Тайна поместья "Черные тисы", или Тринадцатая секретарша"

Глава 1

О нет, помилуйте, как вы могли подумать!

Конечно же, я, секретарша графа Суварина, ни за что не сунулась бы в ванную комнату своего хозяина! Благовоспитанная леди я, или же нет? Как можно — это ванная комната мужчины, во-первых, ну и во-вторых — это ванная моего нанимателя. Причем нанимателя высокомерного, аристократичного, строгого, с пронзительным, испытующим взором и поджатыми губами; и хотя последнее время граф смотрел на меня потеплевшими глазами и одарял милостивой улыбкою — но правила приличия еще никто не отменял? Как и субординацию …

Однако хриплый вопль старика камердинера заставил меня высунуть нос из хозяйского кабинета, где я с утра разбирала счета и деловые бумаги; вскочивши, я бросилась бежать на помощь. Куда я бегу, я уже не соображала — я бежала на голос, точнее — на хриплые стоны.

В конце коридора со шваброю стояла одна из наших служанок в позе статуи Замешательства и Растерянности, прикрывая в ужасе рот и лицо руками — видимо, чтобы не заорать самой. Озираясь по сторонам, я спросила:

— Где кричали?!

— Там, — прошелестела она, указавши рукой на двери графских покоев.

Вбежав в просторный будуар, я увидела камердинера сидящим на полу. Старику было дурно, и он цеплялся за край комода, чтобы не потерять сознание окончательно.

— Что с вами? — кинулась я к нему.

Лицо бедняги было серым. Оглянувшись беспомощно — чем бы помочь? — я увидела антикварный бар-секретер, роскошный, полированный, инкрустированный перламутром, с ножками в виде львиных лап, — ага, решила я, в нем Суварин, наверняка, хранит свои изысканные напитки! И точно, бар был полон бутылок всех сортов и фасонов. Схватив первую — это было драгоценное шабли какой-то столетней выдержки — я налила его в стакан и сунула старику.

Он глотнул пару раз; зубы его стучали о стекло. Затем потянул воздух — видимо, спазм в груди разжался; сделал несколько вдохов — ему стало легче.

— Я сейчас прикажу послать за доктором, и велю перенести вас в вашу комнату, подождите секунду, — пробормотала я.

Крючковатая сухая рука камердинера, однако, вцепилась в мое платье; взгляд стал осмысленным, и свободной рукой он указал на дверь, отделанную позолотой — настолько роскошную, что она походила на дверь то ли в бальную залу, то ли в зал заседания кабинета министров. То, что это всего-навсего дверь в ванную комнату, я поняла лишь потом…

— Там, — прохрипел он, — там…

И такой ужас был написан на лице его, что я, естественно, решила разобраться — что же там такое; я распахнула дверь, вошла, и осмотрелась.

Ванная комната графа Суварина поражала неприличной роскошью. Прежде всего, позолоченная ванна, Бог ты мой, что за шик-блеск! — и витые ножки, и бока ее сверкали золотом — нечто среднее между веселым блеском саксофона и погребальной пышностью саркофага. А золотые накладки на боках ванны, в виде узора из трав, цветов и листьев?! С ума сойти!

Затем — три витражных окна, огромных, во всю стену, с элегантными орнаментами. Окна упирались полукруглыми верхушками в белоснежный потолок, с золотой лепниной по контуру. Тропические растения по углам — пальмы, орхидеи, цветущие азалии — превращали ванную в род оранжереи; роскошной растительности было так много, что в этом пышном лесу вполне могли спрятаться орангутанг на пару с бегемотом. И, наконец, полы из отполированного мрамора изображали морское дно, разноцветные камушки которого разбросаны были по песку в живописном беспорядке.

Прекрасную картину портил лишь сам граф Суварин. Каюсь, я его не сразу заметила, ибо, ошеломленная роскошью помещения, созерцала все, что угодно, кроме того, что нужно. Граф лежал в золотой ванне, запрокинув голову, глядя остекленевшими глазами в потолок, и был совершенно мертв. Ароматы сандала и лаванды еще витали в воздухе, но вода в ванне, еще горячая, была окрашена кровью, а в груди графа, утопленный в рану по самую рукоять, торчал нож с простой деревянной ручкой.

Было абсолютно непонятно — как убийца мог попасть в ванную? Я бросилась к окнам и осмотрела их — заперты они или нет. (Вообще-то я никогда не видела, чтобы витражные окна открывались!)

Может, эти окна устроены как-то иначе, озадачилась я — но нет! Осмотрев их, я точно убедилась, что никакого способа их открыть не существует. Я исследовала комнату: оказывается, ванная проветривалась через крошечное узкое окошечко в углу комнаты под потолком, которое сразу было и не заметить, так как его прикрывали пышные ветки оранжерейных растений. Протиснуться через него могла бы не слишком толстая кошка, но никак не взрослый мужчина. То есть, войти в ванную убийца мог только через дверь, но как же его никто не увидел?! Непонятно…

Мда. Чего-чего, а увидеть графа убитым я никак не ожидала. Я же совсем недавно, черт возьми, устроилась на работу к этому напыщенному типу, а теперь что? Все мои планы летят к черту?! Проклятье!!!

Я горестно вздохнула — то был вздох человека, чей кропотливый труд разрушен беспощадной рукой обстоятельств. И вспомнила, как три дня назад…

Глава 2

Три дня назад я сошла с поезда на центральном вокзале Августенбурха — огромном, пропахшим едким паровозным дымом. Паровозы гудели, пыхтели и подсвистывали так пронзительно, что у меня заложило уши. Промозглое утро тонуло в сизом тумане; утренняя сырость пробирала меня насквозь.

Я мельком бросила взгляд на свое отражение в огромном витринном окне: старенькое платье со штопкой на локтях и старомодный жакет, который, слава богу, скрывал заштопанные локти платья, но, увы, выставлял напоказ свои потертые лацканы. Венчал мой наряд самодельный беретик. Разбитые ботинки тут же промокли — вид у меня был еще тот. Типичная провинциалка из бедной семьи, которая, отчаявшись чего-то добиться в родном городишке, отправилась покорять столицу, вооружившись тремя медяками и кучей амбиций.

Именно в таком виде я и появилась в бюро по найму мадам Маретт — отвратительном, пропахшем робкими надеждами соискательниц и столетней пылью. Очередь из девиц, ожидавших своей участи, двигалась быстро. Они проходили в крошечную комнатку, и, после короткого разговора с бесцветным человечком средних лет, отправлялись восвояси. Я уже приготовилась, что меня встретит та же участь, но взгляд служащего вдруг стал цепким, внимательным, и он предложил мне пройти в кабинет к самой мадам.

Хозяйка бюро встретила меня приветливо; настояла, чтобы я сняла жакетик, оценила заштопанные локти, и понимающая улыбка прозмеилась по ее губам.

— Только что с поезда, как я вижу? — осведомилась она проницательно, блеснув на меня стеклышками пенсне.

— Откуда вы… как вы догадались? — робко восхитилась я.

— Да от вас же за версту пахнет паровозной сажей и тем тошнотворным моющим раствором, которым они моют вагоны. Кстати, а это не билет ли торчит у вас из-за обшлага жакета?

— Билет? Ах, да… верно, — я посмотрела на нее с восторгом, показывая, что потрясена ее наблюдательностью. Дама улыбнулась: ей польстило мое восхищение.

— Ну-ка, позвольте на него взглянуть… Все точно, приехала утренним поездом. А кстати, как ваши родные отнеслись к вашему отъезду?

— Нет у меня родных, — вздохнула я горько. — Матушка моя умерла, а отчим недавно женился, и…

— Понимаю, — с глубоким сочувствием отозвалась дама, но при этом в глазах ее появилось хищное выражение; так голодная лиса жадно смотрит на зайчонка. — И вы решили, оставив родные пенаты, покорить столицу. А что вы, простите, умеете?

Умела я много чего; но сильно опасалась, что мои умения — это не то, что будет востребовано, поэтому выдавила из себя только:

— Ээээ…

— Ну как я понимаю, поломойкой, сиделкой и поварихой вы становиться не хотите. Вы девушка образованная — хоть и на медные деньги, а все же образование какое-то получили. Место секретаря, или чего-то вроде? Или гувернантки?

— Желательно, — я робко вздохнула.

— Ну что же. Вот здесь, — она протянула мне кучу карточек, — все варианты, которые у меня есть на это утро. Выбирайте.

Я с замиранием сердца взяла стопку карточек. Так-так-так, что тут? Гувернантка для одиннадцати детей леди Ноттер. Я вообразила себе это «счастье» и содрогнулась. Машинистка в контору с ненормированным рабочим днем… Та еще радость. Компаньонка к престарелой мадам Рокеттли, которая страдает деменцией, капризами, истериками и приступами агрессии, передвигается с ходунками, но чаще неделями лежит в кровати: должность компаньонки надо сочетать с обязанностями сиделки, гигиеническими процедурами, а также вставать к старушке по ночам, ибо у дамы бессонница и она желает, чтобы ее развлекали. Родные заранее предупреждают о сложностях…

Все остальные вакансии были примерно того же сорта.

Я уже совсем пала духом. Видимо, это отразилось на моем лице; оценив его кислое выражение, мадам пропела почти издевательски:

— Ничего подходящего?

Я горько вздохнула.

— Впрочем, есть еще одна вакансия, — она посмотрела на меня испытующе, — Нужна секретарша. Граф Суварин — он проживает в поместье под названием «Черные тисы», недалеко от столицы — ищет толкового исполнительного человека. Жалованье, — она назвала мне сумму, которая была выше всех моих желаний раз в десять, — Но, видите ли, у него особые требования…

Я недоуменно подняла брови, и мадам мило засмеялась.

— О нет, ничего такого, о чем вы, вероятно, подумали. Просто в том поместье, где он живет, огромная библиотека, затем изысканные коллекции акварелей, старинных дорогих гравюр, гербарии, и еще всякое такое — это надо разбирать, описывать, систематизировать. Ему нужна девушка с художественным вкусом, творческими способностями, которая обладала бы какими-то, ээээ… талантами, — она мило засмеялась, — у вас ведь наверняка есть какие-то необычные таланты? Уж признавайтесь — ведь есть!

Поскольку ее тон был почти игривым, я не удержалась, и ответила ей в том же духе:

— Необычные?! Ну разумеется! я умею просматривать стены насквозь в поисках замурованных кладов и прочих предметов… А также общаться с монстрами под кроватями, и да! еще умею создавать доппельгангеров… и еще — сливаться с обстановкой, как хамелеон…

Звонкий смех дамы прервал перечисление моих достоинств.

— Ну, чувство юмора у вас точно есть — это уже хорошо. Но все же, если серьезно? Вы рисуете, пишете романы, или мечтаете стать скульптором?

— О, — я зарделась как майская роза, — я пишу стихи… но я стесняюсь их читать, полагаю, это несерьезно… А еще я играла в нашем школьном драмкружке и немного рисую…

— Отлично. Вы точно подойдете, — кивнула она с улыбкою, — знаете ли, граф требователен. Но вы, я уверена, вполне справитесь.

Я прикрыла глаза, блаженно вздохнула и услышала, как внутри меня все оркестры мира играют бравурный марш…

— Итак, вы согласны? — уточнила мадам.

Согласна ли я? Я была готова прыгать на задних лапках от радости. Все складывалось на редкость удачно. Это именно то, что мне было нужно!

— Тогда вот, возьмите, — она протянула мне незапечатанный конверт, -пересчитайте и распишитесь, указав сумму прописью…

— Что это? — обомлела я, обнаружив в конверте пачку денег.

— Аванс, — пояснила мадам, — граф выдает вам эти деньги, чтобы вы купили себе пару приличных платьев, добротные ботинки, туфли, нормальное пальто — его секретарша, как вы понимаете, должна выглядеть респектабельно. Возможно, — тут она мне подмигнула, — вас ждет великое будущее.

В последнем я никогда не сомневалась!

Глава 3

До поместья я добралась почтовым дилижансом. Моими соседями оказались старик крестьянин из соседней деревни, да невзрачная особа лет пятидесяти, которая, как оказалось, тоже отправляется в поместье, чтобы занять место посудомойки.

- Нам здорово повезло, верно, мисс? – лепетала она с глуповато-радостным выражением на простодушной физиономии.

- А в чем же ваше везенье? – спросила я с улыбкой. – Разве посуда не везде одинакова?

Она осмотрелась по сторонам и робко погладила пухлую кожаную обивку сидений: видимо, ехать в таких условиях казалось ей немыслимой роскошью.

- Ой, барышня, не работали вы в таверне, - вздохнула она, - особливо в такой, где собираются все местные пьяницы. Ни одной женщине проходу не давали… Меня, кстати, Пэдди звать – Пэдди Вильсон…

Я осмотрела эту неотразимую особу, которой мужчины проходу не давали. Худенькое личико с утиным носиком и узко посаженными глазками, морщинки, сутулая спина… Жиденькие волосы, собранные на затылке в узелок, утыканный ржавыми шпильками. Маленькая голова ее казалось нелепой на довольно-таки мощном нескладном теле; особенно непропорционально большими были кисти рук, видавших много тяжелой работы. Красоткой она явно не была. Впрочем, я не удивилась ее словам; в портовой таверне моей тетки, где я в далеком детстве мыла посуду, матросы и впрямь не брезговали никем, на ком была надета юбка, и кто на вид был хотя бы немного моложе девяноста лет…

- Меня зовут Рэйвен Блэйк, - представилась я, - так вы говорите, вам проходу не давали?

- Да им-то спьяну любая за королеву сойдет, - пояснила она, заливаясь смехом, - а в поместье-то, среди благородных господ, подикось, такого нет, им красавиц подавай, там-то поди безопасно…

- Да-да, наверняка безопасно, - согласилась я.

- А вот я б так не сказал, - вмешался в разговор крестьянин, до этого молчавший. - Вы уж поосторожнее, барышня, с этой должностью, а то и вовсе – поворачивайте обратно…. Уж больно слухи нехорошие ходят про это поместье.

- А что такое? – удивилась я.

- Да то, - он понизил голос, - что ни одна барышня секретарша долго тут не продержалась: месяца три – а дальше то ли он их увольняет, то ли сами сбегают… Но самое-то плохое в том, что всех их потом то ли из реки вылавливают, то ли из петли вынимают… Мстит он им, что ли… Или маньяк какой…

По моей спине пробежал холодок. Впрочем, я тут же уверенно улыбнулась, встряхнула головой…

- Мало ли что болтают, - ответила я беспечно.

- Молодые-то вы все бесшабашные, - тяжело вздохнул старик. – Небось, считаете, что это местные брешут из зависти. Оно конечно, должность-то завидная, - легкая да непыльная… Дай Бог, чтобы так…

- У меня все будет хорошо, - твердо отвечала я, - Справлюсь.

Откинувшись на сиденье дилижанса, я попыталась представить себе этого самого графа. Интересно, каков он? Что у него за характер? Надеюсь, не очень вредный, и если он будет хоть немного дружелюбен, я сумею с ним поладить.

Глава 4

Мое знакомство с таинственным графом состоялось на другой день. Вечером меня, полуживую от усталости, проводил в мою комнату дворецкий. И я, поднимаясь по бесконечным, высоким, винтовым, тускло освещенным лестницам с резными перилами, могла только вглядываться в бесконечную темноту бездонного, как черное небо, потолка верхнего этажа — да жмуриться, когда в свете канделябра на меня со старинного портрета зловеще взирал какой-то напыщенный предок. И не просто взирал, этакий злодей, а словно провожал меня пристальным взглядом.

Наконец, предо мною растворили заветную дверь моей комнаты.

— Какой огромный у вас дом в распоряжении, — пропела я льстиво. Я едва держалась на ногах, но из последних сил улыбалась дворецкому, — наверное, нужен большой опыт, чтобы с этим управляться…

— Спокойной ночи, — мило отвечал дворецкий, так, что я даже не поняла — подействовала на него моя лесть или нет. Ладно, сейчас я еле стою на ногах — завтра выясним.

Не разбирая багажа, я кое-как доползла до постели и уснула как убитая, как только голова моя коснулась подушки. Но едва лишь сон сморил меня — оказалось, что я снова поднимаюсь по этим мрачным спиральным лестницам, которые словно обвивали невидимый прозрачный цилиндр. И, кружась, поднималась я все выше и выше по ним, к самому небу, и, бросая взгляд вниз, видела бездонную глубину, от которой кружилась голова и подгибались колени. И знала я каким-то тайным знанием, что смотреть вниз нельзя, ни за что нельзя, потому что иначе…, а что иначе?!

Однако наутро, проснувшись на мягкой постели, я вскочила, обвела глазами комнату — просторную, уютную, с красивыми занавесками — и решила, что попала в поистине прекрасные условия. Мрачные впечатления вчерашнего вечера испарились совершенно. Невольно я вспомнила беседу в дилижансе. Зловещая история, рассказанная мне стариком, как-то не вязалась с этой уютной комнатой и потоками солнечного света из окон. Приведя себя в порядок и облачившись в элегантное серое платье с белым воротничком, приобретенном вчера на графские деньги, я спустилась и постучалась в двери кабинета.

Признаться, я волновалась. Что это за граф, и как-то он меня встретит?

— Войдите, — услышала я, отворила дверь и, наконец, узрела таинственного графа.

Граф Суварин — черная бархатная куртка, тонкая белоснежная рубашка, атласный шейный платок с бриллиантовой булавкой — сидел в кресле с высокой спинкой, из-за чего казалось, что он восседает на троне. Колени его были прикрыты пледом. Он оказался очень высоким, даже долговязым, человеком с узким некрасивым лицом, на котором, казалось, навсегда застыло чопорное и высокомерное выражение. Тонкие бескровные губы его были плотно сжаты, излишне крупный нос торчал подобно клюву хищной птицы. Взгляд его, холодный и пронизывающий, казалось, проникал внутрь вашей души так же, как свирепый ледяной ветер зимой проникает под одежду — и почему-то заставлял вас сжиматься и чувствовать себя виноватой маленькой девочкой — виноватой непонятно за что. Тут я взяла себя в руки и строго напомнила себе, что я давно не маленькая девочка; приняла уверенный вид, сделала реверанс, и сообщила, что я, мисс Рэйвен Блэйк, прибыла для начала своей службы в качестве секретаря.

Он неожиданно любезно улыбнулся, и эта улыбка преобразила его лицо — оно вдруг показалось мне почти приятным, хотя я еще минуту назад сочла бы его отталкивающим.

— Вы завтракали? — вот что спросил он.

«Какой милый, заботливый человек!» — восхитилась я, и честно призналась, что нет — в ответ он приказал принести завтрак на двоих, заметив, что и сам с утра только выпил чашку кофе.

— Надеюсь, вы извините это маленькое отступление от этикета — то, что мы будем завтракать в деловом кабинете, — молвил он.

Глаза мои округлились от изумления. Ну надо же! У меня, маленькой секретарши, почтительно спрашивают, извиню ли я нарушение этикета. Я ощутила, что моя самооценка начала расти и распухать, как тесто на дрожжах.

— Так расскажите же мне, — непринужденно продолжал он, протягивая мне тарелку с бутербродами, — прошу вас, угощайтесь… Расскажите мне о своих талантах. У меня была договоренность с мадам Маретт, что она пришлет мне непременно одаренную девушку, такую, знаете ли, с кучей талантов и с мечтой в душе. Так чем вы можете похвастаться? Кстати, пейте чай, а то остынет.

— Ну, вообще-то я пишу стихи…

— О! Это же замечательно. Скажите, а как они у вас рождаются, эти стихи? Признаться, я никогда не писал стихов, и даже представить себе не могу, как в душе человека рождается стихотворение.

— Это очень сложный вопрос, — ответила я нерешительно, — вероятно, сначала в душе накапливается, словно концентрируется, какая-то тема, а потом, потом что-то служит толчком… какое-то впечатление… И строки начинают складываться сами собой.

— О, как интересно! Я просто жажду прочесть ваши стихи. Могу ли я на них взглянуть? — взгляд его близко посаженных маленьких глаз выразил крайнюю заинтересованность.

— Я боюсь, что они в моем багаже. Не знаю точно, где. Вчера я с дороги была чуть жива от усталости, и у меня просто не было сил распаковать багаж…

— Понимаю, понимаю. Но в ближайшее время все же, не забудьте, и принесите их мне — я буду ждать, — он мило улыбнулся.

— Непременно, — отвечала я с натянутой улыбкой.

И было от чего напрячься! Никакой тетради со стихами у меня не было ни в багаже, ни вообще нигде в этом мире. Соврав даме из конторы, что якобы я пишу стихи, я всего лишь рассчитывала попасть на службу в поместье — но кто же знал, что этот чертов граф потребует у меня тетрадь стихов в качестве подтверждения? С ума сойти.

— Мне говорили, что вы еще и рисуете? — осведомился он.

Кто говорил? Ему что — звонила та дама из конторы?!

— Да, но, к сожалению, все мои рисунки я оставила дома, — вдохновенно соврала я, — мне показалось неуместным их тащить с собой, к тому же я не представляла, что кто-то ими заинтересуется…

— Какая жалость. Но ничего: я прикажу купить вам мольберт, этюдник, краски, и — что там еще необходимо? У вас наверняка будет много свободного времени по выходным, и вы сможете заниматься любимым делом…

— Но это же такие расходы, — пролепетала я, в надежде, что он откажется от этой идеи, — мне, право, неловко, что вы на меня потратитесь…

— О, не стесняйтесь! Я достаточно богат, чтобы этих расходов и вовсе не заметить; для меня это пустяк. Значит, покупаем мольберт, краски, и все такое прочее! — вскричал он с энтузиазмом.

Я только тихо вздохнула, чувствуя, как в груди моей волной поднимается досада. Только мне и не хватало, чтобы в выходные дни просиживать над мазней. Впрочем, ладно. Рисовать я немного умела, так что притвориться художницей на уровне неумелой любительницы смогу. Со стихами будет сложнее, и я пока даже не знаю, как выйти из положения…

В смятении я осматривалась по сторонам, но свежих мыслей у меня не появилось, зато возникло чувство подавленности — настолько шикарной была обстановка графского кабинета. Мебель, инкрустированная в стиле маркетри, мерцание мрамора и бронзы, блеск атласа — все создавало впечатление изысканного вкуса и огромных денег.

— Как вам нравится мой кабинет? — поинтересовался он слегка насмешливо.

— Он великолепен настолько, что это великолепие даже немного подавляет, — ответила я честно.

— Ну-ну, вы привыкнете! Такая чудесная девушка, как вы, не должна считать слишком роскошной обстановку кабинета — вы ей вполне соответствуете. А каково ваше мнение…

…И тут граф принялся задавать мне вопросы на разные темы, живо интересуясь моими взглядами на все и обо всем; я отвечала, как могла, дивясь, уж не назначил ли он меня экспертом по всему на свете? Не много ли мне чести?

Затем граф перешел к вопросу — как, на мой взгляд, лучше будет систематизировать каталог гравюр: по странам, эпохам, стилям? Когда я отвечала, что лучше всего будет по алфавиту расположить имена художников — он прямо-таки пришел в восторг от моей изобретательности.

Далее, он задал мне вопрос, какую книгу я сейчас читаю, и опять пришел в восторг от моего выбора. После чего задал пару вопросов по литературе, и восхитился моим вкусом и глубиной суждения. Мое недоумение росло все больше и больше; менее всего я рассчитывала на такой прием и такое отношение; и неожиданно в мою душу начал закрадываться — нет, не страх, но ощущение какой-то опасности…. Что-то недоброе померещилось мне в таком чрезмерно сладком обхождении. Разумеется, комплименты приятны, как пара ложек меда в хрустальном блюдечке. Когда же тебя пытаются в меду утопить, то это уже начинает казаться зловещим…

Наконец, он поручил мне систематизировать гербарий. «Работайте, дорогая, я в вас верю!» — вскричал он, прежде чем меня покинуть; я же осталась в полном недоумении, пытаясь понять, что все это означает?! Я была бы рада самому скромному и незначительному одобрению со стороны моего работодателя, но тот спектакль, который передо мной был разыгран — это явно уже было чересчур. Ладно, решила я — посмотрим, как будут развиваться события, а пока надо подумать — как вывернуться из этой дурацкой истории с ненаписанными стихами?!

Глава 5

Я так увлеклась работой, что даже удивилась, когда горничная сообщила мне, что уже время обеда, и что обедать мне назначено в обществе экономки. Экономка, некая госпожа Эдна Мролли, оказалась почтенной пожилой дамой с длинным морщинистым лицом и чопорно поджатыми губами; но, впрочем, несмотря на суровую наружность, оказалась весьма любезной.

— Я рада, — сказала она приветливо, — что теперь, когда вы здесь, мне хоть будет с кем поговорить; со слугами разговаривать не очень удобно. Не подумайте, что я высокомерна, но знаете, эти слуги таковы, что дай им, как говорится, палец — они руку по локоть откусят. Дай небольшую слабину, поговори с ними по дружески — и вот они уже перестали слушаться, и начали вести себя как попало; а в моем положении этого никак допускать нельзя. Тем более, когда у нас постоянно гости, и весь дом надо держать в руках…

— Гости? — заинтересовалась я. — У графа гости?

— О, да они тут, можно сказать, постоянно — кто-то уезжает, кто-то приезжает, а некоторые, так кажется, поселились тут навсегда, вместе со своей прислугой. Им-то хорошо, а мне так хлопотно. Ну, с гостями, как вы понимаете, мне тоже пообщаться невозможно: не по чину! А вы, как мне кажется, девушка простая в обращении, так что с вами мне будет легко, не то, что последняя секретарша — признаться, она была себе на уме…

— Вот как? А в чем это выражалось? — удивилась я.

— Да я вот даже не знаю, как и сказать. Говоришь с ней, а в ответ ни словечка. Задашь вопрос, а она: «Это не та тема, которую я хотела бы обсуждать». Все писательницу из себя изображала…

— А что она писала? — заинтересовалась я.

— Да поди ее пойми. Она господам отрывки читала из своей книги — им страшно нравилось.

— А почему она уволилась?

— Да все они по одной и той же причине увольняются. Эта вот Армина решила, что писательством на жизнь себе может заработать. Куда ей секретаршей, это слишком низко для нее; ей подымай выше — писательница!

— Интересно. А как ее звали? Армина, а фамилия? — и, уловив в глазах домоправительницы немой вопрос — зачем мне понадобилось полное имя этой особы, я пояснила, — Вдруг, представьте, иду я по улице, а на витрине книжного магазина — ее книга…

Домоправительница рассмеялась негромко и махнула рукой.

— Армина Альвейн ее звали, вот как. Только не увидите вы ее книг на витрине, это уж я вам точно могу сказать. Много их тут таких было…

— Много? Кого много, я не поняла…

— Да секретарш этих. Если посчитать, то не меньше дюжины. Просто какое-то поветрие у них, ни одна надолго не задерживается — все мечтают стать кто поэтессами, кто художницами, поработают и уезжают, столицу покорять. И — скажу вам по секрету — не слыхала я, чтобы хоть одна из них чего-то добилась. Амбиций у всех немеряно, а таланту — немного…

— И сколько тут таких секретарш было… с амбициями?

— Да я уж всех и не упомню. Больше десятка точно.

Я задумалась.

— А вы не пытались… ну, в смысле, у вас жизненный опыт, мудрость, здравый смысл — вы не пытались их отговорить от этих авантюр?

Экономка грустно усмехнулась.

— Пыталась поначалу. Но куда мне! Сказать по правде, наш хозяин — он очень добросердечный человек. Девушки к нему так и льнули — все свои стихи да рисунки показывали, а ему, видать, по доброте душевной, и неловко сказать, что все это так… как бы помягче…

— Детский уровень? — подсказала я.

— Вот именно, — кивнула она, посмеиваясь. — Кто в юности не мечтает о славе: одни стишки пишут, другие прозу, да что с того? Одна секретарша, кстати, хотела стать певицей, мечтала о сцене…

— И хорошо пела?

Вместо ответа экономка закатила глаза и прикрыла рот руками.

— Плохо? — улыбнулась я.

— Лучше не вспоминать, — вздохнула она. — Другая воображала себя пианисткой, все терзала рояль… Еще одна хотела стать актрисой и все читала какие-то монологи из разных пьес, ужасно при этом завывая. Правда, гостей нашего хозяина все это очень развлекало, и они так мило восхищались девушками. О чем вы опять задумались?

— Да вот странно, что графу в качестве секретарш попадаются все время девушки с кучей нереализованных талантов. А вы не в курсе, откуда они такие все берутся, эти девушки?

Задавая вопрос, я, конечно, помнила, что мадам Маретт по просьбе графа именно таких и отбирает — но мне хотелось узнать мнение экономки.

Госпожа Мролли пожала плечами.

— Да все откуда-то из провинции, знаете ли… Да, если повспоминать, то буквально каждая приехала из какой-то глухомани. Ида Холидей притащилась из Сьюнсила, богом забытой деревушки среди болот. Аманда Вильсон — из городишка Рофлиса, тоже весьма от цивилизации отдаленного… Лора Смит… уж и не упомню откуда… Была еще Лили Джонсон, так та вообще из такой глуши, Индсвилл называется, поди разбери где это.

— Интересно, как их родные отпустили. Все же это рискованно — приехать в столицу из глуши, всякое же может случиться.

Экономка покачала головой.

— Мне показалось, что у них или вовсе не было родни, или была родня такого сорта, что и не заметила их отъезда. Они всегда на вопрос о своей семье отвечали уклончиво.

Возникла пауза, в течение которой я старательно трудилась над ростбифом.

— О чем вы так глубоко задумались? — поинтересовалась дама, наблюдая за мной.

— Да вот странно, почему граф до сих пор не женат? Он здоровый, крепкий мужчина в расцвете лет…

— Ну, некоторые мужчины предпочитают оставаться холостяками. Хотя, по правде говоря, я была бы рада, если бы какая-нибудь серьезная девушка сумела-таки отвести его к алтарю, хотя бы одна из этих секретарш — но у них у всех одни их таланты на уме!

— И что же, у графа за эти годы не было попыток… ну, скажем, завести с кем-то серьезные отношения? С кем-то из своего круга?

— Между нами, — прошептала она, — мне кажется, он неравнодушен к леди Сибилле… Вы еще ее увидите среди гостей. Но я вам ничего не говорила, — и она хитренько мне улыбнулась.

— О, разумеется, — отвечала я с улыбкой, — я не болтлива, и вообще… Скажите, а эти гости — они, стало быть, здесь гостили и тогда, когда здесь работали другие секретарши?

Она удивленно посмотрела на меня — к чему бы я задала такой вопрос. Потом ответила, припоминая:

— Да, те, что сейчас тут гостят, они здесь почти всегда. Как-то они обычно наезжают именно тогда, когда здесь девушки, даже странно, как это совпадает. А почему вы об этом расспрашиваете?

Я виновато пожала плечами.

— Миссис Мролли, надеюсь, вы не сочтете неделикатным то, что я так много спрашиваю, но просто я так счастлива, что получала хорошее место — мне не хотелось бы повторить ошибок своих предшественниц!

Экономка мило улыбнулась мне в ответ. Надеюсь, она мне поверила.

Глава 6

Вернувшись вечером к себе в комнату, я уже знала, что мне предстоит бессонная ночь. Передо мной стояла немыслимая задача — насочинять за ночь целую толстую тетрадь стихов, чтобы предъявить ее завтра своему хозяину. И это еще не все: где вообще взять тетрадь, как таковую? Тетрадь непременно должна была быть старой, в потрепанной обложке, с пожелтевшими страницами и выцветшими чернилами — чтобы сразу становилось понятно, что графоманили в ней не один год и не два — где ее взять-то, черт возьми?!

За окном уже сгущались сумерки. Я глянула на циферблат часов: половина седьмого. Листы бумаги и карандаш, прихваченные в кабинете графа, я бросила на журнальный столик (другого стола в моей комнате не было), и нервно рассмеялась. Идиотизм ситуации меня смешил. Вот же вляпалась! Как их вообще пишут, эти чертовы стихи?!

Можно, конечно, попытаться списать где-то чужие и выдать за свои, но страх разоблачения меня остановил. Нет, надо писать свои, хоть плохие, но как?!

Я закрыла глаза. В тишине отчетливо выстукивали часы… Тик-тик…

Схвативши карандаш, я быстро набросала на бумаге:

«Я закрыла глаза. Стук часов. Тишина.» Так, первая строчка уже есть.

Задумчиво осмотрелась по сторонам в поисках вдохновения. В комнате я ничего не обнаружила, и решила выглянуть в окно, вдруг там отыщется идея. Распахнув окно, я обнаружила только ночное небо глубокой, бездонной синевы; верхушки деревьев, над которыми висела прозрачно-белая, полная, ослепительная луна в туманном нимбе белого свечения, да подсвеченные ее блеском ночные облака.

Ага. Поскольку «луна и „тишина“ рифмуются, то есть шанс. Я дописала:

«За окном ослепительно светит луна».

Уже две строчки! Успех меня окрылил. Если дело так пойдет и дальше, то есть шанс чего-нибудь сотворить…

Я вновь всмотрелась в темноту за окном — вдруг удастся выудить еще какие-то вдохновенные мысли? Мыслей не было, зато я заприметила ворону, которая сидела на ветке недалеко от окна и каркнула как-то уж очень противно. Затем, переступив по ветке, ворона вышла из тени, и теперь силуэт пернатой твари был хорошо виден на фоне переплетения ветвей, напоминающих сеть. Ворона… нет, это недостаточно поэтично, путь лучше будет ворон. Кстати, а может, это и вправду ворон? Вон, какой черный. Я кинулась к бумаге и принялась строчить:

И притихшие в темной ночи дерева

Что из тоненьких веток сплели кружева,

И в зловещих сетях этих черных ветвей

Тихо прячется вестник печальных вестей –

Да, то ворон ночной, что при белой луне

Черным глазом своим подмигнуть хочет мне,

Он все ждет — но чего? Посмотри, я одна,

Посмотри: нас с тобой видит только луна,

Так скажи, не томи, что за весть хочешь мне

Рассказать ты сегодня при полной луне?

Написав это, я не поверила собственным глазам. Это было полноценное стихотворение! Правда, особого смысла в нем не было. Так и наплевать на это! Большинство поэтов и вовсе смыслом не заморачиваются.

От восторга собственными успехами я встала в позу, и, помахивая карандашом, торжественно продекламировала последнее четверостишие:

«Так скажи, не томи, что за весть хочешь мне

Рассказать ты сегодня при полной луне?»

И тут ветер всколыхнул занавеску на открытом окне, отнес ее в сторону — и я обнаружила на подоконнике того самого ворона, что сидел на ветке. Переступив лапками, покосившись на меня, он хрипловатым голосом вымолвил:

— Ну и долго ты будешь притворяться, Рэйвен, что не узнала меня?! Не хочешь ли поведать мне о своих успехах?

Глава 7

Я ахнула от изумления, приложив руки к щекам.

Ворон, меж тем, спрыгнул с подоконника на пол, рассыпался искрами, и в ту же секунду с пола встал упитанный старичок, в пышными бакенбардами, и лукавой усмешкой на губах. Тонкая сеточка морщинок, привычно лукавый взгляд поверх очков, брови с изломом… наверное, в молодости этим изломом он сражал красавиц наповал.

— Как ты сюда добрался, Дайорелл? — обрадовано лепетала я, вглядываясь в самое родное лицо.

— Да вот, решил проведать названую внучку — не обижает ли тут ее кто.

— Решил проверить, как продвигается мое первое самостоятельное дело?

— И это тоже. Присмотреть всегда не грех. Ну-с, и что тебе удалось разведать?

Я торопливо погасила свет и задернула занавески на окнах.

— Не хватает, чтобы еще кто узнал о твоем визите, Дайорелл, — пролепетала я задушенным шепотом. — По нашему делу мне пока не известно ровно ничего, кроме того, что все девушки секретари здесь задерживались месяца на три, а потом бросали эту работу, переезжали в город, и там с ними случалось что-то плохое.

— Гм. И много их было? — он уселся в кресло, заложив ногу на ногу, и воззрился на меня поверх очков.

— Пока не знаю, — я пожала плечами, — но по словам экономки — больше десятка.

— То есть, девушка нашего клиента была и вправду одной из многочисленных жертв, — пробормотал Дайорелл задумчиво.

Я кивнула, вспоминая тот день, когда в нашем частном детективном агентстве появился худощавый, очень некрасивый паренек с глазами зверька-подранка; он все время нервно сжимал длинные тонкие пальцы.

— Я по поводу своей невесты, — начал он.

— У вас разногласия? — осведомился Дайорелл. — Вообще-то мы слежкой и семейными неурядицами не занимаемся…

Парнишка судорожно вздохнул и сказал преувеличенно спокойно:

— У нас нет разногласий. Просто она умерла, и я считаю, что ее смерть не была случайной…

— Во как? Ну тогда имя, фамилия, обстоятельства… Когда это случилось?

— Ее звали Делия Норвуд. Ей было всего двадцать лет. Она умерла более полугода назад…

— А почему же вы пришли только сейчас?!

Он помолчал, потом сделал жест рукой, словно наматывая на палец невидимую пряжу — то ли мысли пытался собрать в кучу, то ли что…

— Позвольте, я расскажу вам по порядку. Она, собственно, не была моей невестой, потому что она мне… не то, чтобы отказала, но…

— Но и не согласилась?

— Мы оба были бедны… как церковные мыши, — он горько усмехнулся — видимо, нелегко далось гордому пареньку такое признание. — Нам не на что было жить. Я жил с бабушкой в крошечной квартирке из одной комнаты, не мог же я туда привести и жену! Там были такие условия, что мне просто было перед ней стыдно — хотя ее условия были не лучше; ее семья была побогаче, но отчим ее сживал со свету, а мать сделала из нее няньку для кучи младших ребятишек. Она сказала, что поедет (по сути, сбежит из дому) в город и попытается найти хорошую работу — и, может быть, скопит немного денег. Мне она советовала заняться тем же самым. Она уехала, а я не мог бросить полупарализованную бабушку… Поэтому работал посыльным за гроши. Мы попрощались, она иногда писала мне — открытки на пару строк, иногда короткие письма… Но через полгода она прислала мне прощальное письмо — предсмертное. Странное письмо…

— Расскажите, — Дайорелл был само внимание.

Парнишка молчал, глядя в одну точку. Можно было подумать, что он внимательно рассматривает карандаш в керамической подставке, стоящей у Дайорелла на столе. Потом резко поднял голову к потолку — мне показалось, он борется с непрошенными слезами; тряхнул головой и заговорил:

— Она всегда, понимаете, была жизнерадостной девушкой, умеющей радоваться маленьким радостям жизни и твердо встречать невзгоды. И открытки от нее поначалу были вполне жизнерадостные, но потом… Потом она перестала писать. А через три месяца молчания — это письмо, сумбурное, нелепое, полное самообвинений, отвращения к самой себе. Она писала, что смертельно устала бороться со злой судьбой, что не видит впереди и проблеска надежды на улучшение обстоятельств, и что мыкаться всю жизнь у нее нет ни сил, ни желания. Еще она писала, что недостойна такого парня как я, и что будет лучше, если она просто исчезнет из моей жизни, чтобы я мог найти себе достойную подругу… Вот это меня поразило: это было похоже на душевное расстройство. Никогда за ней я не замечал ни черной депрессии, ни самобичевания, понимаете? А потом я узнал, что она наглоталась таблеток…

— Позвольте выразить вам мое сочувствие. — пробормотал Дайорелл. — Письмо при вас?

— Да, — он вынул бумажник, потом письмо из бумажника, — только верните его мне. У меня так мало осталось от нее…

Он вздохнул, опустил голову, и пока Дайорелл пробегал письмо глазами, рассматривал носки своих ботинок.

— А почему вы обратились ко мне только сейчас?

— Видите ли, у меня не было денег, чтобы заплатить вам за услуги. А тут еще бабушка умерла, и я потратил все свои сбережения на похороны, еще и в долги влез. Короче, положение мое было самым безрадостным. Но я поехал в город, нашел работу и попытался сам, своими силами вести расследование. Но ничего не нашел, хотя проследил ее путь в городе: сначала агентство некоей мадам Маретт, потом служба секретарем в поместье у графа Суварина. Потом она почему-то от него ушла и жила в городе, в какой-то каморке, занимаясь не знаю чем, но только не подумайте что она пошла по дурной дорожке, потому что денег у нее не было, а ведь это занятие (он засмущался), оно дает какой-то заработок…

В общем, я ничего не нашел.

И тут внезапно на меня свалилось наследство — скончался троюродный дядя, о котором я и понятия не имел, и вот — наследство, деньги… Какая ирония судьбы! Как они были мне нужны год назад! я мог бы положить бабушку в лучшую клинику, я мог бы жениться на Делии, и она была бы жива … А теперь, спасибо, деньги… Когда уже ничего не вернуть. И бабушка угасла в этой нищей квартирке, и Делия для меня потеряна навсегда… И тогда я подумал, что надо обратиться к вам. В полиции меня, извольте видеть, и слушать не стали — мало ли самоубийц, сказали они. А я случайно услышал про вас — ну, что есть такое детективное агентство «Лунный сундучок», где работают с применением магии — и что у вас получается много чего найти такого, чего полиция найти не может, и пришел. Может, тут и впрямь какая-то магия? Может, ее заколдовали?

— У нас нет в штате некромантов, чтобы расспросить вашу невесту, да и духов мы вызывать не умеем, — покачал головой Дайорелл, — к тому же, судя по тому, что вы мне рассказали, в ее смерти едва ли было что-то криминальное.

Наш гость вскочил в волнении и взмахнул руками.

— Нет, нет, выслушайте меня до конца! — вскричал он. — Все не так просто! В полиции я говорил со следователем; так вот… Когда я упомянул, что моя невеста работала у Суварина — вот тогда он сказал… то есть, у него как бы вырвалось: что, еще одна? На мой вопрос, что означают его слова, он сначала пытался от меня отмахнуться — но потом ответил, что ему уже попалось два похожих дела: девушки, которые кончили точно так же, и обе работали у Суварина, но это, конечно, совпадение…

— Вот как? а вот это уже странно, — заметил Дайорелл.

— Но самое главное, вот! — парнишка вынул газету, — вот! Объявление, что требуется секретарша к графу Суварину. Понимаете? Он ищет новую жертву. Смотрите! Прошло полгода, как раз то время, понимаете?

— То есть, вы хотите сказать, что полгода, это срок в течение которого он как-то губит девушку?

— Да! Вот именно! Я пытался проникнуть в это чертово поместье и что-то разузнать, бесполезно. Но, может, ваша сотрудница…

Он бросил взгляд на меня и быстро отвел глаза.

— Понятно, вы решили ловить добычу на живца, — подала я голос из своего угла. — Вы хотите, чтобы я прошла по какому-то заранее назначенному пути… назначенному для них для всех.

— Но если вы этого не сделаете, то тогда погибнет еще одна девушка. И еще бог знает, сколько их погибнет! Должен же кто-то это остановить!

Я перевела глаза на Дайорелла. Он слегка улыбнулся и кивнул. Я же чуть не подскочила от восторга. До сих пор я работала в команде, на подхвате, выполняя отдельные поручения — а тут у меня есть шанс наконец-то получить первое, настоящее самостоятельное дело!

Глава 8

— Да, решительно все это странно, — задумчиво говорил Дайорелл, рассматривая мои новые покои. — Что с девчонками в этом доме сделали? Словно живых девушек превращали в кукол — механических кукол, которые, будучи выброшены из этого дома, танцевали, как заведенные ключиком, танец смерти, и в финале находили гибель… Скажи, ты уже проверила дом на наличие темной магии?

— Когда бы я успела? — возмутилась я. — Обещаю, что в ближайшее время этим займусь, а пока мне не до того.

— Хотя мне кажется, что темная магия… Она тут или ни при чем, или воздействовала скорее не на девушек, а на хозяина, или на того, кто тут дурными вещами занимается, — продолжал Дайорелл.

— Ты так думаешь?

— А ты обрати внимание: он отбирал в качестве жертв только девушек из провинции, и только очень бедных — ни одной из города, вот что примечательно! То есть, он сам делал выбор, останавливая его на самых незащищенных и самых неопытных… Это о чем-то говорит, а?

— Да, говорит. Но пока ничего плохого мне в этом доме не увиделось. Пока что меня смутила только одна вещь… возможно, мелочь.

— Мелочей в нашем детективном деле не бывает, ты же знаешь.

Я хмыкнула. Хоть я и была ученицей старого Дайорелла почти что с детских лет, он и поныне не уставал повторять мне те азы, с которых когда-то начинал мое обучение.

— Так что за странность?

— Да видишь ли… Любезность графа к моей персоне преувеличена до крайности, просто до неприличия! Это не просто вежливость — это подчеркнутое внимание к моему мнению по всем вопросам, которое уже переходит в приторность; с него только что сироп не каплет, и да! Он очень интересуется стихами, которые я пишу.

— Впервые слышу, чтобы ты писала стихи, — левая бровь Дайорелла полезла вверх.

— Неудивительно, я ведь никогда этого не делала. Я наврала, что у меня куча талантов, чтобы попасть сюда…

— Ну, ты не покривила душой: талантов у тебя и впрямь целая куча.

— Но не могла же я честно рассказать про успехи в зельеварении или использовании огненной магии. Пришлось врать про стихи, рисование и драмкружок.

— О Боже, — на лице Дайорелла отразился комический ужас.

— Да ладно, это все неважно. Но мне к утру надо насочинять полную тетрадку стихов, а самое главное — записать их выцветшими чернилами в пожелтевшую тетрадь, и переложить страницы засушенными цветочками, а то без этой сентиментальной ерунды будет неправдоподобно… Дайорелл, мне нужна старая тетрадь! Позарез!

— Возьми у меня в кладовке на полке слева, там их штук двести, и все древние.

— Как я туда попаду?! Я не умею как ты, пользоваться порталом…

— Тебя учить, как пользоваться для этого мраком под кроватью? Я думал, ты в восемь лет уже это усвоила… Или забыла?

— Да нет, еще пока помню, — смущенно улыбнулась я, вспомнив, что когда-то с этого и началось наше знакомство.

Глава 9

Родителей своих я не помню вовсе. Все детство я прожила я у троюродной тетки, которая иногда вспоминала, что меня надо покормить, а в остальном не слишком беспокоилась — во что я одета, где меня черти носят, и все такое. Между прочим, это было хоть и полуголодное, но не самое худшее детство на свете…

Омрачало меня только одно: наличие Его под кроватью…

Кто сказал, что монстров под кроватью не бывает?!

Ха!

Еще как бывают.

Все мое детство прошло под знаком страха перед Ним — черным, страшным и полным неведомых угроз. Его красные глаза — два пылающих угля во тьме — погружали меня в первобытный ужас.

— Тетя, тетя! — вылетев с визгом из своей каморки, я летела к тетушке, — там опять этот… под кроватью… страшный!

— Никого там нет, пора вырасти из детских фантазий! — вздыхала тетя.

— Но он там… там!!!

— Прекрати!

Тетка моя была хозяйкой портовой таверны, и оттого на жизнь смотрела реалистично, отрицая всякую мистику и, следственно, наличие монстров под кроватью.

Это продолжалось до тех пор, пока старый Дайорелл не посоветовал подкинуть монстру кунжутного печенья с начинкой из груш, сваренных в меду. Он уверял, что это именно тот кулинарный рецепт, который действует на монстров, живущих под кроватью, безотказно.

И вручил пакетик с печеньем.

Но все оказалось не так просто.

По возвращении домой, я прошла в темную свою комнатушку, развернула кулечек, и…

Аромат выпечки был просто бесподобный! Я поднесла кулечек к носу и вдохнула его, а потом выдохнула со стоном блаженства. Ни одна красавица мира не упивалась так ароматом букета от возлюбленного, как я, вечно полуголодный ребенок — ароматом печенья из кулька Дайорелла…

И что?! все это — роскошь аромата корицы, эту вкуснятину из меда, нежнейших груш, рассыпчатого теста — отдать какому-то паршивому подкроватному монстру?!

Во мне шла внутренняя борьба.

Наконец, я решила, что одна печенюшка, мною съеденная, ничего по сути не изменит, и откусила кусочек…

О Боже!!!

Это был рай, которого я не ведала никогда, но теперь обрела. Я смаковала начинку; я медленно, с наслаждением, жевала каждый кусочек теста; и чем дальше, тем больше моим сознанием овладевала мысль, что монстры — это не самое страшное, что есть на свете. Самое страшное — отказаться от такого блаженства, которое я сейчас вкушаю, тихо поскуливая от удовольствия. А монстры, да что монстры… Если судьба дала тебе возможность сейчас, вот прямо сейчас наслаждаться блаженством, то возьми от жизни все, все, все — и хруст кунжута, и аромат теста, и нежные груши, тающие на языке! И наплевать на всех монстров скопом!

На другой день я доложила Дайореллу о своей неудаче.

— Монстр не захотел есть? У него не было аппетита? — спросил он, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Ага, — попыталась я соврать, но врать в лицо Дайореллу я не могла. Кому угодно я бы наврала чего угодно, но только не ему. Поэтому я виновато пыталась прятать глаза, а Дайорелл от хихиканья перешел к громовому хохоту. Наконец, просмеявшись от души, он вручил мне увесистый пакет и сказал:

— Съешь все. Ну, а если что-то останется… угости своего подкроватного приятеля.

В тот вечер я объелась печеньем, как поросенок. Но полкулька еще оставалось. И тогда я сделала все, как Дайорелл велел: прочла короткое заклинание, кинула сладость под кровать, и вскоре из-под нее раздалось довольное чавканье. Через месяц кормежки прирученный монстр уже ел печенье из моих рук и довольно мурлыкал.

Оказался он совсем не страшным. Он был как большой толстый медведь, но с кошачьей мордой, полной милого лукавства. По черной шкуре время от времени пробегали темно-синие искры. Когти на лапах его были что надо — длиннющие, но он был очень осторожен и ни разу меня не поцарапал… так что Дайорелл был полностью прав насчет груш в меду.

Кстати, о Дайорелле.

Познакомилась я с ним, просто забравшись без спроса в его сад — калитка была открыта, и я узрела сквозь нее и роскошные черешни, согнувшиеся под тяжестью бордовых ягод, и кусты роз, полные пышных цветов, и веселые клумбы. Это казалось совершенно неожиданным в том районе, по которому я брела в тот день — районе, в котором не было ровно ничего, кроме грязных кирпичных домов и серых каменных улиц. Поэтому, увидев это чудо, эту маленькую дверь в разноцветный ласковый рай, я подошла — меня словно магнитом потянуло. И вот я уже у калитки! А вот я уже, просунув в нее детскую мордочку, жадно разглядываю пышное разноцветье цветов и фруктов! А вот я уже целиком заползла в калитку и тихонько бреду по тропинке, жадно таращась по сторонам и робко уверяя сама себя, что я же ничего плохого не собираюсь сделать, только посмотреть…

— Та-а-к, а я погляжу, у нас гости! — услышала я голос и испуганно обернулась. Передо мной стоял кругленький старичок с щеголеватыми усами, короткой седой бородкой и пышнейшими на свете бакенбардами. Одет он был в зеленый дивный бархатный костюм, расшитый золотыми позументами. И ухмылялся от уха до уха.

— Извините, сударь, я хотела только немножечко посмотреть, — пролепетала я, обмирая от страха.

— Мне интересно другое: как ты вообще сюда вошла?

— Через калитку… она была приоткрыта…

— А как ты вообще нашла калитку? — он повернул голову набок, как удивленный пес.

— А что ее искать? — удивилась я, — я просто шла по улице, а она вот… Вы не сердитесь, пожалуйста, — добавила я торопливо, — там, на улице, все вокруг такое серое, такое некрасивое, и грязный камень один — а у вас такие цветы, и бабочки летают…

Он смотрел на меня и улыбался.

— Я ждал тебя, — сказал он.

— Вы разве знали, что я приду?

— Я много лет ждал именно тебя. Потому что никто не видит эту калитку — ее мог увидеть только одаренный магией ребенок. И вот ты пришла, детка. Как тебя зовут, птичка?

— Тетя зовет меня «Где опять эта чертова девчонка», а больше я не знаю, как меня зовут, — вздохнула я.

— Ну тогда я придумаю тебе имя. Рэйвен. Нравится?

— Нравится.

— А чай с пирожками тебе нравится?

— Еще как нравится! — отвечала я, пытаясь вспомнить, когда я ела в последний раз.

— Пошли, — Дайорелл сделал приглашающий жест, завел меня в комнату, и накрыл стол, где по центру располагались горячие пирожки, а по сторонам от блюда с пирожками — вазочки с вареньем, и всякими странными сладостями, которые пахли медом и лепестками роз.

Дом у Дайорелла был огромным и странным. По коридорам запросто летали привидения, бегали странные… персонажи — зеленые, с клыками, или с длинными ушами и белоснежными волосами… Сначала я спрашивала, почему вон та тетя полупрозрачная, а вон тот дяденька так странно выглядит, но получив беспечные ответы Дайорелла: «А видишь ли, тетя — просто привидение, она так и должна выглядеть» — стала воспринимать все, как само собой разумеющееся. Куда больше мое детское воображение занимали не привидения и оборотни, а невероятная лаборатория Дайорелла, полная разноцветных колб и реторт, куда я сразу возмечтала попасть и все-все-все там исследовать и освоить…

Через неделю я уже считала его своим любимым дедушкой, ела у него из рук, и между прочим, пожаловалась на Мрак, который с красными глазами завелся у меня под кроватью.

— Так он не только под твоей кроватью, — рассмеялся Дайорелл, — он под всеми кроватями сидит.

— И что же делать?

— Приручить, — отвечал он. — Это не так и трудно, но если ты с ним найдешь общий язык, то сможешь путешествовать по Владениям Мрака, а это такая вещь, которая может очень пригодится…

— А как это?!

— Потом расскажу, — усмехнулся Дайорелл, — а пока вот тебе кунжутное печенье…

Надо ли говорить, что, приручив Мрак, я кинулась Дайореллу на шею и поклялась в вечной любви?

Кстати, именно после этого Дайорелл выкупил меня у моей тетки. Сколько он ей заплатил, я не знаю, вероятно — очень приличную сумму. Главное, что по условиям договора, он брал меня на воспитание до совершеннолетия…

Глава 10

— Ладно, — Дайорелл встает с кресла, — у меня еще куча дел, причем неотложных.

— Много клиентов?

— Да, наш «Лунный сундучок» становится все более популярным. И наш скромный штат скоро придется расширять: десяти, ээээ…. человек уже не хватает. И, кстати, где-то в городе, возможно, бродит еще одна девушка, которая пока жива, и если бы нам удалось ее найти — мы бы спасли ей жизнь… И ее надо найти, а времени у нас в обрез.

— Я узнала, как ее зовут: Армина Альвейн.

— Отлично. Ну что, я пошел? Береги себя, Рэйвен.

— И ты себя береги, — шепчу я, глядя, как черный ворон улетает в ночное небо. Я-то знаю, с какой кучей нечисти приходится иметь дело нашему детективному агентству, ибо к нам обращаются все — и частные лица, и полиция — когда в столице происходят преступления, необъяснимые с точки зрения человеческой логики. Когда на пути обычных, мирных, безобидных людей встают и вампиры, и оборотни, и особенно — что страшнее всего — манасы, эти выходцы из параллельного мира с непостижимой логикой; вот тут полиция просто бессильна. Нет, в полиции работают отличные ребята, и по большей части весьма неглупые. Проблема в том, что они привыкли мыслить категориями вещественной реальности; а то, что зло вполне может быть мистическим, а потом уходить от преследования неведомыми путями… этому их не учила ни жизнь, ни полицейская школа.

Я выключаю свет в комнате. Мрак, мой старый дружище, сидит под моей кроватью, но идти к нему в гости без угощения не годится. Поэтому я спускаюсь на кухню, и спрашиваю, не найдется ли тут несколько кусочков печенья, или чего-то еще?

Посудомойка, с которой мы познакомились в дилижансе, радостно бросается мне на помощь.

— Не налить ли вам чаю? — лепечет она. — Ужин еще через час, а вы, бедная, проголодались…

Затем, склонившись ко мне, спрашивает жадно:

— Ну, как вы там? Граф-то вас не обижает?

— Напротив, — отвечаю я, — он необыкновенно мил и любезен.

— Любезен, — вздыхает женщина, щурясь, — ну и ладно, коли так. А то у меня тот разговор все из памяти нейдет, помните, что старик-то в дилижансе говорил?

— Помню, но это ведь слухи.

— Слухи, конечно, — соглашается женщина, но в то же время кидает на меня озабоченный взгляд, и мне кажется, что она хочет мне что-то сказать, но не знает как.

— Вы что-то хотели мне сказать, Пэдди?

— Да ничего так особенно… Просто, — ее взгляд вдруг становится жарким, а голос — низким, таинственным, жутким, — доченька, милая, вот мой тебе совет: не верь ты этому графу. Не верь ни единому словечку!

— Почему?

Она жмется, мнется, и, наконец, отвечает уклончиво:

— Да так… Тут на кухне такое говорят!

— Что именно?

— Да вы смеяться будете, — машет она рукой, снова переходя на «вы», — вы ведь в такие вещи не верите…

И сколько не старалась я добиться от Пэдди чего-то более внятного, успехом мои усилия не увенчались. Чувства мои странно сжимаются, сердце пропускает удар — ибо неведомое страшит порою даже магов.

Вернувшись в комнату, я произнесла заклинание, которое помнила всегда, как фанатик любимую молитву, и кинула под кровать печенюшку. Под кроватью что-то зашевелилось, теплая пушистая лапа легла на мою руку, а затем большая мохнатая морда потерлась о мою щеку ласково и умильно.

— Печенья хочешь? — я сунула еще несколько печенюшек, стащенных на кухне, в широкую пасть с черным мокрым языком, и Мрак блаженно зачавкал.

Затем, покончив с печеньем, Мрак вылез и обнял меня — а я, закрывши глаза, и утонула в его пушистом черном меху… При этом я попыталась изо всех сил представить свою собственную комнату в домике Дайорелла — что как раз наискосок от кладовки. Когда Мрак немного отпустил меня, я выбралась из-под кровати и оглядела знакомую обстановку своей комнаты — моей милой спаленки в доме Дайорелла, в которой я провела последние годы.

Старый, массивный, немного облезлый комод с тремя рядами тяжелых, прочных ящиков — весьма неуклюжая, но очень удобная вещь. Кровать с кованой спинкой и лоскутным одеялом. Стеллаж с книгами, цветочные горшки на подоконнике — ба! Да в них земля сухая! Схватив лейку, я тут же кинулась на помощь моим бедным глициниям.

А потом забежала в кладовку, взяла на всякий случай целых три тетради, нашла банку с наклейкой «Самые выцветшие чернила» и отлила немного себе в пузырек. Прихватила Синее самопишущее перо из хвоста Синего Филина. Иуже собиралась вернуться в графское поместье тем же путем… как меня осенила идея.

Я спустилась в гостиную и трижды дернула колокольчик, объявляя общий сбор. Разумеется, понимала я, большинство сотрудников на задании, но кое-кто, все же, наверное, дома. Я не ошиблась, ибо в ответ на мой зов появились: призрак баронессы Эрминтруды Найветт (она наш лучший специалист по проклятиям, а также зельеварению), призрак боцмана Джо Хьюза (спец по магии вуду, а также — по особенностям быта портовых кабаков и притонов), наш старый целитель Альфальвио и кухарка Ханна. И расселись в выцветшие старые кресла, глядя на меня выжидательно.

— Господа, мой вопрос прозвучит нелепо, я понимаю, но мне нужна сегодня несколько необычная помощь. Вы когда-нибудь, ээээ…. сочиняли стихи?

В комнате повисла пауза, полная недоумения. Я торопливо добавила:

— Пусть плохие, мне все равно — мне нужны стихи, которые нигде не были напечатаны…

— Стихи, оу, боже мой, — кокетливо хихикнуло привидение баронессы, обмахиваясь полупрозрачным расписным веером, — в далекой — ах! — юности я была влюблена в своего кузена, и да… Но увы! Он женился на самой противной из сестер Лоуренс, я рыдала неделю, а потом поклялась никогда не влюбляться ни в одного мужчину и сожгла тетрадку стихов в камине …

— Какое расточительство! — шепчу я в ужасе, — но, может, вы способны вспомнить хотя бы одно стихотворение? Хоть несколько строчек, это бы мне помогло? Я бы смогла выманить рукопись из огня…

И, протянув руку по направлению к камину, шепчу «Flamma!». Огонь, быстро вспыхнув, с треском разгорается, пожирая дрова, а я с надеждой смотрю на сморщенное личико Эрминтруды, похожее на печеное яблочко, обрамленное кружевами старинного атласного чепчика, и шепчу: «Ну же…».

— Несколько строчек, хм… ну, может, вспомню, — она мечтательно поднимает глаза к потолку, и, пожевав губами, начинает неуверенно декламировать вслух:

— Невидимо, душа твоя со мной —

По вечерам она над облаками

Плывет, купаясь в золоте ночной

Луны… Она же лепестками

Цветов душистых тянется ко мне…

Дальше не помню, — пролепетала она виновато.

— Renascentia litterarum! — крикнула я, простирая руку к огню.

Тотчас среди языков пламени проступила, сперва полузаметно, а затем отчетливо, полуобгоревшая рукопись, тлеющая по краям. С риском обжечь пальцы, я выхватила ее из камина, отряхнула, подула на нее — и вот уже совершенно целая тетрадь, исписанная полудетским почерком, оказалась в моих руках. Первое же стихотворение оказывается тем самым, которое пыталась вспомнить наша дорогая старушка, и я заканчиваю декламацию вместо нее:

…Она же лепестками

Цветов душистых тянется ко мне…

В саду полуденном, в веселом летнем зное,

А если я вдоль берега иду,

Мне чудится она в морском прибое,

Она со мной, когда шумит гроза,

И хлещет ливень по ветвям жасмина…

И всюду вижу милые глаза

Твои, оттенков всех аквамарина…

— Какие трогательные стихи! — воскликнула кухарка Ханна и вытерла глаза краешком передника.

— Какая женщина! — восхищенно пробасила неупокоенная душа боцмана. Он посмотрел на баронессу так, словно впервые ее увидел. Затем добавил с тяжким вздохом:

— Эх, если бы мне девушка такие стихи писала, я бы ее всю жизнь на руках носил…

Я пролистала тетрадку. Тут было около двадцати стихотворений, а мне надо было больше. Я с надеждой посмотрела на остальную троицу.

— А вы… Никогда не пытались? Ну хоть один стишок? Или песенку….

— Я как-то песенку, да, сочинила, — пролепетала кухарка, теребя передник, — вроде как колыбельную, деткам своим пела…

— Ну так давайте! — вскричала я радостно, приготовляясь записывать.

Кухарка приняла на всякий случай виноватый вид, но запела подвывающим голосом, с типично деревенскими интонациями:

— Ой, да ветер в камине гудит,

Ой, да по полю ветер поет,

Спи мой маленький, котик мой, спи,

Спи, дитинко родное мое…

Ой, да ветер в камине гудит,

Лист осенний стучится в окно,

Месяц с неба в окошко глядит,

Мышка в норке уснула давно….

Лицо ее, пока она пела, приобрело выражение такой доброты, нежности и чистосердечной любви, что я буквально ощутила себя в низеньком домике посреди полей, где крестьянка качает колыбель с милым своим ребенком, а ветер завывает в камине…

— Отлично! — вскричала я, торопливо записывая. — А вы, боцман?

Привидение боцмана сильно засмущалось (мне даже померещилось, что оно покраснело) и ответствовало, что да, был грех, писал стишата, но продекламировать не может, потому что здесь все-таки дамы, а он джентльмен, и при дамах такое не читает, ибо не совсем прилично. Наш лекарь, наблюдавший за происходящим с тонкой улыбкой, заверил меня, что никогда не писал стихов вообще.

Ладно, решила я, придется остальное досочинить самой: попрощавшись с друзьями, я вернулась в свою комнату и полезла под кровать в объятья Мрака. Вынырнула я уже из-под кровати в своей спальне, впоместье «Черные тисы».

Теперь — вперед, скомандовала я себе. У меня гора работы, с которой надо справиться до утра. В тетрадке должно быть не менее пятидесяти стихотворений!

Я решила подойти к вопросу по-деловому, составив список тем, из которых можно выжать хоть каплю поэзии: «Кошки, кофе, книги, фонари, дождь, радуга, свечи, бабочки, птички, драконы…»

К утру я уже вполне отработала алгоритм написания стихов на любую тему. Достаточно, как оказалось, взять первую мысль, которая приходит тебе в голову при размышлении о каком-то предмете. Например, возьмем кошку: какая мысль приходит в голову первой? «У кошки мохнатое пузо…». И дальше, эту глубокую мысль нужно развить:

У кошки мохнатое пузо,

У кошки лохмашки на ушках,

Кошка умеет быть музой,

Кошка лежит на подушке,

Кошка глядит хитрым взглядом,

Глазом сверкает зеленым,

Кошка гуляет по саду

В своих меховых панталонах,

И знаете, милые дети,

Хоть кошка лукава немножко,

Но нет существа на планете,

Милей, чем лохматая кошка!

Видите, как все просто? Через полтора часа я уже накатала три дюжины вполне законченных стихотворений, и решила, что во мне погибла если не поэтесса, то, по крайней мере, дешевый рифмоплет, который сочиняет на заказ стишата к чужим юбилеям. Остаток ночи я провела, переписывая стихи Самыми Выцветшими Чернилами в старинную тетрадь с кожаной обложкой. При этом Синее перо, вырываясь из моих пальцев, обрисовывало каждое стихотворение весьма замысловатыми виньетками. До начала рабочего дня оставалось еще два часа, когда я, закончив работу, решила, наконец, вздремнуть.

КОНЕЦ ОЗНАКОМИТЕЛЬНОГО ФРАГМЕНТА.

Продолжение можно прочесть на сайте Литрес: