбку в долг у Ильке. Единственное различие заключалось в том, что лицо, на котором она появилась, было гораздо старше. Она пожала мне руку. Потом отвела нас на кухню.

– Разве сейчас вы не должны быть в школе? – спросила она.

– В школе? – Майк буквально упал в одно из кресел. Он громко закряхтел, как столетний старик. – Мы все равно ничего не сможем там понять.

Тетя Ильке предложила нам что-нибудь попить, но мы совсем не испытывали жажды. Я осмотрелась в кухне. С одной из фотографий, которые висели на стене, нам улыбалась Ильке. Это был моментальный снимок. Ильке на море. У нее на голове была черная шапка-ушанка, которую она надвинула глубоко на глаза, а вокруг шеи повязан черный шарф. Несколько прядей выбились из-под шапки и кольцами ниспадали на плечи. Ее нос покраснел от мороза. Очевидно, эта фотография была сделана в очень холодный зимний день.

– А что до сегодняшнего дня успела предпринять полиция? – спросил Майк.

– У меня был комиссар. Его фамилия Мельциг. Я показала ему комнату Ильке. Он все внимательно осмотрел и что-то записал в записную книжку.

Она потерла глаза.

– Все было как в каком-нибудь детективном фильме. И вдруг, – ее голос стал совсем тонким, как у ребенка, – вдруг я поняла, что это происходит не в кино, а наяву и что Ильке играет в этом главную роль.

Она всхлипнула, громко и без слез, как будто уже давно выплакала все свои слезы.

Майк неловко погладил ее по спине. Но это, кажется, успокоило ее, так как она снова взяла себя в руки.

– О чем вы говорили с комиссаром? – спросил Майк.

Она на минутку задумалась.

– О моей сестре, о том, что Ильке интересовалась психологией, о ее брате…

– О брате? – растерянно прервал ее Майк. – У Ильке есть брат?

– Неужели она никогда не рассказывала тебе о нем? – Тетя Ильке удивленно посмотрела на Майка.

– Ни одного слова. – Майк отвел глаза в сторону. – Она сделала из своего прошлого страшную тайну. А я, идиот, допустил это. Я должен был заставить ее поговорить со мной об этом, тогда, возможно, ничего бы и не случилось.

Майк был вне себя от отчаяния и оттолкнул мою руку, когда я хотела успокоить его.

– Мы не знаем, что случилось, – тихо заметила я.

Осмотревшись здесь в доме, я не могла себе представить, что Ильке могли похитить. Похитителям обычно нужны деньги. У этой семьи денег было не намного больше того, что

– Ильке не смогла справиться со всем тем ужасом, который свалился на нее, – сказала тетя Ильке, обращаясь к Майку. – Возможно, этим и объяснялось ее молчание.

– Ее брат. – Майк взял себя в руки. – Почему он не живет здесь?

– Он был уже совершеннолетним, когда моя сестра и ее муж попали в аварию. И он настоял на том, что будет сам заботиться о себе. Я даже не знаю, где он сейчас живет. Он художник. Время от времени я что-то читала о нем в газете, и это все, что мы знали.

– А Ильке?

– Она не хотела иметь с ним никаких дел. Она не хотела о нем даже слышать. Полностью вычеркнула его из своей жизни.

– Он художник? – Майку было трудно осмыслить полученную информацию.

– Рубен был очень талантливым ребенком. Но и очень трудным. Когда его отец погиб во время аварии, а мать попала в приют…

– Мать Ильке живет в приюте?

– Этого ты тоже не знал?

У Майка был такой вид, словно он только что лицом к лицу столкнулся с призраком. Мне захотелось обнять его и утешить, но он сидел выпрямившись как свеча слишком далеко от меня и, казалось, готовился к следующему удару.

– Я только знаю, что она жива. Ильке мне не… Что за приют?

– Приют для психически больных людей. В день аварии моя сестра лишилась дара речи. Вплоть до сегодняшнего дня она не произнесла ни слова.

Как это было ужасно. И все это Ильке переживала в одиночку. Видимо, Майк думал о том же. Он испуганно уставился в одну точку.

– Тогда же, получив свою долю наследства, Рубен исчез. С тех пор мы ничего не слышали о нем, за исключением того, что читали в газетах. Дом сдали внаем, а Ильке переехала жить к нам.

Рубен Хельмбах. Это имя показалось мне знакомым. Моя мать выписывала множество журналов, чтобы всегда быть в курсе последних событий в области искусства и прежде всего литературы. В одном из этих журналов я встречала это имя. Рубен Хельмбах. Это было совсем недавно. Мне даже в голову не пришло связать его с Ильке.

– Я подозреваю, что между братом и сестрой произошла какая-то страшная ссора. Но не спрашивайте меня, о чем шла речь. Во всяком случае, Ильке подвела под этим делом черту, и с ним было покончено раз и навсегда.

– Это как-то не вяжется с образом Ильке. – Майк медленно приходил в себя. – Она не тот человек, который любит подводить черту под чем бы то ни было.

Он был бледен как полотно. Еще одну подобную роковую весть он явно не перенесет. Фрау Тешнер тоже обратила на это внимание.

– Дать тебе стакан воды, Майк?

– Нет. Все в порядке. Спасибо. Но вот адрес приюта, где живет мать Ильке, я бы не отказался получить.

– Но зачем? Вы же не собираетесь…

– Мы же не можем сидеть тут без дела!

Фрау Тешнер не стала спорить. Возможно, у нее просто не было на это сил. Она порылась в одном из выдвижных ящиков стола, нашла наконец маленькую записную книжку и шариковую ручку, написала адрес и вырвала листок. Она задумчиво сморщила лоб. В конце концов она протянула листок, но не Майку, а мне.

– Вы кажетесь мне более благоразумной, – сказала она. – Присмотрите за юношей.

Но тем самым она, как бы выразилась моя бабушка, пустила козла в огород.

– Обещаю. – Я пожала ей руку. – Могу я попросить вас еще об одной услуге?

– Все, что угодно.

– Вы можете подарить мне фотографию Ильке, которая висит на стене?

Она обернулась, словно пытаясь вспомнить, о какой фотографии идет речь. Потом встала и сняла фотографию со стены. Она посмотрела на нее и заплакала:

– Вы допускаете, что она… что она сама себя…

– Нет. – Майк обнял ее за плечи. – Даже не смейте думать об этом. Ильке никогда ничего бы не сделала с собой.

– Но что же тогда случилось?

– Кто-то похитил ее, – ответил Майк.

Фрау Тешнер растерянно уставилась на него:

– Но мы же небогаты.

– Это именно то, чего я никак не могу понять, – сказал Майк.

Мы ушли от тети Ильке с нечистой совестью и теперь не знали покоя. С тех пор как Ильке пропала, прошло почти семьдесят часов. И с каждым часом опасность, в которой она находилась, только увеличивалась. Мы должны были спешить.

* * *

Рубен проверил свет и пододвинул стул. Потом подошел к шкафу и вынул платье. Оно было из пурпурного бархата и довольно длинное, видимо, оно будет доставать Ильке до щиколоток.

– Надень его, – сказал Рубен.

Немного поколебавшись, Ильке взяла платье. Потом оглянулась в поисках места, где можно было переодеться. Рубен заметил это, но продолжал невозмутимо смешивать краски. В конце концов Ильке встала по другую сторону мольберта и переоделась.

Рубен не подсматривал. Он не хотел от нее ничего того, чего она не хотела дать ему по своей воле. Только когда она снова показалась из-за мольберта, он посмотрел на нее.

У него перехватило дыхание. Платье сидело на ней как влитое. Оно облегало ее тело как вторая кожа. Оно было закрытым, с длинными рукавами, с кружевами внизу, которые доходили Ильке до тыльной стороны ладоней. Платье красиво ниспадало к ее босым ступням.

Он любил ее ноги. Они были очень маленькими и белыми и образовывали удивительный контраст со строгостью платья. Рубен повернул стул спинкой вперед.

– А теперь сядь на него верхом, – велел он.

Для этого Ильке пришлось поддернуть платье вверх до бедер. Она положила обе руки на спинку стула и оперлась подбородком о тыльную сторону правой кисти.

– Посмотри на меня, – скомандовал Рубен, и Ильке послушно подняла голову.

С этого момента для него существовали только Ильке и краски. Он работал спокойно и сосредоточенно, отключив все мысли и чувства. Именно этого он и хотел. К этому он стремился. И вот он добился этого. Наконец добился.

Прошло два часа, прежде чем Рубен снова смог воспринимать действительность. Студия хорошо отапливалась, но Ильке с босыми ногами, наверное, замерзла.

– Ты закончил? – спросила она.

Он кивнул, тогда она выпрямилась, встала со стула и одернула платье.

– Можно мне переодеться?

Она еще никогда не была такой уступчивой, такой… покорной. Рубен почувствовал необыкновенное возбуждение. Он вытер руки мягкой тряпкой.

– Оставайся в этом платье.

Она стояла как королева с босыми ногами золушки. Он не мог поступить иначе. Он должен

Он сам не знал, почему это движение вызвало в нем такую вспышку ярости. Он схватил ее за волосы и запрокинул ее голову назад. Заглянул ей в глаза. И жадно впился губами в ее влажно блестевший рот.

На обед комиссар Мельциг решил пойти к Марчелло. Ему принадлежала маленькая пиццерия на Мюленштрассе, в двадцати минутах ходьбы от полицейского управления. Это было слишком далеко для большинства коллег комиссара, зато идеально подходило ему самому, так как он хотел побыть один. Кроме того, он соскучился по хорошей еде и хотел отвлечься. Правда, он должен был постоянно следить за собой, чтобы опять не погрузиться слишком глубоко в свои размышления.

Сегодня уже было не так холодно. Утром термометр показывал шесть градусов тепла. А сейчас уже точно было не меньше восьми. После морозов последних дней сегодняшний ветерок показался Берту почти теплым. Он заметил также, что после бесконечно долгого молчания сегодня впервые запели птицы. В воздухе чувствовалось приближение весны.

Берт знал, что такое впечатление было, скорее всего, обманчивым. Оттепель не продлится слишком долго. В этой местности зима начиналась по-настоящему только в январе, а бывало, и в феврале. Даже в апреле вполне мог пойти снег.

Марчелло приветствовал комиссара так радостно, что тому стало даже немного стыдно из-за того, что он давненько не появлялся здесь. Всякий раз хозяин пиццерии производил на Берта впечатление неверного, ненадежного, но тем не менее горячо любимого члена большой итальянской семьи. Он провел Берта к самому удобному столику у окна и принес ему аперитив за счет заведения. Потом, насвистывая, не спеша вернулся назад к стойке.

Со своего места комиссар хорошо видел двор, который летом всегда был заставлен столиками, вокруг которых теснились посетители. Сейчас он производил мрачное и печальное впечатление. Всего лишь несколько морозоустойчивых плетей плюща еще цеплялись за побеленные стены, которые летом были сплошь покрыты зеленью и цветами вечнозеленой розы и голубыми клематисами. Земля была усыпана почерневшей гниющей листвой. Грязная пластиковая бутылка перекатывалась под порывами ветра взад и вперед по двору. У задней стены, которая от сырости уже наполовину обсыпалась, стоял обшарпанный стол, на котором сидела белая кошка. Она давно жила при пиццерии, но ей не разрешали заходить в помещение. В результате несчастного случая два или три года назад она лишилась своего пушистого хвоста. Когда кошка вот так гордо сидела, поджав лапы и не обращая внимания на царившую вокруг разруху, она напоминала Берту кошку – предвестницу смерти. Возможно, всякий раз, когда заглядываешь ей в глаза, поблизости умирает человек.

Берт отогнал от себя эту вздорную мысль и раскрыл меню. Он всегда внимательно изучал его, хотя знал уже почти наизусть и каждый раз заказывал одно и то же блюдо. Краем уха он слышал, как Марчелло говорил с кем-то по телефону по-итальянски. Сначала комиссар еще различал отдельные слова, но потом они слились в спокойное, почти усыпляющее монотонное пение.

Идеальное место, идеальное время, чтобы поразмыслить. Берт передал в прессу фотографию Ильке. Это вызовет поток звонков. Большинство из них не облегчат его работу, а, скорее всего, удвоят ее. Тем не менее это был шанс, так как в конечном счете все зависело от одного-единственного решающего показания свидетеля.

В деле исчезновения Ильке не было других родственников, кроме матери, брата и тети и ее семьи. Это сильно ограничивало возможность получения информации. В самое ближайшее время комиссар решил побольше узнать о брате Ильке. Возможно, позже ему надо будет нанести визит в школу, где училась Ильке.

– Прего? – Марчелло одарил его лучезарной улыбкой. Он считал чрезвычайно отрадным тот факт, что среди его постоянных клиентов был сам комиссар полиции. Он постоянно напоминал об этом Берту. Казалось, что умышленные и неумышленные убийства просто очаровывали его. Это было довольно странно, так как большинству людей от расследований преступлений, связанных с убийствами, становилось жутко. Они старались как можно скорее забыть все, что было связано со смертью. Как будто смерть была заразной, особенно если она оказалась насильственной.

Берт заказал лазанью. Как всегда. И Марчелло записал заказ. Как всегда. Они вели себя как актеры в многократно сыгранной пьесе.

– Э ун аква минерале? – спросил Марчелло.

– Ва бене, – подтвердил Берт.

Казалось, что они оба дорожили этим ритуалом. Возможно, потому, что оба пришли к выводу, что привычки такого рода благотворным образом определяют структуру будней.

Пока Берт ждал заказанную лазанью, он решил просмотреть свежую газету. Сегодня утром он еще не успел этого сделать. Марчелло не мешал ему. Более того, у Берта возникло впечатление, что хозяин пиццерии энергично охранял покой своего «комиссарио». Вновь прибывающих клиентов он усаживал за столики в другом конце зала, так что Берт мог без помех углубиться в чтение.

С легким волнением комиссар обратился к фельетону. При этом он особенно не надеялся на счастливый случай и на то, что именно сегодня ему попадется статья о Рубене Хельмбахе. Действительно, в газете не было ни одной статьи о живописи, а только статья о концерте двух неизвестных ему сопрано и статья о фотовыставке, которая ничего ему не говорила.

Видимо, надо больше времени уделять своему образованию, подумал он, достал мобильник и набрал домашний номер.

– Мельциг. – В голосе Марго чувствовалась нервозность. Как и в большинстве случаев. Когда в последний раз она была спокойной и уравновешенной?

– Это я, – сказал Берт в трубку. – Скажи-ка, ты помнишь художника Рубена Хельмбаха?

– Добрый день, – язвительно ответила она. – Ведь уже обед. Я, конечно, не могу рассчитывать на то, что ты поинтересуешься, как мое здоровье.

– Извини. Я спешу. Итак, ты помнишь его?

– Рубена Хельмбаха? Ты спрашиваешь всерьез? Да он сейчас настоящая звезда среди художников нашего времени. Во время последнего отпуска мы ходили на его выставку. Ты должен об этом еще помнить.

Мозг Берта справился с этой труднейшей задачей. Последний отпуск они провели год тому назад в Восточной Фрисландии, а выставка состоялась в каком-то маленьком прибрежном городке, название которого он никогда прежде не слышал и уже давным-давно снова позабыл.

Марго подсказала ему: «Альтумнерзиль».

– Точно. На языке вертелось.

Марго вздохнула, как будто только сейчас узнала, что он был умственно отсталым.

– Ты можешь вспомнить о чем-нибудь особенном? – спросил комиссар.

– Только о том, что он рисовал одних лишь молодых девушек. Иногда довольно странно, в манере Пикассо, на других картинах снова романтично, возможно, как Шагал.

Марго всегда обладала феноменальной способностью запоминать

Вскоре Марчелло принес лазанью. За едой комиссар еще раз обдумал информацию, полученную от жены. И на этот раз память не подвела его. Он вспомнил, как удивился тому, что девушки на всех картинах были очень похожи. Он тогда еще подумал, что, возможно, это объяснялось тем, что у художника была только одна модель.

Однако между тем теперь ситуация, по-видимому, изменилась. Как известный художник, он наверняка не испытывал трудностей в этом отношении. Девушки, наверное, стояли в очереди, чтобы позировать ему. Берт почувствовал в желудке знакомое «ползание мурашек». Так происходило всегда, когда его размышления приобретали конкретные очертания, когда он, так сказать, брал след. Вот за такие моменты он и обожал свою профессию.

Внезапно Рубен отпустил ее. Ильке не была готова к этому и, пошатнувшись, задела стул. Он с грохотом упал. Этот шум нарушил опасную тишину.

– Я не хочу так, – тихо сказал Рубен, – только не так.

Он взял тряпку, открыл бутылку скипидара и начал протирать руки.

– Переоденься.

Ильке исчезла за мольбертом и быстро натянула на себя джинсы и свитер. Она никак не могла привести в порядок свои мысли. И знала только одно: она не хотела назад в подвал.

– Давай поговорим, – предложила она, чтобы выиграть время. – Пожалуйста, Руб.

Услышав свое ласкательное прозвище, он вздрогнул.

– Мы же всегда обо всем говорили, – напомннла Ильке. – Разве ты уже забыл?

От резкого запаха скипидара ей стало плохо. Она прижала руку к животу.

– У нас никогда не было тайн друг от друга, мы полностью доверяли друг другу.

В то время как Ильке говорила это, ей стало ясно, что она говорила прежде всего о себе самой. Рубен всегда казался ей волшебником, который окружен тайнами. Она никогда не могла угадать, о чем он думал, никогда не знала, что он сделает в следующий момент. И она всегда боялась вызвать его недовольство. Для нее не было ничего страшнее, чем мысль, что он не будет ее больше любить.

Рубен повернулся к ней. Ильке испугалась, когда увидела его лицо. Оно было искажено от противоречивых чувств, охвативших его.

–Тыспрашиваешьменя,забыл ли я все.

Он расхохотался. С таким же успехом он мог расплакаться или разразиться криком. Внезапно он заговорил с ледяным спокойствием:

–Япомнювсе. Я помню каждое слово, каждое прикосновение. Все проклятые годы разлуки я хранил это в памяти. Я думал о тебе каждый день, каждый час и каждую минуту. И ты еще спрашиваешьменя,забыл лия?

Ильке в ужасе отшатнулась. Это было безумие. Он же не мог полностью вычеркнуть время междутогдаисегодня.

– Это пугает тебя? – Он медленно двинулся к ней, уронив пропитанную скипидаром тряпку на пол. – Неужели это никак не дойдет до тебя? Верность, Ильке. Или для тебя это просто обычное слово из словаря? Неужели я должен объяснять тебе, что оно означает?

Ильке почувствовала спиной холодное оконное стекло. Она посмотрела через плечо. Деревья и небо. Ничего больше. И никого. Ее крик только лишь вспугнет птиц. А может быть, и нет. Ее плечи безвольно поникли.

Рубен погладил ее по волосам. Запах скипидара стал просто невыносим. У нее к горлу подкатился комок. Ильке нагнулась, и ее вырвало.

Когда позвонила Ютта, Имке в обществе матери пила кофе в зимнем саду. Вместо звонка на телефоне прозвучала одна из известных шотландских мелодий, и мать Имке, которая ценила все традиционное, скептически усмехнулась.

– Но конечно, мое сокровище, – сказала Имке. – И твоя бабушка тоже здесь. Мы будем рады видеть тебя.

– Она придет? – спросила ее мать.

Имке кивнула.

– Слава тебе господи. Обычно она совсем не показывается у меня дома.

– Она взрослеет. Такова жизнь.

Имке редко удавалось понять свою мать. Неужели она не беспокоилась о Ютте, которую чуть было не потеряла всего лишь несколько месяцев тому назад? Или она просто целиком и полностью доверяла ей? Между бабушкой и внучкой существовала тесная привязанность, которая позволяла устранять любое недоразумение. Имке не могла вспомнить ни об одной серьезной ссоре между ними.

– Я подозреваю, что девочки и Майк ведут свое собственное расследование, действуя на свой страх и риск. Не могла бы ты вразумить ее, мама?

Впервые Имке заметила, что ее мать стала совсем старенькой. Солнечный свет падал на ее лицо, отчего кожа стала похожей на пергамент. Но это было еще не все. На какое-то мгновение на ее лице мелькнуло выражение абсолютной беспомощности. Однако она тут же снова взяла себя в руки.

– Я боюсь, что это ничего не даст. Ютта унаследовала мое упрямство. – Она улыбнулась. – И не любит, когда кто-то пытается обуздать ее.

– Значит ли это, что я должна безропотно наблюдать, как она сама себя губит?

– Конечно нет. Ее можно выслушать. И дать совет. Но осторожно. А на большее вряд ли можно рассчитывать.

Она окинула взглядом зимний сад и немного помолчала.

– А не мог бы этот Тило применить свое чудо-оружие?

– Перестань называть егоэтотТило, мама. Он стал частью моей жизни. И в какой-то мере жизни Ютты. Они очень хорошо понимают друг друга.

– Вот именно. – Она задумчиво нахмурила лоб. – Он же психолог, не так ли? Разве такие люди не легче находят подход к другим людям?

«Этот Тило». «Такие люди». Но возможно, она не имела в виду ничего плохого.

– Еще чашечку кофе, мама?

– Непременно. Он так хорош, что ради него я готова пожертвовать своим сном.

Имке стояла у кофейной машины, когда раздался звонок в дверь. Ютта быстренько чмокнула ее в щеку и поспешила прямиком в зимний сад, чтобы долго и сердечно обниматься со своей бабушкой. Имке заметила разницу. Это больно укололо ее.

«Не будь дурочкой, – подумала она, – они видятся так редко». Однако ревность не проходила, и ей не оставалось ничего другого, как просто не обращать на нее внимания. Имке приготовила кофе и для дочери.

– Деточка, ты все худеешь, – сказала бабушка Ютте. – Опять замучила любовная тоска?

– Все позади, бабушка. – Ютта взяла со стола кусок медового пирожного и принялась с аппетитом уплетать его. – А как твои дела? Продала еще одну картину?

«Как ловко она меняет тему разговора, – подумала Имке. – А моя мама сразу попалась на эту уловку».

– Уже четыре. Представляешь, они улетают как горячие пирожки. При этом рисование для меня всего лишь обычное

Ютта одарила ее чарующей улыбкой и слизала остатки ванильного крема с уголков рта.

– Впрочем, мама, – сказала она, – этот журнал по искусству…

«Ремесло и искусство»?

– Да. У тебя есть последние два-три номера?

Имке сразу же насторожилась. Ее дочь никогда не интересовалась ни литературой, ни живописью. Зачем ей понадобилось «Ремесло и искусство»?

«Сдержись, – подумала она. – Ничего не спрашивай. Доверяй дочери. Возможно, ее вопрос никак не связан с пропавшей девушкой». Имке поднялась в свой кабинет, нашла на полке рядом с письменным столом оба последних номера и взяла их с собой вниз.

– Спасибо. Очень любезно с твоей стороны.

Ютта не удостоила журналы вниманием, положила их на стол рядом со своей тарелкой и позволила себе взять еще один кусок медового пирожного. При этом она продолжала оживленно беседовать с бабушкой. Они весело смеялись, и Имке вдруг с ужасом почувствовала, что ей захотелось накричать на обеих.

– Зачем они тебе? – услышала она свой голос, хотя твердо решила не спрашивать Ютту ни о чем.

Ютта с невинной миной выдержала ее взгляд.

– Брат Ильке известный художник, и я вспомнила, что в одном из последних номеров видела статью о нем. – Она невозмутимо пожала плечами. – Я просто хотела посмотреть, что именно он рисует.

Если бы речь шла о брате какой-нибудь другой подруги, то этот ответ вполне устроил бы Имке. Но в данном случае речь шла о брате пропавшей девушки.

– Пожалуйста, Ютта, – сказала она, – не подвергай себя снова опасности!

– Мама! Я просто хотела бы прочитать эту статью.

Имке не поверила ни одному ее слову.

«Отпусти ее, – сказал Тило. – Иначе ты ее потеряешь».

Разве был у нее выбор?

– Еще кофе? – спросила она.

– С удовольствием, – улыбнулась ей Ютта. Ее ребенок. Уже взрослая женщина.

Глава 21

Сложившееся положение озадачило Рубена. Он должен был все хорошенько обдумать. Прежде всего успокоиться. Разрабатывая свой план, он ни разу не подумал о том, что Ильке может оказать сопротивление. Он был твердо уверен, что их любви надо дать лишь место и время и она сама раскроется вновь.

Раскроется, подумал он, спускаясь вниз. Как бабочка раскрывает крылья. Или как цветок распускает лепестки. Так же легко.

Сопротивление шло из Илькиной души. Сопротивлялось само ее тело.

Как она побледнела. Даже губы посерели. Рубену стало нехорошо, когда он подумал о том, что ему придется самому убирать всю эту грязь в студии.

Ильке утверждала, что виной тому был скипидар. Она посмотрела на него округленными от страха глазами и попросила позволить ей прополоскать рот. Он подал ей стакан воды и отвел к умывальнику в углу студии.

Когда Рубен сказал ей, что собирается отвести ее вниз, она не стала противиться. Это смутило его, но он отбросил все сомнения. Ильке как кошка. Когда она была больна, пряталась от всех.

Он расстелил постель и подошел к Ильке, чтобы помочь ей раздеться. Но она отказалась от его помощи.

– Не надо, я сама справлюсь.

Она села на край кровати, собрала волосы, заплела их в толстую косу и протянула руку, чтобы взять заколку, лежавшую на секретере.

– Нет! – Рубен удержал ее руку. – Оставь их так. Ты не должна их прятать.

Ильке распустила волосы. Они были полны сил и здоровья. Сама она была прекрасна, как морская нимфа. Морская нимфа с карими глазами.

Рубен обхватил ее голову обеими руками и пристально всматривался в ее лицо. Он смотрел долго. Словно хотел навсегда сохранить его в памяти. Потом уложил Ильке на кровать и склонился над ней.

– Я люблю тебя, – прошептал он.

Ильке оцепенела, но только на миг. Он почувствовал, как ее пальцы коснулись его щеки.

– Тогда позволь мне уйти, – тихо попросила она.

Его охватило страшное разочарование. Он отпустил Ильке и встал.

– Не смей никогда больше просить меня об этом, – сказал он. – Никогда больше, слышишь? Никогда!

Я протянула Майку журнал. Пока он читал статью, я попыталась успокоиться. Но это мне не удалось, и Донна, которая только что уютно устроилась у меня на коленях, недовольно заворчала и поспешила спрыгнуть на пол.

– Этот тип, кажется, изрядный чудак, – сказал Майк. – Художник, который пишет картины только на одну тему?.. Какой-то ненормальный.

Неужели он ничего не заметил? Я пристально посмотрела на него.

– В чем дело?

Он совершенно ни о чем не подозревал.

– Ты не узнаешь ее?

– Узнавать? Кого?

Я наклонилась над столом и показала пальцем на фотографии:

– Вот! Девушку на его картинах!

– Да. И что?

– Неужели ты не видишь, кого он здесь нарисовал? Снова, и снова, и снова? Ведь сходство просто поразительное!

– Ах вот ты о чем. – Он посмотрел на меня взглядом испытавшего много горя отца, который помогает своему слишком активному ребенку делать домашние задания. – С каких это пор у Ильке нос находится на подбородке? Прекрати, Ютта. Ты все выдумываешь.

– Конечно, он изменил ее лицо. Это связано с манерой, в которой он пишет картину. Вот эта похожа на Пикассо. А вон та немного напоминает Климта. Но тем не менее ее можно легко узнать.

– Возможно, у меня не хватает для этого какой-то определенной извилины, – сказал Майк, пожав плечами. Он углубился в рассмотрение фотографии, на которой был изображен Рубен Хельмбах в джинсах и черном пиджаке свободного покроя. Он стоял прислонившись к белой стене и спрятав руки в карманы брюк. У него было узкое, почти худое лицо. Он выглядел необыкновенно привлекательно, замкнутый, серьезный тип, вызвавший у меня воспоминания, которые я старалась поскорее забыть. Я поискала в чертах его лица сходство с Ильке, но ничего не заметила. Возможно, такое сходство появлялось, когда он двигался, говорил, смеялся или грустил.

– Почему она никогда ничего не рассказывала мне о нем? – Майк не мог оторвать взгляд от фотографии. – Почему она вычеркнула его из своей жизни? Что случилось в этой семье?

Но я была в мыслях уже

Мы с Майком решили еще раз обойти все больницы и поискать в тех местах, которые что-то значили для Ильке. Мы сделаем это очень тщательно. А уж потом займемся Рубеном Хельмбахом.

Ильке подождала до тех пор, пока не была полностью уверена, что Рубен не вернется. Только после этого она встала и вытащила ножницы. Она незаметно взяла их из выдвинутого ящика в студии, когда Рубен наливал для нее воду в стакан.

Она совершенно спонтанно схватила их и спрятала сзади за пояс брюк. Ножницы были длинные, около двадцати сантиметров, и Ильке от страха вспотела, представив, что Рубен найдет их. Ему было бы достаточно лишь положить руку ей на спину.

Она прошлась по комнатам и внимательно осмотрелась. Где же надежное место? Под бельем? За подушками дивана? Под матрасом?

С ножницами в руках Ильке чувствовала себя почти защищенной. Теперь она уже не была полностью во власти Рубена. У нее появилась возможность защищаться.

Но сможет ли она сделать это?

Она решила спрятать ножницы там, где они были ближе всего к ней. Под матрасом. Она положила их в изголовье под одну из петель, которая крепилась к планке. Потом решила прилечь, чтобы немного отдохнуть. Тошнота прошла, уступив место изнеможению.

Ильке было приятно осознавать, что ножницы лежат у нее под головой. Она закрыла глаза и тотчас погрузилась в глубокий сон.

– Ты действительно считаешь, что нам можно это делать, Рубен?

– Можно делать все, что делает человека счастливым.

– Это относится и к преступлениям?

– Это не преступление. А сейчас лежи тихо.

Они уже так часто произносили эти фразы. Так часто. Ильке любит Рубена. И ненавидит его. Ей трудно понять, что эти чувства находятся так близко друг к другу. Однако, возможно, она ненавидит вовсе не его, а себя. Так как не может оставить его.

Как же сильно она любит его тело. Его запах. Его манеру двигаться. Она не может жить без его смеха и его шепота. И она хочет снова и снова видеть свое отражение в его глазах.

Так близко. И никому ни слова.

А именно потому, что они делают нечто запретное.

Родители удивляются, что они не ходят на вечеринки, а если и идут, то только вдвоем. Они задаются вопросом, почему у их детей нет друзей, которые наполняют дом жизнью. А если бы они знали причину, что тогда?

Тайны, секреты. Редкие, украдкой проведенные часы. Хорошо, что у родителей столько встреч. Они часто уезжают из дома. Но не достаточно часто.

Иногда ночью Рубен тайком приходит к ней. Этот страх. Они не должны уснуть, чтобы утром мама, когда придет будить, не нашла их в одной постели.

– Тсс. – Его руки ласкают ее тело. Его губы шепчут правдивые и лживые слова. Иногда Ильке не может различить, где правда, а где ложь. Она лишь знает, что не может жить без этих слов.

– А если они обо всем узнают, Руб?

– Тогда горе им.

Ильке очнулась от сна. Она вся в поту. Ее слезы намочили подушку. Ей хотелось закричать. Но она не сделала этого. Она вонзила зубы в тыльную сторону кисти и сжала их так сильно, что боль наполнила всю ее душу.

Установить адрес Рубена Хельмбаха оказалось совсем нетрудным делом. Комиссар Мельциг мог бы поручить своим коллегам выполнить определенную часть работы, но он был невысокого мнения о передаче обязанностей другим лицам. Только той информации, которую добывал лично, он мог полностью доверять. Он знал, что это верный путь прослыть чудаком. Но большинство коллег уже и так давно считали его таковым.

Он любил плести свою собственную сеть и уделял внимание каждой отдельной ниточке. В конце концов, она должна была быть достаточно прочной, чтобы не порваться в решающий момент.

«В настоящее время меня нет дома. Оставьте ваше сообщение. При случае я вам перезвоню».

При случае. Ну и нервы были у него. Он хорошо знал свою рыночную стоимость. Берт не оставил никакого сообщения.

Он принял решение закончить все дела на сегодня и лично разыскать Рубена Хельмбаха. Через одну из художественных галерей он узнал его домашний адрес. Художник жил в Тогштадте, в двух-трех часах езды в южном направлении.

Комиссар доложил руководству, взял свое пальто и покинул полицейское управление. Ветер усилился. Он продул Берту все уши, пока тот шагал через автостоянку к своей машине. Ему под ноги попалась банка из-под колы. Он инстинктивно хлестким ударом отбил ее в сторону. Берту захотелось побежать вслед за банкой и немного попинать ее, но он сдержался.

Иногда жизнь представлялась ему целым рядом попыток сдерживать свои порывы. С большим трудом приходилось потом отучать себя от того, что было хорошо в детстве. Чтобы когда-нибудь остаться с пустыми руками и стать взрослым. Берт дал себе слово, что оградит своих детей от этого. Если такое вообще было возможно.

* * *

Когда Мерли вернулась домой, часы показывали несколько минут одиннадцатого. Майк и Ютта еще не ужинали и ждали ее. На ужин был только хлеб с сыром и к нему один из чаев Ютты. Мерли несколько часов ходила по холоду. Горячий, крепкий чай согреет ее и вернет к жизни.

– Как все прошло у вас? – спросила она.

– Никак, – ответил Майк. – А у тебя?

– Мой поход закончился полным провалом. – С расстроенным видом она положила на стол фотографию Ильке. – Как только сунешь людям под нос фотографию, так они сразу превращаются в трех обезьян. Ничего не вижу, ничего не слышу, ничего не скажу. Некоторые сразу захлопывают дверь перед твоим носом. Я чувствовала себя как крестьянка с дальнего хутора, которая собирается в грязных сапогах подвергнуть их любимый ковер специальной обработке.

Майк взял фотографию и стал ее рассматривать. Ильке улыбалась в объектив камеры так беззаботно, что его сердце было готово разорваться. У нее за спиной плескалось море. Они так радовались предстоящей совместной поездке. Что же с ней случилось?

– Некоторые соседи Лары Энглер время от времени видели Ильке. Но они не были уверены в том, было ли это в день ее исчезновения. Во всяком случае, никто не заметил ничего необычного.

– А на улице, где живет Ильке? – спросила Ютта.

– Ничего. – Мерли отпила глоток чаю. Постепенно

– И ты говоришь об этом только сейчас? – Майк подскочил как от удара током. – Какая марка?

– Фрау Шайбнер уже больше семидесяти, у нее нет водительских прав, и она различает машины только по таким критериям, как большая или маленькая и светлая или темная.

– И?.. – Майк едва сдерживался от нетерпения. Он нервно барабанил пальцами по столу.

– Большая и темная, – сказала Мерли. – И прежде чем ты спросишь меня о номерном знаке – его, в виде исключения, старая дама не записала.

– Дело дрянь! – Майк с такой силой откинулся на спинку стула, что он жалобно скрипнул. – Почему мужчины, которые разбираются в автомобилях, не проводят свое свободное время, сидя у окна?

– Большое спасибо, – язвительно произнесла Мерли. – Шовинисты передают тебе привет.

Но Майк не стал ввязываться в дискуссию о женской эмансипации.

– Племянник Ильке Лео прирожденный автолюбитель, – задумчиво произнес он. – Если кто-нибудь и знает что-либо о чужой машине, так это только он.

– И дети, пожалуй, скорее запоминают номерные знаки автомобилей, – заметила Ютта. – Во всяком случае, у меня раньше даже была специальная тетрадь, куда я записывала все номера, которые мне попадались.

Майк и Мерли удивленно посмотрели на нее.

– Просто так, – сказала Ютта. – Для коллекции.

Майк встал и принес телефон. Уже после второго звонка трубку сняла тетя Ильке.

– Это я, Майк, – представился он. – Извините, пожалуйста, что я звоню так поздно, но мне надо срочно поговорить с Лео. Речь идет об Ильке.

Она не стала расспрашивать его. Майк услышал ее тяжелое дыхание и явственно представил себе, как она поднимается по лестнице в комнату Лео.

– Лео?

Недовольный стон.

– Звонит Майк. Он хочет о чем-то тебя спросить.

– Привет, Майк. – В телефонной трубке раздался усталый голос Лео. Он зевнул во весь рот. – Что там у тебя?

Майк невольно улыбнулся. Такой уж он, этот Лео. Всегда старается выглядеть хладнокровным, даже в измятой пижаме и со всклоченными волосами.

– Я тебя разбудил? – спросил Майк.

– Все нормально, чувак. – Лео зевнул еще раз. – О чем речь?

– В последнее время тебе не бросился в глаза незнакомый автомобиль, который парковался на вашей улице?

– Только один раз. «Мерседес». Класса люкс. Тонированные стекла. Колпаки – с ума сойти. Закачаешься, Майк. Этот легко даст свои двести пятьдесят.

Сердце Майка учащенно забилось.

– Ты помнишь, какого он был цвета?

– Было раннее утро, на улице было еще совсем темно. Только под фонарями можно было кое-что рассмотреть. Но я знаю, что он был серого цвета.

– А номерной знак?

– Был закрыт другой машиной, которая стояла перед ним.

– Спасибо, Лео. Ты мне очень помог.

– Почему ты хочешь это знать, Майк? Это была машина похитителей Ильке?

Лео всегда удавалось удивлять Майка. Очевидно, он ни секунды не верил в другую причину исчезновения Ильке.

А он сам?

– Возможно, – ответил Майк.

– А ты их ищешь?

Майк не знал, что ему ответить. Немного поколебавшись, он решил сказать Лео правду.

– Да.

– Я никому не скажу. Успеха тебе, Майк.

Майк услышал в трубке щелчок, и разговор закончился.

Ютта и Мерли, сгорая от нетерпения, смотрели на него.

– Ильке похитили, – сказал Майк.

Как воришка Берт прокрался в свой собственный дом. Марго уже давно легла спать. Жена не оставила ему никакой записки, и это означало, что она сердится на него. Берт тяжело вздохнул. Марго никогда не относилась с пониманием к его работе, но то, что она сердилась на него из-за опоздания, было чем-то новым.

Ведь жизнь – это развитие, подумал он и сам немного испугался своего цинизма.

Он взял из холодильника бутылку пива и направился в гостиную комнату, в которой было так тщательно убрано, что от этого она казалась неуютной. Разве раньше не валялись повсюду вещи? Детские игрушки, книги, цветные карандаши, одежда? Разве не забывали они здесь время от времени стаканы с остатками какого-нибудь сладкого напитка? Внезапно Берт почувствовал, что ему не хватает раздавленной банановой кожуры, надкусанных, побуревших яблок с отпечатками маленьких детских зубов, твердых как камень жевательных резинок и надкусанных плиток шоколада.

С удивлением он заметил, что комната стала расплываться у него перед глазами. Неужели к старости он становился слишком сентиментальным? Неужели теперь он платит за то, что не смог обзавестись прочным панцирем, как это делало большинство мужчин, чтобы выжить? Твердый снаружи, мягкий внутри?

Берт отпил из бутылки. Достал записную книжку и попытался восстановить в памяти все детали визита в дом Рубена Хельмбаха.

На автобане А1 случилась крупная авария. Весь прилегающий участок шоссе был блокирован в обоих направлениях. Берт был вынужден вместе с ревущей, дымящей железной лавиной в течение нескольких часов петлять по проселочной дороге, ведущей через маленькие, сонные городки, объезжая место аварии.

Только в половине седьмого он прибыл в Тогштадт. От пережитого во время поездки стресса он был голоден и раздражен. В одном из придорожных кафе он стоя съел булочку и выпил чашку кофе.

Продавщица уже собиралась закрывать свое заведение и убирала все с полок и витрины. Кроме Берта, в кафе находился еще один посетитель, пожилая дама с маленьким, громко сопящим мопсом, который уставился на комиссара с выражением почти человеческого удивления.

Немного подкрепившись, Берт подъехал к дому Рубена Хельмбаха и с облегчением обнаружил, что во многих окнах горит свет. Пора уже отучиться от таких спонтанных акций, подумал он. Они отнимают время и силы, которые можно было бы использовать более разумно. При этом он прекрасно понимал, что не сможет измениться, так как внезапные идеи, интуиция являлись изюминкой его профессии.

Он поискал место на стоянке для своей машины и лучше рассмотрел дом. Бетон и стекло. Двадцать лет тому назад такой дом был, наверное, самым современным, самым модернистским из всех домов данного района. Еще и сегодня его окружала аура неповторимого своеобразия.

Женщина, которая ему открыла, была очень молода. Она представилась как ассистентка Рубена Хельмбаха. Приняв у него пальто, она провела его в огромную комнату, которая была обставлена скупо и сдержанно. Диван и два кресла из белой кожи с черными с металлическим отблеском шелковыми подушками. Ярко-красный ковер на полу из полированного черного гранита.

Казалось, что в этом доме почти нет дверей. Жилое помещение, как Берт установил со второго взгляда, было многофункциональным: гостиной, кабинетом, столовой. Здесь имелась даже встроенная кухня. Функциональные зоны отделялись друг от друга невысокими, скромными белыми стенками.

При посещении

Рубен Хельмбах в настоящее время редко бывает дома, объяснила молодая женщина, которую звали Юдит Кранц. По ее словам, время от времени ему требуется уединенное место для работы. А здесь его постоянно отвлекают.

– Люди, которые вращаются в сфере искусства, просто сумасшедшие, – пояснила она. – Они высасывают из художников все соки, осыпают их наградами, таскают их с одной вечеринки на другую, выманивают у них картины, не дав тем даже просохнуть, а потом, когда пресытятся одним художником, тут же обращаются к следующему.

– Я не очень хорошо разбираюсь в живописи, – сказал комиссар. – Однако слышал, что Рубен Хельмбах в настоящее время пользуется большим успехом.

– Это еще слабо сказано. Из Рубена сделали культ. Но он видит истинную причину этого и играет по своим правилам. Он с самого начала редко появлялся на публике. Это могло дорого ему обойтись. Но, к счастью, случилось обратное. Сейчас буквально дерутся за его картины.

Комиссар с интересом слушал ее. В этом заключался положительный эффект спонтанных действий – люди оказывались более разговорчивыми, если у них не было возможности подготовиться к беседе.

Очевидно, эта же мысль пришла в голову и Юдит Кранц. Она замолчала и вопросительно посмотрела на комиссара.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она.

– Информацией, – ответил Берт. – Как мне найти герра Хельмбаха?

– Я охотно передам ему, что вы хотели бы с ним поговорить. Он сможет вам позвонить, и вы договоритесь о встрече. Могу я спросить, о чем идет речь?

– В полицию поступило заявление о том, что его сестра пропала, и я хотел бы задать ему несколько вопросов.

Юдит постаралась скрыть свое удивление, но Берт заметил, как она на миг нахмурилась и как в ее глазах мелькнуло выражение крайнего изумления.

– Вы не знали, что у него есть сестра? – спросил он наудачу, так как она могла удивляться и тому обстоятельству, что Ильке пропала.

– Рубен мой работодатель, – ответила она. – Частная жизнь – это его личное дело.

Как ловко она вывернулась. Но, в конце концов, чувства этой женщины не были предметом обсуждения. Это могло измениться, но в настоящий момент он услышал достаточно. Берт попросил принести пальто, передал Юдит свою визитную карточку, попрощался и отправился в обратный путь, преодолевая пробки на дорогах.

Пиво было выпито. Берт почувствовал приятную усталость. Он намеренно поставил пустую бутылку на стол. Ему хотелось оставить хоть какой-то признак жизни в этой комнате.

* * *

Рубен искал забвения в работе. Он упаковал картины, которые выбрал для выставки, чтобы можно было вставить их в рамки, и продолжил работу над новой картиной. Потом приготовил обед для Ильке. Однако отнес еду вниз в подвал, а не стал обедать вместе с ней здесь, наверху.

Вскоре после этого позвонила Юдит. Ее голос звучал очень сухо, по-деловому, словно она хотела как можно скорее предать забвению события последней ночи. Это было самое лучшее, что они могли сделать, и Рубен с облегчением повел разговор в таком же тоне.

– А я и не знала, что у тебя есть сестра, – сказала она, и в этой фразе прозвучала тысяча невысказанных вопросов.

– Мы больше не поддерживаем отношения. – Рубен ответил совершенно спокойно, как бы между прочим. Однако в действительности в душе у него кипели эмоции.

– Здесь был комиссар полиции. Кажется, твоя сестра пропала, и он хотел задать тебе в связи с этим несколько вопросов.

От страха его зазнобило. «Спокойно, – подумал он, – Нет причин волноваться. Ты знал, что этот момент рано или поздно наступит. Веди себя хладнокровно и уверенно».

– Дай мне номер его телефона, – сказал он. – Я перезвоню.

Юдит продиктовала номер телефона комиссара, и на этом их разговор закончился.

С тех пор Рубен сидел в студии, уставившись в темноту, и размышлял. Он должен был как можно дольше избегать контакта с полицией. Когда Ильке будет готова добровольно остаться жить здесь с ним, тогда одним махом будут решены все проблемы: не будет ни похитителя, ни жертвы похищения. Она уже совершеннолетняя. Она могла сама решать, где и с кем ей жить.

Рубен налил себе вина. В студии царила такая абсолютная тишина, что можно было подумать, будто ты один на всем белом свете. Он сделал глоток. Даже вино было здесь гораздо вкуснее, чем в городе. Возможно, из-за того, что тишина и одиночество обостряли ощущения.

Он представлял себе все это гораздо проще. Он думал, как только Ильке освободится от вредного влияния тети Мари, она вновь полюбит его. Ведь квартира в подвале была задумана как временное пристанище. Неужели он построил свой план, исходя из неверных предпосылок?

Осторожно. Его мысли двигаются в опасном направлении. Сомнения не приведут ни к чему хорошему. Он должен был прежде всего сосредоточиться на комиссаре.

У комиссара не могло быть никакого конкретного подозрения. Это входит в его обязанности, при ведении следствия он обязан опросить каждого, кто хоть как-то связан с Ильке.

А если комиссар надумает разыскать его здесь?

Для этого не было никаких оснований. А если все-таки это случится? Подвальные помещения имеют надежную звукоизоляцию. Комиссар ничего не услышит.

Вино ударило Рубену в голову. Ему надо прекращать пить. Алкоголь действовал на него губительно. Он встал и, пошатываясь, вышел из студии. Когда он добрался до своей спальни, то понял, что не сможет уснуть. Он посмотрел на кровать, и его охватила нестерпимая тоска по Ильке.

Рубен медленно спустился по лестнице. Он нетвердо держался на ногах и должен был внимательно следить за тем, чтобы ноги попадали на ступеньки лестницы. Найти замочную скважину оказалось тоже совсем не простым делом. Только с третьей попытки ему удалось отпереть замок.

Ильке лежала в кровати и крепко спала. В слабом свете, который падал из коридора в комнату, она выглядела как ребенок.

Но она больше не была ребенком. Она была женщиной. Его женщиной. Настало время напомнить ей об этом. Рубен склонился над ней и поцеловал в шею.

Она мгновенно вскочила в такой панике, что плечом ударилась о его подбородок. Ему стало ужасно больно. От этой боли он почти протрезвел. Он заметил, что Ильке испуганно прикрыла грудь одеялом.

Рубен осторожно потянул одеяло вниз. Затем сел на край кровати. Погладил плечо Ильке. Ее кожа была теплой и мягкой

Ильке застыла от… От чего? От ужаса? От страха? От отвращения? От омерзения?

– Позволь мне любить тебя, – прошептал он. – Пусть все будет так, как было тогда.

Рубен сам себе казался псом, который умолял хозяина, чтобы его погладили. Он видел себя как бы со стороны, видел, что унижался, и ничего не мог с собой поделать.

Ильке почувствовала, как страх тесным кольцом сжимает ее грудь. Рубен всегда был непредсказуем. Только что он был нежен, а уже в следующую секунду мог почувствовать себя обманутым и ударить ее.

– Руб, – тихо сказала она и осторожно коснулась его лица.

Он вытянулся на кровати рядом с ней и посмотрел на нее. Ильке сразу заметила, что он пьян. Однако это ни в коем случае не делало его менее опасным. Совсем наоборот, положение было взрывоопасным. Одно неверное слово, и могло произойти все, что угодно.

– Мы так долго были… разлучены, – осторожно начала она. – Мне нужно время.

– Время? – Казалось, что он обдумывает ее слова. – К сожалению, у нас его нет.

– Почему нет, Рубен?

– Тебя будут искать. – Он произнес это почти мечтательно, поднял руку и провел указательным пальцем по ее губам. – И когда-нибудь тебя найдут, как бы хорошо я тебя ни прятал.

Как будто она была куклой, с которой он делал все, что захочет, которую мог засунуть под диван или затолкать в шкаф. Страх сдавил ей горло. Рубен никогда не допустит, чтобы ее нашли.

Он играл с ее волосами, медленно пропуская пряди между пальцами.

– Если я тебя отпущу, ты останешься со мной?

«Да», всего лишь крохотное «да». Но разве он говорит об этом всерьез?

– Ты меня отпустишь, если я пообещаю тебе, что попытаюсь остаться?

Он рассмеялся. Так громко, что Ильке вздрогнула.

– Конечно нет. Потому что ты пообещаешь мне все, что угодно, чтобы выбраться отсюда.

Этот его смех заставил ее восстать. Она понимала, что так или иначе находится в его власти. У нее не было выбора, и с его стороны просто бессердечно лживо уверять ее в обратном.

– Ты прав, – холодно сказала она. – Не доверяй мне, Рубен. У меня сейчас только одно желание: быть от тебя как можно дальше.

– Знаешь, о чем я всегда думал? – спросил он. – О чем я тосковал больше всего все эти годы? О твоих волосах.

Он вообще не слушает ее?

– Какие они на ощупь. Как они пахнут. Я хочу написать твой портрет. Завтра, когда снова буду в форме. Хочу полностью сосредоточиться на твоем лице и волосах.

Он встал и посмотрел на нее сверху вниз.

– Нет! – Ильке выкрикнула это слово прямо ему в лицо.

Рубен грубо схватил ее за плечи. Его пальцы больно впились в тело.

– Ты будешь делать то, что захочу я, – сказал он и оттолкнул ее в сторону.

Она натянула одеяло до подбородка. Но Рубен уже вышел из комнаты.

Глава 22

Я еще никогда не была в кабинете комиссара в полицейском управлении Брёля. И даже не представляла себе, как он может выглядеть. Главной достопримечательностью комнаты оказался огромный письменный стол, на котором лежали папки с документами и раскрытая записная книжка, очевидно, та самая, которую я уже видела. Торчавший в записной книжке карандаш был обгрызен с одной стороны. Я попыталась связать это с образом комиссара, но мне это не удалось.

– Доброе утро. – Комиссар встал и вышел из-за стола нам навстречу, подал руку сначала мне, потом Майку. – Что я могу для вас сделать?

Он указал на стулья перед письменным столом, и мы сели.

– Ильке похитили, – сразу же выпалил Майк.

Брови комиссара поползли вверх.

– Ах так?

– На улице, где она живет, несколько раз видели незнакомый автомобиль, который парковался там, – объяснил Майк. – Видела соседка и Лео, двоюродный брат Ильке.

– Какой марки?

– «Мерседес». Класса люкс. Серый. С тонированными стеклами. Колпаки – с ума сойти, по словам Лео.

– Номерной знак?

Майк пожал плечами:

– К сожалению, никто его не запомнил.

– Как вы получили эту информацию?

– Мерли с фотографией Ильке в руках…

– Скажите мне, пожалуйста, что это неправда!

Комиссар не повысил голос, тем не менее мне захотелось втянуть голову в плечи.

– Скажите мне, что вы не начали опять на свой страх и риск вести розыски!

Я уставилась на три вставленных друг в друга пластиковых стаканчика, которые стояли на столе. Видимо, комиссар был большим любителем кофе.

– Разве вы не извлекли никаких уроков из собственного опыта, Ютта? Этомояработа раскрывать преступления и разыскивать людей, которые считаются пропавшими без вести. И это очень тяжелая работа. И мне не нужны мисс Марпл и мистер Стрингер, которые вмешиваются в мои дела.

– Но мисс Марпл и мистер Стрингер…

– В конце концов раскрыли преступления, я знаю. Но это в книгах, Ютта! А не в действительности!

Майк толкнул меня локтем в бок.

– У меня есть еще кое-что. – Я положила на стол уже довольно потрепанный номер журнала «Ремесло и искусство». – У Ильке есть брат. Он художник.

Еле сдерживаясь, чтобы не потерять самообладание, комиссар уставился на нас.

– Вы что же, совершенно серьезно полагаете, что сообщаете мне нечто новое? Вы считаете, что я только протираю штаны в этом кабинете? Сижу здесь ради удовольствия? Вы так думаете?

Он взял в руки журнал.

– Одиннадцатая страница.

Комиссар раскрыл журнал.

– «Дамский художник», – подсказала я, как будто комиссар сам не умел читать. – Он изображает на своих картинах только девушек. И если перевернуть несколько страниц…

Комиссар бросил на меня сердитый взгляд, прежде чем неохотно последовал моему совету.

– …то вы сами увидите, как все эти девушки похожи на Ильке. То есть я, собственно говоря, совсем не думаю, что это разные девушки. Я твердо убеждена, что это одна и та же девушка, хотя изображенная всякий раз по-разному.

На лбу комиссара появились три вертикальные складки. Они могли означать гнев, удивление или задумчивость. Я надеялась, что это была задумчивость. Майк, очевидно, тоже. Он прикоснулся к моей руке и пожал ее.

– Разве вы не готовитесь в настоящее время к сдаче экзамена на аттестат зрелости? – спросил комиссар и захлопнул журнал.

Мы кивнули.

– Тогда у вас сейчас забот полон рот?

Мы снова кивнули.

– В таком случае сделайте мне одолжение. – Он встал, давая тем самым понять, что разговор окончен. – Занимайтесь своими школьными делами и позвольте мне выполнять мою работу.

Он прошел к двери и открыл ее. Нам недвусмысленно

– Если вы будете путаться у меня под ногами, у вас будут проблемы. Это ясно?

Оказавшись на улице, Майк не мог сдержать возмущение.

– Безвольная тряпка! – Он изо всей силы пнул урну, которая попалась ему на пути. С оглушительным грохотом она опрокинулась. Мусор высыпался на тротуар. – Ни на что не способная, тупая, высокомерная задница!

– Ты несправедлив по отношению к комиссару, Майк. Он всего лишь беспокоится о нас.

– Он должен беспокоиться не о нас, а об Ильке, этот жалкий, глупый болтун! – Майк с размаху ударил по почтовому ящику. Маленькая собачонка, которая была привязана к стойке для велосипедов перед булочной, испуганно прижала ушки.

Я взяла Майка за руку, чтобы он окончательно не потерял голову. Видимо, события последних дней доконали его, если он настолько потерял самообладание.

– Сам пораскинь мозгами, – сказала я. – Комиссар оставил журнал себе. Значит, он займется этим.

В ответ Майк лишь что-то пробурчал. Но и без этого ворчания я знала твердо – мы будем продолжать путаться у комиссара под ногами, нравится ему это или нет.

Имке была занята тем, что готовила отчет о своей поездке для консультанта по налоговым вопросам. Она привыкла делать это сразу после возвращения домой, а не откладывать на потом, чтобы до минимума сократить расходы, которые должна была понести.

Работа, которая не была связана с написанием книг, всегда навевала на нее страшную скуку. Поэтому она обрадовалась, когда зазвонил телефон.

– Имке Тальхайм.

Какое-то время в трубке царила тишина. Словно человек на другом конце провода собирался с мужеством, прежде чем заговорить. Или был занят чем-то другим.

– Комиссар Мельциг. Добрый день, фрау Тальхайм.

Имке была глубоко потрясена, услышав его голос. Ее охватили прежние чувства. Даже страх.

– Как вы поживаете?

Она знала, что, задавая этот вопрос, комиссар действительно беспокоился о ней. Он не относился к тому типу людей, которые употребляли пустые фразы исключительно из вежливости.

– У меня проблемы, – призналась она. – Как тогда.

Тогда. А ведь все это происходило совсем недавно.

– Из-за вашей дочери?

– Да. У меня такое чувство, что она опять играет с огнем.

Имке было приятно разговаривать с ним. Это было как в детстве, когда она приходила из школы с полностью распустившимся чулком и отдавала его матери, чтобы та сделала что-нибудь. Сейчас она делилась с Бертом Мельцигом своим горем.

– Я порекомендовал Ютте и Майку дать отбой, – сказал он. – Но сомневаюсь, что они прислушаются к моему совету.

Его слова действительно успокоили ее и привели мир почти в надлежащий порядок. Она снова прониклась к нему доверием. Уже одно это оказалось для нее большим утешением.

– Есть какие-нибудь новости? – спросила она.

Комиссар помедлил.

– Мы отрабатываем несколько версий, – ответил он наконец. – Сегодня фотография пропавшей девушки была опубликована в обеих местных ежедневных газетах. Надеюсь, что это поможет нам в какой-то мере продвинуться вперед.

– Как вы относитесь к версии похищения?

– Пока у нас нет конкретных доказательств.

Комиссар помолчал, и Имке с удивлением почувствовала, что ей хочется, чтобы он не вешал трубку, а продолжал говорить. Ей нравился его голос. Она уважала его за то, что не на всякий вопрос у него уже был готовый ответ.

– Никаких свидетельских показаний?

– Никаких. У нас нет никого, кто хоть что-нибудь видел. Но появилась информация о психических проблемах.

– Вы думаете о самоубийстве?

– Не обязательно. Возможно, девушка запуталась и просто потеряла ориентацию.

Это оказалось гораздо больше того, что он имел право ей рассказать. Имке по достоинству оценила его откровенность.

– Я скоро закончу свою новую книгу, – сказала Имке. – Она должна появиться осенью. Могу я прислать вам экземпляр?

– Это та книга, над которой вы работали при нашей первой встрече?

– Да, именно та.

– Тогда буду очень рад этому.

Комиссар спросил еще, как продвигается расследование кражи в ее доме, которое пока до сих пор ничего не дало, потом они попрощались, и Имке подошла к окну и выглянула наружу. Длинная, холодная зима решила, по-видимому, сделать небольшую передышку. Ярко светило солнце. Теплый, мягкий свет заливал окрестные луга. Ястреб, который раньше был занят тем, что усердно чистил оперение, сейчас расправил крылья и медленно и мощно кругами поднимался ввысь. Имке восприняла это как знак свыше. Как призыв отпустить дочь, перестать опекать ее по мелочам. И она решила не беспокоить ее сейчас своими звонками.

Освещение было идеальным. Свет падал из окон под углом. Одна половина лица Ильке была освещена, другая оставалась в тени. Создавалось такое впечатление, что ее волосы пылали. Рубену показалось, что за прошедшие годы золотистый оттенок только усилился. Волосы отливали то медью, то старинным золотом. А временами светились как зарево пожара.

Рубен договорился встретиться с комиссаром Бертом Мельцигом после обеда. Он постарался отогнать мысли о предстоящей встрече. Сейчас он хотел полностью сосредоточиться на портрете Ильке. На ней была длинная черная юбка и облегающий черный пуловер, который оставлял открытыми шею и плечи. Ильке не хотела надевать эти вещи, но Рубен пригрозил ей, что в таком случае не возьмет ее наверх. И только после этого она смирилась с его желанием.

С тех пор она не произнесла ни одного слова, а лишь молча изменяла позу, когда он просил ее об этом. Ее лицо было бледным, а под глазами залегли тени, однако это только усиливало ее очарование. Это придавало ей особую одухотворенность, которая создавала прелестный контраст с ее милым юным лицом.

Пальцы Рубена непрерывно водили мелок по бумаге. Они не останавливались ни на мгновение, наносили каждый штрих на соответствующее место. Рубен подумывал о том, что из этих рисунков мог бы возникнуть целый цикл. Такая серия рисунков, которую он никогда никому не продаст. Так как эти рисунки касались только его самого и Ильке.

– Скажи хоть что-нибудь, – попросил он. – Не сиди здесь как немая.

Вместо того чтобы ответить, Ильке начала плакать. Негромко, без причитаний. По ее щекам медленно стекали крупные слезы. Озадаченный этим Рубен отложил мелок в сторону и присел на корточки перед ее стулом. Он осторожно заключил ее в объятия.

На этот раз она не сопротивлялась. Но и не отвечала на его объятия. Просто сидела выпрямив спину и плакала.

Рубен прижался губами к ее волосам. Он вдыхал их аромат, целовал ее глаза, подбородок. Слезы были солоноваты на вкус. Только раз, один-единственный раз она была такой же, как сейчас, такой же оцепеневшей и безутешной. Один-единственный раз.

Родителей нет дома. Вечером в здании банка открывается фотовыставка. За вернисажем последует большой прием. Отец как

Рубен и Ильке целый день предоставлены самим себе. И вечер тоже. Они занимаются любовью как любая другая пара. Не опасаясь того, что кто-то застигнет их врасплох. Потом они засыпают, так переплетя руки и ноги, как это бывает только после занятия любовью.

Они просыпаются лишь во второй половине дня.

– Я хочу тебя рисовать, – тихо шепчет Рубен в ушко Ильке. Их тела еще хранят тепло ото сна. Ведь еще только вторая половина дня. У них так много времени.

Ильке сладко потягивается, постанывая от удовольствия, кивает.

– Не здесь, – говорит Рубен. – Давай пойдем наверх.

Первые весенние теплые дни нагрели амбар. Рубен расстилает на полу одеяло, и Ильке сбрасывает купальный халат. Свет и тени играют на ее коже, белой от долгой зимы. В ярких солнечных лучах она выглядит как святая угодница.

Рубен рисует ее тело, вытянувшееся в небрежной позе, ее волосы, ее рот. Полузакрыв глаза, Ильке смотрит на него. И его вновь охватывает желание овладеть ею.

Его перепачканные мелом пальцы оставляют следы на ее коже. Его губы следуют по этим следам. Он шепчет ее имя как молитву.

Они не слышат шаги на лестнице. Они слышат только скрип двери. А потом слышится приглушенный крик. На пороге стоит мать, прижав руки ко рту, и расширенными от ужаса глазами смотрит на них.

Ильке хватает свой халат. Рубен вскакивает и натягивает трусы. Мать все еще стоит здесь. Они слышат, как снизу ее зовет отец.

Сделав три-четыре быстрых шага, Рубен оказывается около нее, хватает за плечи:

– Пожалуйста, мама!

Она отшатывается от него, как от нечистого духа.

– Нет, – шепчет она. – Нет. О нет!

Вдруг мимо нее протискивается отец. Он с первого взгляда понимает, в чем дело. Сначала его лицо становится серым, потом бледным как мел. Он набрасывается на Рубена и с размаху бьет его.

Рубен не защищается. Он только поднимает руки, чтобы прикрыть голову. Все происходит без слов. Не слышно ничего, кроме глухих хлопков при ударах и шаркающих звуков, отцовских туфель.

– Прекрати! – Ильке пытается встать между ними. – Прекрати! Ты забьешь его до смерти!

Ее слова не доходят до отца. Он бьет и бьет. Ему все равно, в кого попадают его удары. Ильке наклоняется, прикрывая голову руками. Рубен пытается оттолкнуть ее в сторону, однако она не позволяет ему этого сделать.

Совершенно неожиданно отец прекращает бить сына. Тяжело ступая, идет к двери. Они слышат, как снаружи в замке поворачивается ключ.

Ильке осматривает лицо Рубена. Рукавом халата вытирает кровь с губ и носа. И только потом начинает плакать. Безутешно. И беззвучно.

Один сильный удар – и хлипкая дверь слетела с петель. Автомобиля родителей не было видно ни в гараже, ни перед домом. Ильке и Рубен оделись и провели остаток дня и вечер, не обмолвившись ни словом, объятые ужасом и страхом.

Рубен ломал себе голову вопросами. Что будет делать отец? Пошлет Ильке в интернат? Заявит на него в полицию? Ведь он был уже совершеннолетним. А потом? Что грозит ему за инцест? За развратные действия в отношении малолетней? Ведь именно так они назовут это.

Вечер прошел, а родители так и не вернулись домой, и это было странно. Возможно, они не решили, как себя вести. Может быть, им нужно время, чтобы все хорошенько обдумать. Это был хороший знак.

Рубен уложил Ильке в постель, она ни на что не реагировала. Когда он хотел поцеловать ее, она отвернулась к стене.

В конце концов он тоже лег спать.

Ночью они узнали о смерти отца. И о том, что мать находится в состоянии шока и ни на что больше не реагирует.

Ильке отвернулась от Рубена. Проходили день за днем, но она так больше и не заговорила с ним. Вскоре она переехала в дом к тете Мари.

В ту ночь он потерял ее.

– Почему? – спросил он теперь. – Почему тогда ты покинула меня?

Ильке очнулась от своего оцепенения и сбросила его руки со своих плеч.

– Ты до сих пор все еще ничего не понял?

– Почему, Ильке?

Она поднялась со стула. Встала по другую сторону стола, словно для того, чтобы создать между ними дистанцию.

– Мы убили папу, – сказала она. – А мама влачит жалкое существование в этом приюте для умалишенных. И все только потому, что мы…

– Любили друг друга? – Рубен все еще продолжал сидеть на корточках на полу. На сиденье стула он мог ощущать тепло тела Ильке.

– Ты же мой родной брат, Рубен!

Уже тогда она мучилась из-за своего глупого чувства вины. Она даже тайком ходила в церковь и ставила свечки, чтобы Бог отпустил им грехи.

С видом смертельно усталого человека Рубен встал с пола:

– Любовь не может быть злом.

– Ты уверен, что понимаешь, о чем говоришь? – По ее щекам снова полились слезы. Она не пыталась их смахнуть. – Я была еще ребенком, Рубен!

Наклонившись над столом, он схватил ее за руку:

– Ты сама хотела этого! Точно так же, как и я!

Ильке вырвала руку.

– У меня никогда не было ни одного шанса, чтобы понять это! – выкрикнула она прямо ему в лицо. Потом она рванулась к двери, распахнула ее и бросилась вниз по лестнице.

Рубен помчался за ней. Он догнал ее, когда она была уже у входной двери. Она в отчаянии дергала за дверную ручку.

– Не утруждай себя понапрасну, – сказал он, тяжело дыша.

Ильке резко повернулась.

И плюнула ему в лицо.

* * *

Ильке сама испугалась того, что сделала. Но еще больше она испугалась, когда Рубен прижал ее к двери и поцеловал в губы. Она уперлась обеими руками ему в грудь. Забарабанила кулаками по спине. Принялась пинать и царапать его.

А он только смеялся. Крепко прижал ее своим телом к двери. Обхватил ее голову обеими руками и стал целовать в шею, в глаза, в губы.

И тогда Ильке укусила его.

Он отшатнулся и недоверчиво на нее уставился. С его нижней губы на пуловер и на белую плитку пола капала кровь.

На этот раз Ильке была рада, что он отвел ее вниз, в подвал. Он втолкнул ее в коридор и запер дверь снаружи.

День был ясным и погожим, но здесь внизу этого почти не было заметно. Ильке зажгла во всех комнатах свет. В ванной

Она попыталась улыбнуться. Пригляделась к ямочкам на щеках, которые так нравились Майку.

– Майк…

Ильке закрыла глаза, чтобы представить себе его лицо. Однако ей это не удалось.

Рубен лишил ее возможности общения с другими людьми. Он запрещал ей заводить друзей, у нее никогда не было даже подруг. Из-за Рубена она так и не узнала, что такое настоящая дружба, привязанность, симпатия и многие другие чувства, возникающие при общении со сверстниками. Вероятно, осознание этого пришло к ней только во время сеансов психотерапии у Лары Энглер, а не гораздо раньше, так как Рубен лишил ее возможности самой прийти к этому выводу.

Ее взгляд упал на волосы, ниспадавшие на плечи. Рубен любил их больше всего. Он никогда не разрешал ей заплетать их в косу, как это делали другие девочки. Ей никогда не разрешалось носить шапочку. А она сама никогда не противилась, никогда не пыталась настоять на своем.

Потому что она не хотела потерять его любовь.

– Его любовь!

Как презрительно прозвучал ее голос.

Внезапно странное спокойствие овладело Ильке. Такой покой испытываешь иногда только во сне. Она медленно направилась в спальню, вытащила из-под матраса ножницы и вернулась в ванную.

– Тебе нравятся мои волосы, да?

Ножницы оказались очень острыми и хорошо справлялись со своей работой. Отрезанные пряди волос мягко скользили вниз по ее шее и плечам, приятно поглаживая их, и падали на пол, напоминая кучку бурых морских водорослей.

Когда работа была окончена, Ильке бросила ножницы в раковину. Она посмотрела на себя в зеркало. Бесстрастно, с ледяным равнодушием. Потом переступила через круг мертвых волос и, не раздеваясь, встала под душ.

Это было похоже на торжественный ритуал. И у Ильке сразу стало хорошо на душе.

Санитарка не вышла из комнаты. Вероятно, мы с Майком не внушали ей доверия. Она недоверчиво осмотрела нас с ног до головы и задала кучу вопросов, прежде чем вообще разрешила посетить Анну Хельмбах.

– В конце концов, – сказала я, – она, видимо, смягчилась только потому, что хорошо относилась к Ильке.

Майк кивнул. Он так нервничал, что от волнения непрерывно грыз ногти.

Мерли терпеливо слушала нас.

– Ильке похожа на свою мать? – спросила она, когда мы наконец закончили свой рассказ.

– Понятия не имею. – Майк все еще никак не мог преодолеть разочарование. – Мы плохо разглядели ее лицо, так как она просто сидела и все время смотрела на свои руки. Я думаю, она даже не заметила, что мы приходили к ней.

Наивно было ожидать, что мы сможем вернуть к действительности женщину, которая эту действительность, возможно, давным-давно вычеркнула из своей памяти.

– Зато мне сегодня посчастливилось. – Мерли с гордым видом показала нам листок бумаги. – Адрес Рубена Хельмбаха. Вот!

Я почувствовала, как у меня засосало под ложечкой, словно смотрела с большой высоты в пропасть. Сгорая от любопытства, я взяла листок в руки. Тогштадт. Довольно далеко отсюда. Пожалуй, рискованно для моего «рено». Он уже давно дышал на ладан.

– А вот здесь номер его телефона. – С преувеличенно серьезным выражением лица Мерли словно фокусник извлекла из кармана брюк второй клочок бумаги. – К сожалению, на том конце провода постоянно включался автоответчик, а я не знала, что должна была говорить.

У нее в руке появился третий листок бумаги.

– Потом я решила поинтересоваться, когда состоится выставка его картин. Этот тип, кажется, действительно пользуется большим спросом. Он постоянно занят. Возможно, мы сможем больше узнать о нем через директоров выставок.

– Мое почтение! – Очевидно, Майк точно так же, как и я, задавался вопросом, зачем мы обивали пороги в этом приюте.

– Будь благословен Интернет. – Мерли наклонилась к нам, словно собиралась доверить нам великую тайну. – Впрочем, этот Рубен рисовал не только девушек. В самом начале он многое испробовал. Но известность пришла к нему только с появлением портретов девушек. И случилось это внезапно, совершенно неожиданно для всех. Он собрал множество наград.

– Я сомневаюсь, что он сумеет нам помочь. – Майк двигал листок с адресом Рубена Хельмбаха взад и вперед по столу. – Ведь уже несколько лет Ильке и он не поддерживали никаких отношений.

– А может быть, именно в этом и заключается разгадка ее исчезновения, – сказала я. – Почему Ильке вычеркнула родного брата из своей жизни? Возможно, ее исчезновение связано с какой-нибудь сомнительной семейной тайной?

– Это смелое предположение. – Мерли исчезла в своей комнате и вскоре вернулась с увеличенным цветным снимком в руках. – Вот он, впрочем, еще раз. Мистер Адонис собственной персоной.

Рубен Хельмбах действительно оказался примечательным типом. Даже на фотографии его взгляд был таким проницательным, что создавалось впечатление, будто он видит тебя насквозь. Ты чувствовала себя голой, и тебя охватывал озноб.

– Ну, не такой уж он и сногсшибательный. – Майк, нахмурившись, внимательно рассматривал фотографию. – Он даже немного косит, или я ошибаюсь? – Майк непроизвольно потер подбородок, почти как Кэри Грант в свои лучшие времена.

Мерли подмигнула мне.

Я снова попыталась найти сходство между Ильке и ее братом. Нечто едва заметное, несомненно, было, но я никак не могла определиться, что именно. Возможно, сходство заключалось в этой едва заметной улыбке, которая у Ильке быстро переходила в громкий смех.

– Ильке прервала отношения со своим братом, – обобщила я. – Она потеряла отца, а ее мать живет в приюте для душевнобольных. Не слишком ли много страшных событий произошло одновременно, вы не находите? Между ними вполне могла бы существовать какая-то связь.

– Ты считаешь, что Ильке прервала отношения с братом, а после этого произошла авария? – Майк недоверчиво посмотрел на меня.

– Или наоборот, – сказала я. – Родители попали в аварию, и Ильке прервала отношения с братом.

– Вполне возможно, что брат ее и похитил. – Мерли взъерошила волосы, и теперь они у нее стояли как щетина на щетке. – Из мести. Или из ненависти. Вы не можете себе представить, на что способны люди.

В своей работе в обществе защиты животных она нередко сталкивалась с такими зверствами, что по ночам часто просыпалась в холодном поту.

– В этом нет никакого смысла. – Майк покачал головой. – Это было бы логично только в том случае, если бы он собирался ее…

Никто из нас не решился произнести это слово вслух. Но мы все подумали об одном и том же. Разве семейная тайна не была достаточным поводом для убийства?

* * *

Казалось, что воздух вокруг Рубена Хельмбаха вибрирует от его жизненной силы. Комиссар Мельциг зачарованно смотрел, как тот вошел в его кабинет и быстрым шагом

– Пожалуйста. – Он показал на стул перед письменным столом и выжидающе посмотрел на известного художника.

Рубен Хельмбах сразу перешел к делу:

– Моя сестра пропала?

– Это верно.

Берт внимательно всматривался в лицо Рубена Хельмбаха, пытаясь найти хоть какое-то проявление чувств, но не смог ничего обнаружить. Выражение лица его собеседника было слишком деловым и бесстрастным.

– По всей вероятности, вам известно, что уже несколько лет мы не поддерживаем никаких отношений?

Комиссар кивнул. Он не спешил задавать вопросы. Обычно, придерживаясь такой тактики, получал больше всего информации.

– В таком случае я не знаю, чем могу вам помочь.

В данном случае испытанная тактика дала сбой. Рубен Хельмбах спокойно откинулся на спинку стула и ждал. На нем были джинсы и пуловер, и то и другое черного цвета. И ничего больше, ни куртки, ни пальто. Приближалась весна. Зима уже и так продолжалась слишком долго.

– По какой причине вы прервали отношения со своей сестрой? – спросил Берт.

– Так получилось.

Рубен Хельмбах производил впечатление скучающего человека. Но, вполне возможно, это было всего лишь высокомерие.

– Ваша тетя, Мари Тешнер, рассказала мне, что это ваша сестра прервала все отношения с вами и подвела под ними черту.

– Моя тетя никогда не имела ни малейшего представления о наших семейных отношениях, – спокойно ответил Рубен Хельмбах. – Она не может судить о них.

– Тем не менее ваша сестра несколько лет жила у нее. Вы считаете, что этого недостаточно, чтобы узнать человека?

– Ильке не особенно любила нашу тетю. Я не могу себе представить, что это изменилось за последнее время.

– Вы хотите сказать, что ваша сестра никогда ничего не рассказывала ей о своих чувствах?

Рубен Хельмбах положил ногу на ногу и не удостоил комиссара ответа. Он выглядел холеным и гораздо старше своих лет. Берт интересовался этим вопросом. Двадцать три года. В это было трудно поверить.

Вероятно, те люди, которые вращаются на публике, созревают значительно скорее, чем другие, подумал он. Ему обязательно надо будет поразмыслить, почему так происходит.

– Как бы вы описали свою сестру? – спросил комиссар.

Рубен Хельмбах задумался. При этом он уставился в одну точку на полу. Наконец он поднял голову и посмотрел Берту прямо в глаза.

– Раньше она была непосредственной, веселой девочкой. Умница, никогда не стеснялась прямо в глаза высказать собственное мнение. Даже отцу, который был вспыльчивым и непредсказуемым человеком.

– Ваша тетя говорит, что Ильке тяжело переживает гибель отца и до сих пор не может с этим справиться.

– Она была потрясена этим.

– А вы нет?

– У меня есть моя живопись.

– Это помогает при душевных потрясениях?

– Безусловно.

Этот человек показался комиссару скользким как угорь. За каждой его фразой скрывалось еще больше невысказанной информации. Той информации, которую Берт хотел бы получить от него.

– Ваша сестра проходит лечебный курс психотерапии.

На лице Рубена Хельмбаха появилось удивленное выражение. Однако комиссар никак не мог отделаться от подозрения, что это проявление чувств было не совсем искренним. Он знал, что перед ним сидит человек, который научился представать перед другими людьми в нужном ему самому образе.

– Похоже, моя тетушка приложила к этому руку. Она всегда относилась к тому типу людей, которые с удовольствием копаются в душах других и потом более или менее произвольно интерпретируют полученные сведения.

– При проведении нашего расследования мы никогда не исключаем ни одной версии, – сказал Берт. – Имея дело с психически неуравновешенным человеком, необходимо учитывать вероятность действий в состоянии аффекта.

– Может быть, за годы жизни у нашей тети Ильке сильно изменилась.

Очень умный тип, подумал Берт. И абсолютно непримиримый. Было совершенно очевидно, что между племянником и тетей натянутые отношения. Комиссар достал из ящика письменного стола номер журнала «Ремесло и искусство», который ему передала Ютта, раскрыл его и пододвинул поближе к Рубену Хельмбаху.

Тот бросил на журнал лишь беглый взгляд.

– Вот яркий пример того, что не следует доверять журналистам, – сказал он.

В этом Берт был полностью с ним согласен. Комиссар считал журналистов бичом человечества. Особенно тогда, когда у тебя был такой шеф, который по утрам внимательно просматривал все газеты, и при малейшем поводе у него случался холерический припадок.

– Кто эта девушка? – спросил Берт и показал на опубликованные фотокопии картин.

На лице Рубена Хельмбаха вновь появилось выражение едва уловимой скуки.

– Это не какая-то конкретная девушка, – объяснил он. – Это всего лишь… просто девушка. Так сказать, собирательный образ всех девушек в одной, вы понимаете меня?

Комиссар посчитал такое объяснение вполне удовлетворительным. Он уже и сам подумал примерно о том же. Тем не менее он не стал ничего говорить.

– Видите ли, – Рубен Хельмбах наклонился вперед и призвал себе на помощь руки, чтобы точнее выразить свою мысль, – художник, который вызывает интерес общественности, вынужден постоянно мириться с тем, что люди пытаются проникнуть в его частную жизнь. Они хотят знать о нем буквально все, стремятся выведать все его тайны.

Наконец-то у Берта возникло впечатление, что перед ним живой человек по имени Рубен Хельмбах, а не персонаж, роль которого тот играл.

– Как только жизнь художника становится полностью прозрачной, игра уже никого не увлекает. И публика теряет к нему интерес, отворачивается от него и обращается к следующему. Такие правила действуют в сфере искусства. Сегодня преклоняются перед авторитетами, приносят им жертвы, а завтра сами же поклонники кладут их на алтарь. И уже в то самое время, когда они их боготворят, люди ненавидят их, так как на самом деле никто не хочет терпеть над собой никаких богов.

– А девушка…

– Ее сделали моей тайной. И каждый пытается разгадать ее.

– Если напрячь воображение, то в ней можно узнать вашу сестру.

Рубен Хельмбах пренебрежительно махнул рукой:

– С таким же успехом в ней можно узнать девушку из соседнего подъезда или дома, юную Клеопатру или мою ассистентку Юдит. Это просто вопрос перспективы. В ней вы всегда узнаете того, кого сами хотите увидеть.

То, что он говорил, было совершенно обоснованно. Комиссар решил сменить тему разговора:

– Вы ничего не слышали о своей сестре?

– Нет. И не хотел бы ничего слышать о ней в будущем.

– Существует ли какая-то причина, объясняющая такую позицию?

– Непосредственно перед аварией, в которую попали мои родители, у меня произошла крупная ссора с отцом. Честно говоря, я уже даже и не помню, о чем была речь. Во всяком случае, тогда Ильке возложила на меня ответственность за смерть отца и нынешнее состояние нашей матери.

«Честно говоря». На собственном опыте комиссар давно убедился,

– Из-за того, что вы поссорились с отцом?

– Да. Мой отец сел за руль в раздраженном состоянии, вскоре на проселочной дороге не справился с управлением и слетел в кювет.

И он еще пытался уверить меня в том, что забыл причину ссоры? «Честно говоря». Эту фразу часто употреблял и шеф. Комиссар решил, что не стоит доверять его словам.

– Видимо, это очень угнетало вас.

– Вначале да. Я винил себя в том, что случилось. Но сегодня думаю об этом иначе. Было бы крайне сомнительно избегать ссор только потому, что дорожное движение является опасным.

Берт пожелал, чтобы ему самому почаще приходилось бы иметь дело с такими людьми, которые были в состоянии так дифференцированно рассматривать жизненные обстоятельства.

– И именно это происшествие привело к тому, что отношения между вами и вашей сестрой прервались?

– Если вы так хотите.

И опять пустая фраза, не имеющая никакого значения. Берт почувствовал, что было целесообразно прервать разговор. Он больше не добьется от него ни одного честного ответа.

– Есть ли у вас вопросы ко мне?

Рубен Хельмбах кивнул:

– Я хотел бы знать, насколько продвинулись вы в своем расследовании.

– Пока мы находимся в самой начальной стадии следствия, – ответил комиссар. – Сегодня в обеих местных ежедневных газетах появилась фотография вашей сестры, вместе с обращением к населению. С тех пор наши телефоны раскалились от звонков. Теперь нам остается только ждать. И надеяться.

Он проводил Рубена Хельмбаха до двери и вернулся за письменный стол. Положил ноги на крышку стола и скрестил руки за головой. Обычно Берт был в состоянии быстро составить себе представление о любом человеке. Но с этим художником дело обстояло иначе. Хельмбах напомнил ему хамелеона. Даже тогда, когда он сидел перед тобой, невозможно было рассмотреть его истинное лицо.

Берт принес себе еще один стаканчик кофе. Ему показалось, что воздух в кабинете был словно заряжен от недавнего присутствия художника. Как могла Ильке утвердиться в жизни рядом с таким братом?

Ильке крепко спала. Когда она наконец проснулась, день был уже на исходе. В глазах она почувствовала жжение, как будто часами сидела за компьютером. Еще полностью не очнувшись от сна, она, спотыкаясь, побрела в ванную комнату.

От вида волос на полу она испытала шок. Всхлипывая, собрала пряди и сложила их в ящик секретера. Она не смогла заставить себя выбросить волосы в мусорное ведро. Ее лоб пылал. Очевидно, у нее поднялась температура. Она пошла на кухню, чтобы вскипятить воду для чая. Когда открыла кран, ее охватил озноб. Сама мысль о том, что ей надо подставить руки под струю холодной воды, чтобы умыть лицо, вызвала у нее боль.

Ильке опять спрятала ножницы под матрас. Рубен узнает, что у нее были ножницы. Он поймет это сразу, как только увидит ее волосы. Но она не отдаст ему ножницы добровольно. Пусть поищет их.

Собрав все свое мужество, Ильке вернулась в ванную и посмотрела в зеркало. Оставшиеся волосы неравномерно торчали у нее на голове как щетина на щетке. Она не постаралась причесать их раньше и сейчас не собиралась этого делать.

Однажды она смотрела какой-то фильм про молодую женщину, которую в Средние века осудили как ведьму. Перед казнью ее тоже остригли. Точно так же.

Лицо в зеркале показалось Ильке совершенно чужим. Она даже немного испугалась этой девушки с серьезным, мрачным взглядом. И одновременно позавидовала ей. Так как незнакомая девушка находилась в безопасности в своем мире за стеклом.

Глава 23

Этого комиссара нельзя было недооценивать. Он не просто выполнял свою работу, у него были незаурядные способности для этого. Рубен сразу почувствовал, что полицейский отличается развитым интеллектом и интуицией. Как ловко он построил разговор. Под его проницательным взглядом Рубен временами чувствовал себя почти неуютно.

Тем не менее он остался доволен собой. Он продемонстрировал образцовое самообладание и не попался ни в одну из ловушек, которые, вольно или невольно, расставил комиссар. Никому не известно, будет ли комиссар вызывать его еще раз на допрос или нет. На всякий случай он должен быть готов ко всяким неожиданностям.

Дома в Тогштадте его ожидала Юдит. Она договорилась об организации двух интервью по телефону. После этого собирались обсудить несколько важных дел. Возможно, он останется ночевать в городе.

Ильке сможет без труда пережить это. За один день никто еще не умер с голоду. Разве не считалось во все времена, что пост благотворно действует на процесс мышления, так сказать, проясняет мысли? А ей как раз необходимо сделать это. Пусть пораскинет мозгами. Он не позволит ей и дальше злоупотреблять его терпением и снисходительностью. С сегодняшнего дня он будет разговаривать с ней другим тоном.

На противоположной стороне улицы Рубен заметил кафе. Он решил перед поездкой домой к Юдит выпить чашку кофе и перекусить. Он считал, что честно заслужил небольшую передышку.

По лицу матери было видно, что она отнеслась к моей просьбе с недоверием, но, как ни странно, она ни о чем не спросила меня. Она просто отдала мне ключи и документы от своей машины, а в обмен взяла мои.

– Первая передача заедает, – объяснила я ей. – Если тебе надо будет остановиться на светофоре, лучше всего уже на подъезде к нему переключиться на первую передачу и выжать сцепление, чтобы потом можно было сразу тронуться с места.

– Великолепно, – с иронией в голосе сказала мама. – И когда же ты вернешь мою машину?

– Завтра? – Я звонко поцеловала ее в щеку. – Послезавтра?

– Самое позднее. – Она озабоченно смотрела мне в след, пока я шла к ее машине. – И будь осторожна в пути!

Надежная «ауди» приятно гудела, слева и справа за окном машины проплывали заснеженные поля. На такой классной машине я доберусь до Тогштадта не больше чем за два часа. Чутье подсказывало мне, что я не должна была ограничиться всего лишь телефонным разговором с Рубеном Хельмбахом. Я хотела смотреть ему в глаза, когда буду спрашивать его об Ильке. И собиралась сделать это как можно быстрее.

Может быть, я смогу уговорить Майка поехать вместе со мной. Лучше всего сделать это прямо сейчас. К сожалению, мы не могли рассчитывать на Мерли. Она отправилась на встречу активистов общества защиты животных, на которой они должны были договориться о проведении новых акций. Это займет весь вечер, а возможно, и полночи.

Дома меня ожидала записка, которая лежала на кухонном столе.

«Я уехал в Глогау. Договорился о

Я сварила себе кофе и раздумывала, что же мне теперь делать. Когда зазвонил телефон, я ни секунды не сомневалась в том, что это Майк.

– Это ты, гиперактивный? – спросила я.

Я была немного расстроена из-за того, что он не дождался меня. Как обычно, мы могли бы обо всем договориться. Но потом мне пришло в голову, что решение взять машину матери я тоже приняла, не посоветовавшись с ним. Таким образом, мы были квиты.

– А моя жена всегда говорит, что я тяжел на подъем и медлительный.

Я сразу узнала голос комиссара. Мне стало ужасно неудобно.

– Извините, – пробормотала я. – Я подумала, что это звонит Майк.

Комиссар засмеялся:

– Это означает, что сейчас Майка нет дома?

– Нет. Он уехал из города.

– А Мерли?

– Ее тоже нет.

– Как жаль. Я хотел бы еще раз поговорить с вами. Со всеми вместе.

– Есть какие-то новости? – с замиранием сердца спросила я. Каро тоже сначала считалась пропавшей без вести. А потом ее нашли мертвой.

– К сожалению, нет. Нет тех новостей, которые вы хотели бы услышать. Но у меня только что был Рубен Хельмбах.

Брат Ильке был в нашем городе? В таком случае мы бы все равно не застали его дома.

– И об этом вы хотели поговорить с нами?

– В том числе.

– Прямо сейчас?

– Лучше всего, да.

– Но Мерли и Майк…

– Приходите одна. Я жду вас. – С этими словами он положил трубку.

Комиссар не относился к тому типу людей, которые любили поболтать. Он определенно нравился мне. Симпатичный полицейский никак не вписывался в мое мировоззрение, но был совсем не похож на тех легавых, с которыми постоянно приходилось сталкиваться Мерли.

Я допила кофе, надела куртку и взяла с собой сумку. Для нас была важна любая информация, которую мы могли получить.

Старик, который сидел в поезде напротив Майка, углубился в чтение местной ежедневной газеты «Брелер Штадтанцайгер». У него была привычка после перелистывания страницы складывать газету вдоль, так что Майк мог читать заголовки на каждой странице, которая была повернута к нему. Так как ему вскоре наскучил вид из окна, он попытался по заголовкам определить, о чем шла речь в газетных статьях. Старик как раз отложил в сторону ту часть газеты, где речь шла о политике, и взял в руки раздел с местной хроникой.

«СДПГ: Расширить территорию городских парков. Поймана профессиональная магазинная воровка. При проверке на наличие наркотиков в крови защелкнулись наручники. Реконструкция на Кайзерштрассе. Пассажи предоставляют большие возможности для дизайна».

И вдруг Майк увидел, что с газетной страницы на него смотрит Ильке.

В первое мгновение он испытал настоящий шок, и у него перехватило дыхание. Над ее фотографией размером с половину почтовой открытки было помещено короткое сообщение: «Пропала школьница».

Майк собрал в кулак всю свою волю, чтобы не вырвать газету из рук старика. Снизу подзаголовок: «Кто видел эту девушку?»

Майк только собрался наклониться вперед, чтобы прочесть коротенькую заметку, как старик снова перевернул страницу. На фотографию он почти не обратил внимания. Что могло всего лишь означать, что он не знал Ильке. Но наверняка в городе сотни людей сегодня уже натолкнулись на ее фотографию или еще натолкнутся в ближайшее время. Если среди них окажется хотя бы один-единственный человек, который сумеет помочь полиции найти Ильке, то и в этом случае все расходы будут оправданы.

Майк попытался дозвониться до Ютты или до Мерли, но обе выключили свои мобильники. Тогда, вздохнув, Майк вытащил маленькую записную книжку и шариковую ручку и попытался сформулировать вопросы, которые собирался задать директору художественной галереи.

По телефону он представился внештатным сотрудником местной газеты «Рундшау», так как был уверен, что как частное лицо не получил бы никакой информации. Чтобы лучше сыграть роль репортера, он должен был подготовить несколько вопросов на тему живописи.

В процессе разговора Майк надеялся найти подходящий повод, чтобы расспросить собеседника о Рубене Хельмбахе. В теории план казался вполне подходящим. Но вот сработает ли он на деле?

Майк почувствовал, как у него засосало под ложечкой. В последние дни он почти ничего не ел. Он не сможет заставить себя нормально пообедать до тех пор, пока Ильке снова не будет с ним.

Возможно, комиссар хотел подбросить нам несколько специально отобранных крох информации, так сказать, в качестве наживки и трудотерапии, убив при этом сразу двух зайцев. Ничего действительно важного и в таком объеме, чтобы мы были вынуждены поломать над этим голову и чтобы забыли о своем собственном расследовании.

У самого края проезжей части дороги я нашла место, где можно было припарковаться, и подумала, не выпить ли мне чашку какао в кафе на другой стороне улицы после визита к комиссару. Когда повернула голову и посмотрела на кафе, я увидела, как из дверей вышел молодой человек. Сначала я обратила на него внимание только потому, что на нем не было ни пальто, ни куртки. Хотя погода сегодня была довольно мягкая, но не настолько теплая, чтобы можно было находиться на улице в одном пуловере.

И только со второго взгляда я узнала его. В жизни он выглядел еще лучше, чем на фотографиях, и по его поведению было видно, что он сам прекрасно это осознавал. Его движения были небрежными и немного самовлюбленными. Его можно было бы, недолго думая, послать на любой подиум для показа модной одежды.

Я решила заговорить с ним. Лучшая возможность мне вряд ли представится. Кроме того, в этом случае мне не нужно было бы ехать к нему домой в Тогштадт.

На улице было довольно оживленное движение, а Рубен Хельмбах уже распахнул дверцу своего автомобиля, который был припаркован в нескольких шагах от входа в кафе.

У меня замерло сердце. Это оказался темно-серый «мерседес» с тонированными стеклами. «Класса люкс, – как наяву услышала я голос Лео, – колпаки – с ума сойти».

Я действовала, долго не раздумывая, развернула свою «ауди» и поехала вслед за ним.

* * *

Все ее тело пылало. Одновременно она страшно мерзла. Ей пришлось быстренько снять мокрую от пота одежду. Сейчас на ней были теплые широкие шерстяные брюки и толстый свитер с воротником-стойкой. Обхватив плечи руками, она сидела скорчившись на диване и уставившись в одну точку. Она тосковала по горячей грелке. И по своей маме. Ей пришлось уже столько всего вынести в одиночку. Сейчас ее силы были на исходе.

Она заставила себя встать и пойти на кухню, чтобы заварить

– Только не плакать, – прошептала она. – Не плакать.

Крупные слезы медленно потекли у нее по щекам.

Я всегда мечтала о том, чтобы когда-нибудь запрыгнуть в такси и крикнуть водителю: «Следуйте за машиной, которая едет впереди!» В кино в этом месте всякий раз начиналась бешеная погоня.

В действительности все оказалось иначе. Мы ехали со скоростью пешехода по забитым машинами улицам города по направлению к автобану. У меня было достаточно времени, чтобы подумать, как действовать дальше. Я слепо доверилась своим чувствам, когда решила поехать вслед за Рубеном Хельмбахом. У меня не было никакого плана действий, и я была одна. Надо обязательно сообщить об этом Майку.

Правой рукой я открыла молнию сумочки и стала ощупью искать свой мобильник. Его там не было. Дерьмо проклятое! Сегодня утром я поставила его на зарядку и, как всегда, забыла отключить от розетки.

Может быть, мне следовало позвонить Майку из телефонной будки? Остались ли вообще общественные телефонные автоматы, в которые нужно кидать монеты? Телефонной карточки у меня уже давно не было. А были ли монеты? Я еще раз запустила руку в сумочку. И убедилась в том, что кошелька тоже на месте не оказалось.

Это уж слишком. У меня действительно были «выдающиеся» способности стать детективом. Что же теперь делать? Повернуть назад? Посвятить в свои планы комиссара? Но он ведь все равно не верит нам. Он не придал никакого значения статье в журнале «Ремесло и искусство». Он только бросил на нее беглый взгляд.

Нет. Не имело смысла посвящать комиссара в это дело. По крайней мере, до тех пор, пока мы не найдем настоящий след.

Ведь я не собиралась подвергать себя опасности. Я могла бы просто посмотреть, как живет Рубен Хельмбах, немного разведать обстановку, а уже потом принять окончательное решение, стоит ли мне впутываться в эту историю или нет.

Серый «мерседес» свернул в сторону автобана. Как хорошо, что я была за рулем маминой «ауди». Ему не удастся так легко оторваться от меня.

Хартмуту Шацеру было на вид чуть больше шестидесяти. Это был полный мужчина среднего роста с длинными седыми волосами, которые он завязал в пучок на затылке. Он поздоровался с Майком и проводил его в свой кабинет, маленькое светлое помещение в конце коридора.

Майк еще никогда в своей жизни не видел, чтобы стол был так завален всякой всячиной. Для него осталось загадкой, как директор художественной галереи мог ориентироваться среди этой кучи бумаг, стопок книг и брошюр и папок с документами, не впадая при этом в депрессию.

Оставленная открытой дверь позволяла бросить взгляд в соседнее помещение. Там вдоль стен стояли картины и рамки. На длинном деревянном столе, очевидно, вырезали паспарту. Весь пол был усыпан обрезками картона. К двери была прислонена метла.

– Кофе?

– Спасибо, очень любезно с вашей стороны. Я уже выпил чашечку на вокзале, – солгал Майк.

– Ну, тогда начинайте.

Майк задавал вопросы, которые приготовил в поезде, и записывал ответы. В первые минуты разговора он еще опасался, что Шацер не поверит, что он на самом деле внештатный корреспондент, и разоблачит его. Но через некоторое время он настолько вошел в роль, что уже и сам почти поверил в это.

Постепенно Майк перестал вздрагивать, когда звучали такие понятия, как «непосредственность красок» или «навязчивость формы». Ему даже удалось вставить несколько реплик, когда Шацер заговорил о «правдивости лжи».

У Майка появилось такое чувство, что он только-только начал входить в раж, как Шацер откинулся на спинку своего кресла и скрестил руки на груди:

– Признайтесь, с какой целью вы на самом деле явились сюда, мой милый юноша?

Очевидно, что Шацер сразу раскусил его, и теперь Майк казался себе самым последним глупцом.

– Как вы догадались? – спросил Майк.

Шацер рассмеялся:

– По вашей серьезности. Уже давненько у меня не было ни одного представителя прессы, который бы так добросовестно относился к своему делу. Итак. О чем идет речь?

Сначала Майк хотел честно рассказать обо всем. Но потом передумал. Он представился страстным поклонником творчества Рубена Хельмбаха, который собирал информацию о нем и хотел бы приобрести по разумной цене какую-нибудь картину своего кумира.

Как ни странно, но на этот раз Шацер действительно поверил ему. Он загорелся желанием поделиться с Майком информацией, которая была известна ему. Он раскурил маленькую сигару, так называемую сигариллу, поудобнее устроился в кресле и начал свой рассказ.

Он решил дать два обещанных интервью и исчезнуть. Разговор с Юдит мог и подождать. На душе у него было неспокойно. Часы без Ильке тянулись для него слишком долго.

– Бюро Рубена Хельмбаха?

Он не мог сдержать улыбки. Типично для Юдит. Она отгородила его от внешнего мира с помощью безупречно разработанного имиджа. Она утверждала, что это было необходимо в наше время. В центре внимания, по ее мнению, сейчас находилось не само искусство, а его продажа.

Пока ему не нужно было идти на компромиссы при написании своих полотен, это было ему совершенно безразлично. Деловитость Юдит сказывалась на его бизнесе самым положительным образом. Он сам никогда бы не смог с такой энергией навести образцовый порядок в своих делах.

– Привет, Юдит.

Он почти почувствовал, как она покраснела. Ее голос прозвучал немного сдавленно:

– Привет, Рубен.

– Я сейчас на пути к тебе, – сказал он и подумал, как двусмысленно это прозвучало.

Очевидно, что она подумала о том же, так как в ответ на его слова нервно рассмеялась.

– Послушай, Юдит. Я должен срочно изменить свои планы. Я дам эти два интервью, а потом снова уеду. Наш разговор мы перенесем на следующую неделю. Договорились?

Она не ответила.

– Юдит?

– Хорошо, если ты так считаешь.

Она не пыталась скрыть холодок, прозвучавший в ее словах. Она также не попыталась отговорить его. За последнее время их отношения, оказывается, изменились гораздо сильнее, чем он предполагал.

– Ты недовольна этим? – спросил он.

– Почему я должна быть недовольна? Ведь ты же у нас босс.

Она четко распределила роли. Рубен тяжело вздохнул. Между ними еще никогда не было такого недопонимания. Они представляли собой сильную команду и всегда дружно работали плечом к плечу. Он не хотел портить их взаимоотношения. В данный момент она была ему нужна, как никогда прежде. Было необходимо уговорить ее сохранить свою

– Я когда-нибудь давал тебе понять, что я шеф?

Он знал, как должен был звучать его голос, чтобы сердце Юдит растаяло.

– Рубен…

– Я когда-нибудь обращался с тобой как со служащей, Юдит?

– Нет…

– Тогда доверься мне и поверь, что я не по доброй воле изменил свои планы.

Молчание.

– Юдит?

– Да, ты прав. Извини, пожалуйста.

Он отключил мобильник. Потом прибавил газу. Он и так уж слишком долго провозился с ней.

Неожиданно он увеличил скорость. Я попыталась не отстать, но меня подрезала зеленая «фиеста», которая до тех пор занимала левую полосу, пока «мерседес» Рубена Хельмбаха не скрылся из виду.

Я потеряла его. Машина класса люкс оказалась гораздо быстрее, чем «ауди» моей матери, да и расстояние между нами было слишком большим.

К счастью, я запомнила его адрес. Тогштадт. Ротдорнвег, 37. Я и сама смогу найти дом Рубена Хельмбаха. В любом городе найдется заправочная станция или стоянка такси, где можно спросить, как доехать до нужной улицы. Я немного снизила скорость и попыталась расслабиться.

Берт посмотрел на часы. Прошло уже два часа с тех пор, как он разговаривал с Юттой по телефону. Он еще раз набрал ее номер, но никто не снял трубку. Возможно, в последний момент ей что-то помешало. Молодые люди живут в совершенно другом ритме. Для них совсем другие вещи являются важными.

Комиссар решил приглушить слабые признаки беспокойства стаканчиком горячего кофе. У кофейного автомата он встретил коллегу, которая всего лишь несколько недель тому назад появилась у них в управлении. Она также была молода, хотя и на несколько лет старше Ютты. Оказалось, что она тоже разделяет его страсть к кофеину, и они поговорили об этом несколько минут. Когда после этого комиссар вернулся в свой кабинет, ему в душу закралось неприятное подозрение, что постепенно он начинает переходить в группу динозавров своей профессии. Еще никогда в своей жизни он не чувствовал себя таким старым.

Из дома позвонила Марго, чтобы напомнить ему, что сегодня вечером они договорились встретиться с друзьями. Они хотели впервые за долгое время снова сходить в кино. А до этого поужинать в каком-нибудь уютном ресторанчике.

Ее голос опять звучал как раньше, немного напоминая веселый щебет птички. Берт почувствовал угрызения совести. Как мало, оказывается, ей было нужно, чтобы снова стать счастливой. Почему он сам был не в состоянии дать ей такую малость?

Чтобы избавиться от чувства вины и ни в коем случае не опоздать, он сразу сложил все свои вещи и отправился домой. Оказалось, что это было разумным решением, так как автобан снова был забит машинами. Автомобили медленно ползли вперед, упираясь друг в друга бамперами. Берт видел за окнами измученные, нервные, расстроенные лица водителей.

Он включил авторадио. Иногда музыке удавалось поднять ему настроение даже во время движения в часы пик. Движение в часы пик. Для обозначения этого явления есть какое-то английское понятие, которое между тем само звучало довольно абсурдно. Берт попытался вспомнить, но мозг автоматически заблокировался. В последнее время такое происходило с ним все чаще. Возрастное явление?

Когда хочешь постареть, нельзя жаловаться на то, что стареешь. И как в награду за этот вывод он вспомнил английский эквивалент понятию «движение в часы пик». «Rush-hour». С довольным видом он ухмыльнулся. Ну вот, пожалуйста!

Завтра он первым делом позвонит Ютте. Он не собирался сообщать ей ничего важного. Просто не хотел терять контакт с молодыми людьми. Еще раз напомнить им, что они не должны вмешиваться в его работу. Берт увеличил громкость, откинулся назад и стал подпевать во весь голос.

Во сне она видела Майка. Он переходил через улицу с оживленным движением. Водители сердито сигналили ему, объезжали его со всех сторон. Не обращая на них внимания, Майк шагал вперед. Он не смотрел ни направо, ни налево. С уверенностью лунатика он пробирался сквозь хаос, царивший на дороге.

Дорога превратилась в широкую реку. Майк переходил реку вброд и, кажется, не замечал, что со всех сторон его окружали крокодилы. Они лежали в воде как бревна и наблюдали за ним, полуприкрыв глаза. Вода доходила ему уже до груди.

Майк продвигался вперед все медленнее.

– Плыви же! – кричала ему Ильке с берега. – Плыви!

Он шел к ней. А она не могла ему помочь. Она уже так давно не плавала. Возможно, она камнем пойдет ко дну?

Кто-то закричал.

Ильке в испуге проснулась. И поняла, что это был ее собственный крик. Тяжело дыша, она прислонилась к стене. Ее горло горело, а голова была готова разорваться от боли.

Она с трудом добрела до кухни и напилась из-под крана. Потом снова легла в кровать. Она боялась заснуть, но ей не удалось долго сопротивляться сну. Ее отяжелевшие веки сомкнулись сами собой.

Юдит не было на месте. В противном случае ее черный «смарт» стоял бы под навесом для автомобилей. Сейчас же его нигде не было видно. Рубен не стал ставить машину в гараж. Он остановился у кромки проезжей части дороги. По старой привычке не стал заезжать под навес, оставляя его для Юдит, хотя знал, что сегодня она больше не будет им пользоваться. Рубен не был разочарован. Напротив. Он почувствовал даже некоторое облегчение. Ему было бы трудно как ни в чем не бывало, непринужденно разговаривать с Юдит. Она знала его слишком хорошо. Она бы сразу заметила, что он нервничает.

Рядом с телефоном на тумбочке лежала записка.

«Привет, Рубен, если я тебе сегодня больше не нужна, то хотела бы использовать вечер по своему усмотрению. Позвони мне, когда у тебя будет время. С наилучшими пожеланиями, Юдит».

Рубен направился в свою старую студию. Здесь ничего не изменилось, так как он не взял в свой новый дом ни одной вещи отсюда. Он оставил здесь даже часть своих картин. И тем не менее все было по-другому. Запах краски уже выветрился, беспорядок уже давно стал привычным.

Рубен переставил стаканы, переложил карандаши с одного конца стола на другой, перелистал рисунки, которые подготовил для иллюстрации книги. Неожиданно его охватило такое чувство, что он находится в неподходящем, совершенно чужом месте. Ему пришлось взять себя в руки, чтобы не сбежать из этой студии.

Он не спеша прошел через сад, и только успел войти в жилую комнату, как зазвонил телефон. Это оказался редактор журнала «Умение жить».

– Как хорошо, что наконец-то я застал вас дома, – сказал

Рубен опустился в кресло и собрался с мыслями. Время от времени надо было бросать этой своре писак пару крох информации. Это поднимает им настроение и обеспечивает тебе свободу действий.

Иногда он чувствовал себя воистину всемогущим Богом. В такие моменты он не боялся абсолютно ничего и никого. Может быть, только себя самого.

Глава 24

Имке провела весь день за письменным столом. На самом деле ей уже давно хотелось отдохнуть, но для этого не хватало внутреннего спокойствия. Тило предложил ей сделать на несколько дней перерыв в работе.

– Приезжай ко мне, – предложил он. – Мы оставим зиму здесь дома, а сами слетаем куда-нибудь, где тепло.

Но Имке не могла согласиться с этим предложением, как бы заманчиво оно ни звучало. Что-то удерживало ее здесь.

– Ты сама знаешь, о чем идет речь, – сказал Тило и так посмотрел на нее, словно не было ничего более простого на свете, чем догадаться, о чем думает такой человек, как она.

Конечно, она и сама знала, в чем дело.

– Ты обязательно должна разобраться с истиной причиной своих страхов, – посоветовал ей Тило.

Неожиданно он показался ей совершенно чужим человеком. Как будто она только что встретила его.

– Если мне понадобится психолог, – сорвалась она на крик, – тогда я найду себе подходящего специалиста.

С тех пор они избегали разговора на эту тему. Тило, который считал такое поведение «деструктивным», больше не проронил об этом ни слова.

В последнем романе, над которым сейчас работала Имке, речь шла об известной актрисе и ее сыне, попавшем в дурную компанию. Имке распечатала последнюю главу и еще раз перечитала ее. И вдруг у нее словно пелена с глаз упала.

На самом деле она писала о самой себе, об Имке Тальхайм. И о Ютте. Читатели легко проглотят этот сюжет, но саму себя она не могла обмануть. Имке с отвращением отодвинула распечатанную главу в сторону. Неужели было правдой то, что утверждала Ютта? Что она ограждала ее от внешнего мира лишь для того, чтобы получать материал для своих романов?

Имке решила закончить работу на сегодня. Она надела свою теплую зимнюю куртку и прошлась по саду. Среди темной травы то там, то здесь уже светились первые соцветия подснежников. Но Имке не испытывала особой радости. Эта опасная зима еще далеко не закончилась.

По-видимому, это Хартмут Шацер открыл Рубена Хельмбаха и чрезвычайно этим гордился.

– Все начиналось именно здесь, в моей галерее, – сказал он. – И этот человек добьется еще многого. Задумайтесь над моими словами, молодой человек.

Ему самому нравилось слушать себя, и он рассказывал Майку одну историю за другой. Так продолжалось около часа, пока Майк не прервал его:

– Эта девушка, которую он постоянно рисует, вы знаете, кто она такая?

– Она олицетворяет собой все, – сказал Шацер, сделав театральный жест рукой. – Или ничего.

– А именно?

На этот раз Майк не хотел мириться с тем, чтобы от него отделались пустыми фразами.

– Это собирательный образ, который включает в себя всех девушек мира. И художник каждый раз заново пробуждает в себе истинную любовь к этому образу.

– Пробуждает? А разве не может такая любовь существовать в реальности?

Шацер энергично покачал головой:

– Рубен Хельмбах живет исключительно ради своего искусства. Именно поэтому у него есть все предпосылки, чтобы когда-нибудь стать одним из самых великих художников нашего времени. У него, разумеется, случаются любовные интрижки, но не более того. Если бы у него была настоящая любовь, я бы наверняка знал об этом.

– А если такая любовь была у него раньше? – спросил Майк. – Если он ее потерял и пытается своими картинами снова и снова воскресить ее?

– Конечно, возможно все. Теоретически. – Шацер задумчиво почесал подбородок. – Но это маловероятно. Я его наставник. Я знаю его от и до. Не могу себе даже представить, что он смог бы скрыть от меня такую… одержимость.

Майк задался вопросом, не будут ли и остальные владельцы художественных галерей из его списка ставить себе в заслугу то же самое. Сколько людей было твердо убеждено в том, что именно они являются не только наставниками Рубена Хельмбаха, но и его лучшими друзьями?

Все девушки в образе одной. Настоящая любовь. Но почему девушка на картине так похожа на Ильке? В этом же не было вообще никакого смысла.

Хартмут Шацер продолжал говорить. Однако Майк теперь слушал его вполуха. На самом деле сходство не было таким уж поразительным. Наверняка нет. Это все влияние Ютты. Майк хотел бы, чтобы и она присутствовала при этом разговоре. Он не должен был отправляться сюда в одиночку.

Я припарковалась метрах в двадцати от его дома. Это была тихая улочка, на которой не было видно ни одного магазина. Никто не прогуливался по тротуару, по дороге не проезжала ни одна автомашина. Пушистая кошка с черными и белыми пятнами на спине уютно устроилась на капоте большого джипа. Видимо, она была такая сытая и ленивая, что не обращала внимания на голубя, который не спеша переходил дорогу перед самым ее носом.

Дом ни о чем мне не говорил. Он был не новый и в то же время в какой-то степени модернистский. Не мой стиль. Я могла себе представить, что в этом районе жили одни только люди искусства. Об этом говорили даже палисадники с многочисленными глиняными горшками и скульптурами из гранита.

Прежде чем что-либо предпринять, я порылась в бардачке «ауди». Моя мать всегда отличалась тягой к повышенным мерам предосторожности. Может быть, она припрятала где-нибудь денежную купюру, чтобы не оказаться совсем без денег в случае крайней необходимости.

Я нашла несколько квитанций с заправки, маленький карманный фонарик, записную книжку (чтобы не пропала ни одна внезапная мысль), шариковую ручку, плитку мюслей, упаковку бумажных носовых платков, тюбик губной помады и три монеты достоинством в одно евро, и больше ничего.

Я разочарованно захлопнула крышку бардачка. Неужели я настолько ошиблась относительно своей матери? Возможно, у меня возникали трудности в общении с ней не из-за нее, а из-за моих собственных предрассудков?

Часы показывали половину шестого. Уже начинало смеркаться. Тем не менее у меня возникло неприятное чувство, словно меня выставили на всеобщее обозрение. Я решила опустить солнцезащитный козырек, чтобы быть лучше защищенной на тот случай, если Рубен Хельмбах надумает выглянуть из окна. И тут я обнаружила банкноту в двадцать евро. Моя мать подсунула ее под зеркало.

Мое настроение сразу улучшилось. Теперь я уже

Они решили пойти в греческий ресторанчик. Берт наслаждался вкусной едой, уютной атмосферой и присутствием своих друзей. Они были такого же возраста, как он и Марго, и поженились в том же самом году. За это время их семейная жизнь обогатилась опытом двух коротких измен с его стороны, многолетней аферой с ее стороны и продолжавшимся до сих пор курсом семейной психотерапии. Что Берт ценил в них больше всего, так это их толерантность. И их способность возмущаться по поводу недостатков и бесхозяйственности. Они казались ему полными жизни, когда вот так сидели за столом, ели и разговаривали, смеялись и слушали, и были гораздо более живыми, чем большинство людей, которых он знал.

Марго была в прекрасном настроении и полностью раскованна. Она хорошо подготовилась к вечеру: принарядилась и тщательно привела себя в порядок. У нее на щеках играл румянец. Она выглядела привлекательной и моложавой. Время от времени она слегка прижималась к нему, пожимала ему руку и улыбалась. Почему так не могло быть всегда?

Берт надеялся, что какой-нибудь срочный звонок не испортит этот прекрасный вечер. Он положил мобильник во внутренний карман пиджака, чтобы тот не лежал на виду у остальных. Сегодня вечером он не желал ничего слышать о преступлениях. Сегодня вечером он хотел оставаться частным лицом.

Ильке бил жуткий озноб. Ее зубы стучали. Она не раздевалась, на ней все еще были шерстяные брюки и толстый свитер, и вдобавок ко всему она закуталась в одеяло. Когда же она наконец перестанет мерзнуть?

Она чувствовала страшную слабость во всем теле и едва держалась на ногах. Каждый поход в туалет требовал напряжения всех ее сил, холодный пот ручьем стекал у нее по спине. Вдобавок ко всем бедам у нее начался сильный понос. Видимо, от голода у нее не прекращались сильные желудочные колики.

Где же Рубен? Почему он не приносил ей еды?

В ее воспаленном мозгу возникали страшные картины. Рубен без сознания в кювете. Рубен в коме. Или мертвый. Она скорчилась на кровати. Боялась, что снова уснет и ей приснятся кошмары.

Она пришла к страшному выводу. Не мысль о том, что с Рубеном могло что-то случиться, заставила ее содрогнуться, а осознание того, что без него она обречена в этом подвале.

После второго интервью Рубен сложил свои вещи в дорожную сумку и оставил Юдит короткое письмо, которое она найдет на следующее утро. С каждой минутой его охватывало все большее беспокойство. Лишь одна мысль не давала ему покоя: как там Ильке?

Как он мог так поступить с ней? Оставил ее без еды. Уехал, не сказав ей ни слова. Так скверно никто не обращается даже со своей собакой. Он почувствовал отвращение к самому себе.

Но прежде чем уехать, надо было забрать из студии иллюстрации для книги. Он обещал передать их в издательство, которое собиралось выпустить эту книгу в ближайшее время, а он намеревался еще немного поработать над ними.

Когда он шел через сад, ему показалось, что у живой изгороди мелькнула какая-то тень. Он остановился, прищурился и всмотрелся в темноту. Никого. Он покачал головой. Что происходит с ним? Ему уже начинает мерещиться черт-те что.

У меня чуть сердце не выпрыгнуло из груди. Он чуть было не обнаружил меня. Я едва успела пригнуться. А что теперь? Что я должна была делать? Тайно проникнуть в его дом? Обыскать все комнаты? В надежде… на что? Найти здесь Ильке? Не было ли это слишком просто? А что, если я все это время шла по ложному следу?

«Серый „мерседес“. Класса люкс. Тонированные стекла. Колпаки – с ума сойти».

Нет. Так много совпадений не бывает случайным.

Я могла заговорить с Рубеном Хельмбахом, выдав себя за его поклонницу. Могла вести себя назойливо. Не позволить ему быстро отделаться от меня. Но что это даст? В лучшем случае он предложит мне стакан апельсинового сока и потом вежливо выпроводит, в худшем случае вызовет полицию, чтобы она выдворила меня из его дома.

Дрожа от холода, я прижималась к углу соседнего дома, прячась за живой изгородью из туи, и страстно желала, чтобы хозяев не было дома. Шансы у меня были неплохие, так как нигде в доме не горел свет. Если же они, вопреки всем ожиданиям, все-таки были дома, то я надеялась, что у них нет собаки.

В то время как пыталась прийти к какому-либо конкретному решению, я услышала какой-то шорох. Я выглянула из-за изгороди и испугалась. Рубен Хельмбах находился в каких-нибудь пяти метрах от меня и смотрел прямо в мою сторону. Но возможно, это мне только показалось. Под мышкой он держал большую папку, в которой при каждом шаге что-то тихо позвякивало.

Чтобы попасть к себе в дом, он должен был пройти почти рядом со мной. Боже праведный! Почему я отважилась так близко подойти к его дому? Я стала осторожно отступать назад.

Под моей левой ногой хрустнула сухая ветка.

Я замерла. Затаила дыхание. И закрыла глаза. Как раньше в детстве, во время игры в прятки, когда боялась, что меня вот-вот найдут.

– Что за…

Он грубо схватил меня за плечо. Я открыла глаза и увидела прямо перед собой его лицо.

Майк сидел в поезде и ехал назад домой в Брёль. Он был разочарован и рассержен. Хартмут Шацер о чем только не говорил, травил анекдоты, занимался болтовней и так важничал, словно на него были направлены объективы десятка телекамер. Но он не выболтал абсолютно ничего существенного.

В оконном стекле Майк увидел свое отражение, а позади него пейзаж, который так быстро возникал из темноты и снова исчезал, что он не успевал рассмотреть детали. И вдруг его охватила такая печаль и он так сильно затосковал по Ильке, что у него даже перехватило дыхание.

Он громко высморкался. Потом решительно поднял голову, решив противостоять печали лицом к лицу. Пока сохраняется хоть искорка надежды, он не позволит сложившимся обстоятельствам лишить себя мужества и не опустит руки.

Ильке сидела съежившись на кровати. Она страшно боялась уснуть навсегда. Где-то глубоко в мозгу у нее мелькнула мысль, что этот страх был совершенно абсурдным, однако она тут же уступила место новой волне страха.

Майк.

Ее глаза наполнились слезами. Она не могла с ними бороться. Неужели сначала должно было случиться что-то страшное, чтобы она наконец поняла, как много он для нее значил?

– Если я когда-нибудь выберусь отсюда, – прошептала она, – то…

Конец предложения потонул в рыданиях. Она натянула одеяло на голову и начала молиться.

– Почему ты следила за мной?

Он втолкнул меня в дом, захлопнул входную дверь на террасе и силой усадил меня в одно из кресел. Он грозно возвышался надо мной. Если он хотел меня запугать, то это ему удалось.

– Мне… нравятся твои картины, – пролепетала я и умолкла.

– Твою сумочку. – Он протянул руку.

Я отстегнула борсетку от пояса и протянула ему. Пока он ее обыскивал, я хорошенько рассмотрела его самого. При других обстоятельствах он был бы мне, возможно, даже симпатичен. Но возможно, что и нет. Ярость в его глазах свидетельствовала о том, что от него можно было ждать всяких неожиданностей.

Он вытащил из сумочки ключи от машины и мое удостоверение личности.

– Брёль, – громко прочитал он и посмотрел на меня. – Что тебе от меня надо?

Не имело смысла просить у него автограф. Теперь он знал, что я жила в Брёле. Связь с Ильке была очевидной.

– Я ищу свою подругу, – честно призналась я.

Он кивнул:

– Где стоит твоя машина?

Я объяснила ему, где припарковалась. Внезапно мне стало ужасно холодно.

Дома Ютты не было. Она не оставила никакой записки и не позвонила ему по пути. Майк не мог найти этому никакого разумного объяснения. Он заглянул в ее комнату. Ее мобильник торчал в зарядном устройстве. Видимо, она забыла его.

Мерли вернется домой со своей встречи активистов общества защиты животных только глубокой ночью. Если вообще вернется. Иногда она оставалась ночевать у Клаудио. В последнее время отношения между ними наладились.

Кошки требовательно терлись о его ноги. Майк насыпал им свежего корма. Потом намазал себе бутерброд. В квартире царила такая тишина, что он мог отчетливо слышать, как кошки и он сам глотали пищу. Майк оставил бутерброд на столе и поспешил в свою комнату.

Он остановился перед картиной, которую Ильке нарисовала для него на стене. Крестьянский дом и поле подсолнухов. На этой картине она изобразила его мечту о будущей совместной жизни с ней. Мечтала ли она сама тоже об этом? Он не успел спросить ее.

Он вставил диск в проигрыватель, лег на кровать и положил свой мобильник рядом с подушкой. Он решил, что немножко передохнет, но ему ни в коем случае нельзя засыпать. Надо было многое обсудить. Он обязательно дождется прихода Ютты.

Девушка сидела за рулем. Так ему было легче контролировать ее. На пути к его «мерседесу» она вела себя спокойно, не капризничала, не сопротивлялась, когда он предложил ей сесть за руль, и вела машину вполне сносно. Постепенно он снова взял себя в руки.

Для него все случившееся было как удар в солнечное сплетение. Он должен был быстро все осмыслить и немедленно принять решение. Он видел только одну возможность – взять ее с собой. Все остальное было бы полным безумием. Хотя то, что он сейчас делал, было тоже похоже на безумие.

Прежде чем отправиться в путь, он запер ее в ванной, уложил в чемодан и в дорожную сумку свои вещи, поставил ее «ауди» в гараж и запер ворота. Она спокойно ждала его возвращения и задала ему всего лишь один вопрос:

– Ты сейчас отвезешь меня к Ильке?

Рубен не ответил на ее вопрос. Он вообще не хотел с ней разговаривать. Как только он узнал бы что-то из ее личной жизни, она получила бы власть над ним. Он не хотел входить в ее положение и не собирался ее жалеть. Собственно говоря, он хотел лишь избавиться от нее. Только пока еще не знал как.

Ильке медленно встала. Медленно подошла к шкафу и поискала, что бы ей такое надеть. Так же медленно прошла в ванную комнату и включила воду.

Каждый шаг невыносимой болью отдавался во всем теле. Ее горло горело так, словно она проглотила целую горсть жгучего перца.

Она добрела до кровати и с огромным трудом приподняла матрас. Достала ножницы и осмотрелась. На окнах были решетки. Даже если бы ей удалось поднять жалюзи, она бы оказалась перед новой неразрешимой проблемой.

Ее взгляд упал на входную дверь. Именно там был ее единственный шанс на спасение. Она начала осторожно копаться в замке. Но ножницы оказались слишком большими для миниатюрного замка. Тогда она попыталась засунуть их между дверью и рамой. Однако результатом этого было всего лишь несколько царапин на прочной стали. Очевидно, что эту бронированную дверь можно открыть, только взорвав ее.

Для чего еще можно было использовать ножницы? Ильке снова засунула их под матрас. Вероятно, они не годились даже на то, чтобы покончить с собой. Совсем обессилев, она, шатаясь, дошла до ванной, разделась и опустилась в горячую воду.

А если утопиться?

Будет ли такая смерть мучительной?

Майк решил пробежать один круг трусцой. Он уже так давно не делал этого, что сомневался, выдержит ли дольше чем пятнадцать минут бега. Однако через некоторое время он заметил, что бег дается ему легко. Как будто все это время именно бега не хватало его телу.

Он бежал по пустынным улицам городка. В большинстве окон голубоватым светом мерцали экраны телевизоров. Перед ними сидели люди и смотрели какой-нибудь фильм или какую-либо развлекательную чушь. Как будто с момента исчезновения Ильке ничего не изменилось и жизнь не перевернулась с ног на голову.

Майк бежал все дальше и дальше. Он почувствовал, что уже весь взмок от пота. Он ощущал каждую отдельную мышцу в своем теле. Он был готов все время бежать так, не останавливаясь ни на мгновение. До самого края земли. Что ему еще оставалось делать здесь, если Ильке не было рядом с ним?

* * *

Он почти не разговаривал со мной. Не сказал мне, куда мы ехали. Всего лишь два раза распорядился поменять автобан на развилках.

Было далеко за полночь. На дороге почти не видно машин. Я задалась вопросом, что собирался Рубен делать со мной. Я была для него лишь обузой. Он избавится от этой обузы при первом удобном случае.

Он не разрешал мне снизить скорость.

Я ясно отдавала себе отчет в том, что делаю, и была сосредоточена. Мысленно я проигрывала различные варианты. Он насильно удерживает Ильке, это было ясно как день. Но действительно ли он вез меня к ней? Будет ли удержать меня там вместе с Ильке?

«Ты для него обуза, – прозвучало у меня в голове. – Обуза. Обуза».

Но почему он едет со мной столько часов по безлюдной местности? Только для того, чтобы где-нибудь убить меня? Чтобы запутать следы?

Возможно, мы ехали совсем не к Ильке. Возможно, ее уже давно нет в живых.

Я прибавила газу.

– Не так быстро, – ледяным тоном сказал он.

Его голос нагонял на меня животный страх.

Глава 25

Рубен заставил девушку выйти из машины через дверь со стороны пассажирского сиденья. Он крепко держал ее за руку. Кто знает, что у нее на уме. Во время всей поездки он размышлял, что с ней делать, но так и не пришел ни к какому конкретному заключению. Просто решил сначала взять ее с собой, это казалось ему меньшим злом. Тем самым он выигрывал время. Для того чтобы разработать детальный план дальнейших действий, ему нужна ясная голова.

Рубен открыл входную дверь, втолкнул девушку внутрь, не отпуская ее руки, и снова захлопнул за собой дверь. Он не видел никакой другой возможности. Он должен был отвести ее вниз в подвал.

Во всех комнатах в подвальном помещении горел свет. Все двери были распахнуты настежь. Ильке нигде не было видно.

Ванна оказалась до краев наполнена водой. Рубен почувствовал, как у него замерло сердце. Когда он не обнаружил Ильке в ванне, у него от облегчения подкосились ноги.

Всего лишь какая-то одна секунда слабости, но девушка успела вырваться. Она выбежала в коридор, быстро осмотрелась, пытаясь сориентироваться, и вдруг остановилась как вкопанная. Широко открытыми глазами она смотрела в сторону спальни.

Сделав три быстрых шага, Рубен оказался рядом с ней. Но вместо того, чтобы схватить ее за руку, он тоже уставился в сторону спальни. В дверях стояла Ильке. Она была одета во все черное, а ее волосы… ее волосы…

Ее лицо было белым как мел. Под глазами залегли темные тени. А волосы…

В этой девушке была скрыта та Ильке, которую он любил. Но он никак не мог ее разглядеть.

Подскочив к Ильке, он размахнулся и ударил ее в лицо.

Ильке не защищалась. Она даже не вскрикнула, лишь беззвучно опустилась на пол.

– Нет! – Я вцепилась в него обеими руками. – Она больна!

Он отшвырнул меня от себя, запустил пятерню себе в волосы и попятился к входной двери. Все это он проделал, ни на мгновение не выпуская Ильке из виду. На его лице лежало выражение отвращения.

Дверь захлопнулась. Мы остались одни.

Я склонилась над Ильке и нежно погладила ее по лбу. Ее лоб пылал.

– Ютта, – прошептала она. – Тебе не следовало приходить сюда.

– Не могла же я оставить тебя одну, – тихо сказала я и попыталась улыбнуться, но улыбка не получилась. Я осторожно помогла ей встать и бережно отвела к кровати.

Она испуганно затрясла головой:

– Я не хочу спать.

– Тебе и не надо спать. Просто приляг на минутку.

Ее нижняя губа была разбита и кровоточила. Я хотела пойти в ванную, чтобы принести влажную губку или платок.

Но Ильке вцепилась в меня с выражением панического страха в глазах:

– Не оставляй меня одну, Ютта!

Я прикрыла Ильке одеялом, присела на корточки около кровати и погладила ее по щеке. Без чудесных длинных волос ее лицо показалось мне каким-то голым.

– Что он сделал с тобой, Ильке?

– Он мой брат. – Ей не хватало воздуха. Ее дыхание стало прерывистым.

– Я знаю.

– Мы раньше… мы были друг в друга…

Разве я не подозревала именно это? Разве не это смутно почувствовала, когда увидела картины Рубена Хельмбаха? Ведь существовало только одно-единственное рациональное объяснение тому, что на своих картинах он всем девушкам придавал лицо Ильке. Это было чудовищно.

– И за это он тебя теперь ненавидит?

Она осторожно покачала головой:

– Нет, просто он сейчас понял, что окончательно потерял меня.

Это было не менее ужасно.

– Мы должны выбраться отсюда, – сказала я и огляделась.

– Никаких шансов. – Ильке прикоснулась пальцем к нижней губе, и ее лицо исказила гримаса боли. – На окнах решетки, входная дверь из стали, а единственный инструмент, который у нас есть, это обычные ножницы.

– Ножницы можно использовать как оружие, – заметила я. – Где ты их спрятала?

– Под матрасом.

Ее веки слипались. Ильке с трудом снова открыла глаза, продолжая отчаянно бороться со сном.

– Но Рубен знает, что они у нас есть. Они нам не помогут.

Ее голова медленно склонилась набок.

– Ильке! – Я легонько потрясла ее за плечо. – Не засыпай! Нам надо подумать, что мы можем сделать.

Она с трудом приподнялась, откинулась назад и оперлась спиной о стену.

– Эта квартира в подвале – настоящая тюрьма, Ютта. Кругом звукоизоляция, окна из армированного стекла. Он обо всем подумал.

– Но он не подумал о том, что теперь нас стало двое, – заметила я. – Это не было предусмотрено в его плане. И это наш шанс. Мы должны захватить его врасплох.

Ильке посмотрела на меня. Ее глаза лихорадочно блестели. Сил у нее оставалось совсем немного.

– У тебя есть что-нибудь пожевать? – спросила она.

– Только несколько ментоловых леденцов. – Я вытащила из кармана брюк раздавленную упаковку и протянула ей. Ильке засунула в рот одну пастилку и с наслаждением стала сосать ее.

– Как дела у Майка? – Она со страхом ждала ответа.

– Он ужасно беспокоится о тебе.

– Он, наверное, подумал, что я…

Я покачала головой:

– Он ни минуты не сомневался в том, что тебя похитили.

На ее лице появилась слабая улыбка. Она схватилась за волосы.

– К этому он привыкнет, – сказала я.

Ее глаза закатились от усталости. Мне не следовало больше беспокоить ее. Ей нужны силы. Для чего бы то ни было.

Рубен стоял в своей студии и рассматривал картины, расставленные вдоль стен. Они все были теперь неправильными. Девушка, которую он рисовал снова и снова, умерла.

Картина, на которой Ильке была в красном платье. Это уже далекое прошлое. Неужели он написал ее совсем недавно? А вот это. Наброски к портрету. Голые плечи Ильке. Узкое, бледное лицо. И ее волосы. Чудесные длинные волосы. Все закончилось. Это

Рубен схватил нож и нанес удар. С картины посыпалась краска. Он искромсал лицо Ильке. Потом изрезал красное платье. Располосовал его от горла до нижней каймы. Разорвал в клочки тело Ильке. Вид ее белых босых ног чуть не лишил его разума.

Он стал уничтожать одно полотно за другим. Шагал по клочкам холста и сломанным рамкам. Поскользнулся. Упал на пол. Снова встал. Соленый пот заливал ему глаза, жег как огонь.

В то время как неистовствовал, он одновременно как бы наблюдал за собой со стороны. Какой-то участок в его мозгу оставался ясным. И холодным. Сохранял накопившуюся в нем ярость. Не давал ему обессилеть в этом безумстве. Что-то подсказывало ему, что эта ярость ему еще понадобится.

Я почти не сомкнула глаз. Прилегла рядом с Ильке и оберегала ее сон. Она беспокойно ворочалась с боку на бок, постоянно просыпалась в панике. Всякий раз я снова и снова напоминала ей, что теперь она не одна. И всякий раз Ильке облегченно вздыхала.

Время от времени я начинала дремать, но это обычно продолжалось лишь несколько минут. Я не решалась поддаться усталости. Возможно, Рубен только этого и ждал. Тогда бы он легко расправился с нами. Одна больная и слабая, другая заспанная, я не собиралась до такой степени облегчать ему работу.

Я размышляла, не давая себе заснуть. Ближе к утру приняла решение и разбудила Ильке.

Ей не стало лучше, скорее даже хуже. Рубен здорово отделал ее. Нижняя губа распухла, левая бровь рассечена и покрылась кровавой коркой. Глаза, казалось, запали еще глубже в глазницах. Волосы на висках были мокрыми от пота.

– Привет, – сказала Ильке и попыталась улыбнуться. Ее голос был таким хриплым, что я с трудом ее понимала.

Я принесла из кухни чай, помогла ей сесть и поднесла чашку к ее губам, так как у нее слишком сильно дрожали руки. Она пила медленными глотками и смотрела на меня поверх края чашки.

– Давай поговорим, – предложила я. – К сожалению, никто не знает, что мы здесь. Мы можем полагаться только на самих себя.

– Хорошо, – прохрипела Ильке. При этом она едва могла ровно сидеть.

Майк поставил будильник на шесть часов утра. Они не должны были терять время. Уже четверо суток Ильке находилась во власти похитителя. Немыслимо долгий срок.

Постель Ютты осталась нетронутой. Впрочем, как и постель Мерли.

Майк принял душ и попытался позавтракать, однако кусок не лез ему в горло. Ютта забыла свой мобильник дома. С ней такое часто случалось, когда она ставила его на зарядку. Но ведь кругом было полно телефонов. Почему она не позвонила?

После второй чашки кофе Майк был уверен, что с ней тоже что-то случилось. Он набрал номер мобильника Мерли.

– Да?

Ее голос звучал сонно, однако она сразу проснулась, когда он объяснил ей причину своего столь раннего звонка.

– Через десять минут буду у тебя, – сказала она.

В действительности ей понадобилось менее восьми минут. Она взбежала по лестнице и первым делом выпила залпом чашку эспрессо, которое он успел для нее приготовить.

– Так. Теперь мои маленькие серые клеточки опять функционируют. Давай выкладывай.

Майк подробно рассказал о своей поездке в Глогау.

– И ни одного звонка от нее, никакой записки, ничего. Это на нее совсем не похоже, – закончил он свой рассказ.

Мерли озабоченно покачала головой.

– Абсолютно ничего.

Она нагнулась к кошкам, которые громким мяуканьем пытались привлечь ее внимание.

– Ее машины тоже нигде не видно, – сказал Майк. – Вчера вечером я совершал пробежку и нигде ее не обнаружил.

Мерли встревоженно посмотрела на него:

– Ты думаешь, она решила действовать на свой страх и риск?

– Дерьмо! – Майк изо всей силы грохнул кулаком по стене. Кошки в панике бросились вон из кухни. – Разве недостаточно того, что пропала Ильке?

Берт повесил пальто в шкаф и принес себе первый за сегодняшнее утро стаканчик кофе. Теперь он сидел за столом и разбирал бумаги по делу Ильке Хельмбах.

Публикация ее фотографии, как и ожидалось, вызвала целую волну откликов. Некий медиум из Голландии уверял, что видел Ильке на том свете. Пенсионер из Нидерштетта утверждал, что Ильке украла у него велосипед. Барменша из Райхенбада узнала в Ильке свою давно пропавшую племянницу. Комиссару потребовалось много времени, чтобы отделить абсурдные заявления от тех, которые были достойны внимания.

Берт еще раз обобщил свои размышления. Он уже несколько дней занимался поисками пропавшей девушки. Она не относилась к тому типу людей, которые кончают жизнь самоубийством. Несчастный случай тоже можно было исключить. В обоих случаях уже давно обнаружили бы ее труп.

Образ скитающейся молодой женщины, находящейся в состоянии смятения, тоже мало ей подходил. В таком состоянии она тем более уже давно бросилась бы в глаза. Людям, находящимся в состоянии помешательства, никогда не удавалось скрываться долгое время.

Точно так же совершенно невероятным он считал предположение, что Ильке могла уйти в подполье, чтобы начать новую жизнь или чтобы просто поразвлечься. Она производила на него впечатление серьезной молодой женщины с чувством собственного достоинства, которая ясно мыслила и могла четко выражать свои мысли.

Оставались две возможности: ее могли убить или похитить. Тот факт, что ее труп еще не нашли, не означал, что она не стала жертвой убийцы. В пользу версии похищения говорила в первую очередь та непоколебимая уверенность, с которой в нее верили друзья Ильке.

Комиссар всегда очень серьезно относился к страхам и опасениям людей, с которыми сталкивался при расследовании уголовных дел. Очень часто они указывали ему правильный путь. Майк, Ютта и Мерли хорошо знали Ильке. Они общались с ней в разных жизненных ситуациях и знали, как она ведет себя в тех или иных обстоятельствах.

Имелась информация, что на улице, где жила Ильке, несколько раз парковался незнакомый автомобиль. Его там видели, по крайней мере, два раза. Один раз на него обратила внимание соседка, и один раз его видел Лео, двоюродный брат Ильке.

А теперь что касается журнала, который ему принесли молодые люди. Он не мог просто так отмахнуться от того вывода, к которому пришла Ютта. И статья была написана в том же духе. Рубен Хельмбах снова и снова рисовал женщину, которой был одержим. И эта женщина очень похожа на Ильке.

Комиссар откинулся на спинку кресла и невидящим взглядом уставился в окно. Но скажите, ради всего святого, почему у великой любви Рубена Хельмбаха было лицо его сестры?

То, что во всех своих картинах он пытался изобразить,

И даже если это действительно было так, то почему эта девушка выглядела как его сестра, с которой он уже несколько лет не поддерживал отношений.

Берт беспокойно ходил по кабинету из угла в угол. Он слишком рано отпустил Рубена Хельмбаха. На каком основании? Был ли он ослеплен его искусством, его успехом?

Комиссар решительно направился к письменному столу. Сначала, как и намеревался, он позвонит Ютте. После разговора с ней он еще раз займется Рубеном Хельмбахом.

С самого раннего утра Имке уже сидела за письменным столом. Она плохо спала ночью и около пяти утра поняла, что больше не заснет. Когда она не сомкнув глаз лежала в кровати, ей в голову начинала лезть всякая чушь. Тогда ей нужно было почувствовать тепло лежащего рядом Тило или, если он ночевал в городе, она должна была встать, чтобы не свихнуться от своих мыслей.

Когда зазвонил телефон, Имке как раз была занята сочинением важной сцены для своего нового романа. Она неохотно сняла трубку.

– Это я, Мерли.

Сердце Имке учащенно забилось.

– Доброе утро, Мерли.

– Как вы поживаете?

Как она поживает? В голове Имке зазвучал тревожный набат.

– Что случилось, Мерли?

– Я… я хотела только спросить, не у вас ли Ютта.

Этот вопрос поразил Имке в самое сердце. Ей показалось, что ее желудок сжался, превратившись в ноющий крохотный комочек. Ее даже затошнило от страха.

– Ты хочешь сказать, что вы не знаете, где она?

Имке услышала, как Мерли тихонько вздохнула. Почему она не отвечает?

– Вчера она приезжала ко мне, чтобы взять на время мою машину. Она не сказала мне, для чего она ей понадобилась. О боже! У Ютты неприятности?

– Сегодня ночью она не пришла домой.

Это еще совершенно ничего не значило. Ютта была взрослой. Возможно, она совершенно спонтанно… Имке прервала ход своих мыслей. Нет. Такое поведение совершенно несвойственно ее дочери. Она не могла прогулять где-то ночь, никому не сообщив, где находилась. Особенно теперь, после гибели Каро.

– Мы звоним комиссару, – сказала Мерли. – Я перезвоню вам позже.

Имке выключила компьютер и уставилась на погасший монитор. Ютта. Комиссар.

Все начиналось снова.

Рубен осторожно открыл дверь. У них ножницы. Ему надо быть начеку.

Они сидели на кухне. Ильке с большим трудом держалась прямо. Чтобы не упасть, она обеими руками опиралась о крышку стола. Ее губа распухла. Левая бровь была рассечена.

Он не испытывал к ней ни малейшей жалости. Он имел полное право наказать ее.

Рубен с отвращением посмотрел на ее волосы. Она обезобразила себя, чтобы причинить ему боль. И ей это удалось. С таким же успехом она могла бы воткнуть ему нож в сердце.

– Ножницы. – Он протянул руку.

Девушка встала, прошла в спальню и вытащила из-под матраса ножницы. Она подошла к нему и передала ножницы.

– Ильке срочно нужны лекарства, – сказала девушка. – У нее высокая температура. И ей надо что-нибудь поесть.

Рубен подошел к Ильке и пощупал ее лоб. Это прикосновение пробудило в нем те чувства, побороть которые он был не в силах. Даже вид ее безобразно торчавших во все стороны волос не мог охладить его страсть.

У себя за спиной он успел услышать легкий шорох, заметил мелькнувшую тень и в то же мгновение почувствовал острую боль в затылке и рухнул на пол.

– Ютта пропала.

Голос Майка прозвучал сдавленно. И удивленно. Словно он сам никак не мог поверить в то, что говорил.

– Что вы хотите этим сказать?

При этом комиссар и сам знал ответ. Он был готов надавать себе пощечин. Ведь он знал, что не в правилах Ютты не соблюдать договоренность. Еще вчера он должен был догадаться, что она попала в затруднительное положение.

Майк сообщил ему все, что знал. Берт внимательно слушал, не перебивая его.

– И она даже не намекнула, что собиралась предпринять?

– Я предполагаю, она взяла у своей матери машину, чтобы поехать в Тогштадт, – растерянно сказал Майк.

– В Тогштадт? О, черт побери!

– У нас возникло такое чувство, что исчезновение Ильке связано с какой-то семейной тайной.

– Семейная тайна? О чем вы говорите?

– Видимо, между братом и сестрой что-то произошло. Ведь никто не будет необдуманно рвать отношения с родным братом. Во всяком случае, Ильке никогда бы так не поступила, – добавил Майк. – Когда в один день теряешь отца, а в сущности, и мать, разве не будешь еще больше привязан к брату?

Вот она, болевая точка. Именно в нее должен был бить Берт во время своей беседы с Рубеном Хельмбахом.

– И об этом Ютта собиралась поговорить с братом Ильке?

– Вероятно. Мы сами точно не знаем.

– А теперь послушайте меня внимательно, Майк. Вы и Мерли больше ни во что не вмешиваетесь. Вы меня поняли?

– Да, но…

– Никаких но! Вы больше не лезете в мои дела. Это понятно?

– Да.

– Оставайтесь у телефона. – Голос комиссара звучал уже более миролюбиво. – Возможно, у меня будут еще вопросы к вам.

Майк пообещал. Комиссар надеялся, что на этот раз оба сдержат слово.

* * *

Ильке обхватила меня рукой за шею. Я почти волоком вытащила ее из подвала. Лестница состояла всего лишь из десяти ступенек, но они показались мне совершенно непреодолимыми.

– Ильке! Пошли! Ты справишься!

Она дышала тяжело. Надеюсь, у нее не было воспаления легких. В этом случае любое перенапряжение могло оказаться опасным для жизни.

Входная дверь. Куда она ведет?

Ильке рассказала мне, что местность здесь очень глухая. На каком расстоянии мог находиться ближайший дом? Сможет ли Ильке преодолеть этот путь?

Но нам было не суждено узнать это, так как входная дверь оказалась запертой на ключ. За спиной мы уже слышали шаги Рубена. У него в руках не было ключей, а я не решилась обыскать его. Я затравленно озиралась. Где мы могли спрятаться?

Ильке показала на вторую дверь.

– Кухня, – прохрипела она.

Она собрала последние силы, и мы побежали. Я распахнула дверь кухни. Мы влетели внутрь. Я захлопнула дверь и повернула ключ в замке.

Еще секунда – и было бы поздно. Рубен уже яростно дергал ручку снаружи. Ильке, дрожа от страха, отпрянула. Я взяла стул и спинкой подперла дверную ручку. После этого внимательно осмотрела кухню. Нигде не видно второго входа,

Имке не могла усидеть дома. Она схватила сумочку, положила на кухонный стол записку для Тило и села в машину Ютты, чтобы поехать в Брёль. «Рено» дребезжал везде и всюду, отопление не работало, а ветровое стекло треснуло от попадания камня. В любой момент оно могло рассыпаться на мелкие кусочки.

Имке дала себе слово, что подарит Ютте новую машину. Даже если та будет отказываться. Неужели она действительно привязана к этому проржавевшему железному ящику?

В салоне повсюду валялась всякая всячина. Шарф, книга, пачка ментоловых леденцов, гигиеническая помада, фантики от конфет, использованные бумажные носовые платки. Эта машина была мусорным ведром на колесах. Приборная доска была покрыта толстым слоем серой пыли.

И тем не менее. Имке проглотила слезы, застрявшие в горле. Как же сильно она ощущала здесь присутствие своей любимой дочери. Она едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.

Когда Майк открыл ей дверь, она бросилась ему на шею. Хотя твердо решила, что будет держать себя в руках.

– Я хочу ждать вместе с вами, – всхлипнув, сказала она. – Дома просто сойду с ума от страха.

Глава 26

Они забаррикадировались в кухне. Но он доберется до них и там. У них нет никаких шансов. Как глупо было с их стороны сердить его.

От девушки Рубен ничего другого и не ожидал. Но его глубоко задело то, как легко Ильке переметнулась на другую сторону. Собственно говоря, она сделала это еще тогда, три года тому назад. Однако он понял это только сейчас.

Сейчас он также осознал, что мечта всей его жизни разбилась. Долгие годы составления плана, надежды и ожидания – все оказалось напрасным.

И в этом виновата тетя Мари. Это она натравила на него Ильке. И психотерапевт тоже виновата в этом. Она наверняка поддержала Ильке в ее глупом убеждении, что их любовь была страшным грехом. И этот Майк тоже виноват. Виноват больше всех, именно он вскружил Ильке голову.

Рубен направился в сарай, чтобы найти подходящий инструмент. Сначала он взломает дверь кухни и накажет девушку и Ильке. Потом он сядет в «мерседес» и уедет отсюда, чтобы наказать всех тех, кто отобрал у него Ильке.

* * *

Я стояла у окна и видела, как он вышел в сад. Нам надо было выбираться отсюда. Я тихонько приоткрыла дверь.

Входная дверь оказалась открыта, но не имело никакого смысла выбегать на улицу. Ильке была слишком слаба. Она не в состоянии бежать достаточно быстро. Кроме того, она пылала от высокой температуры. Без куртки она могла получить смертельно опасное осложнение. Да и Рубен сразу бросится за нами в погоню. Деревья и кусты стояли еще совсем голые. Мы бы все равно не смогли нигде спрятаться. Оставался только дом. Рубен будет искать нас сначала снаружи. Очевидно, только некоторое время спустя он поймет, что мы могли остаться в доме.

А что потом? Так далеко я пока не могла загадывать.

– Куда? – спросила я Ильке.

– Наверх. – Она могла только шептать. Ее нужно было срочно показать врачу и уложить в постель.

Я поддерживала Ильке с левой стороны. Правой рукой она сама цеплялась за перила лестницы. Она тяжело дышала и жадно хватала ртом воздух, но ступенька за ступенькой продолжала медленно подниматься вверх.

Наконец мы добрались до самого верха. Я открыла дверь.

– В его студию, – сказала Ильке.

Здесь царил настоящий хаос. Все картины были изрезаны и валялись на полу. Из раздавленных тюбиков вытекла краска. Стены испачканы. В воздухе сильный запах скипидара.

Ильке прикрыла рот рукой. Она дрожала всем телом.

– Вот! – Она показала на картину, валявшуюся перед ними на полу.

Рубен не только уничтожил все свои картины. Он сделал нечто ужасное. На последней картине он изрезал ее лицо, выколол глаза, разорвал рот.

Что он сделает с ней, если найдет ее здесь?

Рядом с ней в полном оцепенении стояла Ютта. Видимо, у нее мелькнула такая же мысль. Ютта пришла в себя, только когда внизу хлопнула входная дверь.

Ильке показала на дверцу большого встроенного шкафа, и Ютта осторожно открыла ее. В шкафу висели только два белых халата, которые были перепачканы краской. Они забрались в шкаф и прикрыли за собой дверцу.

Комиссар Мельциг проинформировал по телефону своих коллег в Тогштадте. Они немедленно выехали к дому Рубена Хельмбаха и допросили Юдит Кранц, которая в это утро была занята канцелярской работой. Сначала она упорно не хотела называть им второй адрес художника. Однако после того, как полицейские обнаружили в гараже чужую «ауди», ее сопротивление было сломлено.

В качестве следующего шага Берт связался с полицейским управлением округа Вальштадт, где у Рубена Хельмбаха, по всей видимости, имелась вилла. Эта информация потрясла комиссара.

Во время их первой беседы Юдит Кранц говорила о неком спокойном месте для работы. Он должен был расспросить ее об этом месте. В этом случае он заблаговременно узнал бы, что Рубен Хельмбах на самом деле постоянно живет в своем новом доме.

Берт позвонил своему старому другу Дитеру Кортесу, у которого была летная школа на окраине Брёля и который числился у него в должниках. Раз уж наделал ошибок, теперь Берт хотел, по крайней мере, сделать все, чтобы предотвратить самое худшее.

Сначала Рубен искал их на улице. Но быстро понял, что они, скорее всего, остались в доме. Обзор был отличным, однако он не заметил, чтобы среди голых кустов мелькали две женские фигуры в приметной одежде.

Они, видимо, решили поиграть с ним в кошки-мышки.

Рубен пренебрежительно скривил рот. Пусть так оно и будет. Он им сейчас покажет, кто здесь кошка.

Он тщательно обыскал каждую комнату. Заглянул за все занавески. Они в ловушке. Он найдет их – это только вопрос времени.

И в то время, пока он искал их, в нем нарастала ярость. Такая огромная и страшная ярость, какую он не испытывал еще никогда в жизни.

Лоб Ильке был мокрым от пота. Ей не хватало воздуха, и она уже начинала терять сознание. В шкафу было темно хоть глаз выколи и царила мертвая тишина. Мы напряженно прислушивались, однако до нас не доносилось ни одного звука.

За все время мы не обменялись ни одним словом. Мы даже боялись шептаться. Это было просто невыносимо, не знать, что происходит снаружи.

Возможно, Рубен уже давно стоял перед шкафом и нас разделяла одна только тонкая дверца. Возможно, он наслаждался нашим страхом.

В этот момент дверца начала медленно открываться.

Они стояли, тесно прижавшись друг к другу, и щурились, их глаза не могли быстро привыкнуть к яркому свету. У Рубена чуть было не возникло желание запечатлеть их страх на холсте.

Первой взяла себя в руки девушка. Она вышла из шкафа и подала руку Ильке. Ильке пошатнулась, она нетвердо держалась на ногах. У нее был вид как у привидения.

Теперь Рубен знал, что ему следует сделать. Он уберет девушку, а потом напишет портрет Ильке.

Он нарисует ее такой, какой она была сейчас.

Дрожавшей от страха. Перепуганной до смерти. И совершенно чужой.

И с помощью этой последней картины сможет наконец полностью освободиться.

От любви, которая оказалась слишком большой для этого маленького, тесного мирка.

Он нагнулся в поисках тюбиков с краской, отыскал свою палитру и поправил мольберт. Девушки стояли, оцепенев от страха, и удивленными глазами смотрели на него. От него не укрылось, что они начали осторожно отступать назад к двери. Пусть только попробуют. У них не было ни малейшего шанса. Они как мыши. Он всегда отыщет их, где бы они ни спрятались.

Он сошел с ума. Копался в хламе, который был разбросан по полу. И все время поглядывал на меня. Он решил избавиться от обузы. Казалось, что он лишь раздумывал, как это лучше сделать.

Я вспомнила.

Страх, который сковывал меня сейчас, был почти таким же, как тогда, прошлым летом. Только теперь меня поймали в доме, а не на улице. У меня не было шансов спастись. Тем более вместе с Ильке, которая едва могла стоять на ногах.

Рубен поднял с пола нож и посмотрел на меня.

Ильке постаралась заслонить меня. Собрав последние силы, она выпрямилась.

Рубен двинулся в нашу сторону. Я попыталась оттолкнуть Ильке, но не смогла. Я услышала, как она тихо заплакала.

– Руб! – прохрипела она.

Он был уже в трех-четырех шагах от нас. Я оттолкнула Ильке в сторону и бросилась на него.

Ильке увидела, как стекло большого окна разлетелось вдребезги. Это было похоже на дождь из бриллиантов.

Ютта сидела скорчившись на полу. У нее на лбу выступила кровь. По ее лицу текли слезы. Ильке с трудом добрела до нее и упала рядом с ней на пол. Осколки стекла впились ей в кожу. Острая боль пронзила ее тело и осталась где-то глубоко внутри.

Она услышала голоса и поняла, что это не игра воображения.

Ютта подняла голову и улыбнулась.

В дверях стоял мужчина в сером пальто и тоже улыбался.

* * *

Комиссар помог девушкам встать. Затем передал их санитарам службы спасения. Машина скорой помощи уже увезла Рубена Хельмбаха в больницу. При падении из окна он тяжело поранился. Его шансы на выживание были минимальны.

Берт вытащил мобильник и набрал номер Имке Тальхайм. Ютте понадобится опытный адвокат. И хороший психолог. Ей придется нелегко, чтобы справиться со всем этим.

Майк так бережно держал руку Ильке, словно она была из стекла и он боялся разбить ее. Он ненавидел больницы. В них пахло смертью.

Только одну ночь, сказал врач. Для наблюдения. Он отослал домой Ютту, Мерли и Имке Тальхайм. А Майку разрешил остаться.

– Любовь – это лучшее лекарство, – сказал врач.

Майк осторожно погладил Ильке по волосам.

– Я отрезала их, – прошептала она.

Он кивнул.

– Плохо?

Он покачал головой. Плохо выглядела ее распухшая губа. Плохо было то, что у нее держалась высокая температура. И что она настолько ослабла, что едва могла поднять голову.

– Они снова отрастут, – сказала она.

Майк заплакал, не стыдясь своих слез.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге