Тайна заснеженного замка

ГЛАВА ПЕРВАЯ. МЕТЕЛЬ

Маленький архивариус. — Холостяцкий вечер. – Особенности трудового воспитания. — Оперное искусство отдельно взятой экономки. — Последний спокойный вечер в пансионе. — Беспокойство о здравии госпожи Дагобер.

-1-

Лестница насчитывала ровно четыреста тридцать две ступени.

Раньше ему не приходилось их считать, поспешая в свой кабинет. Теперь он даже знал, что триста двадцать восьмая и четыреста первая немного выше соседок.

Грюндель остановился на четыреста двадцатой и отер лоб платком. Очень аккуратно, чтобы не выронить спрятанную за пазухой бутыль наливки. Именно ради нее он спускался из башни и плутал вьюжными кварталами, и на нее возлагались большие планы. Но покамест ей требовалось пережить еще несколько часов и лестничный пролет.

Грюндель, старательно дыша через нос, одолел еще двенадцать ступеней и толкнул дверцу, низенькую и широкую, как он сам. Дальше обычно полагается рассказывать, как дверь нехотя подалась и растворилась с таинственным скрипом, но на самом деле Грюндель попросту вошел в свой кабинет.

За окном бесновалась вьюга. Если не зажигать света, казалось, что и крошечный кабинетец завалило снегом. Кругом высились сугробы из книг и бумаг. Меж ними было расчищено две узкие тропинки — одна вела к дверце в архив, а вторая — к такому же заснеженному столу и узкой кровати с ветхим пологом.

Грюндель с величайшей осторожностью поставил заветную бутыль на стол, затопил печурку, уселся в кресло и устремил взгляд за окно. Иногда, впрочем, он с вожделением поглядывал на бутыль.

Мысли в голове возникали неожиданные, и вьюга уносила их. Грюндель думал, например, о том, что улицы нынче пустынны, как никогда, что все попрятались по домам, и за все время его пути из лавки лишь черепаховый котишка вынырнул из какой-то подворотни, подхватил брошенный ему кусочек шпига и немедля был увлечен прочь вьюгой.

Работа в пансионе, думал Грюндель, конечно, спокойная и непыльная — в архиве годами не меняется ничего, только растет стопа с личными делами воспитанниц. Черт побери, мысленно добавил он и очень удивился.

Директор пансиона для благородных девиц, также думал он, не должен быть молод и красив. Он вообще не должен быть мужчиной. Это опасно. Тем более, было уже несколько неприятных инцидентов, связанных с попытками совращения директора.

Вот архивариусом, маленьким толстеньким человечком, быть отлично.

— Черт побери! — снова добавил он, уже вслух, и удивился еще больше.

-2-

Каждый четверг архивариус Грюндель спускался из башни и коротал вечер у камина с господином директором пансиона.

Это были в высшей степени пристойные посиделки. За рюмочкой чего-нибудь крепкого два почтенных холостяка обсуждали текущие новости. Иногда беседа перетекала в философическую плоскость. Странным образом это совпадало с теми днями, когда матушка Грюнделя присылала из деревни фирменную наливку. Порой господин директор пускался во все тяжкие: снимал со стены скрипочку и исполнял пару заунывных и весьма чинных мелодий.

Этот ритуал за последние семь лет ни разу не нарушался и был единственным развлечением в жизни архивариуса. Да, пожалуй, и господина директора тоже. Конечно, его жизнь была насыщена событиями. Министерские проверки, отлов девиц, пробирающихся в кабинет, разоблачение козней поварихи — за всем этим архивариус Грюндель следил с замиранием сердца и легкой завистью. Его жизнь за эти годы потревожило одно-единственное романтическое приключение, которое он держал в тайне от всех; и еще однажды он болел гриппом.

Но меланхолия по-прежнему читалась в красивых чертах господина директора. Оба уже закончили поглощать ужин, принесенный застенчивой рыжей служаночкой, и отдавали должное наливке. Наливка оказалась чудодейственно бодрящей. Произошло даже небывалое: вместо скрипки директор извлек неведомо откуда гитару и исполнил, аккомпанируя на ней, странную песню, где были слова «ванты», «стапеля» и «йохохо».

— Друг мой, — промолвил он, глядя в пламя камина, — а кем вы мечтали быть в детстве?

— Мечтал расследовать загадочные происшествия, — ответил Грюндель.

— А я, — вяло сказал директор, — я хотел быть пиратом.

— А я и сейчас мечтаю расследовать загадочные происшествия, — добавил Грюндель в подветренную сторону и выплеснул в камин остатки наливки, начавшей, как ему казалось, пагубно действовать на его восприятие окружающей реальности.

— Ах нет, ах нет, мой друг! — вскричал директор. — Жизнь наша кончена, теперь я это твердо вижу. Вот мы сидим, два старых холостяка, — господину директору сравнялось тридцать пять лет, — лучшие годы наши позади, буря улеглась, и на песке наших дней остались воспоминания.

— Да вы, дружочек, поэт.

— Что? — спросил архивариус.

— Что? — переспросил господин директор.

Грюндель изобразил лицом нечто неопределенное и поворошил кочергой уголья в камине.

Вошла рыжая служаночка с вечно потупленными глазами, собрала со стола грязные тарелки — оба проводили ее слегка затуманенным взглядом.

— Шли бы вы спать, господа хорошие.

— София, вы что-то сказали? — выйдя из оцепенения, спросил господин директор, но служаночка уже исчезла. Она служила на кухне недавно, и Грюндель никак не мог запомнить ее лица. Вот и сейчас память подсовывала ему лишь какой-то расплывшийся блин с веснушками. Он был уверен в одном: она ничего не говорила. Она вообще не раскрывала рта.

— Надо бы, — решительно сказал он, — перебираться к себе.

Директор не стал возражать. Он дремал, уютно припав к ладам гитары, и струны потренькивали от его густого сопения.

Грюндель осторожно притворил за собой дверь. Они явно переброщ… преборщ…перестарались сегодня — думал он. Столетние стены слегка, но ощутимо покачивались в такт его шагам, каменные ступеньки временами издавали странные мелодичные звуки, а хуже всего было то, что пространство вокруг наполнилось голосами. Однажды он явственно услышал женский смех, а прямо перед дверью его кабинета что-то невидимое упало и разбилось с хрустальным звоном.

Грюндель отер пот и захлопнул за собой дверь. Все звуки тут же смолкли. Только мела, подвывая, вьюга за окнами.

Не зажигая свечи, архивариус тяжело повалился под вытертый пыльный полог своей кровати.

— И давно пора было, — произнес внятный голос, и на Грюнделя резко, как снежная шапка с ели, упал сон.

-3-

Для укрепления молодых организмов воспитанницы должны были заниматься легким физическим трудом на свежем воздухе. Господин директор называл это «трудовым воспитанием» и высоко оценивал пользу таких занятий.

Этим утром трудовое воспитание заключалось в том, что дворник с привратником, встав до рассвета, вооружились лопатами и уничтожили следы вчерашней вьюги. Теперь воспитанницы в форменных пелеринах чинно ходили по их следам и разметали и так тщательно расчищенные дорожки.

Грюндель безо всякого вдохновения смотрел на это зрелище из окна. После окончания душеполезной прогулки девиц ему вместе с наставницами и господином директором предстояло спуститься к завтраку. При этой мысли его желудок съежился и явственно передал, что никакой едой не соблазнится. Мелькнуло было острое желание отсидеться у себя с чашкой крепкого кофе, но при мысли о директоре, мужественно восседающем в столовой, Грюнделя кольнула совесть.

Пансионерки начали поочередно подходить к наставнице Тронколен и сдавать метелки. Грюндель вздохнул, нахлобучил парик и поплелся вниз.

Лестница, разумеется, звуков больше не издавала. Да и какие еще звуки могла издать — подумать только — каменная лестница? Один раз, правда, настороженному архивариусу послышался не то скрип, не то тихое мяуканье, да метнулась, как причудилось краем глаза, какая-то тень, но он лишь зажмурился и сокрушенно помянул вчерашнюю наливку.

Во главе Т-образного стола уже восседали педагоги в полном составе — группка весьма чопорных дам и господин директор. Он выглядел как обычно, разве что вид имел несколько томный. Грюндель пробрался на свое место и поморщился от запаха казенной каши. Да что за адское варево готовят на этой кухне? Сегодня же надо пожаловаться экономке. Грюндель обвел глазами воспитанниц. Сорок разновозрастных девичьих голов сосредоточенно жевали. Ну конечно, бедные девочки совсем зачахли от здешней кормежки. То там, то тут бледные лица, под глазами круги. Да добрая треть воспитанниц словно из каменоломни вышла.

Служанки в крахмальных чепчиках заскользили вокруг стола, собирая посуду. Девушки потянулись к выходу, привычно приседая около учительского стола. Последними шли две новенькие старшекурсницы — дежурные по столовой. Это тоже было нововведение директора. Девушкам из хороших семей, настаивал он, следует знать, как командовать слугами. Дежурные ежедневно должны были проверять за служанками их работу — белокурая Элиза как раз что-то вполголоса выговаривала давешней рыжей девице. Вторая только что окончила обход стола и прошла мимо Грюнделя, чуть не задев его крылышком передника. Грюндель и девушка встретились взглядом. Как же ее зовут, подумал он. То ли Грета, то ли Маргрета. Круглая сирота. В истории приюта то и дело бывали случаи, когда некая Высокопоставленная и Очень Значительная Особа ни с того ни с сего выкладывала круглую сумму за обучение в пансионе совершенно безродной сиротки. После выпуска сиротку иногда увозили в карете с гербами в столицу, а иногда спешно выдавали замуж и тоже увозили, но в карете попроще и куда-нибудь в лесное поместье.

То ли Грета, то ли Маргрета мрачно посмотрела на Грюнделя глубоко посаженными глазами и вышла, шевеля худыми лопатками под форменным платьем. Какие же они все-таки стали бледные и тощие, подумал Грюндель. Нет, надо, надо поговорить с экономкой!

-4-

Маленький архивариус не был силен в разговорах с женским полом. Проработав пять лет в пансионе, он так и не научился вести непринужденных бесед. Но все же ничто так развращающе не влияет на мужчину, как строгая атмосфера девичьего монастыря. Поэтому он почти не волновался и не потел. А охваченный праведным гневом, он даже залихватски расстегнул правую манжету и заложил руку за левый борт сюртука.

Экономкой в пансионе служила статная женщина гренадерского роста с манерами аббатисы. Дружеских отношений у них не сложилось. Во-первых, однажды, излишне осмелев, Грюндель пододвинул ей стул на каком-то застолье и был облит ледяным презрением. Кроме того, она слишком буквально понимала название своей должности. Каждую замену простыней, починку одежды, просьбу о выдаче дополнительного пайка по поводу праздника или болезни она сопровождала такими сокрушительными монологами, что просителю становилось мучительно стыдно за жалкие нужды своего тела. Впрочем, может быть, отчасти поэтому пансион и процветал.

Вот и сейчас, покуда визитер мялся в ожидании, экономка выговаривала горничной за принесенные ей девичьи туфли. Не сказать, чтобы Грюнделю было особенно интересно, но высокий голос ввинчивался в ухо, как буравчик.

Беда была в набойках. Эти никуда не годные девицы постоянно портят набойки, пользуясь безмерной добротой господина директора, требующего за казенный счет обувать непотребные ноги пансионерок. Если бы на то была ее (экономкина) воля, она бы распорядилась выдать им всем крестьянские деревянные башмаки для прогулок. Да, на лето и на зиму. Лично она в ранней юности нáшивала на ногах подобные орудия пытки, а зимой утеплялась шерстяными самовязаными чулками, и уж точно никто не шил ей по три пары обуви каждый год.

Досталось, конечно же, и самой горничной, раздражающей экономку своими бессмысленными требованиями, но та оставалась безмятежной. Впрочем, все, кто служил в пансионе дольше одного года, уже изучили своеобразную партитуру экономкиных выговоров. Сначала звучала рокочущая увертюра, обещающая первые раскаты оперной грозы. Раздавались первые аккорды, взятые решительным сопрано, звук нарастал крещендо, разрешался несколькими уверенными колоратурами, а затем медленно сходил на коду. Последняя фиоритура пронеслась над истомленными слушателями и стихла в оркестре. Экономка будничным тоном велела служанке отнести туфли вместе с негодными набойками их негодной хозяйке, отперла бюро и села писать записку башмачнику.

— А вам что, сударь? — спросила она, на миг подняв взгляд от этого занятия.

Под пальцами Грюнделя нервно заколотилось сердце, он вытащил из-за сюртучного борта вспотевшую ладонь и, не зная, куда ее деть, заложил за спину. Успех предприятия горничной не сулил ему ничего хорошего. Две удачи в один день — это чересчур. Утлый челн благорасположения этой грозной женщины не мог вынести двоих.

— Я ничего, — пробормотал он. — Я вот, собственно… мимо шел.

Экономка тяжело вздохнула, как бы порицая всех мимо идущих, промокнула чернила и вручила записку горничной.

Оба визитера покинули комнату экономки: архивариус был подавлен, на курносом лице служаночки читалось равнодушие.

— Что-то вы как будто приболели, сударь? — без особого огорчения отметила она.

Грюндель не любил эту служанку. Она была туповата, флегматична и даже не знала чисел и дней недели. Если спросить ее, какой сегодня день, она обычно вперяла взгляд в потолок, беззвучно шевелила губами, а потом изрекала какую-нибудь бессмысленную народную мудрость в духе: «Селадон горбатый: рыба гнезда не вьет» или «Пафнутий затворник: на тележное колесо роса ложится». Но он чувствовал себя настолько раздавленным высокомерием экономки, что нотка человеческого интереса разбередила его израненную душу, и он выпалил:

— Скажи хоть ты мне, Жозефа, отчего это так скверно готовят на нашей кухне?

— Скверно? — лениво удивилась Жозефа. — Да не то чтобы. Ну, разве только сегодня каша пригорела. И то сказать, до полночи гуляли, праздник нынче.

— Какой еще праздник?

Жозефа вопреки обыкновению не стала поднимать глаз и шевелить губами.

— Филофей рыжий. Огненная девка танцует. Новый год, если по-старому, ну, как в народе празднуют.

— Спасибо за в высшей степени познавательный ответ, — кисло ответил архивариус.

— Да это даже я знаю!

— Что, Жозефа?

Служанка подняла на него удивленные глаза.

— Ничего. Я, сударь, молчала.

«Это становится интересным» — неожиданно подумал Грюндель. Он еще не знал, что приближается Последний Спокойный Вечер в пансионе.

-5-

Последний Спокойный Вечер начался так: Грюндель выпил немного мелиссовой воды для укрепления печени, принес из архива огромную стопу бумаг, покрывшую стол большой белой шапкой, и открыл очередной том каталога (он занимался полной ре-стру-кту-ри-зацией архива, как сам называл это в разговорах с директором). Время, должно быть, перевалило далеко за полночь, когда он проснулся словно от какого-то ощутимого толчка и обнаружил, что огонь в печи догорел, в комнате темно и зябко, а сам он крайне неудобно лежит головой на свежезаведенном каталоге и, кажется, лоб его служит пресс-папье — при скудном свете луны, полускрытой пробегающими облаками, он увидел, что чернила на листе смазаны. Грюндель пошарил кругом себя в поисках спичек, но, к его досаде, коробок был пуст. Сперва архивариус хотел было позвонить в колокольчик, но не мог сообразить, который сейчас час и проснется ли от его звонка нерасторопная прислуга.

К счастью, он сообразил, что господин директор не запирает на ночь дверь и что у него, вероятно, есть огонь. Уже собравшись спуститься к своему другу, Грюндель вспомнил про чернила на лбу и бросился к кровати. Он нахлобучил ночной колпак, машинально с неудовольствием отметив, что на подушке сама собой образовалась какая-то теплая вмятина, словно он успел на ней полежать, и заспешил вниз по лестнице, поеживаясь от холода.

В комнатах директора было тепло, и большой камин в гостиной еще не прогорел. Грюндель осмотрелся и хотел уже было зажечь свечу прямо от огня в очаге, как вдруг произошло несусветное.

Дверь распахнулась, и в гостиную ворвалась старшая наставница Дагобер собственной персоной. На ней был пеньюар, волочащийся по плитам пола длинным кружевным шлейфом, сбитый набок ночной чепец и толстая шаль овечьей шерсти. Грюндель застыл со свечой в руке, но наставнице было не до него. Она заколотила маленьким крепким кулачком в дверь директорской спальни.

— Господин директор! Господин директор! У нас беда! Воспитанницы сбежали!

За дверью еще несколько секунд царила тишина, затем послышалась возня и раздался приглушенный голос директора:

— Дагобер, подождите несколько минут, я… э… приведу себя в порядок.

Приведение в порядок заключалось в том, что директор завернулся на манер восточного паши в стеганый халат, пригладил волосы и, кажется, слегка припудрил косичку. Увидев старшую наставницу в пеньюаре, он кашлянул было от неловкости, но той было не до соблюдения приличий.

— Пропали! Девицы пропали!

— Подождите, — мягко, но решительно перебил ее директор, — какие именно девицы? Из какого класса?

— Семь из старшего и пять из среднего.

— Ворота заперты?

— Привратник клянется, что да. Следов на снегу нет.

— Это что же, — удивился директор, — сбежали, а за пределы замка не вышли?

— Да я не знаю, не знаю, — в отчаянии плескала руками Дагобер, — но их нет нигде!

Директор потер рукой влажный лоб.

— Скверно, — задумчиво произнес он. — И непонятно. Придется оповестить жандармерию. Поиски начнут только утром... Слушайте, но это же абсурд! Ворота заперты, следов нет, ограда в два человеческих роста… Наверное, они просто где-то прячутся. Где в замке можно спрятаться?

— В библиотеке? — робко подсказал Грюндель, и оба как по команде развернулись к нему.

— Прошу прощения, — заторопился Грюндель, — я, собственно, зашел по делу и не успел… вот… свеча погасла…

— Нет, — задумчиво произнес директор, — нет их в библиотеке. На висячий замок заперта библиотека. Впрочем, что это я — пойдемте сами и все осмотрим.

Дагобер жалобно спросила:

— Будить слуг? Я пока только привратника…

— Давайте сперва посмотрим сами. Слуги посеют панику.

Все покинули кабинет: впереди спешила Дагобер в развевающейся шали, за нею широко шагал погруженный в невеселые думы директор, за ними семенил Грюндель, страстно надеясь, что о нем забыли и не прогонят. Он догадывался, о чем сейчас думает директор, помимо смутной судьбы воспитанниц: об огласке и о том, какая идеальная репутация до сего дня была у пансиона. О родителях, которые ринутся разбирать девочек по домам. О сокращении классов, об отставке, которую придется дать учительшам. Много невеселых дум было в этот момент в голове у господина директора.

Библиотека в самом деле была заперта на висячий замок, как походя определил директор. Грюндель даже поковырял дужку замка, надеясь, что она отойдет, но заперто было не шутя.

Проходя мимо одной из дверей нижнего этажа, Дагобер остановилась и удрученно махнула рукой.

— Вот здесь — дортуар старших девочек. Отсюда они и исчезли, — она приоткрыла дверь, заглянула внутрь и издала сдавленный горловой писк.

— Что там? — почти в голос вскрикнул директор.

— Там… там…

Директор без лишних слов отпихнул Дагобер и вбежал в комнату, а Грюндель, вытянув шею, просунулся ему под локоть.

Его обдало сложными головокружительными ароматами девичьей спальни. Но секунду спустя, отойдя от смущения, он понял, почему вскрикнула Дагобер. Все кровати были заняты. Одеяла мерно подымались и опускались. Кое-кто зашевелился. Директор, краснея, попятился обратно, увлекая за собой Грюнделя.

Дагобер бесшумно обегала кровати, словно боясь, что вместо учениц в них подложили отряд драгун. Когда она вернулась к двери, в ее глазах стояли слезы счастья.

— Жавотта, — с мягким упреком сказал директор.

— Я клянусь, — страшным шепотом ответила Дагобер, — их не было!

— Пойдемте в средний класс. Только на этот раз, будьте добры, проверяйте сами… ввиду известной, ммм, неловкости.

Спальня среднего класса тоже была забита битком. Дагобер раскраснелась и сияла. Директор отирал лицо платком: замерзающие на улицах воспитанницы, закрытие пансиона, увольнение наставниц внезапно рассеялись, как страшный сон.

-6-

— Если бы Дагобер была мужчиной, я бы спросил, в своем ли она уме, — раздраженно сказал директор, глядя в пламя камина.

Грюндель вспомнил, как ему однажды приснился замечательно реалистичный сон, в котором он ходил на кухню и перекусывал пирогом, а опамятовавшись, обнаружил себя в собственной постели жующим угол подушки.

— Да, — согласился директор, — массовое исчезновение из спальни больше смахивает на галлюцинацию или сон.

Тут настала его очередь рассказывать длинную историю про то, что вообще как-то он знавал случай, когда пансион для девиц был превращен в… ну вы понимаете, друг мой… дом свиданий, но такое невозможно провернуть без покровительства наставников. И верно, в том случае свиданиям потворствовали старшая наставница, директриса и привратник, впускавший любезников.

— Вы думаете, госпожа Дагобер… но это же совершенно невозможно! — воскликнул Грюндель.

— Господи, нет, конечно. Если это Жаво… госпожа наставница, с чего бы ей будить меня среди ночи? — отмахнулся директор. — Я рассказал эту историю, чтобы просто… так сказать… — он и сам не мог объяснить, к чему рассказал эту историю, так что вторично махнул рукой и сменил тему: —Кстати, друг мой, вы знаете, что у вас на сюртуке рыжий волос?

Грюндель опустил глаза и задумчиво изучил короткий волосок, прицепившийся к лацкану. Он принадлежал явно не ему, не директору и не… Грюндель задумался… судя по выбившимся из-под чепца прядкам, однозначно не Дагобер.

— Ночи полны загадок, — сказал он, машинально наматывая волос на палец.

ГЛАВА ВТОРАЯ. НЕЖДАННЫЕ ЗНАКОМСТВА

Новый жилец. — Дагобер восстанавливает репутацию. – Скандальное происшествие под лестницей. – Знакомство. — История бедствий одного господина. — Все расходятся

-1-

Прошла неделя — семь вьюжных дней, наполненных для Грюнделя возней с бумагами и созерцанием снежной каши за окнами. Дагобер ходила со смиренным и виноватым лицом, а под взглядом директора нервно подергивала шеей. Впрочем, она переживала эти неудобства не долее трех дней, так как во вторник господина директора спешно вызвали в город по каким-то делам, связанным с попечительством, и он запропал. Это сперва огорчило Грюнделя, так как ставило под угрозу четверг — единственное яркое пятно среди снежных и бумажных завалов, не считая неожиданно найденного под кипами документов дохлого снегиря. Но в конце концов Грюндель примирился с возможной потерей и занял себя, перерисовывая ветхие карты местности. Карты демонстрировали, как редела окрестная роща и уменьшался холм, на котором стоял замок. Кроме того, среди классных журналов, кондуитов, писем и приходно-расходных книг ему попались несколько совершенно посторонних изданий, видимо, в давние времена похищенных прежним архивариусом из библиотеки и зачитанных: сборник смешных старинных легенд, книга народных стихов, среди которых попадались весьма фривольные, да засаленный самоучитель по карточным фокусам.

В четверг директор действительно так и не появился. Кабинет его стоял пуст и заперт. Грюндель, держа под мышкой заказанный в кухне пирог, подергал дверную ручку и поплелся по винтовой лестнице в свою башню, ощущая под ложечкой приступ неизъяснимого одиночества.

В темном кабинетике что-то было не так, но что — Грюндель никак не мог понять. Он пошарил было на полке у двери в поисках спичек и свечного огарка, как вдруг его окатило осознание, что же изменилось, пока он спускался в кухню и стоял у двери директора.

В т е м н о т е к т о — т о д ы ш а л.

Рука Грюнделя замерла.

Послышался звук протяжного зевка, и вдруг маленькая тень метнулась в угол, разбросав бумаги на столе и став внезапно отчетливой на фоне белого окна.

— Это ты принес снегиря? — спросил Грюндель.

В углу зажглись два зеленых глаза и пристально уставились на него. Он неуверенно двинулся по направлению к глазам, но они тут же погасли, и что-то зашуршало под кроватью.

— Иди сюда, — позвал Грюндель. Он не знал, как правильно обращаться к этой твари: «кс-кс», или «куть-куть», или и то и другое будет фамильярно? И вообще, кто это? Подумав, он решился сразу перейти к более насущным вопросам: — На-ка вот!

Грюндель отломил кусок пирога. Пирог был с говядиной. Шевеление под кроватью стало отчетливей. По комнате распространился заманчивый аромат.

Наконец, шурша, неведомый гость приблизился к Грюнделю и обнюхал пирог. После чего с неожиданным проворством принялся за еду, пару раз неучтиво куснув Грюнделя за пальцы. Глаза маленького архивариуса уже привыкли к полутьме, так что теперь он был уверен: несомненно, кс-кс было более уместно.

Да, это был чрезвычайно тощий черепаховый кот. Покончив с пирогом, он начал очень тщательно вылизываться, демонстрируя себя во всем великолепии. На брюхе у него была проплешина, шерсть на загривке стояла торчком. Кот был грязноват.

Грюндель задумался, где же пришелец выполнял, э, гигиенические надобности и потянул носом. Нет, в комнате по-прежнему пахло лишь жильем, пылью и пирогом. Видимо, гость был чистоплотен и спускался из башни вниз. Ему припомнились все случаи, когда край глаза замечал тень на лестнице. «И, кстати, что он ел все это время?».

— Пойдем, братец, вниз, — решительно сказал он. Ему почему-то стало очень весело.

Еще веселее сделалось Грюнделю возле кухни, потому что, когда он уже шагнул на ступени, ведущие в пахнущий супом подвал, входная дверь распахнулась, и в холл ввалился заиндевевший, но веселый господин директор в бобровой шубе.

-2-

Вечер, обещавший быть таким унылым, преобразился как по волшебству. Дымился пунш; в теплой гостиной сидели господин директор и Грюндель; новый жилец дремал на коленях у Грюнделя, сытый, мытый и, кажется, вполне довольный жизнью.

— Кстати, как вы его назовете, мой друг? — подал голос директор из высокого кресла. — И да, это он?

— Судя по всему, да, — застенчиво отвечал Грюндель. — Вот имени я еще не придумал.

— Я знал одного очень достойного кота, которого звали Пуф, — заметил директор.

Кот дернул спиной. Возможно, ему не нравилось, что он еще не обсох.

— Пуф — отличное имя, — одобрил Грюндель. Кот дернул спиной во второй раз. Грюндель успокоительно погладил его и пересадил на коврик поближе к каминному экрану. Сам же отхлебнул чаю с ромом и устремил завороженный взгляд в пламя. Всюду царил упоительный покой. Часы пробили двенадцать.

— Как ваши дела в городе? — лениво поинтересовался архивариус. Директор неопределенно махнул рукой.

— В такой вечер, друг мой, не хочется думать о делах. Мы еще подумаем о делах. Сегодня мы будем смотреть в огонь, пить пунш и слушать, как мурлычет наш с вами новый друг. И ничто и никто не нарушит нашего покоя.

В дверь требовательно постучали.

— Кто там? — несколько напрягшись, спросил директор. — Войдите, — повторил он с легким раздражением, когда в дверь никто не вошел.

Дверь распахнулась; на пороге стояла Дагобер. В отличие от предыдущего ее появления, она была тщательно одета; на ее волосах без единого выбившегося локона сидел туго накрахмаленный чепец. Она выглядела как человек, подготовившийся к появлению с официальным визитом. Она протянула руку и произнесла бесстрастным холодным тоном, словно жрица, провозглашающая гнев божества, которому она служит:

— Они снова пропали!

Директор и Грюндель вскочили со своих мест.

— Как — пропали? — спросил директор.

Дагобер ответила с ноткой тщательно скрываемого торжества.

— Пропали, как и в прошлую пятницу. Я всю неделю не ложилась спать до третьего часу ночи. Все были на местах. Я действительно уже думала, что схожу с ума. И вот сегодня, сейчас их опять нет! На этот раз вы мне поверите, потому что я это видела не одна. Я привела с собой экономку.

— Черт знает что такое, — пробормотал директор.

— Где же экономка? — спросил Грюндель, краснея.

— Вот она, — Дагобер повела рукой, но никакой экономки там, куда она указывала, не было.

— Дагобер, — заговорил директор, — вам не приходило в голову взять небольшой отпуск? Возможно, вам нужно съездить к родителям, отдохнуть, подышать деревенским воздухом...

— Вы хотите сказать, что я ненормальная? Но только что за мной по лестнице шла экономка. Я не знаю, куда она исчезла. В конце концов, экономка экономкой, но мы можем сами посмотреть — девушек в спальне нет!

Грюндель, директор, Дагобер проследовали тем же путем, которым они шли неделю назад, и в той же последовательности, но на этот раз не столь поспешно. Лицо директора не несло отпечатков тех тягостных мыслей, которые омрачали его в прошлый раз, напротив: если он и хмурился от чего-то, то только взглядывая на шествующую впереди Дагобер.

Подведя их к дверям дортуара, она приоткрыла дверь и, торжествуя, указала пальцем вглубь комнаты:

— Ну вот, сами посудите.

— Жавотта, вы уверены, что это удобно… — начал было директор

— Посмотрите! сами! — отчеканила она.

Господин директор заглянул в спальню, Грюндель одним глазом глянул из-под его локтя.

Никаких доказательств не требовалось — половина кроватей стояли пустыми.

-3-

Директор закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Лицо Дагобер выражало трудноописуемые эмоции.

— Кто еще знает? — строго спросил директор.

— Экономка и сторож.

— Следов опять нет?

— Никаких.

— Вы уверены?

— Сторож не спал.

Директор задумался.

— Значит, они где-то в замке. Надо просто обыскать здание! Впрочем, не будем стоять на холодной лестнице, давайте поднимемся ко мне в кабинет и все спокойно обсудим.

Все трое поднялись в кабинет. Как ни странно, в отличие от той ночи, когда весть об исчезновении девушек пришла впервые, все выглядели спокойными.

Едва войдя в кабинет, директор начал энергически распоряжаться.

— Я все продумал, — сказал он. — Вы, друг мой, — он повернулся к Грюнделю, — обследуете весь верхний уровень замка, начиная с чердака. Вы, госпожа Дагобер, — вас я прошу заняться хозяйственными помещениями. Что же до меня…

Никто так и не успел узнать, что же запланировал директор для себя, потому что дверь безо всякого стука распахнулась, и на пороге возвысилась неумолимая, как судьба, величественная, как колонна древнего храма, экономка. Выглядела она весьма официально. Туго препоясанный стеганый капот был единственной затрапезной деталькой в ее облике.

— Прошу вас, — сказала она и втолкнула в комнату двух девушек. — Две уже нашлись.

— Но одна из них…

— Да-да, — сказала экономка. — Служанка. Ну, голубушка, подойди к господину директору и расскажи, чему ты пособничала и куда исчезли остальные барышни.

Блондинка-воспитанница, — кажется, Элиза, — начала плакать. Служанка, та самая рыжая Софи, пожимала костлявыми плечами и надвигала на глаза чепец, но из нее невозможно было, кажется, вытянуть ни слова.

— Подойди, подойди сюда, голубушка, — сказал директор. — Не бойся, должны же мы выяснить что к чему. Где вы их нашли? — повернулся он к экономке.

— Под лестницей. Под лестницей, ведущей в погреб. — сказала экономка. — Они шептались. Где остальные, мне выяснить не удалось, но я надеюсь, вы окажетесь удачливей.

Директор начал свой допрос.

— Итак, дорогие мои, расскажите, где остальные девушки.

— Мы не знаем, — подала голос Элиза. После непродолжительного молчания она всхлипнула и добавила: — Честное слово, не знаем.

— Хорошо, — продолжал директор, — будем считать, что вы действительно не знаете; тогда расскажите, Элиза, с какой целью вы покинули спальню, а вы, Софи, поведайте, что вы делали на лестнице в погреб.

— Под лестницей, — уточнил Грюндель. Все оглянулись на него. Он заерзал.

Девушки молчали. У Элизы дрожали губы, а Софи переминалась с ноги на ногу.

— Отвечайте.

— Мы разговаривали, — сказала Софи. Грюндель вспомнил, что никогда не слышал ее голоса. Он казался немного простуженным — возможно, спальня служанок находилась в холодной части замка, сострадательно подумал маленький архивариус.

Экономка прошлась по комнате.

— Господин директор, — сказала она, — простите, что перебиваю ваш допрос и вмешиваюсь не в свое дело: знаете ли вы, что на вашем сюртуке не хватает пуговицы?

Директор сконфузился.

— Не знаю, — сказал он, — насколько сейчас уместно выяснять этот вопрос, но, конечно, я благодарен вам за внимание.

— Софи, — скомандовала экономка, — вденьте нитку в иголку. Покуда господин директор допрашивает вас, я починю его сюртук.

Софи взяла протянутые ей нитку и иголку и замялась. Экономка молчала — в ее молчании был вызов. Вдруг Грюндель понял: в молчании Софи он тоже был.

— Да прах побери, — сказала Софи, — извините, дамы и господа. Я никогда не запомню, как это правильно делается. Ладно, Элиза, давайте перестанем ломать эту комедию: сейчас она кинет мне какой-нибудь предмет и велит поймать или заставит выжать половую тряпку, а я так и не знаю, как у вас это всё принято делать. Дамы и господа… — Софи начала развязывать тесемки чепца. Госпожа Дагобер наблюдала за ней с приоткрытым ртом, экономка — с нескрываемым торжеством, директор — с недоумением. Своего лица Грюндель видеть не мог. Чепец пополз вниз, открывая взгляду голову в буйных кудрях.

— Если я не ошибаюсь, — поправьте меня, если я ошибаюсь, — сказал господин директор, — вы мужчина.

-4-

Минуту длилось молчание, потом заговорили все и сразу.

— Я ни секунды не сомневалась, — протрубила экономка со своего места.

— Боже мой, все уничтожено! — восклицала Дагобер, — Мы уничтожены!

— Извольте объясниться, — сказал господин директор.

— Я не виновата, я не виновата, — хныкала Элиза.

— Подождите-подождите, пусть он объяснит! — забывшись, кричал Грюндель. Такой интересной истории в его жизни не случалось никогда.

Внезапно так же все разом смолкли. Бывшая Софи выступила вперед. Точнее, лучше будет сказать: выступил, — потому что это был худощавый паренек с лицом, усеянным веснушками, как кукушечье яйцо. С полупоклоном очень вежливо он произнес:

— Так дайте же мне объясниться, господа. Прежде всего — он театрально повел рукой в сторону Элизы, — позвольте мне обелить и очистить от всяческой возможной клеветы это невинное созданье, эту чистую деву, этот ландыш. Клянусь моим добрым именем и моей честью, что этот ангел невинности даже не знал о моих намерениях и что эта прекрасная девушка не совершила ничего недозволенного и ничего непристойного…

— Как вас зовут? — устало перебил его директор.

— Берленго, — ответил юнец. — Я школяр, — добавил он так, как будто это что-то объясняло.

— И что, теперь у всех школяров появилась привычка проходить практику в институтах благородных девиц?

— Вы не дали мне объясниться, — с достоинством отвечал школяр Берленго.

— Объяснитесь, — вздохнув, сказал директор.

Элиза продолжала всхлипывать. Берленго начал свой рассказ.

-5-

— Происхожу я, любезные дамы и господа, из местечка на севере, кое, подобно полуострову, омывается с трех сторон морскими волнами. Предкам моим случалось брать штурмом города, но с той поры, как титулы добываются крепостью не брони, а поясницы, высокий род мой начал хиреть, и к тому моменту, как матушка разрешилась от бремени вашим покорным слугою, стены нашего замка поросли травой, а число вассалов нашего древнего рода составляло троих: кучера, он же был и садовником, а также моим дядькой; кухарку, бывшую моею кормилицей, и мою молочную сестру девчонку Мадлон. И с той поры, как батюшка пал жертвою хищницы-смерти («У него был язвенный колит» – как бы в скобках пояснил Берленго, почесав нос), благородная матушка моя не гнушалась сама вести хозяйство, доходя порою и до самой черной работы.

Я же с самых нежных лет чувствовал себя уготованным для дел великих. Каково же было мне, казалось, призванному к подножию своего трона самою Минервой, носить воду на огород или полоть репу! Как часто я устремлял алчущий взор на юг, сам еще не зная, что за смутная весть касается моих чувств с той стороны, и духом уносился вдаль, уподобляясь порою мраморной статуе древнего философа, тогда как тело мое стояло меж капустных гряд!

Так случилось, что судьба моя решилась, как оно часто и бывает, благодаря случайности. Как-то раз в наши края заехал знатный господин, желая увидеть дикие красоты девственного побережья. Средь самых диких красот у него сломалась ось каретного колеса. На много миль кругом не виднелось ни одного селения. К счастью, он, сам того не зная, находился в матушкиных владениях.

Отчаявшийся горожанин внезапно узрел перед собою отрока с пытливым взглядом и возрадовался ему.

– Ступайте за мною, – сказал ему этот посланец судьбы, – и я приведу вас к кузнецу.

Стоит ли говорить, что этим отроком был я!

Покуда чинили карету проезжего господина, я пригласил его отобедать в замке моей матушки (к неудовольствию последней, ибо ради этой трапезы расстался с жизнью ее лучший индюк). Всячески превознеся мою смышленость, господин вопросил, отчего я не получаю образования в те годы, когда уже давно мог бы быть школяром.

Школяром! Сколь много в этом слове, господа!

После того, как господин отбыл, оставив мне на прощание небольшую письменную рекомендацию, жизнь моя наполнилась одной мечтою: в город, в большой город, в университет! Матушка недолго упорствовала в желании оставить меня подле себя, и вот в один воистину прекрасный день я стоял на пороге родного дома, готовясь верхами отбыть к близлежащему городку, откуда в наемной карете мне предстояло отправиться в столицу. Матушка облобызала меня на прощание, добрая кормилица моя заливалась слезами, а девчонка Мадлон – или, вернее сказать, к тому моменту уже девица Мадлон, – связала мне шерстяные носки.

Опуская утомительные подробности дороги (потому что я отнюдь не склонен к празднословию!) – итак, я попал в большой город!

Благодаря рекомендации доброго нашего гостя, а пуще того – моему красноречию и блестяще сданным испытаниям, я поступил в университет. Не буду нагонять на вас сон, перечисляя свои учебные успехи; замечу лишь, что особенные чудеса я показывал в риторике и как-то во время лекции переспорил пожилого профессора, уподобившись тем самым юному Давиду, расправившемуся с Голиафом.

Одно лишь томило меня – нехватка денежных средств, ибо матушка не имела возможности помогать мне. Оттого я занялся тем, чем по сию пору добывают себе хлеб и самые блестящие из университетских умов: принялся репетировать юные души в математических науках, мертвых языках и словесности.

Случилось так, господа, что сама судьба привела меня в дом графа N., малолетний сын которого нуждался в наставнике прежде, чем пойти моим славным путем в изучении наук. В то время как раз на вакацию приехала из пансиона для благородных девиц его дочь. Однажды за обедом мои глаза узрели ее златокудрую голову над тарелкою с рубцом – я был сражен.

Я никогда не был резов в обращении с девушками. Да и кого, кроме девчонки Мадлон, видел я до сей поры? Товарищи-школяры порою похвалялись своими победами («не думаю, что половина их рассказов была правдива» – ядовито добавил Берленго), но мне, господа, претили их фривольности, мое сердце жаждало любви чистой, необычайной! И все мои целомудренные мечты нашли воплощение вот в этом ангельском лице, в этих кротких чертах.

Но как было решиться излить свою душу? Я медлил. Теперешнее положение мое отягощало муку первого признания. Шесть долгих дней я приводил сам себе доводы за и против объяснения и – надо сказать, с блеском, – опровергал их. А ведь казалось бы, чего мне бояться? Мой путь тернист, но – прекрасная Элиза дворянка, я дворянин. Так решил я на шестой день и, проведя бессонную ночь, устремился к завтраку с твердою решимостью объясниться. Согласно моему плану, после трапезы я собирался перенести урок арифметики с юным виконтом в садовую беседку под предлогом хорошей погоды. Изюминка плана заключалась в том, что беседка располагалась на пересечении садовых аллей, где (как видел я в окно) ежеутренне прогуливалась прекрасная Элиза совсем одна.

Я огласил вслух желание перенести занятия на свежий воздух, дабы в полной мере насладиться прекрасной погодою. Граф задумчиво взглянул в окно, за которым собирались снеговые тучи, но не стал возражать, взяв с меня, однако, слово, что занятия на свежем воздухе прервутся при первых осадках.

Итак, первая часть плана осуществилась. Я был на седьмом небе, и даже легкая дрожь от налетающего порывами северного ветра не омрачала предвкушения счастья. Однако моя возлюбленная не шла, а холод пронизывал все сильнее, и виконт начал все чаще шмыгать носом, отчего и пришлось, подняв воротники сюртуков, отступать под сень теплого замка.

– Где же, – непринужденно проговорил я, – ваша сестрица, друг мой? Никакой особенной надобности, разумеется, в ее появлении нет, однако мой взгляд привык совершенно случайно встречать ее на прогулке в эту пору.

Я понадеялся на то, что чистый сердцем ребенок не разгадает подоплеки моего вопроса. Однако ученик весьма недобро взглянул на меня и отвечал довольно-таки противным голосом:

–Хороша случайность, когда каждый урок вы вытягиваете шею и таращитесь в окно словно матрос, высматривающий землю с корабля! Стало быть, это из-за нее мы промерзли до костей в проклятой беседке, в которую меня больше и арканом не затащишь?

(Это уму непостижимо, насколько невоспитанны бывают столичные дети! Мог ли я сметь в столь дерзком тоне отвечать в его годы наставникам, – ежели бы их роль не выполнял кучер?).

– Так знайте, – продолжал юный невежа, – что она сразу же после завтрака отбыла в крытой карете в свой пансион. Разве вы не слышали, как об этом говорилось накануне за ужином?

Увы, накануне я был погружен в разработку плана и оттого не выходил к ужину. О роковое упущение! Неутешно я провел остаток дня, проклиная свою ошибку и то бросаясь на постель, то порываясь бежать на графскую конюшню, взнуздать одного из коней и, рискуя своим добрым именем, броситься догонять карету.

Тогда-то, господа, новый дерзкий план и созрел в моей душе. Поняв, что идея заполучить в союзники дерзкого мальчишку провалилась, я предпринял атаку на слуг. Многих усилий и посулов мне стоило разузнать, где расположен пансион, в котором заключен мой кумир. В воображении я создал некую деревенскую сиротку Софи, еще одну свою молочную сестру. Добившись благорасположения графской домоправительницы, я разжился рекомендацией для придуманной родственницы, а также целой коллекцией плоеных чепцов и передников. После этого я попросил у графа расчет и устремился душой и телом к объекту моей страсти.

На постоялом дворе я переоделся девицей (наряд я раздобыл у одной из графских служанок). Немедля мне пришлось испытать многие тяготы подобного состояния (далеко не один проезжий ущипнул меня за локоть), но это не охладило моего пыла. Данные мне рекомендации были столь блестящи, что усыпили даже бдительность кухарки, и она не представила меня заранее той гарпии, которая служит в этом заведении экономкой. Это и позволило мне целых двенадцать дней избегать ее бдительного взгляда.

Удача улыбнулась мне уже на пятое утро в замке. Прекрасная Элиза узнала меня и была удивлена и, как я могу предположить, впечатлена моей остроумной выдумкой. По ее пытливым глазам я понял, что на сей раз она сама не против услышать объяснение. Женщины любопытны, господа!

Я дождался, когда придет ее очередь дежурить после завтрака. Как утверждает вся прислуга, цель таких дежурств – поругание здравого смысла и человечности, поэтому вторая служанка с радостью согласилась оставить всю работу на меня, и я мог беспрепятственно заговорить с мамзель Элизой. Я сказал ей, что прибыл с важными вестями из дома и просил аудиенции. Только этот – и никакой более –довод, господа, и побудил ее согласиться на тайную встречу. Я обещал ждать ее каждую полночь подле кухни. Она обещала прийти, когда удастся незамеченной выскользнуть из дортуара. И вот, наконец, сегодня, привычно затаившись под лестницей, я услышал торопливые и легкие шаги предмета моего обожания. Еще раз обращаю ваше внимание, что наше рандеву не носило пошлой печати, свойственной амурным встречам: мои намерения были чисты, а прекрасная Элиза явилась единственно с целью получить те самые срочные и неотложные вести, которые я якобы привез ей из отчего дома.

Что ж дальше? Ничего. Стоило мне заговорить с нею, стоило начать объяснение в моих подлинных чувствах, как, словно ястреб с небес на двух беззащитных полевок, на нас слетела сия фурия в капоте и увлекла за собою на позор и поругание. Однако, господа, я надеюсь, что вы, как люди благородные, проникнетесь моей историей, приняв во внимание, что дворянин старинного рода не может лгать.

-6-

Все выслушали рассказ школяра Берленго с почтительным вниманием.

— На сём и завершается история, так сказать, моих бедствий, – подытожил он.

– А девицы? – спросил директор.

– Что девицы?

– Куда исчезли девицы?

– А я почем знаю? – страшно удивился Берленго, даже позабыв свой ученый стиль.

– Так к чему мы выслушивали всю эту ересь? – еще сильнее поразился директор.

– История чужой жизни способна быть для восприимчивого разума маяком в тумане, – с великим достоинством ответствовал школяр, – что до меня, то лично я отстаивал честь мамзель Элизы.

Директор устало потер глаза.

– Прошу вас, – обратился он к экономке, – отведите Элизу обратно в дортуар. И пусть, – он повернулся к Элизе, – сегодняшняя поимка послужит вам серьезным уроком, как следует себя вести девице, дабы жизнь никогда не преподнесла вам более суровых уроков на этот счет.

Экономка увела вновь начавшую всхлипывать воспитанницу. Воцарилось непродолжительное молчание. Грюнделя посетило странное ощущение, будто комната медленно плывет куда-то, одновременно поворачиваясь вокруг него; ему даже показалось, будто он не здесь, а смотрит на все происходящее откуда-то из камина; и даже отдаленный женский смех отчетливо зазвенел у него в ушах. Он встряхнул головой, чтобы отогнать это наваждение. Комната утвердилась на прежних позициях, морок исчез.

– Прошу вас, – сказал директор наставнице Дагобер, – составьте мне список всех исчезнувших девушек. Я ума не приложу, где именно в замке могут спрятаться двенадцать человек, пусть и субтильной комплекции, но, покуда они не выходили за его пределы, думаю, что в спешке нет нужды. Я лично завтра обойду все помещения в поисках следов их пребывания.

– Я могу помочь! – внезапно вызвался школяр Берленго.

– С вами я еще ничего не решил, – строго сказал директор. – Вполне возможно, что вы завтра соберете вещи и отбудете к своей матушке, кормилице и девице Мадлон.

На лестнице вновь послышались шаги. Не утруждая себя стуком, экономка по пояс просунулась в дверь.

– На сегодня поиски излишни, – сказала она, – все девицы спят в своих постелях.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ВЕЛИКАЯ СУЕТА

1. Утро субботы. 2. Романические воспоминания директора. 3. Прибытие гонца. 4. Размышления о вреде вечернего кофе. 5. Последствия чтения сказок. 6. Плюсы владения хорошей каретой

-1-

С утра поверхностному наблюдателю могло показаться, что в пансионе не изменилось почти ничего, разве что на кухне сплетничали о внезапном отъезде служанки Софи в родную деревню. Воспитанницы так же вышли утром к завтраку. Экономка так же сидела в своем кабинетике, откуда по временам доносились раскаты оперной грозы. Наставницы так же развели девиц по классным комнатам, где принялись обучать их навыкам хорового пения и арифметики.

Но за этим фасадом кипела буйная, беспокойная деятельность.

В первую руку привратник и дворник под руководством экономки обследовали ранее запертый чердак замка, но ничего там не нашли, кроме поломанной рухляди и многолетнего слоя пыли, отчего у дворника немедленно приключился насморк. Тем временем Грюндель, также чихая, извлек на свет божий все бумаги воспитанниц, хранящиеся в архиве. Пару лет назад ему пришла в голову блестящая идея разложить все эти бумаги по папочкам, расположив оные по алфавиту. Папочки он заковыристо называл «личные дела». Теперь он споро выкладывал личные дела на стол, сверяясь с данным ему Дагобер списком пропадавших девиц.

В этом ему помогал школяр Берленго. Остаток ночи он спал прямо тут, на перенесенной из кабинета директора кушетке. Теперь забытый богом кабинетик архивариуса было не узнать. В печи, иногда почти по-человечески пофыркивая, весело горел огонь, на подушке Грюнделя, развалясь, лежал черепаховый кот Пуф, а на кушетке, скрестив по-турецки ноги, восседал Берленго и болтал. В руках у него был список, и, делая в болтовне небольшие перерывы, он возглашал:

– Ингегерда Латруасси!

Грюндель выкапывал из бумаг под литерой «Л» нужную папку и бросал ее на стол:

– Есть!

– Хотел бы я посмотреть на родителей, назвавших дочь Ингегердой, – замечал Берленго. – У нас в университете есть парень по имени Астролябий; то-то он намучился от безудержной фантазии своих родичей. Вот, должно быть, оригинал был его почтенный батюшка. Интересно, кстати, меня уже исключили из университета или все еще дают шанс возвратиться в лоно наук?.. …Николь де Пардайяр-Годрен. Час от часу не легче!

– Какая литера, повторите-ка?

– Г, то есть, простите, П.

Все отрытые папки были отнесены в кабинет директора. Директор вместе с наставницей Дагобер вел деликатный допрос.

Допрос этот, впрочем, ни к чему не привел. При виде господина директора девицы краснели, бледнели, робели и мялись, но когда им задавали вопрос про ночное отсутствие, лица пансионерок выражали самое искреннее, простодушное удивление. Отсутствие? Помилуйте, они спали. Да и куда можно было отправиться ночью в замке, где заперты все подсобные помещения и даже классные комнаты?

В конце концов усталый директор признался приунывшей госпоже Дагобер:

– Я не могу поверить, что дюжина юных девушек, которым по четырнадцать-пятнадцать лет, могут быть такими отменными лгуньями. Ну одна, ну две. Но здесь как будто задействована целая актерская труппа!

Грюндель и Берленго тем временем пили чай в кабинетце и обменивались ничего не значащими репликами.

– Интересно, – сказал Грюндель, – что одиннадцать из двенадцати пансионерок – законные отпрыски старинных дворянских родов, и только Марготон – неза… э… Сирота из незнатной семьи.

(Маргрету или Грету звали именно так, как удалось Грюнделю установить, прочтя ее личное дело).

– Да-да, – рассеянно отвечал школяр. – Просто непостижимо уму, где все они могли спрятаться.

– Это верно, – кивнул Грюндель, – замок не такой уж большой.

– И не такой уж старый! Вот то ли дело замок матушки, там куча всяких ходов и переходов, а здесь… Кстати, а что тут было раньше?

– Роща… – рассеянно отвечал Грюндель. – Холм вот этот старый. В роще, как я слышал, еще до того были какие-то древние постройки…

Берленго слегка подпрыгнул.

- Совсем древние?

– Да, еще языческих времен, – объяснил архивариус. – По большому счету, все мы живем на развалинах тех самых времен. Вот, скажем, наше празднование Нового года…

Он внезапно для себя воодушевился.

– То, что мы сейчас называем Новым годом, для древних было днем огненной колесницы. Богине огня приносили жертвы…

– Человеческие? – азартно спросил Берленго. Архивариус поморщился.

– В последние века все больше еду, напитки, утварь… Так вот, приносили жертвы и просили всяческих благ. У простого народа до сих пор сохранились некоторые отголоски… э… культов…

– Откуда только вы все это знаете? – восхитился Берленго.

– О, мой предшественник оставил мне в наследство сборник старинных легенд, и я нашел в нем немало приятности. Вероятно, прежний архивариус был ученым или большим романтиком. Вряд ли его работа обязывала штудировать народные предания. Так вот, возвращаясь к нашей теме, – здесь на холме могло быть какое-то капище или храм. Наши предки очень чтили такие круглые холмы, и даже, кажется, поклонялись им – если память мне не изменяет. В одном из таких холмов, по преданию, спит заколдованным сном один из легендарных королей со своими рыцарями. А кое-где предание разместило целые подземные города со своими странными обычаями.

Глаза школяра горели.

– Прах побери, сколько вы всего знаете, почтенный Грюндель.

– Я тут наводил порядок в бумагах, и мне попадались землеустроительные документы… Я непременно поищу, – пообещал архивариус. – Не ручаюсь за древние храмы, но бумаги о начале строительства замка там должны быть непременно. Это очень старый архив.

– Кстати, – заметил Берленго, прихлебывая чай, – вот странно: девицы исчезали в двух отделениях, а заметила их пропажу только эта худенькая Дагобер.

Грюндель уставился на него.

– Ну… она просто бодрствовала в эти ночи…

– А вторая где была в это время? …Между прочим, вы тоже это слышите? – Берленго кивнул на камин.

Грюндель подошел к камину и приложил к нему ухо. Он услышал только ровный гул, словно замок тихо вибрировал, да странный звук, словно чей-то отдаленный смех. Внимание Берленго тем временем перескакивало с одного предмета на другой. Пока Грюндель вслушивался в гул старого дымохода, он уже стянул со стола книгу сказок, оставшуюся от прежнего архивариуса, и принялся ее листать.

– Можно я почитаю?

– Да-да, – рассеянно позволил Грюндель, – я не думаю, что они нам сейчас пригодятся.

-2-

Госпожа Дагобер все эти дни демонстративно не замечала Берленго. Юнец, явившийся подтачивать репутацию ее воспитанниц, был недостоин снисхождения. Она спросила директора, как скоро негодяй отбудет из пансиона, но директор лишь ответил что-то невразумительное про дурную погоду и заметенные дороги. Дагобер промолчала, хотя по ее лицу было очевидно: она не против, чтобы скелет Берленго оттаял из-под снега весной.

Школяра это все только веселило. Но Грюндель в глубине души беспокоился, понимая, что не за горами исполнение угрозы, и его нежданный гость отправится к матушке на капустные грядки, а сам Грюндель – в объятия к ежевечерней меланхолии, пусть и в компании Пуфа. На третий день он собрался с духом и сам осведомился на этот счет.

– Надо бы, надо бы отослать, но, видит бог, я не сержусь на Берленго, – задумчиво сказал господин директор. – Скажу вам честно, друг мой, он напоминает мне меня в юности.

Грюндель с трудом отогнал от себя образ господина директора в чепце и с подносом.

– Больше того, ему хватило смелости совершить то, на что ее решительно не хватило мне. Последовать за предметом своей любви в глушь, в снега, ради одной лишь надежды на взаимность!.. И более крепкие любовные узы рушились в разлуке.

Тут он вздохнул и поворошил угли в камине. Грюндель во все глаза уставился на благонравное, тронутое меланхолией лицо своего друга. А тот продолжал:

– Вы, вероятно, удивлены, мой дорогой. Но в молодости я был влюблен, и пылко, в одну… назовём ее мадемуазель С. Наши семьи, однако, были против нашего союза. Селимену… мадемуазель С. увезли далеко в горы и заключили в монастырскую школу. А меня, – директор помялся, – никуда не увозили, но я был очень послушным сыном. А когда я наконец решился нарушить родительскую волю, как раз слёг мой батюшка и на смертном одре взял с меня слово, что я займусь своим образованием и до его окончания оставлю всякую мысль о своей С. Несколько лет я грыз гранит науки, и вот настал долгожданный день. Душа моя стремилась к предмету любви, но увы, я долго собирался.

– Что же она? – со жгучим интересом спросил Грюндель. Ему не терпелось узнать, что же сталось с несчастной возлюбленной? Умерла в разлуке? Постриглась в монахини? Ему представилась последняя встреча влюбленных и похолодевшие уста, шепчущие имя господина директора.

– А, она уже вышла замуж, – буднично сказал директор и снова поворошил угли.

Жизнь директора впервые представилась архивариусу не интересным, а грустным приключением. Хотя нет, все равно интересным. Кроме того, Грюндель понял одно: скорая высылка его гостю не грозит, а значит, можно еще долго коротать вечера за веселыми беседами, пить наливки и разбирать бумаги в четыре руки.

– Кстати, – Грюндель замялся на пороге, – я никогда не спрашивал, но…

Директор пристально посмотрел на него.

– …кем был прежний архивариус?

Директор как будто удивился.

– Кто? Ах, архивариус… – он махнул рукой. – Это был монах-расстрига, ловелас и тайный пьяница. Циничный, как разбойник. Два раза обдурил меня в карты – карточные долги, кстати, никогда не отдавал. Пришлось выгнать его, когда он начал приударять за одной из наставниц. Это уже ни в какие ворота не шло.

Грюндель отправился к себе в башню, объятый думами.

-3-

Так прошло три дня. На четвертый Грюндель и Берленго играли в карты в башне – по-видимому, те, которые участвовали в разорении директора неромантичным монахом-расстригой. Школяр дважды остался в дураках, а на третий оставил самого Грюнделя. В знак торжества он пробежался по комнате, размял поясницу, взглянул в окно – и вдруг воскликнул:

– Ба, почтенный Грюндель, гляньте-ка: всадник!

Архивариус подкатился к окну. Действительно, сквозь сугробы мужественно проделывал себе путь вороной конёк. На нём сидел, пригнувшись, человек в черном плаще и шляпе. И, судя по всему, направлялся он к замку.

– Гонец из города! – воскликнул Грюндель.

Берленго сбежал по лестнице. Нужды в этом не было: хотя Грюндель безнадежно отстал от него, оба еще долго топтались в холле в ожидании, пока не раздался решительный стук колотушки в ворота.

Откуда-то со стороны дортуаров гренадерскими шагами приблизилась экономка. Грюнделя она даже не удостоила взглядом, а на Берленго посмотрела так, словно он был пылью или пауком, которого следовало смахнуть со стены половой тряпкой. Несколько минут прошло в пренеприятном молчании, но, благодарение небесам, двери наконец распахнулись и привратник ввел гонца, почти насквозь облепленного снегом и с сосульками на усах.

– Ведите меня к директору, срочное дело! – распорядился гонец вместо приветствия.

– А как же обсушиться и обогреться, сударь? – кисло-сладким голосом пробасила экономка.

– Потом!

Пышная процессия – лишь привратник остался внизу – проследовала в кабинет директора.

Тот сидел за столом и листал какие-то книги. При виде гостя он встал со всем радушием и воскликнул:

– А-а, Перпильян! Что стряслось? Боже, в каком вы виде – скорее, скорее ступайте сюда, к камину, и обсушитесь!

Перпильян последовал его совету, оставляя мокрые грязноватые следы на ковре. Экономка проводила его выразительным взглядом.

– Еще распоряжения будут, сударь? – спросила она директора, метнув и в него глазами пару молний – по-видимому, за компанию.

Директор распорядился принести горячего вина, а когда придет время обеда – сервировать еще на одну персону. После этого экономка удалилась, прикрыв за собою дверь чуть решительнее, чем следовало. По сути, она ее просто захлопнула.

– У меня к вам разговор чрезвычайной секретности, – начал гость.

Внезапно директор обнаружил в комнате Берленго. Он несколько раз выразительно поднял и опустил брови, но школяр только переступил с ноги на ногу и осведомился:

– Что с вами, господин директор?

– Ничего, – досадливо отвечал директор, – я хотел, чтобы вы сходили в башню и смотрели в окно до прибытия следующего гонца. А вы, друг Грюндель, останьтесь: с вами мне следует обсудить некоторые документы.

Берленго пожал плечами и покинул гостиную.

– Это мой друг и советчик, – указал директор на Грюнделя, – при нем можете говорить свободно.

Грюндель приосанился.

– Дело в том, – сообщил гость, подставив огню в камине спину и слегка приседая, что придавало его словам трагикомический оттенок, – что попечитель приюта, господин барон, скончался.

– Ах, неисповедимы пути судьбы, – сказал директор и склонил голову. Грюндель последовал его примеру, обнаружив у своих ног кота Пуфа. Пуф, в свою очередь, головы не склонял.

Господина попечителя маленький архивариус никогда в жизни не видел. Это была особа столь древнего рода, что ни до, ни после этой истории он не мог целиком выговорить его фамилии вкупе со всеми титулами, называя его мысленно и вслух просто – барон М. Пансион был чем-то вроде причуды высокопоставленного лица, озабоченного вопросом женского образования.

– Но не думайте, что я проделал этот путь лишь ради одной новости. Она могла прийти днем раньше, днем позже… Главное же заключается в другом. Как вы знаете, попечительство унаследовала баронесса.

– Да, разумеется, – безмятежно отвечал директор.

– ...И она желает лично посетить пансион, дабы познакомиться и взглянуть, как идут дела.

Директор поморщился:

– Но ведь, насколько я знаю, госпожа баронесса никогда не интересовалась делами пансиона и идеей образования девиц?

– Это так; но тут речь идет о воле покойного. Разве не встречали вы случаев, когда занятия и желания любимого лица после его смерти делаются культом для живого родича или возлюбленного?

– Да, – со вздохом признал директор, – встречал я такие случаи. Что ж, будем готовиться, и, когда сойдет снег, милости просим госпожу баронессу к нам.

– Вы не поняли, – в чрезвычайном волнении перебил его гость, – она направляется к вам в ближайшее время, сейчас.

– Как – сейчас? – вскричал директор. – Сейчас? По занесенным дорогам? Сейчас? Не дав нам времени приготовиться к визиту?

Гонец развел руками.

– Возможно, вы наслышаны уже о нраве госпожи баронессы, – заговорил он, – но если по какой-то причине нет, то знайте: женщина она решительная и горячая; если ей что пришло в голову – отговорить ее нет никакой возможности. Думаю, к началу следующей недели она прибудет сюда. Когда она заговорила об этих планах, я немедля вышел, сославшись на неотложную надобность, оседлал коня и пустился вскачь, не задерживаясь ни минуты. И вот я у вас!

Директор заключил руки Перпильяна в свои ладони и чувствительно их потряс.

– Благодарю вас, драгоценный! Если бы не ваша спешка, боюсь, визит госпожи баронессы застал бы меня врасплох. Не поймите меня неверно, дела пансиона в порядке, но… сами понимаете… когда столь важная и придирчивая особа желает устроить ревизию… А теперь прошу меня извинить, мне с почтенным Грюнделем необходимо проверить некоторые бумаги, чтобы быть в полном покое.

Едва директор и Грюндель вышли за дверь, первый привалился к стене и проговорил:

– Мы погибли, мой друг.

Грюндель и сам понимал, что дело пахнет большой бедой. Мало того, что воспитанницы еженедельно куда-то отлучались по ночам, так еще и присутствие Берленго бросало на все происходящее длиннейшую и нехорошую тень. Девичий пансион – это то место, где совершенно не след быть молодому шалопаю!.. Вдруг Грюнделя посетила какая-то важная мысль, махнула хвостом, словно мышь, и скрылась.

– Слава богу, у нас еще целая неделя, – сказал он, чтобы утешить директора. – За эту неделю можно многое придумать, проследить за воспитанницами, отправить Берленго в город…

– Сегодня же после обеда созовем совещание в моем кабинете, – строго сказал господин директор. – Вы, я, Дагобер, Тронколен, Куртийон и госпожа экономка. Ах да, и наш школяр. А завтра начинаем подготовку к прибытию баронессы. Вы, я, Дагобер, Тронколен, Куртийон и экономка.

– А школяр?..

– А школяр в это время будет в казенной карете направляться в ближайший городской трактир, дабы оттуда отбыть в университет, – еще строже сказал господин директор.

-4-

Ввечеру в кабинете собралась необычная и пестрая компания. Помимо уже знакомых нам лиц, на принесенных с собою складных стульях восседали две наставницы – Куртийон и Тронколен. Первая вела младший класс, вторая средний. Обе были похожи как сестры – пухлые и румяные, густобровые, с черными глазами – за исключением того, что Куртийон была высока, грузна и апатична, а Тронколен напоминала маленький крайне подвижный шарик. Что касается курьера, то он, просушившись и отобедав, полетел обратно в город, отказавшись от ночлега. Ему пришлось ссудить коренастую пансионную лошадку, пока вороной конек отдыхал себе в стойле.

Куртийон вообще не хотели звать. Во-первых, во вверенном ей классе всё было в полном порядке: десяти- и двенадцатилетки послушно учили чистописание, вырезывали из бумаги, пели хором и, главное, спали по ночам. Во-вторых, она до сих пор не была посвящена в тайну ночных исчезновений, и директор колебался, нужно ли что-то менять в таком положении дел.

Для начала всем присутствующим предложили кофе.

– Благодарю, – твердо отказалась Дагобер. – Я больше не пью кофе, особенно по вечерам.

Берленго тоже оказался не из любителей кофе.

– Вот кабы пунш… – мечтательно сказал он, но пунша ему не предложили.

– Прежде всего, – сурово начал директор и для внушительности встал, – необходимо усилить бдительность в среднем и старшем отделении, дабы убедиться, что девушки по ночам никуда не отлучаются.

– А что, были случаи? – удивилась Куртийон.

Все посмотрели на нее и ничего не ответили.

– Могут быть какие-то ходы, – директор тщательно подбирал слова, – которыми могут воспользоваться ученицы для, назовем это так, ночных прогулок. И ваша задача, дамы, – за эту неделю обнаружить такие ходы, ежели они, конечно, есть, и предотвратить для воспитанниц возможность воспользоваться оными…

Куртийон откровенно скучала.

– Да, да, – пылко воскликнула Дагобер, – Я настоятельно прошу, господин директор, распорядиться установить еженощное дежурство за дортуарами – моим и госпожи Тронколен.

– А когда же спать? – возмутилась Тронколен.

– Мы можем дежурить по очереди, – ответила Дагобер, неприязненно взглянув на нее.

– Послушайте, – пробормотал Грюндель и вдруг вскочил от волнения. Давешняя мысль вернулась и начала царапаться в голове. – Не нужно устраивать еженощное дежурство!

– Почему? – удивился директор.

– Вспомните, когда мы впервые узнали об... о неприятном инциденте?

Все подняли глаза к потолку, будто там висел невидимый календарь. Куртийон спросила: «О каком инциденте?». Директор поколебался и кратко ввел ее в курс дела. «Пропадали? – поразилась та в ответ. – Прямо из спальни?!».

– В пятницу позапрошлой недели, – первой сообразила Дагобер.

– А когда произошло следующее исчезновение?

– В четверг прошлой недели, – сообщил директор. – Мы с вами, друг мой, по обыкновению ужинали вместе.

– О нет! – радостно вскричал Грюндель. – В том-то и дело, что нет! Вы задержались на один день, а стало быть, и ужин наш, и новое исчезновение произошли тоже в пятницу! Смею предположить, что если нам предстоит новый исход девиц, он также придется на пятничную полночь!

Все озадачились.

– А ведь и правда, – нерешительно произнес директор. – Но отчего вы так уверены, что это не совпадение?

– У меня есть некоторые соображения на этот счет, которыми я пока не могу поделиться, – признался архивариус, – но я уверен, что подобные случаи происходили, происходят и будут происходить с календарной регулярностью. У меня всё, – скромно добавил он и сел. Остальные, даже сердитая Дагобер, поглядели на него с большим любопытством.

Директор покашлял немного, достал носовой платок, развернул его, разгладил, зачем-то задумчиво рассмотрел, свернул обратно и продолжил:

– Далее. Юноша! Я уже отдал распоряжение подать завтра на рассвете карету; вас с большим удобством довезут до города.

Он повернулся к школяру, который в ответ ошарашенно приподнялся с места. Тут директор пояснил Тронколен и Куртийон, словно его кто-то спрашивал:

– Это молодой ученый Берленго, прибывший… э… для исследования старинной архитектуры.

Берленго смерил его взглядом, полным упрека и горечи.

– Ступайте, друг мой, соберите пока вещи, – мягко посоветовал директор.

Берленго вытянулся в струнку, отвесил всем церемонные поклоны и чуть дрогнувшим голосом промолвил:

– Доброй ночи, дамы и господа. Рад был нашему непродолжительному знакомству.

После этого он, демонстративно приволакивая ноги и шаркая, покинул гостиную. Директор от неловкости крякнул и потер шею, но справился с собой и продолжил:

– Ваша задача, – он указал на экономку, – позаботиться о том, чтобы приготовить гостевую комнату. Госпожа баронесса чрезвычайно утонченная женщина, а там, извините, пыль и сырость.

– Как же не быть там пыли и сырости, – ядовито вымолвила экономка, – когда в нашем замке по целой зиме не бывает гостей; вот только в эту повадились ездить один за другим. Того гляди, придется пристраивать флигели.

Директор пропустил это замечание мимо ушей:

– А теперь прошу вас, ступайте и хорошо, крепко выспитесь. Постарайтесь лечь пораньше. С завтрашнего дня нас ждут немалые хлопоты.

– Хлопоты! – проворчала экономка. – Великая суета – вот как я это назову.

Куртийон вдруг встрепенулась, как после долгого сна, очень оживилась и спросила:

– А что если немедленно отослать всех воспитанниц по домам, господин директор?

Тот посмотрел на Куртийон и, подавляя вздох, с безупречной вежливостью ответил:

– Не думаю, что это возможно, дорогая Куртийон, учитывая перспективу скорого прибытия баронессы с ревизией. Только представьте: хороши же мы будем, если она приедет, а пансион будет пуст.

Наставница выглядела крайне разочарованной.

Задвигались стулья, зашелестели юбки. Все покинули комнату. Грюндель робко придержал за край пелерины Дагобер и спросил:

– Извините, госпожа Дагобер, а как давно вы отказали себе в вечернем кофе?

– Две недели тому, – любезно отвечала та, – но не стоит беспокоиться, я весьма неплохо обхожусь без него.

– Но что вынудило вас проститься со столь приятной привычкой?

Увы, вопрос получился слишком громким, и остальные женщины обернулись на них.

Дагобер с упреком посмотрела на него и кратко пояснила: «Сердцебиения». Все немедля принялись выражать ей сочувствие и давать советы. Тронколен даже пообещала товарке какой-то рецепт, от которого сердце разве только совсем не перестанет биться. «Не запрещать же себе вечерний кофий, голубушка, в жизни и так мало радостей!». Дагобер испепелила взглядом архивариуса, который и так не знал, куда деть глаза. Он решил обернуться и устремить их на дверь кабинета. Господин директор грустно глядел в огонь, все еще потирая шею.

-5-

Берленго, конечно же, не собирал вещи. Он сидел на кушетке с ногами и гладил сострадательно приткнувшегося к нему Пуфа.

– Юный друг мой, – как мог более мягко промолвил Грюндель, – вам не следует держать зла на господина директора. Поверьте, у него не было другого выхода, и отнюдь не по злонравию он отсылает вас.

Берленго молча пнул кулаком подушку.

– Я уверяю вас, он вполне понимает ваши чувства.

– Кто может понять мои чувства? – воскликнул школяр, взмахнув обеими руками, и обиженный Пуф спрыгнул с его колен и перебрался на постель. – За эти дни ни словом не перемолвился я с предметом моей страсти; я даже не знаю ее подлинных чувств; и вот завтра я устремлюсь прочь от этих мест, а моя возлюбленная, как знать, забудет меня.

– И женщины умеют быть верными, – с запинкой сказал Грюндель, не будучи уверенным, можно ли к Элизе применить слово «женщина», – а кроме того, господину директору тоже знакома боль потери.

Берленго пихнул подушку, но уже менее решительно. Грюндель попрепирался немного с собственной совестью, вздохнул, присел на табурет и поведал школяру услышанную вчерашним утром историю, несколько облагородив часть, посвященную директорскому самобичеванию. Берленго слушал с большим вниманием.

– А что сталось с девицей? – спросил он под конец.

– Надо признаться, не упомню, – замявшись, ответил Грюндель, – кажется, ее след затерялся.

– Она забыла его, – констатировал со вздохом Берленго, но, кажется, почувствовал себя бодрее. По крайней мере, он слез с кушетки и начал увязывать узелок со своими вещами.

– А странно, – снова принялся болтать он, – представить нашего чопорного господина директора у ног прекрасной девицы. Но ах, и он, и он был в плену кротких глаз, и он готов был сорваться на край света по мановению некоего белокурого ангела.

– Может, и белокурого, – согласился Грюндель с некоторым сомнением. Господин директор не любил блондинок.

Во время этого разговора в узелке оказались две чистые рубахи, двое панталон, дорожная чернильница, называемая школярами «непроливайкой», огниво, нож и несколько книг.

– Кстати, ваша книга, – школяр протянул Грюнделю обтрепанный сборник сказок. – Занятные истории встречаются в народе. Я подумал, не стать ли мне собирателем легенд на досуге. Что вы скажете об истории, когда мачеха убила пасынка, сварила в супе и закопала его кости под деревом, а тот в благодарность превратился в птицу, да и зашиби ее наковальней? Каково! А история про двенадцать королевских дочек, которые плясали по ночам, чтобы расколдовать каких-то вечно сонных принцев? Или – вы читали о парне, который ходил учиться страху и играл с мертвецами в лапту их же черепами?..

– Как вы сказали? – задумчиво произнес Грюндель.

– В лапту! Черепами! Ну слыхали ли вы подобное?

– Нет-нет, до того. Воскресили принцев… двенадцать королевских дочек?

– Ну да. Экий плодовитый король.

– И набойки у них были сношенные, – продолжал Грюндель.

– Вот-вот. И откуда они взяли столько принцев, скажите на милость?

Грюндель вскочил. Откуда-то раздавался уже знакомый смех, но он не обратил на него внимания.

– Вы чертовски правы, Берленго. Потому что это были не принцы! Это были рыцари! – возбужденно воскликнул он.

– В сказке были принцы, – уперся Берленго, с недоумением глядя на носящегося среди бумажных сугробов Грюнделя.

– Я начинаю понимать! Я начинаю понимать! – бормотал маленький архивариус, роясь в бумагах. – Где же эти несчастные землеустроительные документы?

– Вы нездоровы, мой почтенный друг? – забеспокоился школяр.

– Секунду! – вскричал тот. – Мне надо все обдумать.

Голова Грюнделя шла кругом. Он совершенно точно знал, что напал на верный след. Но как увязать свою догадку с реальностью, – он еще не знал. Берленго почтительно молчал, во все глаза глядя на него. И едва в комнате возникла глубокая тишина, так способствующая работе мысли, как послышался невозможный в ночи звук – грохот колотушки, с неистовой силой сотрясающей ворота.

-6-

Берленго и Грюндель скатились по лестнице вниз. Грюндель был так взволнован, что нахлобучил парик несколько набекрень. Из коридора, который вёл к дортуарам, выскочили наставницы, уже начавшие разоблачаться ко сну, а из-за их спин выглядывали сонные девушки.

– Боже мой, что это? Разбойники? – шепнула Грюнделю белая как полотно Дагобер. Она куталась в уже знакомую ему овечью шаль, но из-под нее показался кованый подсвечник, сжатый в маленьком крепком кулачке.

Снизу, из кухни, выбежали служанки, а из-под лестницы высунулась экономка в своем сером капоте.

Наконец, подобно капитану тонущего корабля, сверху спустился невозмутимый господин директор. Он был застегнут на все пуговицы, волосы его были напудрены. Лишь хорошо знавший своего друга Грюндель видел в его глазах отчаянье и решимость встретить любую судьбу. За поясом его торчал старинный пистолет с резной рукоятью; пистолета этого Грюндель никогда не видел.

– Ступайте, ступайте все по своим комнатам, – успокоительно и бодро сказал он, махнув рукой. – Вернее всего, это случайный путник ищет пристанища; или же из города прислали срочную депешу.

Тронколен и Куртийон повели девиц по дортуарам. Экономка, скрестив руки на груди, отступила в тень. Директор распахнул двери и вышел на пансионное крыльцо. Снег вновь повалил крупными хлопьями, и за его пеленой видны были только какие-то тени да факельные огни. Снег сыпался на напудренные волосы несокрушимо стоящего господина директора. Глядя на него, Грюндель тоже приосанился и выпятил грудь. Кто бы ни ломился среди ночи в ворота старого замка, его старый друг не один встретит незваных гостей. Чуть скосив глаза, он увидел, что справа приосанился и выпятил грудь неведомо как просочившийся на крыльцо Берленго. Сзади тоже кто-то взволнованно дышал.

Сквозь снежную пелену прорвались шум и голоса, а затем – силуэты. Двое замотанных в плащи до самых глаз дюжих молодца тащили какой–то сундук. За ними спешили две укутанные женщины. Одна держалась очень прямо, вторая заискивающе придерживала первую под локоть, оберегая ее от всякой возможности споткнуться. Вместо нее спотыкался бедняга привратник, который спешил к крыльцу со всех ног. Подбежав вплотную к стоящим, он сипло вскричал:

– Госпожа баронесса де Монфор-Монбельяр-Пюизе!

Несмотря на всю торжественность момента, архивариус окончательно понял, что госпожа баронесса отныне и навсегда останется для него Баронессой Эм.

***

Слуги внесли сундук и вышли обратно в снежное месиво. Часы в столовой пробили десять, а в кабинете директора – ответили сложной музыкальной фразой. Госпожа баронесса стояла посреди холла, как древняя статуя, и озиралась, пока бессловесная компаньонка отряхивала с ее одежды снег маленькой щеткой.

Это была рослая дама в дорожном плаще, подбитом чрезвычайно густым и дорогим мехом. Лицо ее, несмотря на капающий с бровей и ресниц талый снег, было очень красиво – его портили лишь тонкие губы, которые она к тому же еще сильнее поджимала.

– Рады вас приветствовать в этом скромном замке, ваша милость, – наконец нарушил молчание директор. Баронесса посверлила его взглядом и удостоила кивком.

Слуги внесли второй сундук.

– Прошу прощения, что комнаты для вас еще не готовы, мы быстро это исправим, – продолжал директор. – Дело в том, что ваш визит стал для нас приятным сюрпризом…

– Еще бы не стал, – перебила баронесса мелодичным голосом. – Думаю, Перпильян оповестил вас, что я прибуду не раньше следующей недели?

Ей на это никто ничего не ответил.

– Ну а я, – непринужденно продолжала баронесса, – как только увидела, что он куда-то устремился со двора, велела запрячь в свою новехонькую карету тройку свежих, отдохнувших лошадей и отправилась сюда. Путь прошел как по маслу, лошадки бежали резво, и вот как видите, до снегопада я оказалась у вас. Мне неинтересно рассматривать пансион, вылизанный до лоска. Я хочу погрузиться в гущу, так сказать, живой жизни. Завтра же проведите мне экскурсию по замку, а сегодня я согласна ночевать в походных условиях.

– Госпожа экономка, подготовьте ее милости малую спальню с гостиной на втором этаже, а кроме того, разместите прибывших с нею слуг, – самым естественным тоном сказал директор, и Грюндель понял, что в походных условиях ночевать придется отнюдь не баронессе, ибо «малой спальней с гостиной» в плане замка назывались директорские покои. Холл тем временем украсился третьим сундуком. Интересно, сколько их всего поместилось в новехонькую карету баронессы?

– А пока для вас готовят покои, – продолжил директор, – милости прошу подняться в вашу будущую гостиную и выпить рюмочку чего-нибудь согревающего. А может быть, вы предпочитаете чай? Кофе?

– Благодарю, я посижу пока в холле, – оборвала его баронесса. Она потрогала тростью одно из кресел вытертого бархата и уселась в него. Компаньонка замерла подле в почтительном полупоклоне. Баронесса вновь обвела взглядом холл и соизволила заметить Дагобер, стоящую в мокрой от снега шали.

– Госпожа Дагобер, наставница старших девиц, – поспешил представить господин директор. Дагобер присела в неловком реверансе, все еще держа наперевес подсвечник. – Остальных наставниц вы увидите не далее как утром – сейчас они уже уложили воспитанниц спать. Также вас проведут по дортуарам, и вы увидите, как удобно они устроены и хорошо отапливаются и проветриваются. Затем предстоит инспекция кухни…

Баронесса слушала директора с нескрываемой иронией.

– Уважаемая госпожа экономка проведет вас по хозяйственным помещениям…

Экономка присела, что при ее гренадерском росте смотрелось издевкой..

– …а затем господин Грюндель, архивариус, покажет вам библиотеку и архивы. Он изобрел новую картотечную систему…

Под взглядом глаз, похожих на буравчики, Грюндель показался самому себе ничтожным насекомым в нелепом съехавшем парике.

– Прошу, прошу, все можете быть свободны, – прервала директора баронесса и махнула рукой. Экономка, неприязненно глянув на нее, скрылась в своих владениях. Дагобер помедлила и, резко развернувшись, исчезла в коридоре, ведущем к дортуарам. С ее шали натекла целая лужа. Грюндель торопливо отступил к лестнице, но вместо того, чтобы подняться к себе в башню, задержался, сделал шаг вбок и, никем не замеченный, скрылся в нише под лестницей. Ему чрезвычайно хотелось знать, что будет дальше.

А дальше директор отступил на шаг, а госпожа баронесса скрестила руки на груди и спросила:

– Что вы еще запланировали для моего посещения?

Директор сухо закончил свою речь:

— И, наконец, вы сможете посетить уроки и увидеть, как учат воспитанниц. Они изучают языки, рукоделие, музыку и счет. Всё.

Баронесса встала во весь свой немаленький рост, прошлась туда-сюда, потом остановилась перед директором и, в упор глядя на него, спросила:

– А теперь скажите-ка откровенно, что происходит в моем пансионе, Филибер?

Грюндель успел уже позабыть, что у господина директора есть имя. По крайней мере, никто и никогда в этих стенах его не произносил. Оно встречалось ему лишь в редких архивных бумагах.

Директор очень спокойно ответил:

– Дела в образцовом порядке. Уж не знаю, кто и что вам рассказал, но это явное недоразумение. Завтра же – а если хотите, то прямо сейчас, – я представлю вам все счетные книги.

Баронесса ядовито возразила:

– Меня не интересуют счетные книги. Уж не сомневаюсь, вы аккуратно ведете дела, ибо вы очень, очень законопослушны. Но по той же причине совершенно не умеете лгать, а потому я чувствую, что происходит какой-то подвох. И помяните мое слово, я найду его!

– Благодарю вас за добрые слова и восхищаюсь вашим упорством, – ответил с поклоном директор. – И помяните мое слово: ничего вы не найдете, драгоценная Селимена.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ГИПОКАУСТ

1. Торжественный завтрак. 2. Грюндель действует. 3. Директор страдает. 4. Землеустроительные бумаги. 5. О некоторых особенностях топонимики. 6. План, гениальный в своей простоте.

-1-

Сверху, прямо с потолка, сыпался снег. Грюнделю было очень холодно, но он не мог сдвинуться с места. Мимо него шла длинная череда воспитанниц с факелами.

– Куда вы! – восклицал он. – Постойте! У господина директора будут неприятности!

Однакож, минуя архивариуса, девицы только мило улыбались и делали книксен, а слов его никто не слышал, словно он кричал через толстое стекло.

Он напряг взгляд, чтобы понять, куда же они идут, и разглядел за снежной пеленой большой камин. Именно в него-то и уходили девицы бодрыми шагами. Последней шла девушка в золотом платье, в высокой короне. Грюндель знал, что где-то видел ее лицо, но не мог вспомнить, где. Поравнявшись с Грюнделем, девушка засмеялась и сказала знакомым голосом: «Ах, вы не там ищете нас, почтенный Грюндель!». В этот момент Грюндель понял, что на голове у нее не корона, как показалось было ему, а языки пламени. Оно разгоралось все выше, но не причиняло девице ни малейшего вреда. Она сняла позолоченную туфельку и со смехом бросила ею в Грюнделя. Набойка на туфле была сбита, а подошва протерта до дыр. Всё заволокло снежным туманом, и Грюндель проснулся.

Последние угольки в печи едва тлели. Снаружи просачивался жидкий свет от низких зимних туч. В изножье постели подымался и опадал маленький холмик: Пуф от холода забрался под одеяло и там заснул. Койка же Берленго стояла пустой, причем видно было, что простояла она так всю ночь. Беспокойный жилец не ложился и, судя по всему, вообще не являлся. В последний раз Грюндель видел его вчера на крыльце, куда выскочил вместе с директором и Дагобер, а куда он испарился впоследствии — память совершенно не сохранила. Грюнделя кольнула тревога. Он с неохотой сел. Затем нашарил подле кровати складные очки и утвердил их на своем крючковатом носу. Узелок Берленго лежал на месте; архивариус немного успокоился. На кушетке также обнаружились огрызок карандаша и скомканная бумажка. Архивариус развернул её, уверенный, что перед ним записка, которая прояснит отсутствие школяра. Но это был просто обрывок какого-то счета, на котором торопливым почерком было записано одно-единственное слово:

«ГИПОКАУСТ».

И больше ничего.

Архивариус повертел бумажонку и так, и этак, даже посмотрел на свет. Ничего. Он со вздохом сунул ее в карман камзола и стал тщательно одеваться к завтраку. Галстух он повязал с особой пышностью, чтобы как-то сгладить неприятное впечатление, произведенное криво надетым париком. Ему хотелось расположить к себе былую подругу директора и даже – как знать? – способствовать примирению любящих сердец. В конце концов, прекрасная Селимена вдова, рассуждал Грюндель, пудря парик, и по истечении положенного срока ничто не мешает ей вступить в новый брак. Что если именно он, ближайший друг, склеит то, что раскололось, и починит прореху в чужой любви?

***

В столовой он застал весьма внушительное зрелище. Посреди преподавательского стола восседала госпожа баронесса в изысканном трауре. По правую руку от нее пристроился сухенький мужчина с записной книжечкой, судя по всему – секретарь. По левую ютилась та самая робкая компаньонка. В лучах великолепия своей госпожи она совершенно терялась. Далее сидел господин директор и смотрел прямо перед собой взглядом человека, мысли которого витают где-то далеко, в прекрасных мирах. Подле него ерзала Тронколен, у которой с самообладанием явно было хуже. Далее щипала хлеб Дагобер; под глазами ее отчего-то были темные круги – не иначе, все же не спала и стерегла воспитанниц. На другом краю стола высилась хмурая экономка, и лишь Куртийон скучала и ждала сигнала к еде.

Воспитанницы сидели низко склонив головы над тарелками, чтоб сподручнее было искоса разглядывать баронессу и ее свиту.

Архивариус торопливо пробрался меж девиц, раскланялся с собравшимися и боязливо втиснулся за стол рядом с экономкой. В этот самый момент ударил колокол к завтраку. Директор кашлянул и привстал, даже открыл рот, дабы сделать объявление – но тут баронесса расплылась в любезнейшей улыбке и сама возвысила голос. Голос же у нее был звучен и долгим эхом отдавался под сводами замка:

– Дорогие подопечные! Не хочу надолго отвлекать вас от трапезы, ибо для деятельных юных умов физическая пища необходима так же, как и духовная. О нет, не вставайте во время моей речи; я не ретроградна. Позвольте лишь кратко представиться: я – ваша новая попечительница, вдова достойнейшего барона М., столь безвременно покинувшего нас…

Ожидалось, по-видимому, что все склонят головы, но, поскольку воспитанницы и так почти лежали в своих тарелках, скорбь поспешно изобразил весь преподавательский стол. Баронесса грустно кивнула прекрасной головой в черном атласном чепце и продолжала:

– Что же побудило меня нарушить траур и сразу после его ухода устремиться к вам? Лишь желание исполнить волю покойного и не дать погибнуть делу его жизни – этому во всех отношениях выдающемуся пансиону. Благодарю за теплый прием, благодарю вашего достойного директора, господина Деланнуа за тот, по слухам, образцовый порядок, в котором он содержит заведение. Сегодня я хотела бы ближе познакомиться с детищем моего покойного супруга. Я привезла с собой новейшие труды по содержанию учебных заведений и современные педагогические методики, которые выписывал господин барон. Думаю, это позволит нам усовершенствовать наш прекрасный пансион, не так ли, друзья? Ну а пока – отдадим должное отменному завтраку, приготовленному для нас. Не чинитесь, дорогие дети, и приступайте к пище, не обращая на нас внимания.

Девицы довольно дружно захлопали в ладоши. Баронесса махнула маленькой ручкой и приступила к трапезе.

Нежный голос баронессы вселил в Грюнделя уверенность в хорошем исходе предприятия. Конечно же, вчерашний резкий тон был лишь следствием дорожной усталости и первого потрясения от встречи с давним знакомым. Сейчас она отдохнула, осмотрелась и поняла, что ее сомнения были напрасны. Вот она обернулась к директору и что-то ему говорит; разве могла бы она держаться с такой простотой, если бы подозревала его в нечистой игре?

В другое время Грюндель ни за что не завел бы подобной беседы, но сейчас, витая в мечтах, он дерзновенно обратился к экономке – разумеется, шепотом:

– Мне кажется, мы зря волновались; баронесса Эм сама любезность.

– Это-то и плохо, – мрачно отвечала экономка.

– Почему же? – удивился Грюндель.

– Весь мой опыт говорит: бойся любезного ревизора, – веско промолвила экономка, посмотрев на него. – Ревизор мрачный,ревизор подозрительный не страшен; он либо рьяный служака, либо казнокрад. И с тем, и с другим понятно, как иметь дело. А вот коли проверяющий улыбается и сыпет ласковые слова – вот тогда-то плохо дело. Не иначе как он пришел тебя уничтожить!.. Да вы сами поглядите на нее.

Грюндель уставился на баронессу. Та деликатно стучала крошечной серебряной ложкой по сваренному всмятку яичку. Лицо ее было безмятежно.

– В народе про таких говорят: мягко стелет, да жестко спать, – угрюмо заключила экономка и принялась за еду.

Завтрак прошел приятно. Еда была и впрямь отменной – на кухне расстарались. Временами баронесса с полуулыбкой роняла слово или два секретарю, и тот что-то записывал в свою книжечку. Один раз она поймала полный жадного любопытства взгляд самой маленькой воспитанницы и ободряюще кивнула ей головой. В конце концов дежурные поднялись с места, и под их надзором вдоль столов двинулись две служанки с подносами: одна собирала грязную посуду; вторая составляла в кружок кофейники.

– А скажите, – шепнул архивариус экономке, – куда исчезают из кофейников остатки кофе?

– Их уносят на кухню, – ответила экономка, – и допивают слуги. Ах да, остатки вечернего кофе греют и разносят по дортуарам. Наставницы выпивают немного кофе на ночь; эту привилегию ввел для них господин директор, когда пришел работать.

– А почему им не варят свежий кофе? – удивился Грюндель.

На сей раз экономка была чрезвычайно метафорична:

– Оттого, что коровы в поместье покойного барона Эм не доятся деньгами.

Пока Грюндель постигал смысл этого иносказания, все поднялись из-за стола и баронесса все тем же звонким голосом объявила:

– Ну а теперь пора отдать должное пище духовной! Прошу вас, дражайшие наставницы, начать классы, как если бы нас не было здесь; а мы, в свою очередь, своевременно почтим каждый класс вниманием.

Все сидевшие за столом посторонились, пропуская баронессу со свитой. И тут-то Грюнделю пригодился давний навык скоро пробегать глазами важные документы в поисках единственно необходимых сведений. Маленький архивариус оказался даже несколько выше щуплого секретаря баронессы, и, когда тот проходил мимо, Грюнделю удалось заглянуть в записную книжечку, которую тот держал в руке. К своему изумлению, в книжечке он прочел следующее:

«Нет помещения для сбора учащихся; речь пришлось произносить в столовой. Экономка не выполняет своих обязанностей; почему-то за служанками надзирают ученицы.

В место питания учениц проникают скверные запахи из кухни».

-2-

Грюндель растерянно смотрел в спины покидающих столовую гостей. Первой мыслью его было устремиться за директором и срочно оповестить его о содержании зловещей книжечки. Но директора взяли в кольцо. Он шагал, беседуя с баронессой, а справа от него семенила ее компаньонка. Сзади на худых ногах, чуть прихрамывая, ковылял секретарь. Словом, передать что-то господину директору не предвиделось никакой возможности, не примкнув к комиссии. Грюндель поплелся в хвосте процессии, твердо решив улучить момент, когда директор хоть ненадолго останется один.

Первым классом, который посетила высокая комиссия, был класс Дагобер. Сама наставница, чрезвычайно волнуясь, давала урок пения. Она раздала девицам ноты. Квартет, составленный из избранных учениц, получил музыкальные инструменты: две скрипки, виолончель и альт.

На виолончели играла девица Марготон, первую скрипку вела белокурая Элиза, предмет страсти бедного Берленго. Кстати, где же он? – подумал архивариус, и снова его кольнуло нехорошее предчувствие. В заунывных звуках виолончели ему послышалось завывание вьюги, и он представил было, как школяр бредет, спотыкаясь, по сугробам.

«Стой, – сказал своему воображению Грюндель. – Берленго великий авантюрист и путаник, но не дурак же! Не пойдет он один через лес, без своих пожиток, не взяв ни ножа, ни огнива!».

Он тайком вытащил из кармана бумажонку и вновь прочитал странное слово. Оно по-прежнему ничего ему не говорило, но Грюндель твердо решил при первой возможности скрыться (не пойдет же баронесса инспектировать архив прямо посреди урока!) и заглянуть в библиотеку. Затем он поискал глазами директора. Тот сидел слева от пугливой компаньонки и слушал музыку, слегка склонив голову. Вся его поза выражала внимание и одобрение, хотя вторая скрипка, кудрявая и с выступающим подбородком, периодически путала тональность, да в хоре временами раздавались фальшивые ноты. Дагобернесколько нервно дирижировала.

Грюндель подкрался поближе, пододвинул стул и уселся за спиной своего друга.

– Послушайте, – шепнул Грюндель директору, – а вы не видели Берленго?

– Берленго? – удивился директор. – А разве он не уехал?

– Я думаю, в суете все забыли про него, – предположил архивариус. – Но его вещи на месте – за исключением плаща.

Директор пожал плечами:

– Возможно, он где-то в замке, прячется от баронессы. По-моему, он на это большой мастер.

Грюндель покивал, потом снова зашептал:

– А вы никогда не встречали имени «Гипокауст»?

Директор всем лицом выразил недоумение:

– Кто это?

– Я и сам хотел бы знать. И да, я должен вам сообщить…

– Друг мой, – зашептал директор, – я сама любознательность, но, если дело терпит, готов выслушать вас позже.

Грюндель смутился и выпрямился на стуле. Надо сказать, природа не наделила его ни тонким слухом, ни музыкальностью. Единственное, что он вдруг заметил, – что Марготон довольно приятно играет на виолончели. В звуках этого инструмента, рыжего и блестящего лаком, Грюнделю послышалась затаенная грусть и словно бы некий призыв. «Неужели вы позабыли про нас, господин архивариус!» – словно сказала ему виолончель и мелодично рассмеялась. Он вздрогнул и с удивлением воззрился на музыкантшу, но та с отрешенным лицом и унылым взглядом прилежно водила смычком по струнам. Вероятно, в самой виолончели было нечто волшебное. По крайней мере, Грюндель ошарашенно осмотрелся и подумал: а ведь и впрямь в суете он и думать забыл про вчерашнее открытие. Он отер платком вспотевший лоб. Как же глупо с его стороны так непростительно терять время!

Тем временем весь хор вышел на коду. Дагобер обернулась и поклонилась. Баронесса, шумя траурными юбками, поднялась и обвила наставницу рукой за талию. Та отнюдь не выглядела польщенной.

– Моя дорогая, ваши ученицы прелестны, – заметила баронесса, – особенно виолончель и первая скрипочка. Дети, кто учил вас играть?

– Госпожа Дагобер, – ответила Элиза, а Марготон покраснела и вовсе ничего не сказала.

– Какая милая застенчивость, – похвалила баронесса Марготон, – а вас, дорогая наставница, могу лишь поздравить с успехами воспитанниц.

– Благодарю, ваша милость, – ответила Дагобер, присев в реверансе, и почему-то недобро на ее милость посмотрела. Грюндель воспользовался паузой, чтобы склониться к плечу секретаря и как бы невзначай устремить взгляд в записную книжечку. «Воспитанницы худы, неразговорчивы и имеют болезненный вид. Для современного струнного квинтета недостает одной виолончели. У преподавательницы пения дурной слух».

Баронесса пропела:

– Что же, пора в средний класс? Что-то покажет нам господин Деланнуа и госпожа…

– Тронколен, – подсказал директор. – Она проведет у старшего класса занятие по математике. Затем мы посетим класс госпожи Куртийон. У неё сейчас два урока рисования: в среднем и младшем классах. Я выписал из столицы новейшие методики преподавания и несколько альбомов по искусству. Кроме того, мне регулярно привозят гербарии с редкими растениями для рисования с натуры. Сегодня, насколько я знаю, госпожа наставница обещала девочкам урок, посвященный светотени.

– Какая прелесть! – воскликнула баронесса. – Ведите меня скорее туда!

Она поискала глазами, на чью руку опереться, и поскольку секретарь мог предложить только плечо – и то задравши его как можно выше, – выбрала господина директора. Тот с бесстрастным видом подставил локоть калачиком, и все покинули классную комнату, кроме Дагобер – та с пылающими щеками собирала ноты. Грюндель тоже вышел в коридор, однако не пошел за остальными.

Если бы кто-то посторонний увидел перемещения архивариуса Грюнделя в следующие полчаса, он бы крайне удивился. Сначала тот направился прямиком на кухню, немало удивив этим служанок и дородную кухарку. Среди служанок он нашел Жозефу, с необычной для него решимостью взял ее под локоть и разговаривал с нею не менее четверти часа.

Далее его путь лежал в коридор, где находились дортуары. Входя в коридор, он отчего-то воровато оглянулся, после чего подошел к спальне старших девиц и проскользнул внутрь. Спальня представляла собой сумеречное помещение со сводчатым потолком. Прямо под ним располагалось четыре крохотных полузанесенных снегом окошечка. Жидкий зимний свет, проникавший оттуда, выхватывал из сумрака два ряда строго застеленных кроватей под одинаковыми казенными покрывалами. У двери стоял низенький столик с чернильницей, перьями, стопой бумаги и кувшином воды. В дальнем конце комнаты высился камин, а подле него – умывальник. В остальном же спальня выглядела не по-девичьи сурово. Стены были глухи, как в монастыре, сложены из плохо отесанного неокрашенного камня и завешены видавшими виды – правда, чистыми, – шпалерами. На шпалерах были вытканы растения и птицы, а также какая-то благочестивая дева за чтением книги. В книгу бараньими глазами смотрел кривоватый единорог.

Грюндель очень осторожно приподнял шпалеру и поковырял стену ножом для разрезания бумаг. Потом проделал то же самое с другой шпалерой. Так он перемещался по всей комнате, пока в одном месте не сказал: «Угу!». Дальше Грюндель принялся шарить по стене руками, хлопать по ней и даже потопал ногой по плитам пола. Произведенные действия отчего-то огорчили его до крайности, и он устремился было к двери. В этот самый момент послышались решительные женские шаги по коридору. Тут неведомый наблюдатель уж точно решил бы, что Грюндель сошел с ума, потому что он вдруг согнулся в три погибели и неожиданно резво для своей комплекции заполз под кровать. Шаги, однако, не останавливаясь проследовали мимо двери куда-то в конец коридора.

Грюндель тем временем лежал под кроватью, сосредоточенно приложив ухо к полу. Перед его глазами располагалось маленькое, в ладонь, квадратное отверстие в стене, призванное, вероятно, обеспечить помещению дополнительную вентиляцию, которой летом не могли дать окна. Отверстие было заткнуто войлоком, но оттуда все равно потягивало холодом.

Наконец шаги проследовали в обратном направлении. Грюндель вздохнул и вылез из-под кровати. После этого он оправил камзол и парик и осторожно, непрестанно озираясь, покинул комнату. В коридоре он развернулся и решительными шагами устремился в библиотеку.

-3-

Баронесса так и не пожелала подняться в архив. Грюндель, признаться, был очень этому рад. По крайней мере, можно было надеяться, что в книжечке тисненой кожи не появится надписи: «Кот архивариуса спит на деловых бумагах». Потому что, увы, это было именно так. Грюндель согнал недовольного Пуфа и разложил поверх уже помянутых бумаг свою добычу: энциклопедический словарь, несколько справочников, старинный манускрипт и два труда – по древней и недавней истории.

В томе энциклопедического словаря «Гамбит — Гриб» за гипнотизмом сразу следовал гиппопотам.

В медицинском, географическом, математическом справочниках, а также справочнике редких растений следов Гипокауста тоже не обнаружилось.

С немалой надеждой архивариус приступил к самому древнему из добытых изданий – алхимическому манускрипту. Страницы его пожелтели, как лимон, а их края крошились под пальцами; между двумя листами Грюндель обнаружил пористый артефакт, при ближайшем рассмотрении похожий на крошку окаменелого сыра. Там встречались такие термины, что после глотка наливки воспроизвести их уже не представлялось бы возможным, но вот ничего похожего на «гипокауст» не было.

Под конец Грюндель устроился в кресле у печки и без особого рвения пролистал исторические трактаты. Он поглядел на носатые профили античных правителей и на портреты королей недавнего прошлого. Императоры древности были малокровны, а вот короли удались – щекасты, румяны, с наведенными бровями и глазами немного навыкате; все как один немного напоминали толстушку Тронколен. В целом же ничего полезного в трактатах не обнаружилось. Кажется, тепло печи разморило Грюнделя, потому что короли вдруг принялись корчить рожи и подмигивать; он вздрогнул и устремил взгляд в пламя, где мелькали неясные фигуры. Потом он явственно разглядел в огне Берленго; тот находился в какой-то не то комнате, не то коридоре, отделанном грубо отесанным камнем, и озирался. «Берленго!» – позвал Грюндель, но вместо того, чтоб услышать его, школяр отвернулся и деловито стал простукивать стену небольшим камнем, зажатым в кулаке. Потом эта картина расплылась, ее заслонило прекрасное, улыбающееся женское лицо и раздался голос: «Вы знаете, где следует нас искать, милый Грюндель!». От неожиданности книга упала с его колен, он вздрогнул и проснулся.

Огонь прогорел. Тлели последние угольки, слабо освещая колени архивариуса и валяющийся на полу трактат. В остальной части комнаты стояла плотная густая темнота; за окном валил снег.

Часы внизу в столовой пробили один раз. Грюндель пошарил рукой в поисках каминных щипцов, достал из печи уголек и зажег свечу. Теплый золотистый свет залил те самые бумаги, на которых еще недавно так уютно располагался Пуф, а после него – книги. Грюндель склонился к бумагам, что-то разглядывая, и вдруг подпрыгнул. Он сгреб все, лежавшее на столе, в стопу, а стопу эту засунул под камзол, поближе к сердцу, с таким видом, с каким счастливый обожатель прячет любовное письмо. После чего крадучись покинул комнатушку.

В первый момент он чуть было не свернул со своей узкой лестницы туда, где всегда располагались директорские покои, но вспомнил, что жизнь уже не будет прежней и там на неопределенное время настало царство баронессы. Архивариус вздохнул и свернул к комнатам для гостей. Они состояли из крошечной спаленки и небольшой гостиной в старинном стиле. Все это задумывалось как очень уютное помещение. Но когда Грюндель вошел, первое, что ударило ему в нос, – был запах необитаемого жилья, сырости и пыли. Он пересек гостиную и постучал в дверь, из-под которой просачивался слабый свет. Дверь приотворилась.

Его нисколько не удивило, что его друг тоже не спал. Господин Филибер сидел прямо на кровати под пыльным пологом – полностью одетый и даже в толстой бекеше, которую надевал, выходя из дому. Спаленка не успела толком протопиться за вечер, и из-под одеяла торчала ручка грелки. Прямо на полу подле кровати стояла бутылка портвейна и стакан с темной жидкостью. У постели горели свечи в бронзовом канделябре, директор шуршал страницами книги, но глаза его не бегали по строчкам. Директор мрачно вздыхал, одним словом – он хандрил.

– А, заходите, дорогой Грюндель, – приветливо сказал он, но лицо его не разгладилось. Он поежился:

– Ах, проклятая сырость. Не спится и все тут. Женщины бывают злопамятны, друг мой, – безо всякого перехода добавил он.

– Вы ведь говорили, что никогда больше не видели… э… предмет своих чувств?.. – осторожно спросил Грюндель. Директор усмехнулся:

– И это чистая правда. Мы не встречались до вчерашнего дня. Барон принимал меня по делам пансиона в присутственном месте. Я даже не знал, как сейчас выглядит Селимена. Барон был в отменном здравии, и я надеялся, что еще долго нам с ней не придется увидеться. Но судьба распорядилась по-своему. Второй моей надеждой было, что она забыла былое или… кхм… запомнила его окрашенным светлыми, ностальгическими нотами.

– Но вы ведь ничего такого не сделали!

– Ах, женщины порой скорее прощают сделанное, чем не сделанное. И пожалуй, они правы, мой друг. Но что теперь горевать о пролитом молоке, надо действовать, и действовать скоро. Я хотел бы обсудить с вами некоторые свои мысли по поводу исчезновения девушек…

– И, увы, не их одних, – подхватил Грюндель. – К вам не заглядывал Берленго?

Директор нахмурился:

– Нет, а что? Он так и не вернулся? А может быть, он уехал, позабыв багаж?

– Слуги говорят, что никто не отвозил его.

Директор задумался.

– Вы полагаете, он не покидал замка?.. Но где же он может прятаться? Он, вероятно, обижен на меня. Мне не стоило отсылать его перед всеми, я проявил чудовищную неделикатность в таком деле. Вот что значит – позабыть, каково быть молодым.

Грюндель присел на стул возле кровати и поведал всю историю с нахождением таинственной бумаги. Директор взял из его рук обрывок счета, вчитался в корявые буквы.

– Кажется, будто он торопился: не то услышал слово и записал, чтобы не забыть, не то поймал какую-то мысль и ухватился за нее… В любом случае, на письмо с объяснениями это не похоже. Гипокауст? Нет, никогда не слышал этого имени. Может статься, оно и не связано с его исчезновением? Наш юный друг склонен к некоторой разбросанности мыслей.

В дверь послышался осторожный стук. Оба подскочили, словно два школьника-заговорщика, застуканных классным наставником за понюшкой табака. Директор вскочил с кровати, накинул бекешу на одно плечо и величественно позволил:

– Входите!

Крадучись, вошла Дагобер.

– Жавотта! – воскликнул директор. – Это уже никуда не годится. Я просто не узнаю вас. Здесь! И в такое время!..Ступайте в гостиную, я сейчас сам выйду.

– Именно, именно в такое время! – замахала руками Дагобер. – Не время для формальностей, господин директор. Я пришла обсудить, что нам делать дальше. Подозреваю, что наша предобрая попечительница невзлюбила наш пансион с первого появления, и ничего хорошего нам ждать не стоит.

– Вы тоже это заметили? – опечалился директор.

– Еще как заметила, да и Тронколен не слепа. Ее лисья милость воркует с воспитанницами и расспрашивает их о каждом шаге, а этот старик с бумажками, будь он неладен, ходит за ней по пятам и строчит, строчит в свой манускрипт.

– Что делать, – пожал плечами директор, – мы не можем его судить. Бедняга – человек подневольный.

– Ах, подневольный! – прошипела Дагобер. – Ну так знайте: если нам всем дадут расчёт, мне совершенно некуда больше идти, поэтому я все силы положу на эту войну!

Директор удивленно воззрился на Дагобер и ничего не сказал.

– Нам нужен срочный план действий. Не удивлюсь, – продолжала наставница, – если она проведала уже и про нашу шумиху вокруг исчезновений…

– Кстати про исчезновения – вы не видели Берленго?.. – прервал ее директор.

– Да пропади он пропадом, ваш Берленго, – с досадой отвечала Дагобер. – Если он объявится, советую вновь нарядить его служанкой, не то я за себя не отвечаю. Или вы и вашей баронессе собираетесь рассказывать свою потрясающую историю про юного исследователя старинной архитектуры?

Директор нахмурился, потом поднял брови, потом открыл рот, чтобы ответить, и даже, вероятно, с несвойственной ему едкостью, но тут в дверь снова постучали.

– А вот, вероятно, и он – легок на помине! – полушепотом вскричала Дагобер и скрестила руки на груди. Но в открывшуюся безо всякого приглашения дверь вместо поджарого школяра сунула голову пухленькая Тронколен.

– Прошу простить мое вторжение в неуместное время и неурочное место, – строго сказала она, походя приседая в небрежном книксене, – но я хочу напомнить, что наступает пятница, а в замке царит всевидящее око госпожи баронессы.

Директор молча переводил взгляд с одной наставницы на другую. Грюндель тоже был немного скандализован. Однако директор быстро понял, что для возмущений сейчас не время, взял себя в руки и обратился к собравшимся:

– Поскольку я вижу, друзья мои, что намечается неурочное совещание, предлагаю здесь и сейчас, не медля ни минуты, уговориться, каковы будут наши действия.

– Да, да, – пылко воскликнула Дагобер, – именно за этим я и пришла.

– И я, – буркнула Тронколен.– Не удивлюсь, если наше полнощное дежурство завтра будет прервано расспросами, что да как, да почему мы не спим. Я не уверена, что даже сейчас попечительница спит; по крайней мере, в полночь под ее дверью был виден свет и мелькали какие-то тени.

– Простите, уважаемые наставницы, – пробормотал Грюндель, – у меня есть один вопрос как раз касательно ночных происшествий. Не знаете ли вы, что такое – или, вернее, кто такой Гипокауст?

Обе переглянулись и синхронно покачали головами.

– Этот самый Гипокауст – это он уводит воспитанниц прямо из спальни, минуя коридор? – спросила Дагобер.

– Как это вообще связано с пропажей девиц? – спросила Тронколен.

– Я не знаю, есть ли вообще такая связь. Однако в том, что касается пропажи, у меня есть некоторые соображения, – признался архивариус. – Мне хотелось бы кое-что уточнить… Если вы, конечно, позволите, – стушевался он.

– Говорите! – вскричали все три его слушателя.

-4-

Грюндель стал раскладывать прямо на полу принесенные с собою бумаги, осторожно извлекая их из-за пазухи.

– Что это? – спросила с любопытством Дагобер, пока остальные толпились вокруг.

– Это, – бормотал Грюндель, – счета и сметы, связанные с постройкой замка, где мы сейчас обитаем, дамы и господа. Взгляните сюда: вот материалы, заложенные в смету. Вот пункты плана – видите? Балки, арки второго этажа, пилястры, облицовка… Вас ничего не удивляет?

– Что тут может нас удивлять, мы же не строители, – пробурчала Тронколен. – Уж не томите, говорите.

Директор тем временем вчитался в план и с удивлением сказал:

– Не пойму, а где же расходы на фундамент? И почему так мало заложено на первый этаж?

Наверное, подумал Грюндель, всё-таки хорошо, что вместо романа с Селименой директор получал образование.

– Именно так! – воскликнул он. – И вот тут я подумал: в поисках девиц мы двигались от первого этажа вверх, к чердаку ив башню. Но никому из нас почему-то не пришло в голову простой вещи: двинуться вниз.

– Вниз двигаться некуда, – авторитетно сказала Дагобер, – и если бы вы могли осмотреть дортуары, вы бы со мной согласились. В стенах подле пола есть небольшие отверстия для вентиляции, и всё.

– Да, – согласился Грюндель, – здесь тоже тупик. Я-то надеялся, что вместо фундамента у замка скрытая комната или что-то в подобном роде… В дортуаре старших девиц даже есть нечто похожее на потайную дверь – по крайней мере, в стыках между камнями стены отсутствует скрепляющая их извёстка… Однако поблизости нет ни кнопки, ни рычага, ни какой-либо ручки, которая позволила бы открыть эту дверь.

– Откуда это вы знаете, что и где расположено в дортуаре старших девиц? – спросила Дагобер и уперла руки в бока, сделавшись вдруг поразительно похожей на экономку.

– Я клянусь, дорогая госпожа Дагобер, своевременно дать вам ответ на этот вопрос, – Грюндель прижал ручки к груди и поклонился. – Но поверьте, ничего преступного я не совершил.

Наставницы переглянулись, директор укоризненно смотрел на Грюнделя. Тот смутился, но решительно продолжал:

– И всё-таки, хоть мы не знаем, куда уходят девицы пятничными ночами, хоть мы и не может сказать, каким образом, но я точно могу сказать вам, зачем они туда уходят и что они там делают.

– Ну не томите! – воскликнул директор.

– Так вот, – сказал Грюндель и блеснул на собравшихся стеклами очков, – они ходят танцевать.

-5-

Повисло молчание.

– Что за ерунда, – первой сказала неучтивая Тронколен. – Что вы еще скажете, сударь? Может, их уносит чёрт, чтобы они попели и поиграли в лапту?

Грюндель поднял руку:

– Подождите, прошу вас. Я понимаю, что мои слова звучат… как бы сказать… нелепо и безумно. И все-таки согласитесь: двенадцать знатных девушек периодически исчезают из спальни и возвращаются назад. Они выглядят изможденными и у них, насколько известно мне, стоптаны туфли. Исчезновения происходят ровно в полночь, каждую пятницу в течение уже двух недель, а с учетом, гм, некоторых обстоятельств, к которым я вернусь немного позже, – может, и дольше. Так вот, у себя в архиве я обнаружил книгу старинных сказок и легенд. Среди прочих там есть предание о двенадцати принцессах, которые танцевали двенадцать ночей в подземелье, чтобы расколдовать двенадцать принцев. Разве же это не похоже на наши ночные пропажи?

– Вы хотите сказать, что девицы совершают магические ритуалы? – поразился директор. – Но ничего этого не бывает! Ни заколдованных принцев, ни вечного сна, ни собственно колдовства!

– Это мы знаем, – возразил Грюндель, – а вот девушки, которым четырнадцать-пятнадцать лет, могут иначе смотреть на подобный вопрос! Вообще предание о спящем короле и его зачарованных рыцарях очень популярно в народе. Сегодня я имел удовольствие припасть к источнику народных преданий в лице служанки Жозефы, и она поведала мне, что холм, на котором стоит наш замок, её прабабка называла «Двенадцать Пик». Она, правда, добавила, что каждый второй пригорок в этих краях так называют, но ведь не на каждом обитает толпа романтически настроенных девушек, которые жаждут приключений.

Трое его слушателей немного помолчали.

– Допустим, – наконец сказал директор, – что-то в этом есть. Но почему вы считаете, что девицы начали пропадать раньше? Как такое могло быть? Уж конечно, госпожа Дагобер, или госпожа Тронколен, – да может быть, даже Куртийон – при первом же ночном обходе давно бы обнаружили пропажу.

– Об этом-то я и хотел бы рассказать! – обрадовался Грюндель. Итак…

К несчастью, при этих словах он так взмахнул старыми бумагами и искрошенным пергаментом, что на него напал неодолимый кашель. Едва он справился с приступом, едва собрался продолжить, как послышалась тяжелая поступь и дверь спальни медленно приотворилась.

-6-

Когда-то, в дерзкой юности, маленький архивариус добыл и прочел поучительную пьесу об одном развратнике. Развратник и безбожник этот уж совершенно распустился и дошел до того, что заколол на дуэли отца своей очередной жертвы, дождался, когда в фамильном склепе воздвигли статую почтенного господина, а после позвал её (статую) отужинать с ним. Та явилась и, натурально, утащила развратника в ад. Часть про ад Грюнделю не понравилась, но явление статуи произвело на него очень большое впечатление.

Именно этот, столь запавший в душу, момент вспомнился ему, когда послышались тяжкие шаги по каменным плитам пола, не накрытого коврами, и дверь с долгим мучительным скрипом отворилась.

На пороге собственной персоной возвышалась экономка и озирала всех собравшихся недобрым, тяжелым взглядом из-под оборок плоеного чепца. Грюндель невольно поежился. Но вместо того, чтобы утащить кого бы то ни было в ад, экономка вытерла руки о крахмальный передник и будничным тоном заметила:

— Хорошо, что мы не поселили в этой комнате баронессу; ну и склеп же тут.

– Вы явились вовремя, – приветливо сказал директор, но сделал два шага вправо и оправил бекешу, стараясь закрыть собой вид на бутылку и стакан. Судя по взгляду гостьи, безуспешно. – Наш друг Грюндель как раз собирается изложить свои соображения по интересующему нас вопросу.

– Какому из?.. – поинтересовалась экономка.

– Пропаже девушек.

– А, ну и славно. Меня также интересуют вопросы, что подавать на завтрак и стоит ли сообщать госпоже баронессе, что дворником в пансионе служит кучер.

Директор вздохнул.

– Ну да, нам немного недостаёт слуг. Но что поделать! Раньше и кучера не было; его обязанности исполнял привратник. Да и на кухне была всего одна служанка и одна кухарка.

– Верно, – согласилась экономка. – Но это было в давние, простые времена, когда почтенные вдовы носили траур, а не разъезжали по округе; неразумным девчонкам в те времена не дозволяли сидеть в присутствии баронов; ну а девушки из приличного общества не позволяли себе посреди ночи являться в спальню к холостому мужчине…

– Позвольте, но что вы сами тогда здесь делаете? – спросила уязвленная Дагобер.

– Я иное дело, я вдова, – с достоинством отвечала экономка.

– Простите, – смиренно ответила Дагобер, – но у меня час назад появилось срочное сообщение для господина директора, и за этот час я никак бы не успела выйти замуж и овдоветь.

– А еще в наше время мы были почтительны к старшим, – начала было экономка, и в ее голосе Грюнделю послышались знакомые звуки увертюры, но тут директор поспешно вмешался в беседу.

– Госпожа Тронколен и госпожа Дагобер пришли по неотложному делу, и это я по недомыслию принял их в этой комнате, – отвечал он, почему-то покраснев и впервые действительно напомнив Грюнделю Берленго, – а кроме того, наш друг обещал сделать небольшой доклад по поводу исчезновения воспитанниц. Думаю, сейчас это наиболее важный для нас вопрос. Поэтому предлагаю на время прервать все разногласия и дать ему слово.

Все обернулись к Грюнделю. Тот ужасно покраснел, но собрался с духом и заговорил.

– Первое, что меня смутило, – начал архивариус, – то, что уважаемая госпожа Дагобер заметила пропажу воспитанниц, а ее товарка госпожа Тронколен – нет. Я признаюсь, хотя это и стыдно, что я одно время подозревал, уважаемая Тронколен, что вы как-то причастны к их пропажам, – тут Грюндель сконфузился.

– Хороши дела! – вскричала Тронколен, но директор сделал знак рукой, и она, надувшись, умолкла.

– Но потом, – продолжил Грюндель, – я понял, что вы тут вовсе ни при чем. Мне помогла фраза Дагобер, что она перестала пить кофе перед сном. Казалось бы, вот парадокс: кофе ведь бодрит? Но едва она оставила эту привычку, как сон ее сделался неспокоен, и она начала обходить спальню по ночам. А что делали в тот момент вы, госпожа Тронколен?

– Крепко спала, разумеется, – неприязненно промолвила Тронколен. – Я не склонна к нервическим припадкам и бессонницам.

– Или, – заметил Грюндель, – вам в кофе что-то подмешивают.

Тронколен вытаращила глаза, сделавшись уж совсем похожей на одного из королей с картинок в историческом труде.

– Но как такое может быть, мой друг?

– Очень просто! Утром любезная госпожа экономка сообщила, что ввечеру наставницам разносят кофе со стола учениц. Просто представим себе: стоит подсыпать щепотку сонного порошка в один-единственный кофейник, как все три наставницы спят праведным сном. И это мог сделать либо кто-то из служанок…

– Исключено! – пробасила экономка.

– …либо дежурные ученицы. Я уверен, дорогой Филибер, что если вы проверите, кто дежурил по столовой в прошлый и предшествующий четверг, то найдете эти имена в списке девиц, который составила для вас госпожа Дагобер.

Директор потер взмокший лоб.

– Чудовищно! – воскликнул он. – Но откуда у них сонный порошок?

– Возможно, кто-то из девиц просил прислать его из дома? Жаловался в письмах на бессонницу?

Госпожа Дагобер задумчиво покачала головой:

– Нет, таких посылок в мое отделение не приходило.

– И в мое! – заявила Тронколен.

Грюндель озадачился.

– Да, это слабое место моей гипотезы, – признался он.

– Что ж, – задумчиво вмешался директор, – тогда моё предложение таково. Грядущей ночью мы установим неусыпный надзор над спальней девиц. Наставницы проведут ночь в дортуарах под предлогом каких-либо неудобств или замены мебели в собственной спальне. Я позабочусь, чтобы это выглядело правдоподобно. Ах да. Очень прошу вас: на ужин ничего не ешьте и не пейте, дорогие дамы. Жизнь показала, что наши воспитанницы, увы, весьма хитры.

– Особенно учитывая их богатый опыт, – произнес Грюндель. – Вы не помните, госпожа экономка, когда начали снашиваться набойки на туфлях пансионерок?

– Да еще с осени, пожалуй.

– С осени! – вскричала Дагобер. – Так они уже три месяца морочат нам голову!

Грюндель для верности загнул несколько пухлых пальцев, считая и вдруг схватился за голову, причем парик вновь едва не покинул ее:

– Послушайте, да не двенадцатая ли ночь грядет завтра?

– По крайней мере, это было бы гарантией, что исчезновения прекратятся, – устало ответил директор, положив руку ему на плечо, и вдруг встревожился: – Вы что, хотите сказать, что у них что-то получится?.. Да помилуйте, любезный друг!

– Как знать, – задумчиво промолвил Грюндель, – что кроется в глубинах этих старых холмов. Да, мы редко видим подтверждения чего-либо сверхъестественного; но часто ли мы получаем твердые гарантии, что его не существует? В конце концов, вспомните, – тут он понизил голос, – мы слышали загадочные реплики в вашей комнате.

– Я полагаю, что это слуховой обман, игра ветра в каминной трубе, – отвечал директор.

– Нет-нет, – вскричал Грюндель, – на лестнице я тоже слышал!.. Как вы это объясните?

Директор поднял обе руки:

– Хорошо, дорогой мой, если вы считаете, что стоит перестраховаться – это нисколько не противоречит ни здравому смыслу, ни нашей общей цели. Усилим же меры грядущей ночью! За полчаса до полуночи попрошу вас, уважаемые госпожа Дагобер и госпожа Тронколен, заступить на пост: бодрствовать, зажечь ночники в каждом дортуаре.

Наставницы закивали.

– Вас, госпожа экономка, я попрошу устремить всю вашу бдительность на лестницы вокруг дортуаров. В свою очередь, я и господин Грюндель будем патрулировать коридор и прилегающие к дортуарам территории, чтобы никто не выскользнул.

Польщенный Грюндель кратко поклонился.

– Друг мой, а вы весьма остры умом, – задумчиво произнес директор. – Двенадцать неспящих дев, связь между кофе и крепким сном наставниц…

– Я был не один. На оба эти вопроса, – вставил Грюндель, более всего уважавший справедливость, – меня навел наш пропавший юный друг Берленго.

– И этот пропал? – удивилась Тронколен, а экономка хмыкнула.

– Пропал, – сокрушенно сказал Грюндель, – оставив в комнате следующее загадочное послание. Именно потому-то я и спрашивал, знакомо ли вам имя «Гипокауст».

Он протянул дамам уже порядком измятую бумажку.

– Гипокауст? – пожала плечами экономка. – Вот уж никогда не думала, что он кого-то заинтересует. Это же ужасное старье.

Все воззрились на неё. Бумажка выпала из рук Грюнделя и, затейливо кружась, опустилась на сырой пол.

ГЛАВА ПЯТАЯ. БЕСПОКОЙНАЯ НОЧЬ.

Краткая лекция по архитектуре. — Начало блистательного плана. — Коррективы суровой действительности. — Oxio de carbono и его влияние на восприятие мира. — Внезапное похищение наставницы. — Путешествие в темноту.

-1-

Часы гулко пробили два.

– Кто такой Гипокауст? – спросили сразу четверо.

– Не кто, а что, – ответила экономка, пожимая плечами. – Ну? Его еще называют глория. Неужто не слыхали?

Она обозрела собравшихся и поняла, что никак не прояснила ситуацию.

– В старину так отапливали дома, – терпеливо пояснила экономка. – Под полом оборудовали погреб с каменными столбами, в нем устанавливали печь. Тепло нагревало столбы и пол. Многие еще и стены делали полыми; это чтоб тепло поднималось выше и дальше распространялось. Ну а мы сейчас топимся печами и каминами. Гипокауст уж давным-давно не строят – дорого. В деревне, где я росла, стояли остатки древнего здания…

– Храма? – с любопытством спросил Грюндель. Экономка фыркнула:

– Крытого рынка – так нам говорили. Так вот, там я видела гипокауст; занятное зрелище, настоящий лабиринт. Мы детьми играли в нём в прятки.

Грюндель снял очки, протер их и водрузил на место, но это не помогло ему нарисовать в воображении экономку, играющую в прятки.

– И как это связано с исчезновением Берленго? – устало спросил директор. – Вот уж, простите, чепуха какая-то.

– Послушайте, – вдруг медленно проговорил Грюндель, – Смета на строительство замка! Знаете, почему не было заложено денег на фундамент? Он уже был! А первый этаж, видимо, существовал частично. Они сохранились от старинной постройки!

– Вы хотите сказать, – спросил директор, – что под нашим замком оборудовано подземелье?

– Да-да, целое подземелье, шириной в фундамент древнего храма!.. Я думаю, оно захватывает даже надворные постройки! А кроме того, я уверен, – все стены первого этажа, а то и потолок – двойные! Первый этаж замка буквально пронизан ходами. И уверен, кое-кто ориентировался там как дома и еще ухитрялся изрядно подшучивать над нами.

Дагобер и Тронколен все это время переводили взгляд с одного на другого, но тут Дагобер решительно вступила в беседу:

– Такого не может быть. В замке может быть хоть трехэтажное подземелье, но проникнуть туда из спальни попросту нельзя.

– Да, – кивнул Грюндель, – это, к несчастью, правда.

– Давайте же вернемся к нашему плану, – решил директор. – Его успех не зависит от способа побега, выбранного девицами; а сам он прост и беспроигрышен. А теперь, если все высказались, я предлагаю разойтись и наконец выспаться. Ведь завтра нам предстоит уже третья беспокойная ночь. А вы, Жавот… сударыня, и так выглядите усталой.

Дагобер вспыхнула, но в словах директора не было иронии. Он отечески посмотрел на нее и повторил:

– Надобно отдохнуть.

Тронколен и Дагобер переглянулись и присели.

– Доброй ночи, господа – сказала одна.

– Доброй ночи, – повторила другая.

После этого они чинно, как пансионерки, покинули комнату.

– Пойду и я, – решила экономка, – но вы так и не ответили, что приказать подать на завтрак?

– Что и обычно, – строго сказал директор. – Госпожа баронесса хотела застать обычную повседневную жизнь пансиона? Что ж, так тому и быть.

И он выпрямился, как человек, принимающий вызов судьбы. Грюнделю даже почудилось, что голову господина директора овевает суровый зюйд-вест. Экономка кивнула с внезапным пониманием и вышла.

– Спасибо вам, мой друг, – с чувством сказал директор Грюнделю.

– Но пока я ничем не помог, – опечаленно отвечал тот. – Мы так и не знаем, как и куда уходят пансионерки и, откровенно говоря, все мои гипотезы ни на йоту не помогли нам предотвратить это.

Ему показалось, что директор набрал воздуху в грудь, готовясь разразиться длинной тирадой – возможно, переубеждать его. Но лишь махнул рукой и просто сказал:

– За поддержку, Грюндель; за поддержку.

-2-

Грюндель отворил окно. Примерзшая рама выгибалась и тряслась, но подалась наконец, и в комнату ворвался морозный воздух. Грюндель высунулся как мог далеко и обозрел в подзорную трубу окрестности и дорогу в город. Увы, это никак не помогло. Маленький архивариус со вздохом слез с подоконника и захлопнул окно.

Берленго так и не нашли. Никто не отвозил его в город, никто не видел с позавчерашнего вечера; опрос привратника и слуг ничего не дал: школяр как сквозь землю провалился. В хозяйственных постройках его тоже не было. Следов, конечно, найти нельзя было: метель уничтожила все. Единственной надеждой Грюнделя было, что изобретательный Берленго нашел какое-то укрытие, до которого не додумался никто в замке.

Метель совсем улеглась, и над лесом горел желтый зимний закат. До ночного дежурства оставалось еще шесть часов. Грюндель покойно уселся перед очагом с недавним трудом по истории в руках. Однако, как ни старался он подавить волнение, оно как-то против его воли обострило все чувства архивариуса. Он слышал, как постепенно успокаивается замок. Как воспитанницы после вечернего чая расходятся по классным комнатам для приготовления уроков. Как суетятся слуги, приводя в порядок кухню. Несколько раз до него долетало контральто баронессы, восхищавшейся чем-то таким, что секретарю срочно следовало обругать в своей кляузной книжице.

Еще днём, после обеда Грюндель вздумал наведаться к Дагобер с извинениями. Та целый день смотрела на него с недоверием и опаской. Надо признаться, что хотя честный архивариус был огорчен, но в сердитых взглядах Дагобер было что-то чрезвычайно лестное для него. Его еще никогда не подозревали в бонвиванстве и нарушении приличий, и он, думая об этом, невольно расправлял плечи и начинал вышагивать степенно и с достоинством. Больше того, он с изумлением сам поймал себя на том, что заговорщицки подмигнул экономке и не извинился в ответ на ее возмущенный ответный взгляд. Вот до чего довели порядочного скромного Грюнделя эти беспокойные дни!

В коридоре он наткнулся на привратника и дворника. Те в поте лица перетаскивали кровати из спальни наставниц в дортуары.

– А зачем это? – изумилась Куртийон, которая только-только вернулась из столовой, что–то жуя.

– Приказ директора, – сурово сказал привратник. – В спальне велено потравить крыс.

Куртийон взвизгнула было, но вовремя подошедшая Тронколен ухватила ее за плечо и отвела в сторонку, по-видимому, поясняя истинный смысл происходящего. Куртийон успокоилась и даже заулыбалась.

– Опять вы околачиваетесь подле дортуаров, – упрекнула Грюнделя Дагобер. Тот хотел было выпалить заготовленную покаянную фразу, но вдруг произнес нечто совершенно иное:

– Я сию минуту уйду, только ответьте на один вопрос: вы не заходили вчера в этот коридор во время второго урока?

– Что вы; да и когда бы? У меня как раз был класс чистописания. Прошу меня простить, сударь, я тороплюсь.

Грюндель закивал и спешно выполнил обещание уйти. Теперь он прислушивался к звукам замка и проводил в уме сложную аналитическую работу. Иногда он бормотал: «Двенадцать… дыра в стене… гипокауст…» – и тому подобные не связанные друг с другом слова и фразы. Желтое зарево быстро уходило, сменяясь слабым голубым свечением, затем начали спускаться сумерки, и вот кабинетец погрузился во тьму, рассеиваемую огнем в печи. Архивариус сварил на спиртовке крепкий кофе в маленьком медном кофейничке – то были его собственные запасы, и он был уверен, что ничья коварная рука не подсыплет под медную крышку сонного зелья.

Наконец часы пробили одиннадцать раз, и архивариус накинул черный плащ: раньше это было его обычное, довольно-таки потрепанное зимнее одеяние, но сегодня он превратился в романтический наряд тайного агента, выполняющего серьезное поручение. Крадучись, Грюндель покинул башню. Он лихо миновал резиденцию баронессы (там, по счастью, царила совершенная тьма) и комнатёнки директора. Прошёл мимо кухни, где последние две служанки лениво позвякивали посудой и перебранивались, готовясь отойти ко сну, и вступил под своды хорошо уже знакомого коридора.

Коридор был ярко освещен: горели все светильники в старинных медных подставках, вбитых в стены. От стены отделился директор, также в плаще, и тихо спросил:

– В комнатах гостей всё спокойно, мой друг? Наше бдение не будет нарушено?

– Там не было света, – прошептал Грюндель. Директор удовлетворенно кивнул.

Тихо, без скрипа, приотворилась дверь среднего дортуара. Оттуда выглянула Тронколен, осмотрелась и покивала директору и Грюнделю. Затем так же бесшумно исчезла.

Директор ровными шагами измерял коридор, а маленький архивариус старался вышагивать подле него с таким же достоинством. Оба остановились у ближнего дортуара, откуда незамедлительно высунулась Дагобер. Она шепотом доложила:

– Все девицы крепко спят.

Потом вдруг, словно чего-то испугавшись, скрылась за дверью, высунула голову обратно и удовлетворенно прошептала:

– Ничего не изменилось! Но я, пожалуй, не буду отвлекаться.

– Изрядно, Дагобер, – похвалил ее директор, но дверь уже затворилась. Он наклонился к Грюнделю и сказал:

– Уверен, всё пройдёт отлично. Организовали мы всё недурно. Наставницы твёрдо знают своё дело; у каждого из нас своя зона ответственности, важная и в то же время небольшая. Наши юные колдуньи сидят, как птички в клетке под присмотром строгих и внимательных глаз. Одним словом, у меня доброе предчувствие.

Он осмотрелся, как осмотрелся бы капитан, гордый кораблем и командой, и добавил:

– Я дойду до лестницы, покуда всё спокойно: проверю, как справляется экономка. Подождите меня здесь, друг мой, на случай неожиданностей.

Затем он развернулся и направился из коридора к лестнице.

Грюнделю ужасно нравилась вся атмосфера таинственности, которая окружала их, и он старался не думать, что они всего лишь стерегут двенадцать беспутных девиц, которые вбили себе в голову, что под замком спят какие-то заколдованные рыцари. Он представил, что рыцари и в самом деле есть. Они, верно, спят в глубине холма, позвякивая и поскрипывая доспехами, и лишь в пятницу волей неведомых подземных духов все двенадцать поднимаются, облекаются в истертые плащи, подбитые бархатом, и ровным строем идут куда-то (хм, а куда? В бальную залу? А откуда она под замком?) – так вот, идут куда-то танцевать. В этой картине чего-то не хватало, и Грюндель вспомнил, чего. В центре должен покоиться сам король на высоком ложе, покойно сложив широкие ладони на двуручном мече…

В этот момент он почувствовал, что в сонной атмосфере замка что-то изменилось. В первое мгновение ему померещилось, что начали проявляться таинственные чары. Но через секунду ухо различило очень далеко какие-то крики.

– Горим! – кричали вдалеке.

– Сюда!

Грюндель заторопился к выходу, но навстречу ему уже широкими шагами спешили Филибер и экономка.

– Друг мой, ступайте со мной, пока экономка оповещает наставниц, – быстро сказал директор. – На верхних этажах пожар.

-3-

Схватив кувшин с водой, стоявший в гостиной, директор плеснул на плащ себе и Грюнделю, и оба, замотав лица мокрой тканью, стали подниматься по ступенькам. Вокруг суетились и бегали разбуженные, видимо, экономкой слуги. Мелькали лица, которые Грюндель с трудом различал сквозь запотевшие очки; он стащил их и сунул в кармашек. Но и без очков, едва шагнув на лестницу, архивариус понял, что дело и впрямь плохо. Из спальни баронессы валил густой дым. Директор ворвался туда первый. Баронесса, облаченная в белую ночную рубашку и сбившийся чепец, стояла на подоконнике и трясла оконную раму.

– Не открывайте окна! – глухо прокричал директор. – Пуще разгорится!

Он сорвал с себя плащ и принялся пробивать себе дорогу сквозь пламя. Грюндель последовал его примеру. Тут ему показалось, что ушей его достиг отдаленный смех. Происходило что-то странное, и не сразу архивариус понял, что: пламя ластилось к нему, как котенок, совершенно не обжигая, и, чуть шипя, опадало у его ног. Можно было подумать, что одежду Грюнделя пропитали каким-то чудесным составом, укрощающим огонь. Он прошел через комнату невредимым и даже, совершенно освоившись, цыкнул на особо наглый огненный язык:

– А ну кшшш!

Пристыженный, язык превратился в еле тлеющую огненную дорожку на ковре. Грюндель погрозил пальцем и притоптал ее башмаком.

Директор и баронесса растерянно озирались. Комнату наполнял дым, ковёр и обои погибли; но в остальном, как ни странно, повреждения были невелики. Директор крайне бережно, как фарфоровую вазу, снял баронессу с подоконника. Она подумала и лишилась чувств.

– Что будем делать, друг мой? – спросил директор, держа баронессу слегка на отлёте.

– Думаю, – ответил тот, – нужно доставить её милость в ваши покои. И, пожалуй, теперь уже можно открыть окно? Пусть выветрится дым.

– Госпожа экономка, скорее отмените тревогу в дортуарах, – крикнул директор в двери, пока Грюндель тянул на себя раму. – Первый этаж останется невредим, поверьте.

Он устроил баронессу поудобнее у себя на руках, перекинув через свою шею ее лилейную испачканную копотью ручку, и унёс из гостиной. Грюндель так и не смог отворить окно и отошел в поисках чего-то, чем можно было бы выбить стекло. По пути он с упрёком зачем-то сказал в камин:

– Нельзя же было так!

Пламя выбросило сноп искр, словно рассмеялось. Грюндель наконец выбрал достойное орудие: бронзовый подсвечник. Но его начали обуревать колебания: уместно ли бить стёкла в директорских покоях и как скоро явится стекольщик, чтобы вставить новые. Вдруг послышался жалобный мяв. Грюндель торопливо водрузил на нос очки и увидел, как откуда-то сверху, с карниза, начал спускаться по портьере напуганный Пуф.

– Окаянный Пуф! – воскликнул Грюндель. – Как тебя сюда занесло? Ты ведь мог вовсе сгореть!

Он бросил подсвечник и схватил Пуфа на руки – с трудом отцепив того от шторы. Пуф таращил глаза и дергал спиной. Тут на лестнице раздался топот. В комнату ворвалась Дагобер.

– У нас тут всё уже в поря… – начал было Грюндель, но вместо продолжения во все глаза уставился на Дагобер. Она явно приготовилась всерьез бороться с огнем. Рот и нос у нее были крест-накрест замотаны шарфом. С шарфа капала вода (Грюндель подумал, что она опустошила целый умывальный кувшин в дортуаре). К груди она прижимала то, чем готовилась, вероятно, сбивать огонь: сорванную со стены шпалеру с читающей девицей. Из складок выглядывал обезумевший единорог. Сердце Грюнделя наполнилось тёплой благодарностью к худенькой Дагобер, которая так отважно бросилась на подмогу.

– А где директор? – прогудела она сквозь шарф.

– А где девицы? – спросил он вместо ответа.

– Спят в своих постелях, – ответила Дагобер и начала выпутываться из шарфа.

– Это вы зря, – удержал ее архивариус, – здесь еще много дыма. Можно надышаться… э… полагаю, наш друг Берленго назвал бы это oxio de carbono.

Она махнула ручкой и повторила свой вопрос:

– Где господин директор?

– Транспортирует баронессу в свои покои; она… ей стало дурно, – промолвил Грюндель и вновь стал дергать оконную раму.

Дагобер помрачнела и осмотрелась по сторонам. Затем она взяла тот самый бронзовый подсвечник, который Грюндель забраковал, и со словами: «Отойдите-ка, дружок» – коротко и решительно ткнула подсвечником в окно. Посыпались стёкла. Пуф, в это время лизавший свою, надо сказать, совершенно чистую спину, отскочил и посмотрел на нее с неодобрением.

В этот самый момент в комнату вошел директор. Лоб и переносица у него были покрыты копотью. Они с Дагобер посмотрели друг на друга долгим пронзительным взглядом.

– Что с вами, Дагобер? – спросил директор любезно.

– У меня тот же вопрос, господин директор, – ответила она. Директор почесал лоб, оглядел черную ладонь и вместо ответа деловито спросил:

– Девицы в порядке?

– Да, с ними Куртийон и Тронколен. Младших вообще не стали будить. Как вам удалось так быстро потушить огонь? Вы не пострадали?

Тут Грюндель смутился, а директор оживился.

– Дагобер! – воскликнул директор. – Вы не поверите, что здесь произошло!..

– Прошу вас, не стоит подробностей, – пробубнил под нос смущенный Грюндель.

– Да полно скромничать, вы нас всех спасли, – раздался скрипучий голосок.

– Что, Грюндель?

– Что, Дагобер?

– Что, господин директор?

Все трое посмотрели друг на друга, затем пошарили глазами в поисках источника голоса. Тем временем он раздался снова:

– Это я говорю. Да хватит же друг на друга, смотрите под ноги!

Первым посмотрел себе под ноги Грюндель. Пуф прекратил вылизываться и укоризненно глядел на него. Грюндель покачнулся и схватился за письменный столик. Рот Пуфа не открывался, но архивариус мог бы поклясться, что голос каким-то образом исходит именно от кота.

-4-

– Вы тоже это слышите? – спросил директор. Дагобер молчала и смотрела на кота. Вывалившаяся из рук шпалера грузно лежала у ее ног.

– Это ты говоришь? – осторожно спросил Грюндель. – Пуф?

– Это говорю я, – подтвердил кот, по-прежнему не открывая рта, и даже кивнул. – К слову, меня зовут Юний. Запомните. Когда перестанете меня слышать, будете знать.

– Это чревовещание, – сказала Дагобер. – Кто-то из вас морочит остальных, господа, признавайтесь.

– Это месмеризм, – возразил директор. – Я читал об этом в недавней газете.

– Это галлюцинация, – предположил Грюндель. – Мы слишком долго дышали дымом!

– Это передача мыслей, – ответил кот. – Я пере… тррр… мррр… передаю вам мысли. Простите, трудно сразу троим. Не могу скон… центрироваться.

Дагобер подошла, осторожно присела на корточки и заглянула в лицо коту.

– В какой день ты появился в замке? – вдруг спросила она.

– Четыре недели тому. Вторррник, – проскрипел голос у Грюнделя в голове. Видимо, в головах Дагобер и директора происходило то же самое, потому что они переглянулись.

– Эээ… а где вы питались до нашего с вами знакомства, уважаемый Юний? – спросил архивариус и ласково коснулся головы кота.

– На кухне. Внизу. Служанки кормили тайком. Жозефа, и еще вторая. Снегиря тоже я. Простите, я вылижусь, вы меня трогали.

Кот выполнил обещание, а остальные трое сгрудились вокруг него, не зная, что сказать. Надо отрешиться и абстрагироваться, подумал Грюндель.

Он отрешился и абстрагировался. В мире, в конце концов, много странного. Внезапные проверки, лишний день в феврале, исчезающие воспитанницы, говорящие черепаховые коты.

– Я все время был здесь, – продолжал кот. – Много видел, много думал, делал выводы. Ходил по замку. Здесь могу передать вам мысли, снаружи не получается.

Однажды Грюндель ездил с господином директором в город на выставку автоматонов. Хитроумные машины танцевали, пели и играли в шахматы, а механическая утка даже клевала раковины и исторгала из себя жемчуг. Грюндель смотрел на них во все глаза, особенно же его поразил автоматон-предсказатель, который вытаскивал из шляпы бумажки с пророчествами и зачитывал их. Предсказание Грюнделя («возлюбленная собой зело лепа») не сбылось, но его очень позабавило, что автоматон временами начинало заедать, и он посредине фразы издавал скрежет и шипение. То же происходило и с голосом кота, словно и впрямь ему тяжело было вложить свои мысли сразу в такое количество голов. А может, он тоже автоматон? – подумал Грюндель.

В это время часы внизу начали бой. Все стояли, оцепенев, и слушали. После двенадцатого удара, однако, вся сцена пришла в движение.

– Полночь! – закричала Дагобер и бросилась вниз по лестнице.

Директор и Грюндель сорвались и помчались за ней. Причем, не к его чести будь сказано, директор внезапно выбранился.

У подножия лестницы Грюндель оглянулся. Вдоль перил следом за ними скользил Юний, недавний Пуф.

-5-

С последним ударом часов Дагобер распахнула дверь дортуара. Воспитанниц не было. Ни одной. Дортуар был девственно пуст, лишь легкий сквозняк гулял между разорённых кроватей.

Дагобер замерла на пороге, затем подбежала к соседней двери и заколотила по ней кулаками. Вдруг за спинами у собравшихся послышались шаги, и в коридоре появилась совершенно спокойная Тронколен.

– Что вы шумите, Жавотта? – спросила она. – Девочки у меня в спальне. Я отлучилась только на минутку.

– Куда? – строго спросил директор.

– Разведать обстановку. Всё хорошо, за ними присматривает Куртийон, – ответила Тронколен, пожав плечами.

– Как Куртийон?! А с кем остались младшие?

– Ах, да ради бога; они остались одни буквально на пять минут. По крайней мере, из их спальни пока ещё никто не пропадал. Да вы сами посмотрите: старшие, например, все здесь.

Директор свирепо глянул на нее. Но Тронколен толкнула дверь своего дортуара, и оттуда действительно воззрились сгрудившиеся воспитанницы двух старших отделений.

У Дагобер вырвался короткий вздох облегчения, тут же сменившийся воплем отчаяния:

– Да тут не все! Где Ингегерда? Где Виолен?

Тронколен засуетилась и забегала меж девушек.

– И моих нет. Где Николь, где Эвлалия, где Маделейн? Ну-ка, барышни, отвечайте, где ваши товарки?

– Не беспокойтесь вы так, – отвечала какая-то бойкая девица, – они в младшем отделении у госпожи Куртийон.

– Где?! – поразилась Дагобер. Директор застонал.

Девицы переглянулись.

– Дети, – утомленно заметила Тронколен, – я велела вам никуда не отлучаться.

– Мы и не отлучились, – резонно ответила бойкая, – это все они. Они попросили госпожу Куртийон отвести их к малолеткам, потому что мы поссорились.

– Барышни! Вы не нашли ничего лучше, кроме как ссориться во время пожара? – вскричал, не выдержав, директор. Дагобер сделала ему укоризненный знак, затем указала на потупившуюся Элизу.

– Дитя мое, вы не умеете лгать. Скажите мне, что здесь произошло.

Элиза, вздыхая, отвечала:

– Госпожа Тронколен отошла, а Ингегерда и Николь стали дразнить нас и говорить, что мы трусихи, а они сейчас пойдут смотреть на пожар. Тут к нам пришла госпожа Куртийон. Она спросила, куда ушла наша наставница. Мы ей отвечали, что она скоро будет. Тут госпожа Куртийон стала спрашивать, не напугались ли мы и не голодны ли. Ингегерда и Николь сказали, что хотят пойти смотреть на пожар. И другие девушки тоже стали за них заступаться и говорить, что мы боимся, а они нет. Госпожа Куртийон стала говорить, не ссорьтесь. Тут Николь дернула Полетту за волосы и сорвала с нее чепчик, и госпожа Куртийон разбранила нас и увела всех, кто ссорился, к себе, а нам обещала прислать экономку. Теперь ее нет, и их нет, и экономки нет.

Элиза подняла на собравшихся честные глаза.

– Вот хитрые девицы! – вскричала Дагобер. Директор бросил на Тронколен уничтожающий взгляд, но сдержался.

– В младшее отделение, срочно! – бросил он Дагобер, которую, по-видимому, назначил своей правой рукой на время операции «пропавшие девицы».

Подойдя к спальне младших девочек, Дагобер наконец дала волю гневу. Она распахнула дверь, громко сказавши:

– Ингегерда! Барышни! Как это понимать?..

Вопрос повис в воздухе, Дагобер зажала рот рукой.

-6-

Старших девиц в спальне не было. Как и Куртийон. И если можно было предположить, что девушки спрятались, залезли в камин, заползли под кровати, – то не заметить Куртийон было бы невозможно при всем желании. Угловой дортуар младшего отделения выглядел еще аскетичнее, чем старшего. Кровати, небольшой камин, умывальник да гобелен с голубями – вот и вся обстановка комнаты. В кроватях, мерно дыша, спали воспитанницы. Громкое воззвание Дагобер отчего-то никак не повлияло на их сон.

Директор выглядел раздавленным. Он уничтожающе глядел на вышколенную команду, по легкомыслию пустившую его корабль ко дну. Команда сконфуженно воззрилась на него. С шарфа Дагобер по-прежнему капала вода, а поля ночного чепца Тронколен уныло обвисли. Грюндель сконфузился за компанию.

Наконец директор, судя по всему, одолел внутренние бури и довольно спокойно произнес:

– Поскольку теперь уже, видимо, поздно нести вахту, я попрошу вас, дамы, выйти со мной и господином Грюнделем в коридор. Нам надо пойти по следам, а заодно найти Куртийон, которую, вероятно, наши заговорщицы были вынуждены увлечь с собой.

– Она такая крупная, – заметила Тронколен.

–Но против нее было целых двенадцать девушек, – устало возразил директор. – Причем они хорошо питались и часто бывали на свежем воздухе. Полагаю, им хватило физической силы, чтобы как-то обездвижить ее, тем более, она и так не отличалась… э… подвижностью.

– Думаю, нам надо вернуться в старший класс, – вмешался Грюндель. – Ведь они исчезали оттуда.

– В этот раз они могли уйти куда угодно, – пожала плечами Дагобер. – За ними вообще никто не следил.

– Но в прошлые недели они исчезали явно из спальни, – с несвойственным ему упрямством возразил Грюндель. – Пока это наша единственная зацепка!

Все устремились в пустующий дортуар, причем Тронколен по дороге заглянула на всякий случай в свой. Редкая удача: все оставленные в нем оставались именно там и, скучая, расселись (а некоторые, к ужасу Тронколен, и разлеглись) на кроватях. Она покачала головой, но деморализованные бурными событиями этой ночи девицы лишь отвечали невинными взглядами. Тронколен с треском захлопнула дверь. Грюндель догадался, что поутру воспитанницам предстоит непростой разговор.

Свою дверь Дагобер приоткрыла с надеждой, словно ожидая, что все пропавшие девицы будут спать в собственных кроватях. Но увы, этого не произошло. Спальня была пуста. Грюндель поднял повыше свечу, затем стал обходить комнату вдоль стен, временами нагибаясь и что-то рассматривая. Он подцепил двумя пальцами и вытащил войлок из вентиляционного отверстия, отчего сквозняк в спальне усилился, и заглянул туда. В отверстии было темно.

Наконец, Грюндель достиг той стены, где, по его словам, не хватало известки в стыках меж камнями.

– Вот, – сказал он, ткнув туда пальцем, – извольте посмотреть.

– Просто старая кладка, – сказал директор. – Известка выкрошилась от времени.

– Ну если присмотреться, то по форме – и правда дверь, – ответила Дагобер. – Правда, низенькая и квадратная. Но, думаю, здесь было что-то вроде встроенного стенного шкафа.

– Я разочарую вас, – вмешалась Тронколен. – С той стороны, в моей спальне, ровно такая же, как вы это назвали, дверь. Это попросту дыра в стене, которую заложили камнями.

Грюндель выглядел страшно разочарованным. Директор оперся рукой о стену и вдруг склонился к стократно помянутой дыре и посмотрел одним глазом в стык между каменными плитами.

– Тронколен, – сказал он, – насколько я помню, вы оставляли в спальне ночник?

– Да, как было приказано.

– Почему же в это отверстие не видно света?

Грюндель тоже приложил глаз к щели в стене. Было темно, из щели тянуло холодом.

– Там полость, – сказал он. – Но проникнуть туда невозможно.

– Всё возможно, – скрипнул уже хорошо знакомый голосок. – Смотрите сюда.

Все оглянулись, причем Тронколен сильно выпучила глаза.

Кот Юний стоял подле вентиляционного хода в стене, откуда недавно Грюндель вытащил затычку, и, вытянув шею, принюхивался. Затем он оглянулся на собравшихся и повторил:

– Смотрите!

И с этими словами юркнул в отверстие.

– Эм, – произнес директор. – Наш четырехлапый друг, вы уверены, что мы можем последовать за вами этим путём?

– Вы с кем разговариваете? – спросила Тронколен. Вопрос повис в воздухе.

Голосок скрипнул прямо под ногами у Грюнделя. Дагобер даже подпрыгнула: верно, ее нервы за эту ночь несколько расшатались.

– Не надо этим путем. Тут большое подземелье. Под вами рычаг, могу нажать. Наверно, как раз открывает дверь.

– Нажмите, – позволил директор. – Не взлетим же мы на воздух!

Последовала пауза. Во время этой паузы Тронколен обводила собравшихся взглядом. Вдруг послышался странный скрежет, затем – звук, с которым плита чиркает о плиту, и кусок каменной кладки начал выезжать из стены. Открылась черная зияющая щель. Оттуда сильно дуло. В щель не протиснулось бы и плечо господина директора.

– Еще, еще, друг мой! – нетерпеливо вскричал Филибер. Глаза его горели, как у мальчишки, играющего в разбойников.

– Еще не могу. Лапы. Нужен человек, большой. Тяжелый рычаг, – в своей лаконичной манере отвечал кот.

– Сюда способен пролезть только ребенок, – вздохнув, признал директор. – И потом, кто открывал дверь воспитанницам? Не Юний же!

– Кто-то открывал, – согласилась Дагобер, – но не время об этом думать.

Она подошла к двери и повернулась одним боком, примериваясь. Затем другим. Затем деловито обратилась к собравшимся:

– Господин директор, господин Грюндель! Отвернитесь!

Оба послушно отвернулись.

– Что вы собираетесь делать? – через плечо спросил директор.

– Протиснуться туда, разумеется, – ответила Дагобер, чем-то громко шурша, – но сначала я избавлюсь от лишней одежды.

– ЧТО?! – выпалил директор.

– А вы хотите пристойно сидеть в спальне и ничего не предпринимать? – поинтересовалась Дагобер. – Можете поворачиваться обратно.

На полу высилась рыхлая белая гора, в которой Грюндель с изумлением узнал нижние юбки. Дагобер в накинутом наподобие тоги плаще, словно еще сильнее похудевшая, уже просунула одну ногу в щель двери и медленно втискивала туда свою субтильную фигурку.

– Это, в конце концов, опасно! – взорвался директор. – Дагобер, вы слышите, я запрещаю вам!

Дагобер выдохнула и стала втискивать в щель второе плечо.

– Я понял, – утомленно резюмировал Филибер. – Вы авантюристка, Дагобер. Оттого у вас и девицы пропадают.

– Я не авантюристка, – пробурчала Тронколен, – но девицы пропадают и у меня.

Дагобер обернулась и надменно посмотрела на директора, но тут же Грюндель понял, что она всего лишь поворачивается в профиль, чтобы легче проскочить в щель. Так и произошло.

– Готово! – вскричала она и исчезла в темноте. Через несколько мгновений снизу раздался ее голос:

– Где тут твой рычаг, покажи? Темнота-то какая!.. А, вот теперь вижу. Осторожно, господа, там лестница! Возьмите свечи!

Послышалось кряхтение, потом скрип. Дверь приотворилась еще на ширину стопы.

– Ну, – сказал Филибер, – а теперь моя очередь.

Он сбросил на землю и без того измочаленный плащ, сорвал со стены светильник и, повернувшись боком и неромантически пыхтя, начал протискиваться в щель. Получилось это у него не особо изящно, а кроме того, он порвал штаны.

– Дагобер, я иду на помощь! – крикнул он и тоже скрылся. Через минуту дверь наконец поехала вправо, открывая Грюнделю и Тронколен черную пасть входа в подземелье.

– С вашего разрешения, я пойду первым, – учтиво, но решительно сказал Грюндель, отодвинув ладонью Тронколен, и вошел под каменный свод.

Глаза его не сразу различили очертания стен, поэтому он постоял несколько мгновений зажмурясь. Когда он открыл глаза, перед ним был узкий проход, сплющенный меж двумя каменными стенами, отвесно уходившими вверх. А вот под ногами его оказалась крутая узенькая лестница, и лестница эта вела вниз.

– Следуйте за мной, Тронколен, – мужественно произнес Грюндель и накинул плащ на одно плечо. После этого он начал, осторожно нащупывая ступени, спускаться в полумрак, где плясал и покачивался слабый отсвет от директорской лампы. За ним, пыхтя, следовала Тронколен. Судя по залившему лестницу желтому жидкому свечению, она вооружилась вторым ночником.

Впереди лежал путь в неведомое.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПО СЛЕДАМ БЕГЛЯНОК

Гипокауст. — Путешествие в темноте. — Орден двенадцати рыцарей. – Особа королевской крови. – Явление короля. — Входы и выходы.

-1-

Это была, безусловно, очень старая лестница. Грюндель дважды споткнулся. По-видимому, Тронколен тоже, потому что она ойкала, а огонек и без того неяркого светильника дрожал.

Спуск, впрочем, длился недолго — чуть дольше, чем в деревенский погреб матушки Грюнделя. Лестница закончилась низенькой аркой. Архивариус нагнулся и почти заполз под неё. Перед ним простиралось подземелье, которое экономка и записка Берленго именовали гипокаустом. Это был подвал, свод которого поддерживался целым лесом каменных столбов. Стены терялись где-то во мгле. Неподалёку мерцал чахлый колеблющийся свет – туда, видимо, успели уйти Дагобер и директор.

Грюндель почему-то ожидал, что подвал окажется сырым и затхлым, но здесь было сухо, а вместо плесени пахло пылью и копотью. И все же Грюндель чувствовал беспокойство. У гипокауста была какая-то особая атмосфера, словно здесь и правда дремал кто-то живой и очень древний. Огонек светильника моргнул, и маленького архивариуса вдруг охватил недостойный страх. Куда он идет? Зачем? Почему ему не сиделось в башенке у печки под мурлыканье кота, которого тогда звали уютным именем Пуф? Зачем он решил играть в героя, зачем устремился этой ночью в неизвестное?

В спину ему врезалось что-то мягкое; Грюндель вздрогнул, покачнулся, но выстоял.

– Прошу прощения! Но зачем вы встали как вкопанный? – послышался сзади придушенный голос Тронколен. Это вернуло Грюнделя к реальности, мужество возвратилось к нему, и он заторопился вперед, на огонь светильника Филибера. Для этого ему пришлось пригнуться, упереться подбородком в грудь и пробираться среди каменных столбов, то и дело спотыкаясь. Судя по всему, прошедшие столетия превратили отопительную комнату в свалку разного хлама: под ногами валялись истлевшие фрагменты конской упряжи, причудливые, но насквозь ржавые шлемы, а один раз Грюндель чуть не завопил, наступив на что-то белое, гладкое и круглое. Впрочем, это оказался всего лишь черепок умывального кувшина.

Впереди замаячили два знакомых силуэта. Директору судьба не улыбнулась: ему пришлось сложиться чуть ли не вдвое. Он с трудом поворачивался среди густо насаженных колонн.

– Никаких следов пребывания воспитанниц, – сказала Дагобер, вздыхая.

– Только что я видел умывальный кувшин, – задумчиво сказал Грюндель. – Хотя может быть, он попал сюда и сто лет назад…

– Он попал сюда в начале зимы, – вмешалась Тронколен. – А я еще удивилась, куда кувшин мог пропасть из спальни? Девицы хором заявили, что никто его в глаза не видел. А экономка, конечно, устроила мне разнос.

Несмотря на пережитую Тронколен драму, все приободрились.

– Надо как-то проникнуть в соседние помещения, – сказал директор. – Экономка говорила про целый подземный лабиринт.

– Бедная Куртийон, каково-то ей было здесь пробираться, – вздохнула Дагобер.

– Не надо было доверять этим хитрым малолетним лисицам, – проворчала Тронколен. – Колетта Куртийон, прости господи, никогда не была умна, за что и поплатилась.

Директор еще раз обвел вокруг себя светильником. Вдруг в отдалении загорелись две зеленоватые точки.

– Кто там? – вскрикнула Дагобер.

– Я, Юний, – скрипнул знакомый голосок. – Идите сюда, я нашел вам выход.

Гуськом, огибая столбы, вся процессия двинулась на блеск кошачьих глаз. Действительно, в конце зала был проход в стене – еще ниже, чем отопительный зальчик. Оттуда сквозило и раздавалась отдаленная тихая музыка.

– Не наступите мне на хвост. Тут большая нора. Дальше коридор, – деловито сообщил Юний и повел носом. – Пахнет мышами и дымом.

Раздался странный звук, словно замок вздохнул, и с потолка сползла осыпь мелких камешков.

– Прошу прощения, мой друг, – учтиво отвечал директор Юнию, – я должен провести небольшое совещание.

Директор развернулся, подпирая лопатками свод подвала, и величественно промолвил, вывернув шею в сторону Дагобер и Тронколен:

– Дамы, я попрошу вас остаться. Мы с Грюнделем… и, конечно, господином котом… сами произведем разведку. Находиться в этом старом подвале может быть небезопасно.

Дамы, ссутулясь, сложили на груди руки и поглядели на него так надменно, как только позволяли обстоятельства. Первой заговорила Дагобер:

– В стенах этого здания, – а мы все еще находимся в его стенах, даже будучи в подвале, – я отвечаю за благополучие моих воспитанниц. И ежели я позволила юным девицам пуститься в опасное приключение, я должна и расхлебывать заваренную ими кашу.

– Точно такого же мнения и я, – вставила Тронколен.

– Друг мой, – попросил Грюндель, – пойдемте все вместе. Дамы уже доказали, что на них можно положиться в трудную минуту, а мы, со своей стороны, сделаем все, чтобы отвести от них возможные опасности.

Он сам подивился тому, как гладко прозвучали эти слова. Директор, видимо, тоже впечатлился, потому что поскреб подбородок и кивнул, чуть не стукнувшись затылком о потолок:

– Что ж, я согласен. Думаю, на препирательства нет времени. Дорогие наставницы, прошу вас лишь об одном: все время держаться позади нас и быть готовыми при первой возможности отступить.

– Конечно! – воскликнула Тронколен.

– Разумеется, – кротко согласилась Дагобер.

Грюндель посмотрел на них и подумал, что на месте директора он бы им не доверял.

-2-

Едва процессия вступила – точнее сказать, вползла – в узенький коридорчик, как сквозной ветер задул оба светильника, и наступила кромешная темнота. По счастью, возглавлявший шествие кот Юний совершенно спокойно в ней ориентировался и временами деловито поскрипывал, предупреждая о крутом повороте или остром камешке под ногами.

Это не помешало Грюнделю ссадить обе ладони и продрать дыру на локте. Несмотря на холод подземелья, пот катился из-под его паричка. Директор что-то по временам шипел сквозь зубы, да и замыкавшим шествие дамам приходилось несладко, судя по тому, что Тронколен пыхтела злобнее, чем прежде.

Чтобы отвлечься от плотских тягот и странного ощущения, что за ним наблюдают, Грюндель привычно проводил в уме аналитическую работу, перемалывая события прошедших суток. Он не мог избавиться от чувства какой-то неправильности. Что-то с чем-то упорно не стыковалось. Пожар, потайные двери, пропажа воспитанниц, говорящий кот – это всё обычно, это рутина для любителя приключений, думал Грюндель. Но голоса в коридорах? Но кто и откуда проникал в подземелье и открывал тяжелые двери в дортуарах? Но откуда воспитанницы вообще могли узнать о подземелье?.. Что же мы имеем, рассуждал архивариус, сосредоточенно сопя и вытаскивая из пухлой ладони очередной острый осколок. Двенадцать принцесс. Двенадцать особ древних родов и, вероятно, королевской крови. Двенадцать рыцарей и… король?

– Дагобер, вы там? – спросила сзади Тронколен.

– Не там, а тут, – придушенно сообщила Дагобер.– Боюсь наступить вам на пятку.

– Как вы думаете, где мы сейчас?

– Приблизительно под конюшней, полагаю.

Кто-то знал, где находится еще один потайной ход. Кто-то проходил и открывал девицам дверь изнутри. Совершенно определенно, нам нужна еще одна особа королевской крови, решил Грюндель. Никак нельзя будить рыцарей, не разбудив при этом короля. Знающая замок как свои пять пальцев румяная, чернобровая особа королевской крови. Если бы он мог, он бы оглянулся, но оглянуться было нельзя. Зато впереди забрезжил, а потом засиял яркий свет. Грустная музыка – кажется, скрипка и виолончель? – звучала совсем близко. Грюндель расслышал даже, как ему показалось, топот и шарканье множества ног.

Коридор закончился, и Юний изящно выпрыгнул на свет. А за ним едва ли не кубарем выкатились на пол все четверо его спутников. Грюндель ушиб колено, и из глаз его брызнули искры. Когда боль утихла, он огляделся. Они были в грязноватом зальчике, широком и несколько более высоком, чем отопительная комната: по крайней мере, здесь даже Филиберу можно было выпрямиться во весь рост. У стены в отдалении стояло какое-то полуразрушенное цилиндрическое сооружение, похожее на гигантскую шахматную ладью: вероятно, та самая печь, которая когда-то прогревала весь первый этаж. По всему залу горели, нещадно чадя, старинные смоляные факелы, распространявшие вокруг странный тяжелый запах. В их свете легко можно было разглядеть и выщербленные стены зала, и осыпавшуюся кое-где кладку, и две плотно закрытые двери. Одна была окована ржавым железом – возможно, за нею был некогда склад топлива или что-то в таком роде. Но особенно заинтриговала его вторая – низенькая мореного дуба дверь в конце зала. Отлично сохранилось даже медное кольцо, вделанное в нее. Если какой двери и полагалось вести в глубь холма, к спящим призракам, то только этой.

И вот посреди этого древнего зальчика с разрушенной печью и старинными, неизвестно куда уводящими дверьми, разворачивалось самое странное и нелепое зрелище, которое архивариус Грюндель видел в своей жизни.

-3-

В центре зала, вокруг искрошенной временем колонны, сиротливо подпиравшей потолок, вальсировали пропавшие девицы. Они были одеты кто во что горазд; некоторые вытащили из дорожных своих саквояжей нарядные шали, кружева, атласные ленты; другие танцевали прямо в ночных рубахах, накинув сверху капоты. Чуть поодаль располагались музыканты: кудрявая девица с упрямым подбородком (Грюндель вдруг вспомнил – это её назвали Ингегердой) и Марготон. Первая, как давеча, терзала скрипку, а вторая прилежно наигрывала на виолончели. Если остальные пансионерки украсили себя лишь отдельными предметами роскоши, то Марготон нарядилась в пышное старомодное платье алого бархата с золотистой оторочкой: Грюндель не встречал такого ни у кого в замке и даже не представлял, как оно могло уместиться в скромном саквояже, с какими пансионерки прибывали на учебу.

Многих танцующих Грюндель сразу узнал, вспомнил даже имена. Русоволосая Маделейн положила руку на плечо кавалера и кокетливо склонила головку; веселая пышка Николь важно придерживала партнера за локоть. Маленькая веснушчатая Эвлалия нежно улыбалась своему кавалеру, а надменная красавица Виолен, опустив ресницы, внимательно слушала обращенные к ней речи и иногда снисходительно приподнимала уголок губ.

В этой прелестной картине была одна, но существенная неправильность. Кавалеров не было. Девицы вальсировали с пустотой, обнимали пустоту, вели с пустотой светские бальные беседы.

То ли от этого зрелища, то ли от запаха смолы у Грюнделя закружилась голова. Он оперся о стену и оглянулся на остальных. Надо сказать, прибывшая подземным ходом делегация выглядела не менее впечатляюще, чем фантастические танцовщицы. Наиболее живописен был господин директор. Лицо его было разукрашено копотью, словно у школьника, собравшегося на маскарад. Всегда тщательно заплетенные и напудренные волосы растрепались и падали на один глаз. На левой штанине зияла дыра с рваными краями. Директор выглядел как разбойник с большой дороги. Плечом к плечу – точнее, к предплечью – с ним стояла Дагобер, закутанная в свой плащ, который приобрел удивительное сходство с мешком из-под картошки. Грюнделю сначала показалось, что от ночных треволнений она поседела, но затем он понял, что темные волосы Дагобер покрывает подцепленная где-то густая паутина, изрядно припорошенная пылью. Из-за их спин высовывалась Тронколен со свежей ссадиной на круглой щеке. Грюндель постарался не думать, как выглядит он сам, хотя в продранном рукаве гулял сквозняк.

Один лишь Юний чувствовал себя непринужденно и даже осмелился самым дерзостным образом задрать пеструю свою ногу с растопыренными пальцами и вылизывать ее. Можно было подумать, что он всю жизнь только и делал, что шастал по тайным подземным переходам и наблюдал девиц, вальсирующих с невидимками. Хотя кто знает, правда, чем он занимался? – подумал Грюндель.

Филибер, впрочем, не утерял ни выправки, ни чувства собственного достоинства – не потому ли, как знать, что в подвале не было зеркал? Он выступил вперед и громогласно объявил:

– Барышни! Немедля прекратите все это баловство, недостойное девушек из благородных семей, и вернитесь в дортуары! Завтра же нам предстоит беседа о вашем поведении. А кроме того, требую сию же минуту сообщить мне, что вы сделали с госпожой Куртийон и где она находится. Добровольное признание вины смягчит ваше наказание.

Одна или две девицы оглянулись на него, но остальные продолжали в упоении кружиться.

– Они чем-то одурманены, – шепнула сзади Дагобер. – Не нравится мне эта смола. У самой всё уже плывет перед глазами.

Грюндель не мог не согласиться с нею. У него самого продолжала кружиться голова. Но вдруг он поймал устремленный на него взгляд. Марготон, не отрываясь от игры на виолончели, смотрела в упор на маленького архивариуса совершенно ясными глазами, выдававшими здравый рассудок, и улыбалась почти заговорщицкой улыбкой. От этого взгляда, как показалось ему, головокружение начало проходить, а мысли приобретать утраченную было четкость. Директор тем временем широкими шагами подошел к танцующим:

– Девушки, прекратите это немедленно! – воскликнул он.

Дагобер и Тронколен последовали за ним, словно два охранника. Дагобер схватила за рукав высокую фигуру в свободном домино с капюшоном, проплывавшую мимо нее:

– Сударыня, извольте объясниться!

Схваченная откинула капюшон. Дагобер в испуге отскочила. На собравшихся взглянуло круглое лицо с насупленными черными бровями, глазами чуть навыкате и румяными пухлыми щеками.

– Куртийон, так вот вы где! – обрадовался директор. – Помогите нам собрать девушек и отвести их в дортуары.

– Колетта Куртийон, сударь, – отчеканила в ответ та, – не подчиняется ничьим приказам. Колетта Куртийон – особа королевской крови и магистр тайного ордена Двенадцати рыцарей.

-4-

Она повернулась к девицам, которые начали уже сбивать строй и путать фигуры, и, слегка покачиваясь в танце, махнула им рукой:

– Танцуйте, дамы, танцуйте! Не слушайте тех, кто пришел помешать вам! Осталась одна лишь ночь, и свершится назначенное! Пройдем последнее испытание с честью!

– Боже мой, Куртийон, что они с вами сделали? – воскликнул директор.

– Они – со мной? Вы до сих пор считаете, что глупенькая Куртийон не в состоянии ничего придумать сама? Полагаете, я не слышу этих разговоров у меня за спиной: Куртийон дурочка, Куртийон бестолкова?

Лицо Куртийон исказилось злобой, и она даже прервала своё покачивание.

– Так знайте же! Это я нашла легенду о двенадцати рыцарях и их короле! Я обнаружила это подземелье и нашла все тайные ходы! Я продумала план и отобрала самых достойных и знатных воспитанниц, чтобы его выполнить! Я, я, я! – Куртийон встала в красивую позу, как королева на сцене театра, и ударила себя в грудь.

– Колетта, – сердито и очень некстати сказала Тронколен, – прекратите валять дурака! Еще немного – и мы осрамимся перед попечительницей. Вы, чего доброго, будете тут плясать, пока не забрезжит утро. Да и девицы простудятся – посмотрите, во что они у вас одеты!

– Попечительница! – расхохоталась Куртийон. – Меня не волнует ваша попечительница! Скоро мы с девушками займем место, достойное нашего происхождения, и нам не придется кланяться в ноги вашей жалкой баронессе.

– Барышни! – рявкнула Тронколен. – Я вам приказываю! Немедленно за мной! Не то мы оповестим ваших досточтимых родителей, а зачинщицы будут со стыдом отчислены!

Ритм вальса начал сбиваться. Некоторые девицы растерянно переглядывались: видимо, голос Тронколен достиг их сознания даже сквозь смоляной дым. Скрипка пискнула и замолчала – лишь Марготон продолжала безмятежно выводить прекрасные и грустные фиоритуры на своей виолончели.

– Продолжайте танцевать! – велела Куртийон.

– А я говорю воспитанницам своего отделения – прекратите танцевать! – возразила Тронколен и встала перед нею, скрестив на груди руки.

Куртийон сделала несколько шагов назад, будто отступая к печи, и вдруг, сделав видимое усилие, извлекла из-за нее здоровенный чугунный молот. Грюндель невольно восхитился силой этой великанши. Сам он едва поднял бы одну рукоять.

– Еще в начале своего плана я дала себе слово довести его до конца любой ценой. Если вы не дадите нам окончить обряд, – угрожающе опираясь на ручку молота, сказала она, – я разнесу колонну, которая держит свод, и мы все будем погребены здесь, в недрах холма.

Растерянные воспитанницы жались друг к другу. Кто-то коротко охнул. Пара девушек по инерции продолжала пританцовывать, но они, кажется, не очень понимали, где в действительности находятся. Куртийон, не оборачиваясь, проговорила:

– И вы, девушки, возьмите это себе на заметку. Добром или не добром, а мы увидимся с его величеством и стражами холма.

Директор рванулся вперед, но Грюндель и Дагобер, не сговариваясь, повисли у него на локтях.

– Стойте на месте, – предостерегла Куртийон и для острастки несильно пристукнула колонну молотом. Колонна задрожала, на пол свалилось несколько мелких каменных обломков.

– Она не шутит, – прошептала Дагобер. – Вы поглядите, у нее глаза безумные!

Тронколен отступила, вытянув руки вперед.

– Господь с вами, Колетта, – бормотала она, – уму непостижимо, что вы удумали!

Вдруг Грюнделя словно кто-то толкнул. Он сделал два шага вперед и встал прямо перед Куртийон. Ему пришлось вытянуть шею, чтобы заглянуть ей в лицо.

– Сударыня! Это так интересно! Я ведь собираю старинные бумаги – так молю, расскажите мне, в чем состоит ваш план?

Особа королевской крови и магистр ордена Двенадцати рыцарей отступила на шаг и прищурилась, оценивающе глядя на Грюнделя. Она явно пыталась побороть желание выполнить его просьбу.

– Эта тайна, – протрубила она наконец, – не для ушей профанов!

– Молю! – прошептал Грюндель и сложил пухлые ручки. – Хотя бы в общих чертах! Если вы погребете нас в каменной могиле, я и так унесу ее с собою. А если… когда состоится ваша встреча с его величеством, именно я смогу поведать миру о том, как вы этого добились!

Куртийон немного смягчилась.

– Что ж, – пробасила она, – отчего бы и нет, в конце концов. Итак, год назад я раздобыла в здешней библиотеке книги, из которых узнала о заклятьи старого холма. Глубоко в подземелье спят зачарованным сном король и двенадцать его рыцарей, и лишь девушкам королевской крови под силу пробудить их от заколдованного сна. Для этого нужно протанцевать двенадцать ночей у входа в пещеру, где спят они. И тогда волшебная дверь откроется, и рыцари и король явятся во всем своем великолепии и возьмут счастливиц в жены. Я решила вычислить, где вход в таинственную пещеру. Я нашла способ достать чертежи замка, землеустроительные бумаги. Я узнала о замке всё. Я вычитала про фундамент древнего храма, на котором построен замок и который охраняют чудесные рыцари. Ночами я заучивала, как расположена сеть подземных ходов, а в часы прогулок бродила по подземелью – верно, драгоценная Тронколен и милочка Дагобер были уверены, что я просто тайком хожу перекусывать?

– А откуда вы проникали в подземелье? – спросил Грюндель как можно более взволнованным голосом – впрочем, слишком наигрывать ему и не приходилось.

– Вы так и не догадались? – рассмеялась Куртийон. – Второй вход находится во втором дортуаре. Как вы думаете, где же находится третий?

– В третьем дортуаре, – послушно пробормотал Грюндель. Сзади охнула Тронколен.

– О да, мне не надо было даже никуда отлучаться! С тех пор моей задачей, – с упоением продолжала Куртийон, – было вести себя так, чтобы держаться как можно дальше от событий. Потому-то, конечно, в моем отделении все девицы вели себя примерно и спали по ночам. А вы разбалтывали мне все свои планы, полагая, что в моей голове не оседает ни слова.

Она не удержалась и разразилась басовитым смехом. Грюндель уловил краем глаза какое-то движение. Дагобер и директор подвигались ближе к ораторше.

– Подождите, постойте, – заторопился он, – это вы устроили пожар?

– А что мне оставалось делать, коли вы решились на ночное бдение? – Куртийон обратила на него взгляд, полный невинного укора. – Кроме того, я знала, что огонь не спустится вниз, к воспитанницам. Ну, самое худшее – сгорел бы ваш архив. Или вы волнуетесь за госпожу баронессу? Её спасли бы слуги. Да вокруг неё все время кто-то суетился!

– Вы, без сомнения, весьма гуманная женщина, – архивариус вздохнул. – Я искренне восхищён. А как вы добились того, что барышни не просыпались во время ваших отлучек?

Куртийон снова торжествующе рассмеялась.

– А, постойте-ка! Так вот почему вы взялись учить рисованию с натуры… – медленно проговорил Грюндель. – Гербарии?

Куртийон удивленно воззрилась на него.

– Вы неглупы, в отличие от прочих, – неохотно признала она. Дагобер и директор сделали еще по одному крошечному шажку. – Да, я нашла в библиотеке древний трактат по лечению травами и заказала нашему наивному директору несколько наборов сонных трав – якобы для обучения девиц. Часть отвара я добавляла в кофе наставницам, а часть – в воду для питья, стоявшую в дортуарах. Надо сказать, еще немного – и пришлось бы заказывать очередной альбом; одиннадцать прошедших ночей почти полностью истощили мои запасы.

Грюндель покивал.

– Простите мое недостойное любопытство, – продолжал он, – но встречались ли вам уже какие-либо признаки пробуждения рыцарей?

– Нужно не искать доказательств, а верить, – с достоинством отвечала Куртийон, – и лишь тогда чудо свершится. Что до меня, я не сомневаюсь в явлении короля и его рыцарей. Когда я впервые спустилась в это подземелье, я сразу ощутила дух волшебства. Я нашла здесь обломки древних доспехов, храмовую утварь, удивительные и необычные вещи. Нашла целый бочонок ароматической смолы и факелы, когда-то горевшие в храме. Все здесь словно приготовлено было к свершению обряда. Король ждал своих освободителей, и мы пришли!

На этой-то патетической ноте сразу две фигуры бросились к Куртийон. Завязалась безобразная борьба. Директор схватил силачку за руки, пока та пыталась пнуть Дагобер, отнимавшую её оружие. Наконец при помощи Тронколен Дагобер отволокла молот в дальний угол зальчика. Воспитанницы вышли из сонной одури, часть начала тихо хныкать. Грюндель невольно оглянулся на Марготон. Опустив подбородок на руки, та наблюдала за сражением и улыбалась, словно пастушка с фарфорового блюда, созерцающая игру ягнят на лужайке.

– О великий король, ты видишь, что творится! Приди! Покарай недостойных! – воззвала Куртийон, пытаясь лягнуть директора по ноге.

В этот-то момент послышались тяжелые лязгающие удары. В первый момент Грюндель решил, что кто-то завладел-таки чугунным молотом и колотит им по полу. Раздался ужасающий скрежет, и дубовая дверь начала приоткрываться. Все в маленьком зальчике оцепенели.

«Это сон, – думал Грюндель. – Это не может быть реальностью. Сейчас я открою глаза и окажусь в своем кабинетике. За окнами будет завывать вьюга, будет мурлыкать кот».

Вдруг он испугался. А что если все правда исчезнет? А вдруг сном окажутся все события прошедших недель? Как быть, если никакого кота нет, и тайных ходов нет, а его ждет вечер пятницы, когда посиделки с директором уже позади, а впереди лишь череда унылых дней, сумерки и метель?

Под своды зала вступила могучая фигура. Грюндель часто заморгал, но морок не рассеялся. Это действительно был рыцарь. Высокий, мощный, закованный в покрытые ржавчиной, но еще крепкие латы. Железная перчатка сжимала булаву, а шлем с опущенным забралом венчали витые рога.

Первой, не выдержав, завизжала Ингегерда Латруасси.

-5-

– Кто нарушил мой покой? – глухо пророкотал рыцарь. Честно сказать, Грюндель ожидал, что голос у подземного короля окажется куда более громким и внушительным. Рыцарь вещал как из железной бочки. Но остальным его внушительности хватило. Куртийон мощным рывком вывернулась из рук директора, едва не отшвырнув того в угол. Она шагнула вперед и опустилась на колени, протягивая руки к пришельцу. Девицы же с криками бросились врассыпную. Они натыкались друг на друга, падали и явно не рвались вступить в брак ни с одним заколдованным существом на свете.

Рыцарь, грохоча, приблизился к Куртийон (с каждым его шагом по злополучной колонне пробегала струйка каменной крошки) и проговорил:

– Это ты шумела и угрожала, о недостойная? Ты обещала обрушить мой замок? Ты разбудила мою спящую стражу?

На Куртийон было жаль смотреть.

– Ваше величество, – ломая руки, воскликнула она, – я лишь хотела пробудить вас от зачарованного сна и вернуть вашу похищенную власть!

– Руки прочь, дерзкая! – объявил рыцарь.

– Как я могу искупить свою вину? – спросила Куртийон едва ли не со слезами на глазах.

– Я должен забрать тебя в свой подземный склеп! – грозно отвечал ее визави. Грюнделя вдруг посетила неуместная мысль: Куртийон и королю было бы, вероятно, весьма уютно друг с другом в его подземном склепе – знай по целым вечерам вели бы беседы своим витиеватым языком.

– Веди меня, о король! – вскричала Куртийон.

– И меня, – вдруг послышался низкий глуховатый голос. Марготон поднялась с места и приблизилась к ржавому королю. Она низко поклонилась ему и сказала:

– Веди нас в свое подземное царство, государь.

Все изумленно воззрились на нее. Король качнулся всем своим железным телом (видимо, кивнул) и указал рукой на ту самую дубовую дверь, откуда появился:

– Пойдемте же!

Куртийон, полная благоговения, последовала к двери. За нею с достоинством шла Марготон. У самой двери она обернулась и посмотрела на оставшихся. Грюндель мог бы поклясться, что темные, глубоко посаженные глаза искали именно его. Поймав взгляд Грюнделя, девица Марготон иронически улыбнулась и вдруг подмигнула. После этого обе скрылись за дверью.

Рыцарь, однако, не спешил последовать за пленницами. Вместо этого он задвинул тяжелый засов, грузно развернулся и своими грохочущими шагами двинулся к оставшимся. Девушки вновь завизжали. Тронколен стояла рядом с Грюнделем молча, однако он слышал, что зубы ее выплясывают затейливую дробь. Дагобер бессознательно вцепилась в рукав директора, который выступил вперед, закрывая собой обеих наставниц.

Король подходил все ближе. И тут от группы отделилась маленькая тень и скользнула к нему.

– Юний! – хотел крикнуть Грюндель, но из горла его вырвался лишь хрип.

Юний невозмутимо подошел вплотную к рыцарю, подтвердив тем самым старую поговорку, что даже кошке разрешено смотреть на короля. Но вместо того, чтобы смотреть, он деловито ткнулся головой в обутую железом ногу. Раз и второй. Потом развернулся другим боком и снова потерся о доспехи.

Рыцарь склонился, насколько позволяли доспехи, и взялся ржавыми перчатками за увенчанный рогами шлем. Рывком он снял его. Вздох пронесся среди собравшихся.

Грюндель первым выразил общее изумление, воскликнув:

– Берленго!

-6-

Берленго лучезарно улыбнулся и посетовал:

– Ну и дурацкий же этот шлем! А доспехи весят словно целый дом – и как только их носили?

Директор положил руку на грудь и просто сказал:

– Как вы нас напугали.

– Ну извините, – с достоинством отвечал школяр, – для осуществления моего плана необходим был некоторый эффект неожиданности.

– Я не об этом! – вскричал Филибер. – Я о вашем отсутствии, негодный вы шалопай!

– Разве можно так исчезать, никого не предупреждая? – к удивлению Грюнделя, возмущенно спросила Тронколен. А Дагобер поразила всех уж вовсе до глубины души: подошла к школяру, встала на цыпочки и потрепала его по рыжей макушке.

Берленго с явным трудом выпростался из рыцарских лат, причем особенно досадил ему проржавевший набрюшник. После этого он отвесил церемонный поклон девицам. Некоторые из них присели в ответ. Ингегерда Латруасси даже кокетливо хихикнула.

– Позвольте представиться: Берленго, школяр, изучающий древности. А теперь, драгоценные господа и прекрасные дамы, я предлагаю нам всем отправиться обратно в замок испытанным путём и сохранить меж собою тайну старого подземелья и происшествий этой беспокойной ночи.

– Сделать это будет затруднительно, – заметила Тронколен, – баронесса, думаю, до сих пор оправляется после пожара.

– Какого пожара? – удивился Берленго, и Грюндель понял, что школяру предстоит услышать от них не меньше интересного, чем им от него.

– Об этом разговор еще впереди, – нетерпеливо произнёс директор, – но сперва ответьте: куда вы отправили госпожу Куртийон и девицу Марготон? Что кроется за этой дверью? Куда ведёт она?

– Тут всё просто, – отвечал Берленго. – за этой, безусловно, старинной и изысканной дверью кроется дровяной склад, преступно маленький для такого помещения. Должен сказать, я едва разворачивался там в этих треклятых латах.

Все расхохотались, не исключая некоторых бойких барышень.

– Сейчас мы с вами, господа, выведем девушек, не исключая наставниц, – продолжал Берленго, кивая директору и Грюнделю, – а затем втроём отопрем двери и проконвоируем наверх госпожу Куртийон и её добровольную подругу по заточению.

– Боюсь, это будет затруднительно, – заметила Дагобер, кинув неодобрительный взгляд на валявшийся в углу чугунный молот.

– О, предоставьте это мне! Поверьте, я уже нашёл способ, – уверенно заявил школяр, хитро улыбнулся и опустился на одно колено, чтобы почесать за ухом довольного Юния. Ингегерда немедленно подвинулась ближе, поигрывая краем кружевной накидки. Берленго посмотрел на неё с некоторым удивлением.

– Одобряю ваш план, друг мой, – с улыбкой произнёс директор. – Барышни! Прошу вас аккуратно, парами направиться к выходу. Уважаемая госпожа Тронколен возглавит шествие, а вас, дорогая Дагобер, прошу его замкнуть.

Наставницы сделали книксен и приготовились уже выполнить его указание. Уже девушки построились парами (лишь гордячка Виолен осталась одна-одинёшенька, но её это мало смутило). Уже госпожа Дагобер пересчитала всех одиннадцать по чепцам и кивнула. Уже Тронколен зажгла свечу от ближайшего факела и направилась к узкому проходу, который должен был вывести всю процессию обратно, к надежному теплу дортуаров. И тут случилось непредвиденное.

Если до того Грюнделю казалось, что замок периодически вздыхал или покашливал, осыпая со стен и потолка мелкие камни, то здесь он словно набрал воздуху и – архивариус не мог подобрать другого слова – зычно чихнул.

Пол сотрясся под ногами. Девушки повалились друг на друга; Дагобер, Тронколен и решительная Ингегерда с трудом успели подхватить самых слабеньких. По колонне, без того пережившей тяжёлую ночь, пошла извилистая трещина.

– Назад! – прорычал директор и оттащил Тронколен от прохода за мгновение до того, как из-под потолочной балки посыпались камни. Прошла всего секунда – и выход из подземелья исчез, а в потолке зияла дыра, все еще сочащаяся струйками каменной пыли.

– Сохраняйте присутствие духа! – кричал директор. Однако все, как ни странно, именно его и сохраняли, словно прошедшие события исчерпали возможность собравшихся удивляться. Несколько девушек устало уселись прямо на пол, подоткнув плащи. Тронколен ходила среди них и ворчала: «Не сидите на холодном, как не совестно». Дагобер начала обходить зальчик, пытаясь затушить рогатым шлемом Берленго чадящие факелы. Грюндель стоял посреди всего этого, прижимая одной рукой к груди Юния, а другой пытаясь смахнуть с очков осевшую пыль.

– Постойте! – воскликнул школяр и поскреб макушку. – Видите ли, отсюда есть запасной выход. Беда в том, что открыть можно только снаружи.

Все обернулись к нему.

– Я планировал, чтобы кто-то из наставниц отворил нам дверь, чтобы мы могли выпустить наших пленниц, – объяснил Берленго. – Но теперь это весьма затруднительно. Мы можем попробовать отжать дверь с помощью рычага, однако я боюсь, как бы не осыпался потолок.

Он указал на дальнюю окованную железом дверь, которую раньше заприметил Грюндель. И вдруг, словно подчиняясь движению руки Берленго, дверь сотряслась от сильного удара. Затем она начала медленно приотворяться, вызвав еще одну небольшую каменную осыпь. Все трое мужчин бросились к девицам, пытаясь защитить их от возможных увечий, а Юний юркнул в печь, но тут тряска наконец прекратилась, ржавая дверь распахнулась, и на пороге появились два силуэта со светильниками.

– Так и думала, что вы здесь, – раздался невозмутимый знакомый голос.

– Как вы нас нашли? – поразился Грюндель, у которого все минувшие события отняли остатки было робости.

– Я же говорила, что играла в гипокаусте в прятки, – закатив глаза, ответила экономка. – Неужто вы думали, что я не знала, где в таких сооружениях стоит печка?

***

Сопровождаемые экономкой и привратником все, пошатываясь, побрели к выходу. Первыми вышли, разумеется, усталые, испачканные девицы.

– Стыд смотреть на вас, барышни старинного рода, – не удержалась экономка. – Во времена моей молодости последняя побродяжка выглядела лучше, нежели вы сейчас. Завтра служанки оборвут себе все руки, таская вам воду для мытья.

Подавленные девицы ничего не отвечали. Надо сказать, не ответила даже Дагобер, вместо этого недобро оглянувшись. Экономка вздохнула, протянула руку и примирительным жестом смела паутину с её волос.

– А теперь, – утомлённо промолвил Филибер, когда Дагобер и Тронколен скрылись за дверью, – выпустим из заточения нашу подземную королеву и её принцессу.

Берленго кивнул, уверенно отодвинул засов и отворил дубовую дверь:

– Прошу вас, сударыни… – начал он и осёкся. Потом исчез за дверью и позвал: – Сударыни!.. да что за чертовщина?!

Грюндель устремился за ним.

Комнатка была пуста. Каменная кладка оказалась идеально нетронутой, даже не осыпалась. Кое-где по полу были раскиданы почти окаменевшие ветки и сучья. Грюндель разгреб их и простучал пол, пока Берленго рыцарской перчаткой колотил по стенам. Камень отзывался глухо. Никаких следов пребывания Куртийон или Марготон не было и в помине.

В дверях застыл Филибер, растерянно глядя на них. Выдержка наконец изменила ему окончательно.

– Этого не может быть, – пробормотал он и почесал макушку, точь-в-точь как Берленго. – Я мог ожидать всего, но такого!.. Может, они выскользнули, когда мы отвернулись?

– Нет, – замотал головой школяр. – Я запер их на засов снаружи. Да и дверь не могла открыться бесшумно.

Директор закрыл лицо руками и постоял так с минуту.

– Давайте поторапливаться, господа! – раздался голос экономки. – Не нравится мне эта колонна. Боюсь, если вы промедлите, нас всех придется вытаскивать из кучи дробленого камня.

Директор отнял руки от лица. Самообладание вернулось к нему.

– Пойдемте, господа, – спокойно сказал он. – Мы вернемся сюда при свете дня и всё исследуем.

Все трое направились к выходу.

От ржавой двери наверх вела крутая лестница. Когда Грюндель вышел, первое, что он ощутил, – был крепкий зимний морозец. Оглядевшись, он понял, что находится в каретном сарае. Из-под ног у него выскочил Юний. Он уселся, внимательно посмотрел на него и почесался.

– Что скажете на это, друг Юний? – спросил Грюндель, склонившись к коту.

Кот ничего не ответил.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. РАССКАЗЫ И РАЗГОВОРЫ

Собрание в старинном стиле. – Судьба девицы королевского рода. — Рассказ Берленго. – Допрос преступниц. – Бесплодные поиски. — Последняя беседа Филибера и Селимены.

-1-

Предсказание экономки полностью сбылось. Слуги, поднятые ни свет ни заря, чтобы натаскать и нагреть едва ли не в два раза больше воды, чем в обычный банный день, были недовольны. Взамен они потребовали поведать им историю господских ночных приключений, которые перестали быть секретом с тех пор, как привратник, руководимый экономкой, открыл люк в каретном сарае.

Маленькая замковая мыльня была наполнена паром, как настоящая городская баня. Ее поочередно посетили одиннадцать наиболее чумазых девиц среднего и старшего отделения, остальные воспитанницы, обе оставшихся наставницы и, наконец, директор, Грюндель и Берленго. Все ссадины и ушибы неожиданно заботливая, хоть и грубоватая рука экономки смазала едкой жгучей мазью. Теперь прямо на кухне были устроены демократичнейшие в истории пансиона посиделки – расположившись на скамьях и в принесенных для этого креслах, Дагобер, Тронколен, директор, Грюндель и Берленго сушили волосы, а слуги, усевшиеся вокруг, жадно внимали их рассказам.

Особенно радовалась верная традициям служанка Жозефа:

– Моя бабушка говаривала, что в её время вот так-то и собирались господа и слуги после бани: готовили горячее питье с мёдом да травили байки.

– Ваша бабушка – кладезь бесценных сведений, Жозефа, – с чувством сказал ей Грюндель. Та зарделась в ответ и махнула рукой.

Баронесса не нарушала этой идиллии – по словам экономки, с нею случился нервический приступ и она вкушала покой в той самой, уже знакомой нам гостевой комнате, где некогда обретался директор. Туда её поселили, покуда исконная гостиная директора ожидала вызванных из города обойщиков.

– Нервический припадок? У Селимены-то?! – изумился директор. – То есть… у её милости?

Экономка понимающе посмотрела на него и заверила:

– Скажу так: она выглядит здоровой как молодая гончая, но при этом заперлась в покоях с компаньонкой и секретарем. Я лично принесла под дверь завтрак на всю шайку-лейку.

Все молча переглянулись и тему развивать не стали.

– Я предлагаю почетное право первого слова предоставить архивариусу Грюнделю, – сказал директор. – В конце концов, без его разумных догадок мы вряд ли приблизились бы к разгадке этой истории.

– Я давно хотела спросить господина архивариуса, – вмешалась Тронколен, – как он догадался, что воспитанницы будут исчезать только по пятницам? Кажется, о подземных танцах не догадывался тогда даже он.

– О, – скромно ответил Грюндель, – мне даже неловко сказать, как это было просто.

– Какие-то архивные бумаги? Дела о колдовстве? Старинные легенды? – допытывалась Тронколен.

Грюндель обвел всех лукавым взглядом из-под очков и ответил:

– Видите ли, когда чрезвычайно опрятные юные девушки планируют какие-то авантюры с участием тайных ходов… как мне кажется, логично планировать их накануне банного дня, не правда ли?

Все помолчали, потом Филибер разразился совершенно непривычным в его устах хохотом. Отсмеявшись, он посерьезнел и сказал:

– Ну а теперь, мой друг, я попрошу вас обратиться к более высоким и сложным материям и восполнить пробелы в наших знаниях.

– Я хотел бы начать издалека, – сказал Грюндель. – Вы наберетесь терпения, господа?

– О, – заверили его сразу с нескольких сторон, – это безусловно.

-2-

– Однажды весенним днем в доме графа Н. состоялось рядовое событие. Там, в комнатах для прислуги, родился младенец женского пола.

Граф Н. был, как всем известно, незаконным, но признанным отпрыском самого короля. Его знали как господина неуемного и веселого нрава, вникавшего во все дела своего имения. Но когда горничная графини – надо сказать, красавица, – произвела на свет девочку, граф пришел в особенно неописуемый восторг. Он пожелал лично подержать новорожденную на руках, похвалил ее черные глазки и румяные щечки и окрестил Колеттой.

Колетта росла тихим, мечтательным ребенком и считалась девочкой неспешного ума. Граф баловал маленькую дочку горничной, закармливал ее сладостями, отчего пухленький ребенок еще более округлялся, и брал с собою на охоту. Увы, ничто не вечно; друг за другом отошли в мир иной и прекрасная субретка, и веселый граф. Жизнь Колетты после этого сделалась мрачнее тучи. Ее отчего-то, словно сговорившись, невзлюбили ни родной отец, графский кучер по фамилии Куртийон, ни – что уж совсем странно – графиня, обычно добрая и приветливая к слугам. И вскоре бедная сиротка отбыла в монастырскую школу.

В школе она ничем особенно не славилась, кроме прилежания и удивительной физической силы. Благодаря удивительной усидчивости неплохо срисовывала слепки. Любила историю, но и в ней не достигла особенного успеха, так как ее интересовали, увы, лишь любовные дела королей и исторические анекдоты. Даты сражений, имена полководцев и экономические перипетии путались в голове бедной Куртийон, как нить в упавшем и укатившемся клубке.

Окончив школу, она нашла место гувернантки у довольно добрых хозяев. Те ценили послушание и незлобивый нрав Колетты, а когда подросшие дети перестали нуждаться в её услугах, дали ей прекрасные рекомендации. Именно эти-то рекомендации и привлекли внимание Филибера Деланнуа, директора пансиона для благородных девиц, куда явилась Колетта просить места преподавательницы. Девушку издавна манило все благородное. Ее пленила возможность проводить дни бок о бок с отпрысками древних и знатных семейств, многие из которых брали начало в королевском роду.

Увы, вскоре она убедилась, что общение со знатными детьми ничуть не отличается от общения с детьми купцов и мещан. Горькое разочарование наполняло душу Куртийон, когда какая-нибудь ладная девчушка из семьи маркиза посреди урока стреляла в ее чепец жеваной бумажкой, словно дочка лавочника.

Наставница, разочарованная в жизни, продолжала искать утешения в том, в чем привыкла, – в преданиях о королях и королевах. И вот однажды в библиотеке она наткнулась на сборник старинных легенд. Сборник пленил её; особенно, должно быть, легенда про зачарованный сон рыцарей под холмом. И вот в один вечер, исполненный меланхолии, Колетта Куртийон взмолилась… не могу точно сказать, о чём, но, возможно, пережить настоящее чудо, прикоснуться к волшебству, пробудить древние силы – или о чём-то подобном.

– Я даже знаю, хоть и не могу ничем доказать своих слов, в какой день она об этом попросила, – вставил Грюндель, оглядев слушателей поверх очочков. – Это был канун нового года, который в народе отмечают плясками и угощением у огня. Я подозреваю, что она по своему обыкновению также чем-то угощалась подле камина, но это, конечно, к делу не относится.

***

В этот момент в кухне явилось новое лицо: испуганная девочка из младшей группы, ищущая Куртийон. Тронколен и Дагобер переглянулись, и Тронколен со вздохом отлучилась, взяв с собравшихся слово, что наиболее интересные сведения приберегут до её прихода.

– Бедные дети, – сказала Дагобер. – Только они и любили Куртийон… и то я не уверена, честно говоря.

– Не только, – возразил Грюндель. – Вскоре после того, как она загадала своё желание, на работу наняли архивариуса. Это был прожженный тип и выпивоха, однако сердце его не было закрыто для пылких чувств. Статная, рослая девица Куртийон очень ему понравилась. Он принялся за нею ухаживать, а она, в свою очередь, – получать от него архивные бумаги. Когда господин директор рассказал мне, каков был мой предшественник, я очень удивился: зачем ему сборник старинных сказок? Что за причуда для такого прагматического человека? Но теперь я понял: сборник оставила у него Куртийон, наведавшаяся в башню за очередной партией документов.

– Да-да, – кивнул директор, – я застал их на лестнице, причем этот разбойник нежно пожимал ей руку. Куртийон в слезах заявила, что негодяй преследует её. После этого я, конечно, выгнал его из замка.

– Вероятно, к тому моменту она уже узнала тайну гипокауста, – заметил Грюндель, – и настойчивые ухаживания сделались ей в тягость.

– Признайтесь, вы давно догадались, что это она? – спросила Дагобер.

Грюндель покашлял, снял очки и протер их.

– Признаться, – застенчиво сказал он, – я первое время думал, что это вы.

– С какой стати? – вскричала Дагобер.

– Я слышал женские шаги в коридоре, когда обследовал дортуар на предмет потайной двери. Шаги эти простучали по коридору, а затем раздались в подземелье. Так я понял, что где-то поблизости расположен потайной ход. Но кто проник туда?.. Это точно не могла быть госпожа Тронколен – у нее в ту пору был урок – а вы столь поспешно отказались от своего присутствия в коридоре, что я был уверен: это именно вы проникли в подвалы замка через неизвестный тогда мне подземный ход.

– Экий вы проныра, господин Грюндель, – возмущенно ответила Дагобер. – Я так и знала, что вы тайком пробирались в дортуар! Это же надо – заподозрить меня!..

– Видите ли, – оправдывался Грюндель, – тогда я не мог представить себе, как девицы могли выйти из спальни. Это никак не увязывалось с тем, что вы, по вашим словам, не слышали шагов в коридоре – шагов, которые прекрасно услышал, например, я в этих гулких стенах. И тогда я решил, что вы, простите… несколько исказили реальность, рассказывая нам о происшествии.

Дагобер возмущенно качала головой.

– Может быть, меня извинит еще один факт. Видите ли, меня смутило заявление господина директора, что предыдущий архивариус предпринял ухаживания за одной из наставниц. Должен признаться, вы были первой особой, которая пришла мне на ум как способная… э… воспламенить такого бонвивана.

– Вы говорите это только потому, что Тронколен вышла, – прохладно заметила Дагобер, однако смягчилась, и Грюнделю даже показалось, что она прячет улыбку.

Таким образом, архивариус вышел из-под перекрестного огня расспросов и позволил себе насладиться чашкой кофе у огня. Тронколен вернулась и уселась в своё кресло. Настал черёд Берленго рассказывать о событиях последних дней.

-3-

– Когда наш многоуважаемый господин директор столь любезно согласился снабдить меня каретой для возвращения в университет, – не без яда в голосе начал Берленго, – он напомнил мне о давнем увлечении архитектурой. В тот вечер, конечно же, я был занят упаковкой вещей, а затем – захвачен общей суматохой, связанной с приездом её светлости баронессы, но беспокойная мысль не отпускала меня. Я вспоминал всё читанное о старинных постройках; кроме того, любезный Грюндель как-то сообщил, что замок высится на месте древнего храма. И вдруг меня озарил внезапный порыв вдохновения. Преподаватель по античной истории рассказывал, что богатые дома прежде отапливались печью, стоящей в подвале; вспомнил даже название этого подвала – гипокауст. Я поспешно записал это слово на первом попавшемся бумажном клочке, дабы память больше не подвела меня, и устремился в библиотеку. Увы, ввиду позднего времени она была уже заперта, и мне пришлось возвратиться в башню и подготовиться к самостоятельным изысканиям. Я взял с собою теплый плащ, вытащил из дорожного узла огниво, нож, – и двинулся в неизвестность. Бумагу, по-видимому, я выронил в спешке. Конечно же, искать, имея под рукой книги по древней архитектуре было бы проще. Но я с некоторым трудом восстановил по памяти чертеж, который видел в юности, порядка года тому назад – надо сказать, я всегда был хорош в чертёжном искусстве. По моим расчетам, где-то под надворными постройками должно было располагаться основное и самое большое строение, с печью. Начал я с конюшни. Суета вокруг баронессы была мне на руку: я вертелся среди её конюхов и слуг, которые совершенно не обращали на меня внимания, простучал весь пол, но увы: всё было глухо.

Тут я сообразил, что конюшня, вероятно, построена позже. А вот каретный сарай, стоявший чуть ближе к замку и сложенный из старого камня, больше походил на строение древности, и в его полу вполне мог располагаться подземный ход.

Едва в замке всё улеглось, я пробрался туда. Это была поэтичная ночь, господа. Я стоял под небом, сыпавшим бесконечным снегопадом, и смотрел, как одно за другим гаснут окна. Когда же исчез последний огонек, я забрался в каретный сарай и начал простукивать в нём пол. И тут взор мой наткнулся на крышку старого люка. Люк? Под каретным сараем? Куда он мог вести – разве только в погреб?.. но нет, погреб обычно выкопан подле кухни. С такими мыслями я стал отворять крышку люка. Немало потов сошло с меня, господа, хотя ночь и была холодная. Наконец, мне пришла в голову блестящая мысль поддеть кольцо в люке оглоблей и, используя подобие рычага, отжать крышку…

– Так вот кто погнул оглоблю! – вскричал кучер и воззрился на Берленго с упреком. Тот не моргнув глазом продолжал:

– Глазам моим открылась крутая лестница, ведущая вниз. Я запалил лучину и шагнул в неведомое. Не буду утомлять ваших ушей описанием увиденного, ибо, уверен, тем, кто еще не побывал там, вскорости предстоит посетить это удивительное сооружение, чтобы разобрать образовавшиеся там завалы и подпереть свод.

Едва я вступил в подвал, как тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной. Осмотрев её и прощупав сверху донизу, я с огорчением обнаружил, что открыть ее изнутри невозможно. Но школяр Берленго, господа, никогда не падает духом, а чрезмерное биение моего сердца в тот миг я отнесу на счет собственной жажды приключений. Я решил обойти подвал и найти что-то, чем можно отжать захлопнувшуюся дверь. Так моим глазам и открылся проём в стене, который вёл в смежное помещение.

И вновь уклонюсь от описания всех моих скитаний: проходов, скрытых внутри стен всего первого этажа, крутых полуосыпавшихся лестниц… Скажу лишь, что я воспользовался временем, оставшимся до пятницы, дабы обследовать скрытую часть замка как можно тщательней. Между прочим, так я узнал, где расположена потайная дверь в дортуаре младшего отделения: подле очага, за шпалерой. Да и сам подвал был полон удивительных открытий. Порывшись в груде старинных артефактов, которые госпожа экономка с утра непочтительно назвала «мусором», я собрал почти полный рыцарский доспех. Тогда-то и созрел план – один из тех, на которые так богато мое воображение. Я решил, когда Куртийон приведёт девушек свершать свой обряд, нарядиться древним рыцарем и обескуражить собравшихся. После чего вынудить её вернуть девушек в дортуары и сдаться господину директору. Вы знаете, однако, что реальность внесла некоторые коррективы в мои планы.

– Куртийон? – перебил его Грюндель. – Обряд?

– Что вас удивляет? – переспросил Берленго.

– Не пойму, – заговорил Грюндель, – откуда вы знали и про обряд, и про Куртийон-зачинщицу? Я додумался до этого гораздо позже вашего исчезновения. Расскажите же скорей, что привело вас к этой мысли, как вы догадались?

В голове его прокручивались все возможные варианты ответа. Берленго мог увидеть, что число факелов в подземелье равно двенадцати и догадаться, что имел место некий обряд… Или он мог пройти скрытыми в стенах коридорами, найти выход в дортуаре младшей группы и догадаться про Куртийон…

Но Берленго посмотрел на него самым простодушным взглядом, развел руками и ответил:

– Всё просто. Я подслушивал.

– Как?! – поразились все.

Берленго почесал нос, похмыкал, а потом сказал:

– Должен признаться, что в ночь на пятницу я слышал большую часть беседы, которая состоялась в гостевых покоях. Блуждая в одном из коридоров, скрытых в стенах, я увидел слабый свет. Источник его находился наверху, под потолком. Я обнаружил небольшой выступ, подтянулся на руках и утвердился на узком каменном карнизе. Перед моими глазами находилось квадратное окошечко, из которого и струился сумеречный свет. Я рассмотрел небольшую гостиную и услышал голоса, как бы доносящиеся из-за стены. Слышно было довольно скверно, но примерно половину я и сумел разобрать. Должен сказать, почтенный Грюндель, я был восхищён вашей проницательностью и тотчас согласился с вашими блестящими выводами.

– Постойте, – прервал его директор. – Я не пойму другого. Отчего же вы сразу не начали обследование с замка? Зачем вы вообще пошли в конюшню и каретный сарай? Почему не спустились, допустим, в дортуары, не осмотрели их?..

– Мысль заявиться в спальни с риском быть обнаруженным была для меня недопустима: я не хотел компрометировать многоуважаемых девушек, – с достоинством пояснил Берленго.

– Зато потом слоняться потайными коридорами меж дортуаров и подслушивать разговоры вам показалось более достойным! – возмутилась Дагобер.

Берленго поглядел на нее с великой важностью и отвечал:

– Никогда не думал, что благородному человеку следует особо оговаривать подобное – но я посещал дортуары лишь в то время, когда девушек там не было. И мои глаза и уши были закрыты для происходящего в них.

– Если ваши глаза и уши были закрыты, откуда же вы знали, что в дортуарах никого не было? – едко спросила Дагобер.

– И что же было дальше? – поспешно вмешался архивариус.

– А дальше, – школяр охотно воспользовался предложенной помощью, – я спрятался и дождался начала обряда, едва не задохнувшись в треклятом доспехе. Я не успел продумать, когда лучше появиться, положившись на вдохновение. Главной моей целью было вызволить девушек у коварной похитительницы. Но когда она начала всерьёз угрожать вам, я понял: настало время появиться. Правда, злосчастную дверь дровяного склада заело, а в латах оказалось не так-то просто отворить её, и мое промедление едва не стало причиной большой беды.

– Отчего же вы считали, что девиц похитили? – с интересом спросил директор.

– Не думаете же вы, что двенадцать благородных девиц решились на такое по доброй воле? – ответил вопросом на вопрос Берленго.

-4-

Школяр ошибался. Когда все обитатели замка вычистились, высушились и приняли свой обычный солидный вид, директор, Тронколен и Дагобер вызвали отличившихся девушек на откровенную беседу.

Беседа проходила в столовой. Грюндель, вздохнув, должен был признать, что секретарь баронессы был прав: отдельного помещения для подобных собраний предусмотрено не было. Впрочем, до недавнего времени не было и собраний, и даже повода для оных.

После ночных событий наставницы и директор обсудили, как вести себя с одиннадцатью кающимися грешницами.

Дагобер придерживалась умеренной позиции и предлагала действовать по обстоятельствам, а директор был полон всепрощения. Бедным девочкам, говорил он, задурили голову сказками о подземных чудесах. Конечно, дурно, что они поддались внушению, но всецело виновата наставница Куртийон; а кроме того, не стоит забывать про загадочные факелы с их дурманящим дымом.

– Вспомним, дамы и господа: мы сами… хмм… тоже находились не в самом ясном сознании этой ночью, – напомнил директор. Тронколен в ответ насупилась. Надо сказать, все произошедшее она перенесла неожиданно тяжело. Когда Грюндель на рассвете вошел в замок, Тронколен сидела на нижней ступеньке лестницы с кротким и задумчивым видом. Видимо, её сугубо практическому уму непросто было охватить произошедшее. Теперь же она отошла немного от потрясения, тем более, что и кот не произнёс за целое утро ни одного слова, но явно была сердита на девиц, заставивших её испытать непривычное. Вообще же Грюндель был единственным, кого огорчало молчание Юния.

– Вы всерьез уверены, что он говорил? – улыбнувшись, спросил его Филибер.

– Но мы все слышали! – вскричал Грюндель.— Как вы это объясните?

– Мой дорогой, – сказал директор, взяв его за локоть. – На свете есть множество явлений, которые пока не вполне объяснены наукой. Среди них, например, – массовые видения. На нас могли подействовать какие-то испарения… скажем, oxio de carbono, как вы его называете, выделяющийся при пожаре.

– Тронколен не дышала дымом, – возразил Грюндель, – но она слышала кота.

– У меня есть и вторая гипотеза, – заметил директор, – а именно чревовещание. Кто-то из нас недурно морочил всем голову, изображая голос кота.

– Но Юний не просто говорил, – расстроенно ответил Грюндель. – Как же вам объяснить? Он… вёл себя в соответствии с собственными словами!

– Животные бывают очень умны, друг мой, – мягко сказал директор. – Верите ли, я знал пуделя, который на вопрос «который час?» лаял ровно столько раз, сколько пробили часы. Но это не значит, что они наделены способностью человеческой речи или же умением передавать её с помощью мысленной энергии.

Разговор был прерван появлением воспитанниц. Надо сказать, при их приходе все вопросы, как то: «что делать с кающимися грешницами» - отпали сами собой по той простой причине, что никто из грешниц и не думал каяться. Ночной испуг уже прошел, и девицы держались вполне уверенно. Некоторые позёвывали. На вопрос, как Куртийон удалось уговорить их на авантюру, послышалось дружное фырканье. Первой заговорила Ингегерда Латруасси, выразив, по-видимому, общее мнение:

– Эта простушка, извините, госпожа Куртийон просто предложила нам неплохую забаву. А вот осуществили всё мы сами.

– Барышни, – строго сказал директор. – Первое, что я могу сказать: взвесьте свои слова, ибо вы на грани исключения. Второе: как быть со словами самой госпожи Куртийон, которая утверждает, что весь план был разработан и осуществлен ею?

– Да кто в здравом уме поверил бы идеям госпожи Куртийон? – расхохоталась Николь Пардайяр-Годрен, сверкая белыми зубками.

– Подземные рыцари! – вторила ей хрупкая крошка Эвлалия, покатываясь от смеха.

Педагоги беспомощно переглянулись.

– Послушайте, – отсмеявшись, промолвила Ингегерда. – Госпожа Куртийон была, мягко говоря, не в своём уме. Но она предложила нам каждую неделю спускаться потайным ходом в мрачное подземелье и там танцевать под звуки виолончели с угрозой быть пойманными! Неужели вы отказались бы от такого приключения?

Нет, подумал Грюндель, он бы, безусловно, не отказался. Он и не отказался, собственно говоря!

– То есть вы не видели рыцарей? – кротко спросила вдруг Тронколен.

– Да нет, конечно, – отвечала Ингегерда, но Эвлалия кашлянула и промолвила:

– Не совсем нет. То есть, должна сказать, это были не рыцари. Но видения были. Эти странные масляные факелы в подземелье, от которых голова кругом…

– А я все это время думала, что факелы ни при чем, – удивленно прервала её Виолен, которая до того молчала и держалась несколько в стороне. – Мне всегда казалось, что это Марготон.

– Что Марготон?

– Ну… виолончель Марготон, – уже не очень уверенно произнесла Виолен. – Когда она начинала играть, мне представлялось… всякое.

Остальные девицы посмотрели на Виолен как на музейную диковинку.

– Хорошо, – вдруг неохотно признала Николь, – я тоже припоминаю, что эта виолончель навевала мне… как бы это… странные сны наяву.

– Я думала, это всё факелы, – промолвила пухленькая девушка, имени которой Грюндель не знал. – А теперь вот вспомнила: я однажды видела, как у Марготон на макушке горит огонь. Хотела броситься тушить, но она перестала играть, и всё пропало.

Другая девушка, золотоволосая и очень высокая, пожала плечами:

– Не знаю, сударыни, на меня не действовала никакая виолончель. Только голова кружилась, и всё.

– Потому что у тебя воображение как у кролика, – пробурчала Ингегерда, стоявшая ближе всех к Грюнделю.

Директор устало потер переносицу и сказал:

– Хорошо, давайте перейдём к Марготон. Кто-нибудь знает, где она может быть?

– В дровяном сарае, – фыркнула высокая девушка. – По совести говоря, откуда мы можем это знать? Мы видели то же, что и вы.

– Кто из вас ближе всех дружил с Марготон? – спросил директор.

Последовала неприятно долгая пауза. Её прервала Николь, заговорившая очень вежливо, но почему-то снисходительным и даже несколько унизительным для слушателей тоном:

– Судари и сударыни! Должна сказать, что, по-видимому, вы не совсем верно представляете себе положение Марготон среди нас. Первое: она прибыла в замок позже всех, и мы не имели времени ближе сойтись. Второе: мы даже не знали, кто её родители. Не сочтите нас помешанными на собственном происхождении, но… излишняя скрытность еще никому не помогала найти друзей.

– Сами посудите, – кивнула Ингегерда. – Может, она на самом деле дочь богатого купца, и тогда отцы и матери осудили бы сближение с нею некоторых из нас. А может статься, она внебрачная дочь короля…

– Барышня Латруасси, как не совестно! – вскричала Дагобер.

– …и тогда тем более легко опростоволоситься в общении с ней, – закончила нисколько не смущенная Ингегерда.

– Одним словом, – сказала Николь, – мы ничего о ней не знали, да и не стремились особо. Держалась она сама по себе, манеры у нее были приятные, но какие-то… безликие, что ли.

– А главное, – заметила высокая, – неясно было, в чем ее пороки. Уж чересчур она была… идеальная. В просьбах не отказывала, но и не выражала подобострастия. На дружбу не набивалась, но от беседы не уходила. Любила одиночество, но не казалась ни грубой, ни колкой. Училась прилежно, но ни в чем не блистала и не стремилась к первенству.

– В отличие от некоторых, – снова добавила Ингегерда так, что только ухо Грюнделя уловило её слова.

Директор же побарабанил пальцами по столу и напомнил:

– Должен с прискорбием сказать, сударыни, что положение ваше по-прежнему шатко: вы находитесь в шаге от исключения из пансиона, ибо ваше поведение будет доведено до сведения госпожи попечительницы.

– Исключение! – воскликнула Ингегерда, а остальные зафыркали. – Да мы сыты по горло вставанием по часам, арифметическими упражнениями, хоровым пением и домашними заданиями в промозглой классной комнате! Исключением можно напугать разве только какую-нибудь овцу вроде Элизы. Единственное, что будет достойно воспоминаний о пансионе, – это ночные танцы в подземелье!

Директор оглядел девушек и безнадежно махнул рукой:

– Ступайте. Вам будет сообщено о решении госпожи баронессы.

Пансионерки чинно раскланялись, как бы рисуя виньетку в конце издевательского письма, и покинули столовую.

Дагобер задыхалась от возмущения:

– Неблагодарные девицы!

Тронколен положила свою ладонь поверх её и спокойно сказала:

– Жавотта, мы с вами обе из бедных семей; вы сирота; мы из милости учились в монастырских школах и знали, что будущее наше зависит лишь от того, насколько успешно мы освоим курс наук. Эти девушки никогда не знали нужды, а будущее их зависит лишь от прихоти богатых родителей. Они учились из принуждения и знали только одну беду: скуку.

– Знаете, – задумчиво сказал Грюндель, – мне даже стало немного жаль бедняжку Куртийон. Она хотя бы проделала всё это ради мечты, кроме которой, у неё не было ничего.

– Напомню вам, – заметил директор, – что эта бедняжка ради своей мечты едва не отправила на тот свет четырнадцать девушек, из которых двенадцать почти дети; ну и нас с вами, к слову сказать.

– Да, да, – быстро закивал Грюндель, – но можно ли её судить? Она ведь полоумна.

– Я подумала, – медленно проговорила Дагобер, – что Марготон ведь тоже совершенно некуда было идти… В лучшем случае ее ждал брак с каким-нибудь горожанином, согласившимся взять её ради приданого. Если, конечно, за нею бы вообще дали приданое. Послушайте, а кто платил за её обучение в пансионе?

Ответа на этот вопрос никто не знал. Все озадачились.

– Грюндель, друг мой, – молвил директор, – я прошу вас ещё раз извлечь из вашего архива личное дело юной Марготон и нашей бедолаги Куртийон. Дагобер, прошу вас помочь мне с изучением этих бумаг. Сам же я сейчас пошлю за дворником и привратником, и мы возобновим поиски пропавших.

Все поднялись и покинули столовую. У выхода Грюнделя кто-то потянул за рукав. Он оглянулся. Это была Тронколен, лицо которой вновь приняло обеспокоенное выражение. Она заглянула в лицо Грюнделю – они были примерно одного роста – и спросила:

– Я до сих пор не пойму одного. Скажите, события ночи произошли в действительности? Всё это было? Комната под землёй, кот говорил?

– Господин директор считает, – не останавливаясь отвечал Грюндель, – что большая часть этих событий нам привиделась.

– Я так и думала, – успокоилась Тронколен.

-5-

Все поиски Куртийон и Марготон, проводившиеся на другой день и в последующие, ни к чему не привели. Директор, привратник и кучер, а также напросившийся на поиски Берленго, рискуя собственными жизнями, обследовали весь гипокауст, простучали каждый камень дровяного склада и даже, чертыхаясь и спотыкаясь, обшарили низкий подвал с колонннами, где, казалось бы, точно не могло быть пропавших девушек. Никакого результата это не дало. Грюндель поначалу тоже прилежно участвовал в поисках, но вскоре стал всё больше времени проводить в архиве, роясь в старых бумагах или просто в одиночестве глядя в огонь.

На третий день директор поднялся в башенку и уселся рядом с ним.

– Надо признаться, мне тревожно за вас, друг мой, – промолвил он. – Что с вами? На вас столь угнетающе подействовала эта история?

– Нет-нет, – запротестовал Грюндель. – Просто в мои сорок лет меня порой тянет к уединению… и, кроме того, буду откровенен с вами: мне кажется, что мы не найдём наших беглянок.

– Если они не проходят сквозь стены – то найдем, – заверил его директор. – И к чему такие мрачные мысли, милый Грюндель?

– Почему мрачные? – удивился Грюндель.

Надо сказать, к тому моменту личные дела и Куртийон, и Марготон вернулись обратно в архив. Ничего нового про Куртийон, помимо истории, уже рассказанной Грюнделем в памятный банный день, обнаружено не было. В случае с Марготон ничего интересного тоже найти не удалось, но по иной причине: про неё не удалось найти вообще ничего. Личное дело содержало полное имя: Марготон Де Ла Колин – и дату прибытия в замок. Всё.

– Мне всегда казалось, что это странная фамилия, – задумчиво сказала Дагобер. – Хотя внебрачным детям часто дают странные фамилии. Найдут, к примеру, где-нибудь в лесу и именуют сыном пня или графом болота.

– А вы помните, как она прибыла в замок? – спросил Грюндель. – Кто её привёз?

Дагобер посмотрела на него каким-то оловянным взглядом. Потом долго молчала.

– Честно сказать, – ответила она наконец, – я не могу вспомнить. Просто она появилась в дортуаре одним осенним утром. Её привела служанка Жозефа.

Грюндель попытался опросить остальных.

– Госпожа экономка выдала бельё и велела вести новую девицу в дортуар, – лаконично ответила Жозефа.

– Господин директор сказал, что прибудет новая ученица, и надо определить её в старшее отделение, – пожала плечами экономка.

– Совершенно не помню ничего, – признался директор. – Кажется, приходило какое-то письмо… а может, и не приходило. По крайней мере, я должен был отдать его вам, друг мой. Я ведь отдал? – с надеждой спросил он.

Увы, Грюнделю пришлось его разочаровать: никакого письма никто в архив не отдавал.

– Наверное, передал через слуг, а они потеряли, – решил директор. – А что это вы читаете? Труд по древнейшей истории?

– Да, – кивнул Грюндель. – В основном главу про древние храмы и культы.

– К чему вам эти суеверия, друг мой?

– Тсс! – предостерег его Грюндель. – Не в этих стенах.

– Да вы сделались совсем язычником, любезный Грюндель, – рассмеялся директор.

Архивариус снял очки, хорошенько протер их, надел обратно, помолчал и спросил:

– Филибер, друг мой, вам никогда не казалось, что наш замок живой?

– В каком смысле, дорогой Грюндель?

– Представьте себе, – медленно проговорил Грюндель, – как бы некий муравейник, населённый мириадами жильцов, преданно и трудолюбиво служащих своей королеве?..

– Кого вы подразумеваете под жильцами? – уточнил директор.

Грюндель затряс головой.

– Нет-нет-нет, это лишь метафора, вы не поняли меня. Что если у замка есть некая… э… душа? Управляющая тем, что происходит внутри замка? Дающая дар речи музыкальным инструментам, немым предметам и безмолвным животным? Незримая, но обретающая плоть по своему желанию?

– Друг мой, я матерьялист, – терпеливо возразил ему директор, – и не слишком верю в души замков и тому подобных сооружений. Не проще ли представить себе, что мы были захвачены галлюцинацией; что виною произошедшим событиям были загадочные движения наших собственных душ, нашей, так сказать, психической организации? Думаю, ваш восприимчивый разум сейчас всецело захвачен книгой, а темперамент подогрет пережитыми приключениями.

Он взял из рук Грюнделя книгу и раскрыл на странице, заложенной мятой запиской с полустёршимся «гипокаустом».

– «В храме, – с выражением прочел Филибер, – можно было принести жертву огненной богине. Принёсший жертву обретал особую её благосклонность и в то же время должен был служить ей неопределённое время. Раз в несколько лет, по поверью, богиня являлась во плоти и выбирала себе новую жрицу». Прекрасный слог, красивая легенда, но и только, мой дорогой архивариус.

Грюндель долго печально смотрел на него. Косые лучи закатного солнца окрасили комнату в удивительный оранжевый цвет. Директор отвечал ему обеспокоенным, полным участия взором.

– Друг мой, – повторил он, – я искренне волнуюсь за вас. Не стоит впадать в крайности, постигая тайны бытия: это может привести не к познанию, а лишь к нервной горячке. В конечном итоге, есть материи, в которые человеку вникать не стоит, и давайте же сойдёмся на этом. Молю, не давайте домыслам затуманить ваш всегда такой светлый ум.

Грюндель протянул маленькую ручку и с чувством пожал ладонь господина директора.

– Спасибо, – сказал он, – и простите, что вызвал у вас столько тревоги. Поверьте, дорогой Филибер, со мною всё хорошо, и я возвращаюсь на твердую землю из страны своих раздумий. Не браните меня за веру в сверхъестественное: боюсь, она теперь всегда будет сопутствовать мне, но я обещаю, что не дам ей причинить мне вреда. Так люди живут с сенною лихорадкой, но не умирают от нее. Кстати сказать, знал я человека, который даже работал с оной лихорадкой в поле. Люди называли его «Кристобаль – платок на роток».

Директор рассмеялся и пожал руку Грюнделя в ответ. Тут в дверь постучали. После приглашения войти в дверях, чуть пригнувшись, появилась экономка.

– Простите, что вторгаюсь в вашу беседу, – сказала она, – но госпожа баронесса совершенно оправилась от пережитых потрясений и требует вас к себе.

-6-

– Итак, к чему же привела ваша деятельность на посту директора, драгоценный Филибер? – голос баронессы звенел, как музыкальная шкатулочка. – Первое: дурной выбор слуг и служащих и полное попустительство им, приведшее к тому, что девушки проводили время в обществе сумасшедшей. Второе: порядочные девицы из хороших семей отлучались по ночам, и куда же? в темный полуразрушенный подвал, где бог знает что могло с ними произойти. И произошло! Не будем забывать, что одна воспитанница и одна наставница пропали бесследно. Боюсь представить, какой скандал могут устроить в столице родичи девушки. Я уж не говорю о других упущениях, которые обнаружила за время пребывания в пансионе: однообразное питание, холод в помещениях, панибратское обращение экономки с ученицами. Ну и наконец, в довершение всего – внезапный ночной пожар! Это счастье, что пострадала одна я, хотя, надо сказать, и этот факт не слишком меня радует.

Кто-то из двух собеседников побарабанил пальцами по столу, и в разговор впервые вступил директор:

– Вы застали один-единственный прискорбный инцидент, Селимена, а остальные нанизались на него как бусины на нить. Уберите из сказанного вами безумную наставницу – и не будет ни исчезновений девушек, ни ночного пожара. Разнообразить рацион воспитанниц – дело весьма недолгого времени. В чем я никак не могу себя оправдать – это исчезновение госпожи Куртийон и девицы Марготон, но мы бросили все силы на их поиски: я же до сих пор уверен, что они просто ускользнули из замка неким тайным путём, пользуясь общим замешательством.

– «Просто»! – вскричала баронесса. – Хорошо же «просто»!

– Вспомните историю про двух монахинь, гулявшую в прошлом году в столице, – возразил директор. – Тех, что тайком вытащили несколько кирпичей в погребе и сбежали. История была впрямь нехороша, но сильно ли пострадала репутация монастыря? Девиц давно нашли. Сегодня никто уже и не помнит о их побеге.

– Это было лето, – ответила баронесса, – а нынче зима, отнюдь не располагающая к таким приключениям. Увы, Филибер, ваша нерешительность наложила неизгладимый отпечаток на всё, что вы делаете; чуть больше своевременной строгости послужило бы к пользе пансиона, а теперь уж поздно.

Грюндель и Берленго слушали этот разговор, стоя на узком каменном карнизе и, не к чести обоих будь сказано, припав к вентиляционному отверстию, тому самому, подле которого школяр подслушал ночное совещание у директора. Окошечко было крошечное, а потому Грюндель, согласно предварительному уговору, приложился к нему ухом, а его напарник – широко раскрытым правым глазом.

– Эта гарпия и есть та самая великая любовь господина Деланнуа? – прошептал он Грюнделю. Бедный школяр явно чувствовал себя глубоко обманутым.

Грюндель хотел развести руками, но ширина потайного коридорчика в стене воспрепятствовала его планам, так что он просто сочувственно помолчал.

– Что же следует из этого, Селимена? – подал голос директор.

Тут, по какому-то безмолвному соглашению, слушатели поменялись: Берленго отодвинулся от окошка, а Грюндель заглянул в гостиную. Он увидел профиль директора и смутный силуэт баронессы. Та с незыблемо спокойным видом восседала vis-à-vis с бывшим возлюбленным, покойно сложив руки на коленях; собеседников разделял лишь небольшой кофейный столик.

– Я чрезвычайно ценю помощь, которую вы оказали мне при пожаре, устроенном вашею безумной подопечной, – смакуя каждое слово, промолвила баронесса. – Учитывая ваши прежние заслуги, я освобождаю вас от уплаты всех неустоек, но пансиона здесь больше быть не может.

Директор медленно поднялся с места.

– Да-да, Филибер. Я собираюсь перенести пансион в более здоровое и новое здание в стенах города, лучше обустроить его, а также набрать новых служащих и, простите, предоставить руководство другому человеку – безусловно, не менее достойному. Я принимаю во внимание трудности, сопряженные с таким решением, поэтому не тороплю вас. Я предоставлю вам два месяца, чтобы наставницы и слуги нашли себе новые места; воспитанниц мы пока отпустим на небольшую вакацию. И знайте: я пришла не уничтожить вас, а творить справедливость. Поэтому мы сохраним вашу репутацию. Я сообщу родителям пансионерок, что и каникулы, и переезд связаны с обнаруженной неисправностью прежнего здания – тем более, это правда: слуги говорят, что колонны в подвале скоро совершенно разрушатся, ведь так? Одним словом, я хочу, чтобы вы знали: ни старая приязнь, ни старые счеты никогда не влияют на мои решения.

Господин директор молча поклонился.

ЭПИЛОГ.

Комната Грюнделя была освещена мартовским солнцем. Бумажные сугробы исчезли, словно растаяли в его лучах. Архив переехал в город. Огонь в печи был потушен. Грюндель прощался с кабинетцем, где провел несколько не самых счастливых, но спокойных лет.

– Юний, друг мой, – негромко сказал он, – вы готовы? Думаю, экипаж уже скоро подадут.

Черепаховый товарищ архивариуса впервые дремал прямо на голом полу в квадрате солнечного света. Грюндель так и не вернулся к старому имени Пуф, упрямо оставив кота Юнием. Того, кажется, это вполне устраивало; по крайней мере, сейчас он отозвался, потянулся, сильно выгнув спину и процарапав когтями плиты пола, и выразил готовность идти за Грюнделем куда угодно. Оба направились к выходу: Грюндель – оглянувшись, а Юний – выпятив грудь и бесстрашно оставив прошлое позади.

Все прошедшие недели Филибер провел в бесконечной бумажной работе, строча и рассылая по ближайшим поместьям письма, долженствующие предоставить его осиротевшему штату места. Он преуспел в этом настолько, что еще до истечения назначенных двух месяцев места для всех нашлись, и даже в избытке. Два дня назад крайне довольная экономка, захватив с собой двух служанок, кухарку и даже привратника, отбыла в какой-то богатый дом к молодой паре, которая, по слухам, ломала руки от отчаяния из-за безалаберности слуг и отсутствия в доме твёрдой руки. Прочитав присланное через директора письмо, экономка хмыкнула и загадочно произнесла:

– Лиха беда начало! Да кто ж отпускает кухарке провизию без разбора? Что ж, начнём с проверки кладовой.

На прощание она изумила Грюнделя до глубины души, подарив ему сшитый своими руками стеганый жилет. Что-то подсказало благодарному сердцу архивариуса, что пододвинь он ей стул на очередном застолье, – и на этот раз вовсе бы не был облит презрением. Но увы и ах, присланный экипаж умчал экономку вместе с понукаемыми ею слугами в город.

Тронколен, полностью оправившаяся от недавних потрясений, уехала в замок у моря, где требовалась гувернантка для троих детей. Перед отъездом она с особой радостью сообщила Грюнделю, что замок отнюдь не стар – построен всего-то сто лет назад – и стоит на монолитной скале.

– Есть силы, с которыми я впредь твердо намерена сохранять уважительные, но неблизкие отношения, – добавила она перед тем как сесть в карету.

День за днем к замку подъезжали экипажи, увозившие прочь девиц. Марготон так никто и не хватился; в пансион не пришло ни одного письма, не прибыло даже захудалой одноколки с кучером, вопрошающим, где девица Де Ла Колин, которую он должен увезти к опекунам. Она исчезла, как будто её никогда не бывало, вместе со злополучной наставницей Куртийон, до которой тоже, увы, никому вне замковых стен не оказалось дела – даже сейчас, когда разъезжались самые припозднившиеся барышни.

Именно это зрелище созерцал в окно мрачный Берленго, стоя в залитом солнцем холле. Грюндель выглянул из-за его локтя и увидел, как белокурая Элиза, укутанная в мех, садится в карету. Из глубины кареты смотрело ехидное мальчишечье лицо – вероятно, виконт, которого школяр некогда обучал математике. Прекрасная Элиза захлопнула дверцу, наряженный в ливрею графский кучер дернул вожжи, и экипаж тронулся.

– Ни одного взгляда на прощанье, – горько прокомментировал Берленго.

Грюндель хотел утешить друга, но не нашёл ничего лучшего, чем сказать:

– Зато теперь вы знаете её подлинные чувства.

Грудь школяра сотряс горестный вздох.

– А что это в вашей руке, мой друг? – спросил Грюндель, думая отвлечь его от мрачных мыслей. Берленго с отвращением взглянул на хорошенькую розовую записку, запечатанную сургучом, и отвечал:

– А, это та девушка с непроизносимым именем – Ингегерда ла-что-то-там. Она только что уехала домой и для чего-то, проходя мимо, сунула мне это в руку.

Грюндель растерялся и совершенно не знал, что ответить. Но если бы он озвучил свои действительные мысли, они уместились бы в одном кратком восклицании: «Ого!». Школяр тем временем повертел письмо в руках, сунул его в карман и уныло сказал:

– Впрочем, и лучшие из нас встречались с женским жестокосердием. Я изберу путь господина Деланнуа: останусь вечным холостяком.

– Не спешите давать зарок, дорогой Берленго, – попросил Грюндель. – Никогда не думал, что я это скажу, да и не тот я человек, от которого можно без смеха выслушать подобное, но… жизнь всегда может волшебно и неожиданно перемениться, просто поверьте мне!

Школяр с некоторым недоверием покосился на него.

– Кстати, а чем вы собираетесь заняться после отъезда? – спросил Грюндель.

–Я вернусь в университет.

– В столице?

– Отчего же, можно и в другом городе, тем паче, у меня есть рекомендации.

– На имя служанки Софи?

– Нет, – Берленго внезапно просиял и полез за пазуху. – Вот – господин директор мне выдал.

Извлеченная на свет бумага гласила, среди прочего: «Податель сего отличается изрядным умом, любознателен, остропонятен и благодаря сим качествам, а также своей учености оказал мне неоценимую услугу, связанную с исследованием старинной архитектуры».

– А сами вы, почтенный Грюндель, чем займетесь? – спросил, в свою очередь, школяр, сворачивая рекомендательное письмо куда бережнее, чем записку бедной Ингегерды.

– А я… сам не знаю, – промолвил Грюндель, разведя руками. – Господин Деланнуа звал меня пожить у него, но мне, откровенно сказать, не хотелось бы стеснять его; не люблю положения бедного родственника. Возможно, я найму комнату в городе и поищу где-нибудь места.

Беседуя так, они поднялись по лестнице и постучались в комнаты директора.

***

Господин директор – сказать точнее, бывший директор, – стоял посреди своей гостиной и с философическим спокойствием наблюдал, как верная Жозефа пакует его вещи.

– А, мои дорогие, – радушно приветствовал он вошедших. – Прошу вас, присядьте, выпейте по рюмочке старого вина.

– С удовольствием, – ответил Берленго, а Грюндель смущенно ответил:

– Признаться, не хотелось бы рисковать ясным разумом перед дорогой…

Директор прищурился, как школьник, затевающий какую-то каверзу, и быстро подошел к Грюнделю:

– Ах, друг мой, не отказывайтесь ненадолго замутить свой разум, ибо скоро у вас не будет такой возможности: блестящие ваши способности вам понадобятся!

– О чем вы? – удивился маленький архивариус.

– Я должен обратиться к вам с просьбой, в которой, я надеюсь, вы не откажете старому, доброму другу своему Филиберу…

Грюндель сложил пухлые ручки и, морщась от неловкости и глядя в пол, произнёс:

– Дорогой Филибер, для вас – всё что угодно, но жить в вашем поместье, злоупотребляя вашим благорасположением, – нет-нет, увольте.

– Пресвятое небо, – восхитился Берленго, – вы говорите даже красивее, чем я на состязаниях по риторике!

– Мы сейчас заговорим проще, – рассмеялся Филибер, – ибо просьба, собственно, не моя: я действую по поручению одной дамы.

– Дамы?

– О да. Давняя и хорошая знакомая моего семейства прислала мне большое обстоятельное письмо. Дело в том, что покойный отец оставил ей большой архив с крайне интересными бумагами; она преисполнилась желанием составить собственную родословную, но, по её словам, дело это оказалось чрезвычайно запутанным и сложным, а история семьи полна загадок и белых пятен, в которых не так-то просто разобраться. Более того: поскольку речь идёт о семейных тайнах, ей нужен помощник, обладающий немалой деликатностью, порядочный и умеющий не только распутывать тайны, но и хранить их. Я же написал ей, что у меня есть на примете надежный друг, который не только понаторел в архивном деле, но и показал себя блестящим разгадчиком самых запутанных тайн. И вот вчера пришло ответное письмо! Приятельница моя жаждет с вами познакомиться и передает вам, что она умоляет, заклинает вас прибыть в её отдаленное поместье, дабы оказать ей неоценимую и необходимую помощь. К вашим услугам на неопределенное время стол, крыша над головой и целый архив семейных тайн, а также любая плата, какую вы запросите за эту работу.

– О мой друг! – воскликнул Грюндель.

– Значит ли это, что вы согласны?

Грюндель слегка подпрыгнул и заключил господина Деланнуа в объятия. Затем шмыгнул носом, достал платок, от души высморкался и с нарочитой грубостью спросил:

– А вы, вы-то что же будете делать? Неужто подадитесь в пираты?

– Нет, буду проматывать родительское состояние.

– Каким же образом?

– Мы с супругой отправимся в кругосветное путешествие, – безмятежно пояснил господин директор.

Грюндель и Берленго засмеялись было, но тот был совершенно серьезен. Глаза Грюнделя округлились, у Берленго открылся рот.

– Должен ли я понять это так, что вас можно поздравить? – спросил наконец архивариус.

– Да-да, – сказал господин директор. – Я решил жениться.

– Что же, всех благ и благосклонности Гименея к вам и... эм... очаровательной баронессе, – не очень искренне выдавил Берленго.

– Баронесса? – директор очень удивился. – Но я женюсь вовсе не на ней.

Оба его собеседника уж совершенно растерялись. Дверь тем временем приоткрылась и заглянула госпожа Дагобер. Вместо строгой одежды наставницы на ней было изящное дорожное платье и кокетливый чепец, украшенный лентами цвета свежей травы.

– Добрый день, друзья мои! Кучер подал карету и ждёт всех нас, – бойко сообщила она.

На сей раз первым нашелся Грюндель.

– Счастья вам, будущая госпожа Деланнуа! – пожелал он и весело поклонился травянисто-зеленым лентам.

***

Филибер Деланнуа, госпожа Дагобер и Грюндель поместились в карету. Непрерывно болтающий Берленго забрался на козлы.

Последней прибежала служанка Жозефа, сообщив, что кучер уже готовится запереть двери замка и сию минуту будет.

– Такое яркое солнце, а всё-таки морозно, – поёжившись, сказала Дагобер, и господин Деланнуа взял её маленькие руки в свои.

– Не зря говорят: марток – надевай двое порток, – сообщила Жозефа, одобрительно поглядев, как сверкает во дворе замка всё еще кипенно-белый снег.

Грюндель задумчиво глянул на нее и спросил:

– Жозефа, а вы везде погасили огонь?

– Обижаете! – с гордостью отвечала та. – Это уж само собой разумеется.

Грюндель вдруг вскочил, ударившись головой о крышу кареты, и попросил:

– Господа, подождите меня немного! Я забыл сделать одно очень, очень важное дело.

– Конечно, мой друг, мы подождем сколько потребуется, – кивнул Деланнуа и бережно принял из его рук дремавшего Юния.

Кучер тоже был в приподнятом весеннем настроении. Он отдал Грюнделю ключ и взял с него обещание, что тот тщательно запрёт входную дверь и, кроме того, не задержится настолько, чтоб двое, сидящие на козлах, успели зазябнуть.

Холл встретил его тишиной и полосами уходящего солнца на полу. Грюндель обходил замок так быстро, как могли его короткие пухлые ножки, – комнату за комнатой, помещение за помещением. Замок был нем. Не звучали таинственные голоса, не звенел хрусталь.

Чуть запыхавшись, маленький архивариус поднялся в свою башню. На столе валялось огниво, забытое школяром. В печи томилась пара обугленных поленьев. Грюндель высек огонь и подпалил одно из них. По поленьям заплясал огонек – сперва он затлел неохотно, словно играя в прятки, а затем вспыхнул неправдоподобно ярко.

Он приложил ухо к быстро нагревающейся печи. Слышался ровный гул огня, сквозь который пробивались тихие звуки. Где-то очень далеко кто-то играл на виолончели.

Грюндель развязал свой узелок, достал оттуда походную фляжечку и зубами поспешно вытащил пробку. Он выплеснул в печь всё содержимое фляжки и шепотом сообщил в огонь:

– Благодарю за все!

И он был готов поклясться, что где-то в трубе послышался ответный звон хрусталя и нежный голос:

– Мы еще увидимся, господин архивариус!

Грюндель поклонился и, не загасив огня, покинул комнату. Он вприпрыжку спустился по лестнице, пересек холл, жмурясь, вышел в мартовский полдень и, как обещал, хорошо и надежно запер замковые двери, а ключи почему-то убрал в свой собственный карман.

А после этого поспешил по дорожке, расчищенной в искрящемся снегу, к карете, откуда уже приветливо махали ему Филибер с Юнием на коленях, нарядная Дагобер, служанка Жозефа и восседавший на козлах веселый школяр Берленго.

03.04.2023