Тавров. Выстрел на Адмиралтейской

Глава 1

— О смерти доктора Прохорова я впервые прочел в «Энских Губернских Ведомостях», — произнес я, отставляя в сторону изящный, хрустальный стакан-армуду с недопитым чаем. В кабинете частного правозаступника Викентия Игнатьевича Ржиги пахло дорогим табаком, воском для полировки дубовых панелей и легким, едва уловимым ароматом старой власти, тем самым ароматом, что остался в особняках состоятельных горожан с имперских времен.

Мой собеседник, чье сухое, аскетичное лицо в любых обстоятельствах оставалось бесстрастной маской старого судейского, на сей раз то и дело подергивалось досадливыми морщинами. За его спиной, в огромном окне, проплывали верха конок и редких автомобилей, а с далекого Энского вокзала доносился протяжный гудок паровоза. Звук, ставший символом новой, промышленной России, победившей в Великой войне и сохранившей своего Императора.

— Газеты, Павел Андреевич, — источник безусловно полезный, но увы, поверхностный, — отрезал Викентий Игнатьевич, поправляя пенсне. — Журналисты они ведь факты сообщат, да о подоплеке умолчат. А подоплека в этом деле, как вы, друг мой, скоро убедитесь, весьма и весьма неприглядная.

Я, Павел Андреевич Тавров, в прошлом ротмистр Лейб-Гвардии Конного полка, а ныне владелец скромного детективного агентства «Сыскного бюро Павла Таврова», молча кивнул. В Энске, одном из промышленных и научных центров Сибири, моя профессия была уже не в диковинку, но клиентура по-прежнему состояла из людей, предпочитавших тихие, непротокольные решения. Я потягивал остывающий чай и слушал, а адвокат, тщательно подбирая слова и словно обкатывая каждую фразу, начал свой рассказ.

— Доктор Сергей Петрович Прохоров прибыл в наш город лет десять назад, из Центральной России, откуда именно этого мы уже не узнаем. Лет ему было тогда около тридцати. Открыл частную практику и, будучи хирургом от Бога, быстро снискал расположение энской элиты. Спустя пару лет женился на Анне, дочери покойного купца-миллионщика Титова. Брак казался образцовым. О своем прошлом он говорил мало и неохотно, мол, родом с Урала, из Екатеринбурга, но жизнь там была столь безрадостной, что не стоит о ней и вспоминать. Прошу запомнить этот момент.

Я отставил стакан в сторону. Банальная бытовая драма грозила превратиться в зловещую и таинственную трагедию.

— Две недели назад, под вечер, на прием к доктору пришла незнакомая дама. Прием он вел в своей роскошной квартире на Адмиралтейской улице. Анфиса Тучкова, его ассистентка, провела посетительницу в кабинет, а сама вернулась в приемную. Слов доктора она не разобрала вовсе, гостья же говорила громко, взволнованно, умоляла о чем-то. Анфиса не расслышала всего, но отдельные фразы долетели до нее четко: «Умоляю вас, Сергей, не отказывайте», «Я заклинаю вас, не говорите «нет».

Посетительница пробыла у доктора с четверть часа, а выйдя, прикрывала лицо платком и сдерживая рыдания, едва ли не бегом выскочила из приемной. Ни ассистентке, ни супруге, доктор о визите незнакомки ничего не сказал. Анна Петровна и вовсе узнала о нем лишь после его кончины.

На следующий день, по окончании приема, когда Анфиса уже надевала пальто, доктор вышел из кабинета. На нем были пальто и шляпа, в руке толстый конверт. Девушка отметила, что он был бледен и крайне возбужден. «В лице ни кровинки, — говорила она. — И шагал он как-то неуверенно, совсем не по-своему».

Анфиса осведомилась, не болен ли он, но доктор уверил девушку, что это пустяки, легкое недомогание, и что ему нужно просто хорошенько отдохнуть и утром он будет в полном порядке. С этими словами он вышел. Анфиса, последовав за ним, увидела, как он опустил конверт в ближайший почтовый ящик на углу и тотчас же вернулся домой.

Минут через десять из квартиры вышла Анна Петровна. Но, не успела она спуститься с крыльца, когда в доме раздался грохот выстрела. Женщина стремглав бросилась назад. Распахнув дверь кабинета доктора, она увидела, что доктор сидит, неестественно запрокинув голову в кресле у письменного стола. Рядом с креслом, среди упавших со стола бумаг, лежал наган, из дула которого еще вился сизый дымок.

— Кто-то из прислуги может подтвердить, что Анна Петровна вбежала в кабинет уже после выстрела? — спросил я, мысленно отмечая для себя первый ключевой момент в намечающемся деле.

— В том-то и все и дело, что нет! — воскликнул Ржига, повысив голос, и его тонкие пальцы нервно забарабанили по столу. — Все слуги в этот момент были либо в кухне, либо в людской!

Он взял себя в руки, отхлебнул чаю и успокоившись продолжил рассказывать:

— Весть о смерти доктора попала в «Ведомости» наутро, а к полудню в доме появилась та самая незнакомка и заявила, что она первая и законная жена покойного. И, провалиться мне на этом самом месте, по всему выходит, что так оно и есть. Она представила копию метрической записи о бракосочетании. Я навел справки, и вчера получил ответ. Доктор Сергей Прохоров и девица Пелагея Клюева действительно были повенчаны в Казани в июне 1922 года…

Я слушал своего собеседника, и картина начинала обретать все более мрачные оттенки.

— Женщина утверждает, что доктор прожил с ней в Казани два года, а затем бесследно исчез. Она полагает, что он ее бросил. Все это случилось незадолго до появления Прохорова здесь в Энске. Она подкрепила свои слова весьма вескими доказательствами. Мои ассистенты выяснили, что ее и впрямь зовут Пелагея Клюева, и что доктор Сергей Прохоров действительно практиковал в Казани в те годы. Есть и другие обстоятельства. Покойный доктор уверял, будто родом из Екатеринбурга. Наведя справки, я не нашел никаких подтверждений его словам. Более того, не нашлось никаких свидетельств того, что он там когда-нибудь бывал. А это значит, что он лгал жене и все разговоры о тяжелых воспоминаниях были лишь ширмой, чтобы избежать вопросов о прошлом.

— Успели выяснить, был ли расторгнут брак Прохорова с первой женой?

— Как раз этим вопросом я сейчас занят, но, все указывает на то, что официального развода не было. Это очень упростило бы дело. — тяжело вздохнул Ржига. — Эта дама, я имею в виду первую жену, заявила, что лишь недавно узнала, где скрывается ее супруг, и приехала в надежде на примирение. Во время ее визита доктор попросил время на размышления и обещал дать ответ через два дня.

После беседы с этой особой у меня сложилось впечатление, что она, узнав, о капитале, который удалось скопить ее мужу, решила поживиться. Деньги интересовали ее гораздо больше, чем наш покойный доктор, но это, разумеется, лишь мое частное мнение. — Ржига одернул манжеты, его голос стал сухим и деловым. — Изначально, полиция склонялась к версии самоубийства, но после появления этой... девицы Клюевой, Анну Петровну арестовали по подозрению в умышленном убийстве. Следствие рисует нам следующую картину. После визита Клюевой, доктор, терзаемый угрызениями совести, чистосердечно рассказал все второй жене. Та, узнав, что ее брак фикция, а жизнь сплошной обман, пришла в неистовство. В порыве ярости она ворвалась в кабинет, схватила револьвер, который, как ей было известно, хранился в ящике стола, и застрелила мужа в упор.

Викентий Игнатьевич откинулся в кресле, сложив пальцы домиком.

— И на чем строятся эти предположения? — спросил я. — Одних подозрений мало.

— Улик три, и выглядят они на первый взгляд весьма убедительно, — адвокат тяжело вздохнул. — Во-первых, на нагане обнаружены четкие отпечатки пальцев Анны Петровны. Во-вторых, на столе была опрокинута чернильница, и брызги чернил найдены на подоле ее платья. И, наконец, в-третьих, на полу валялся разорванный в клочья свежий номер «Губернских Ведомостей» — тех самых, где на следующий день появилась заметка о смерти мужа. Следствие трактует это как следы ожесточенной борьбы, предшествовавшей выстрелу.

Я отпил остывающего чая и мысленно представил себе описанную Викентием Игнатьевичем сцену. Все в ней было картинно, и неправдоподобно складно для спонтанной вспышки гнева.

— Действия Анны Петровны, однако, легко объяснимы и с позиции невиновности, — продолжил Ржига, словно прочитав мои мысли. — Представьте себе шок женщины, услышавшей выстрел и обнаружившей супруга мертвым. Что делает любой человек в состоянии аффекта? Она бросилась к нему, возможно, попыталась привести в чувство. И, видя оружие на полу, инстинктивно схватила его, чтобы убрать от тела. Так на нагане и остались ее отпечатки.

Я молча кивнул, обдумывая это объяснение. Оно имело право на существование.

— Что же до чернильных пятен и газеты... — адвокат развел руками. — Анна Петровна помнит происшедшее смутно, как в тумане. Но можно предположить, что, падая, доктор мог задеть рукой чернильницу, а его тело, рухнув на стол, смять и разорвать лежавшую там газету. Анна же, в своей панике, просто попала в этот хаос, испачкав платье. Уверен, однако, что обвинение будет настаивать на своей версии борьбы.

— Версия не лишена правдоподобия, — заметил я осторожно.

— В том-то и беда… Ибо на эти факты можно взглянуть и так, и эдак. Тем паче, что сейчас неподходящий момент. За последние месяцы в губернии случилось три резонансных дела, где жены, считавшие себя обманутыми, приканчивали мужей. И, удивительное дело, ни одна не была осуждена. Суд присяжных всех оправдал. И вот теперь и пресса, и обыватели, и даже губернатор требуют справедливого возмездия. Пресса настроена к Анне Петровне враждебнее некуда. Против нее даже местное Общество трезвости, которое когда-то спонсировал ее отец. Все кричат, что она должна понести кару.

К тому же, губернский прокурор провалил два последних громких процесса и жаждет реванша, а до отчетов в Министерство юстиции и лично Государю Императору рукой подать.

Адвоката окончательно покинуло хладнокровие. Он даже покраснел от наплыва чувств:

— Не знаю, какое впечатление произвел на вас мой рассказ, Павел Андреевич. Вам по долгу службы, наверняка, не раз доводилось сталкиваться с подобными историями. Я уверен, что Анна Петровна не убивала мужа и поверьте, говорю так не потому, что она моя клиентка. Я был не только поверенным доктора Прохорова, за эти годы он стал моим другом. Будь у меня хоть капля сомнений в том, что его жена не причастна к этой трагедии, я первым бы призывал к справедливому наказанию. Но эта женщина не способна на убийство! В то же время я как юрист хорошо понимаю, что почти бессилен помочь. Имея на руках подобные доказательства, любой суд признает ее виновной в произошедшем. Прошу Вас, Павел Андреевич, сделайте все возможное, чтобы спасти невиновную!

В голосе моего собеседника звучала неподдельная тревога. Дело же и впрямь грозило обернуться для Анны Петровны весьма скверно.

— Единственная зацепка, письмо, которое доктор Прохоров отправил накануне смерти, — заметил я. — Если человек пишет кому-то перед тем, как наложить на себя руки, логично будет предположить, что в письме есть объяснение причин, толкнувших человека на такой шаг. Скажите, Викентий Игнатьевич, Вы спрашивали об этом письме, девицу Клюеву?

— Спрашивал, разумеется, спрашивал… Но она клянется, что никаких писем не получала. Сдается мне, что тут что-то нечисто. Если Прохоров решил покончить с собой из-за появления первой жены, получается, что письмо было адресовано ей. Он мог, конечно, написать прощальное письмо Анне Петровне, но вряд ли стал бы его куда-то отсылать.

— Вы думаете у его первой жены есть причины скрывать получение письма? — снова спросил я.

— Есть, — нехотя ответил адвокат. — И весьма веские, согласно завещанию, все состояние доктора переходит ко второй жене. Но первая, если они не были разведены, имеет полное право оспорить завещание. И даже если будет доказано, что Анна Петровна знать ничего не знала о существовании Пелагеи Клюевой и ее отношениях с Сергеем Прохоровым, та все равно имеет право на часть капитала. Если же суд признает Анну Петровну виновной в убийстве, с ней считаться не станут, и Пелагея Клюева получит все до копейки.

— Неужели доктор сумел нажить настолько крупное состояние, чтобы из-за него посылать невинного человека на плаху? — удивился я.

— Он оставил после себя около полумиллиона рублей капитала, не считая недвижимости и паев в энских заводах.

— Пожалуй, с такими ставками игра и правда стоит свеч — ещё больше удивился я. — И вы полагаете, что его первая жена способна на такое?

— Если говорить откровенно… вполне. — ответил, подумав Ржига. — У меня сложилось впечатление, что понятия совести и чести этой девице совершенно не ведомы.

— Где она остановилась? — спросил я, чувствуя, как во мне ворочается знакомый азарт охотника.

— Сейчас в гостинице «Европейская». Вообще же проживает, если не ошибаюсь, в Томске. Ее интересы здесь в Энске представляет весьма респектабельная контора «Соколов и компаньоны». Вот к ним-то она вас и направит, а те и вовсе рта не раскроют. С другой стороны, если дело нечисто и она, скрывает факт получения письма, то уверен, что ее адвокатам об этом ничего не известно.

— Скажите, могу я, сейчас, повидать Анну Петровну?

— Боюсь сейчас это невозможно. Анна Петровна всегда была женщиной нервной и впечатлительной. Смерть мужа и арест подействовали на нее крайне удручающе. Сейчас она в тюремном лазарете, и ей отказано в залоге. Я пытался добиться перевода в губернскую больницу, но мне было отказано. Полиция полагает, что это уловка. А я встревожен не на шутку, она и правда на грани.

В его словах звучало такое неподдельное страдание, что сомневаться в его искренности не приходилось. Я поднялся, взял со стула свою поношенную, но добротную фуражку.

— Хорошо, Викентий Игнатьевич. Я начну, не откладывая и постараюсь сделать все, что в моих силах.

Я вышел на улицу, где меня обнял прохладный, настоянный на запахах угля и зацветающей черемухи, воздух Энска. Над крышами каменных громад торговых пассажей уже разливался багрянец заката. Дело было скверное, пахло не просто убийством, а большой, грязной интригой. Времени на его распутывание было прискорбно мало.

Я опустил руку в карман пальто, привычно ощутив холодный металл нагана, и направился в сторону гостиницы «Европейская». Мне предстояла нелегкая беседа с Пелагеей Клюевой, а после долгая, кропотливая слежка в суете и сутолоке губернского города. Каждый чужой здесь был на виду, но и затеряться также не составит большого труда. Жизнь научила меня тому, что правда всегда лежит на поверхности, и чтобы увидеть ее нужно лишь умение терпеливо и внимательно смотреть по сторонам.

Глава 2

Гостиница «Европейская» располагалась в новом, пятиэтажном здании из желтого кирпича. Витражные стекла, полированный мрамор пола, служащие в ливреях, все, кричало о деньгах и претензиях на столичный лоск.

— Добрый день, могу ли я видеть госпожу Клюеву? — обратился я к молодому человеку с безупречным пробором и высокомерным взглядом за отполированной до зеркального блеска стойкой портье.

— Названная вами особа проживает в пятьсот седьмом номере, — высокомерно процедил он, едва удостоив меня взглядом, полным холодной учтивости.

Я поднялся на лифте на нужный мне этаж и отыскал дверь с элегантной табличкой «507». Дверь отворилась не сразу, сначала в щели между косяком и притвором блеснул настороженный глаз, и лишь затем она распахнулась, пропуская меня внутрь номера-люкс.

Пелагея Клюева оказалась высокой женщиной лет сорока пяти. На ее худом, скуластом лице, отчетливо читалась привычная, застарелая суровость. Ее темное, строгое платье, лишенное всяческих украшений, сидело на ее сухопарой фигуре словно доспех. В осанке, в твердом взгляде серых глаз не было и тени той растерянности или горя, которые можно было бы ожидать от женщины, только что потерявшей мужа, пусть и бывшего.

— Госпожа Клюева? Меня зовут Павел Андреевич Тавров, —представился я, не протягивая руки. — По поручению господина Ржиги, я занимаюсь некоторыми вопросами, связанными с кончиной доктора Прохорова.

— Я вас слушаю, — проговорила она ровным и тусклым голосом, даже не предлагая мне сесть.

— Мне известно о вашем визите к доктору накануне его смерти. — продолжил я. — также мне известно, что вы утверждаете, будто приехали для примирения.

— Я не утверждаю, Павел Андреевич, а констатирую факт. Мы с Сергеем были обвенчаны. Его исчезновение я восприняла как временную размолвку.

—Скажите, а после вашего разговора, доктор не пытался связаться с вами? Не отправлял, например, письма?

— Нет. — лицо ее не дрогнуло. — Никаких писем от Прохорова я не получала. Он попросил время на размышление. Я с уважением отнеслась к его просьбе и покинула его дом, вернувшись сюда.

Я медленно оглядел номер. Резная мебель, шелковые обои, даже телефон на прикроватном столике. Дорогая обстановка в модном стиле модерн была слишком роскошной для женщины, которая по словам Ржиги, лишь претендовала на «законные права».

— Скажите, пожалуйста, как долго вы планируете пробыть в нашем городе? — задал я новый вопрос.

— Столько, сколько потребуют обстоятельства, чтобы защитить свои интересы.

Ее слова прозвучали заученно. Эту фразу, судя по всему, ей подсказали адвокаты из «Соколова и компаньонов». Я молча кивнул, сделав вид, что удовлетворен ответами, и откланялся.

Спустившись в холл после визита к Клюевой, я вновь оказался у стойки портье. Молодой человек на этот раз занимался тем, что раскладывал журналы на столе в идеально ровные стопки. Заметив меня, он не оставил своего занятия, но его поза стала чуть более внимательной, а в глазах мелькнуло легкое ожидание.

— Дело к ночи, а вы всё на посту, — заметил я добродушно, доставая портсигар. — Не сочтете за труд?

Я протянул ему папиросу. На его лице произошла едва заметная борьба между служебным долгом, запрещавшим принимать угощения от гостей, и человеческим любопытством. Любопытство, подкрепленное хорошим табаком, победило.

— А госпожа Клюева… не доставляет хлопот? — спросил я, делая вид, что проверяю часы. — Всё в порядке с номером, никаких особых требований?

— Никаких, сударь, — ответил портье, выдыхая струйку дыма. — Ведет себя тише воды. Из номера почти и не выходит, разве что в ресторан спустится. Корреспонденции никакой, кроме телеграмм… Хотя, был один случай…

— Какой случай? — я прикурил сам.

— Вчера вечером к ней наведался визитер. Видный такой мужчина, плечистый. С первого взгляда видно, что не из местных. Я, по долгу службы, осведомился: «Кого прикажете?». Но он… — портье на мгновение поморщился, словно вновь ощущая унижение, — он даже не удостоил меня ответом. Прошел мимо, будто меня и не было. Пробыл наверху с час, не меньше.

— Запомнили его? — спросил я, стараясь, чтобы голос звучал просто из вежливого любопытства.

— Еще бы, — в голосе портье вновь послышались нотки обиженного самолюбия. — Лицо широкое, массивное, а рот… маленький, словно кукольный. И взгляд такой тяжелый, пронзительный.

Попрощавшись с портье, я вышел на улицу. Появление «плечистого мужчины с кукольным ртом и пронзительным взглядом» вносило в историю одинокой вдовы, борющаяся за свои права, весьма интересные детали.

Последующие два дня я посвятил неторопливому и методичному наблюдению. Я обосновался в небольшом, уютном кафе неподалеку от гостиницы, коротал время за чаем и читал газеты, изредка поглядывая в окно. Жизнь в губернском городе текла бурно, но предсказуемо. По улице сновали чиновники, фабриканты, офицеры, студенты местного Политехнического института.

Пополудни третьего дня на пороге гостиницы возникла мрачно-унылая фигура Пелагеи Клюевой. Оглядевшись по сторонам, она быстрым шагом направилась к старому району, где в зелени палисадников утопали особняки купцов и зажиточных горожан. Я расплатился с официантом и вышел следом. Слежка в многолюдном, губернском городе — искусство особое. Нужно уметь слиться с толпой, стать ее частью. Я купил пачку папирос «Самарканд» у бойкого мальчишки-лоточника на углу, поздоровался со знакомым приставом, случайно встретившимся на пути, и все это, не упуская из виду строгую темную фигуру.

Она привела меня к небольшому, но крепкому особняку на Староконюшенной улице. Клюева остановилась у калитки, еще раз нервно оглянулась, и быстро юркнула внутрь. Я прибавил шагу проходя мимо. Дом был небогатый, но ухоженный.

Чтобы не искушать судьбу я нашел уютную кофейню на соседней улице, занял столик у окна и заказал чашку кофе. С моего места хорошо был виден выход со Староконюшенной. Около часа спустя мое терпение было с лихвой вознаграждено. Из-за угла показалась Пелагея Клюева, в сопровождении незнакомого мне высокого мужчины.

Портье из гостиницы описал его довольно точно. Плечистый, с большой круглой головой и странно маленьким ртом. Он что-то напористо говорил Клюевой, властно жестикулируя. Они постояли минутку, затем он кивком головы отпустил ее, а сам, сунув руки в карманы дорогого пальто, неспешной, уверенной походкой направился вглубь города.

Я вышел из кофейни и, стараясь оставаться не замеченным, двинулся следом. Он привел меня к солидному трехэтажному особняку поблизости от Губернаторского сада. Дом был добротным, с резным крыльцом и тяжелыми дубовыми дверями. Незнакомец достал ключ, отпер дверь и скрылся внутри.

Я обошел дом кругом и не обнаружил ничего, что указывало бы на род занятий владельца. Окна первого этажа были плотно закрыты ставнями. Место было тихое, респектабельное. Я запомнил адрес и, довольный результатами, отправился к Ржиге.

Адвокат выслушал мой доклад с возрастающим волнением.

— Высокий, с маленьким ртом? — переспросил он. — Мне кажется, я знаю этого человека. Он бывал у Прохорова. Однажды я зашел к Сергею Петровичу по срочному делу, и он как раз был у него в кабинете. Подождите, дайте вспомнить Эстеп… нет, не Эстеп. Как же… Лендерс, да, точно, Якоб Лендерс. Доктор представил его как старого знакомого, занимающегося поставками медицинского оборудования. После той встречи я его никогда больше не видел и не слышал, чтобы Сергей Петрович о нем вспоминал.

— Лендерс… — протянул я. — А теперь он здесь в Энске, и встречается с первой женой Прохорова, которая приехала несколько дней назад. Не кажется ли вам, Викентий Игнатьевич, что совпадений становится слишком много.

— Вы полагаете, Павел Андреевич, что эти двое действуют заодно?

— Я полагаю, что наши шансы снять обвинения с вашей клиентки зависят от того, сумеем ли мы выяснить, что связывает Пелагею Клюеву с господином Лендерсом. Нам непременно нужно отыскать последнее письмо доктора. Я почти уверен, что оно было адресовано не госпоже Клюевой, а Якобу Лендерсу и что именно в нем кроется ключ к разгадке этой истории.

Вечер застал меня в тени ворот напротив дома на Староконюшенной. На улице заметно похолодало, в небе зажглись первые звезды. Окна особняка оставались темными. Я терпеливо ждал. Охота только начиналась.

Глава 3

Тень, отбрасываемая особняком Лендерса, все больше сгущалась, пока не стала почти осязаемой. Я стоял у ограды дома напротив, закутавшись в пальто. В губернском городе, где жизнь не затихала даже ночью, непросто оставаться незамеченным, но я в полумраке надвигающегося вечера, среди отдаленного шума трамваев и гула с соседних улиц чувствовал себя не хуже, чем рыба в сонном пруду.

Незаметно миновал час, затем другой. Окна особняка по-прежнему были темны и слепы. Не теряя бдительности, я то и дело возвращался мыслями к Сергею Прохорову. Доктор оказался человеком с загадочным и темным прошлым, которое он тщательно скрывал даже от жены. Все шло неплохо, пока однажды прошлое доктора не напомнило о себе, вторгшись в его размеренную энскую жизнь в лице Пелагеи Клюевой и этого властного незнакомца. Судя по всему, эти двое хорошо знали, какую тайну хранил доктор. Вполне возможно, что и его смерть не стала для них неожиданностью.

Внезапно скрипнула дверь особняка. Я сильнее вжался в холодный камень ограды. На крыльцо вышел Лендерс. На нем было темное пальто, котелок низко надвинут на лоб. Не зажигая фонаря на крыльце, он несколько мгновений помедлил, словно привыкая к сумраку и твердым шагом направился к промышленной части города, где беспорядочным лабиринтом громоздились склады, лабазы, заводы и фабрики.

Я дал ему фору в полквартала и двинулся следом. Следить за одиноким прохожим на полупустых, плохо освещенных, вечерних улочках неимоверно трудно. Лендерс шел быстро и уверенно, его шаги гулко разносились в вечернем воздухе. Он привел меня к длинному, низкому зданию из потемневшего от времени кирпича. Это был старый чугунолитейный завод, чьи цеха, по слухам, должны были вот-вот переоборудовать под цех по сборке автомобилей. Обойдя угол, Лендерс скрылся у небольшой калитки в задней стене.

Подходить ближе было опасно. Это место было идеальной ловушкой. Я отступил, скрываясь в арке напротив, и стал ждать. С моего места хорошо была видна и калитка, и часть пустыря рядом с заводской стеной.

Ждать пришлось недолго. Минут через двадцать к заводу подкатил автомобиль, редкая даже для Энска роскошь. Из него вышла худая, закутанная в платок женская фигура. Даже в сгущающихся сумерках я узнал Пелагею Клюеву. Торопливо оглянувшись по сторонам, она быстро юркнула в ту же калитку.

Клюева и Лендерс устроили свидание. Не в гостинице, не в доме Лендерса, а на полузаброшенном заводе. Эти двое были крайне осторожны и всеми силами старались не допустить, чтобы об их темных делах узнал кто-то посторонний.

Я прождал около получаса, пока холод не начал пробирать до костей. Наконец, калитка снова скрипнула. Они вышли вместе. Лендерс что-то говорил своей спутнице, его жесты были резкими, наставляющими. Она молча слушала, изредка кивая, а затем, не прощаясь, быстрыми шагами направилась к автомобилю. Лендерс же, закурив папиросу, не спеша последовал в другую сторону.

Пелагея Клюева возвращалась в гостиницу, и ее путь был предсказуем. Лендерс же… он был ключом к разгадке этой истории и я, не колеблясь, направился вслед за ним.

Его прогулка оказалась недолгой. Она закончилась у просторного, одноэтажного дома на самой окраине города. Дом был окружен высоким забором с наглухо запертыми воротами. Сразу за забором начинался сосновый бор. Лендерс достал ключ, отпер калитку и скрылся внутри. Вскоре в одном из окон затеплился огонек керосиновой лампы.

Я узнал этим вечером немало интересного, да и время было уже позднее, поэтому я не стал больше ждать и направился домой.

На следующее утро я снова был в конторе у Ржиги.

— Якоб Лендерс, — задумчиво произнес я, расхаживая по кабинету. — Он живет в добротном доме у Губернаторского сада, но имеет пристанище и на окраине, возле леса. Встречается с Клюевой на заброшенном чугунолитейном заводе. Он вовсе не просто старый знакомый. Я полагаю, что он и есть организатор.

— Но что он организует? — сокрушенно спросил адвокат. — И как это связано со смертью Сергея Петровича?

— Шантаж, — отчеканил я. — Это классический случай шантажа, Викентий Игнатьевич. Доктор Прохоров скрывал в своем прошлом какую-то тайну. Лендерс и Клюева знали о ней. Они появились в Энске, чтобы сделать ему последнее, самое крупное предложение, от которого он не мог отказаться. Деньги или разоблачение. Крах его репутации, его жизни в нашем городе.

— И вы полагаете, что Сергей предпочел смерть?

— Похоже, что так, а возможно, его смерть была… ускорена, когда он отказался платить. Письмо, которое он отправил, — это ключ. Я почти уверен, оно было адресовано Лендерсу. В нем либо признание, либо отказ, либо… просьба о пощаде.

— Что же нам делать? — Ржига смотрел на меня с возрастающей надеждой.

— Мне нужно проникнуть в дом Лендерса. Найти это письмо или другие улики.

— Это опасно и противозаконно! — воскликнул Викентий Игнатьевич возмущенно.

— Положение Анны Петровны еще опаснее, — холодно парировал я. — А закон… Закон иногда нуждается в помощи, чтобы восторжествовать.

Я понимал, что иду на риск, но иного пути не видел. Следствие наше зашло в тупик, общественное мнение было на стороне обвинения, а время работало против нас. Мой план созрел к вечеру

На следующее утро, облачившись в самую невзрачную свою одежду и вооружившись старой, но внушительной кожаной сумкой с инструментами, я направился к дому Лендерса у Губернаторского сада. Сердце билось ровно и гулко, как перед атакой.

Я поднялся на крыльцо и постучал. Внутри послышались тяжелые шаги и на пороге возник Якоб Лендерс. Вблизи он казался еще массивнее, его маленький рот был плотно сжат.

— Вам кого? — бросил он отрывисто.

— Добрый день, инспектор телефонной сети, — произнес я, стараясь придать голосу официальные нотки. — Поступали жалобы на помехи на линии. Мне нужно проверить ваш телефонный аппарат и подключение.

— Какие жалобы? — нахмурился он. — У меня все прекрасно работает.

— Не волнуйтесь, — я постарался успокаивающе улыбнуться. — Это стандартная процедура. Она займет всего четверть часа, не больше.

Он скользнул взглядом по моей сумке, а затем уставился своими глазами-буравчиками мне в переносицу. В его молчании отчетливо читалось не просто подозрение.

— У меня все в порядке, — медленно цедя слова, с угрозой произнес он. — и непрошеных гостей я не жду.

Он захлопнул дверь прямо перед моим носом.

Я стоял на крыльце, понимая, что моя маска сорвана. Лендерс меня раскусил. Когда и как ему это удалось было не столь важно, элемент внезапности был утерян. Теперь он был настороже.

Я развернулся и неспешно пошел прочь, чувствуя спиной тяжелый взгляд из-за ставней. Охота усложнилась. Теперь Лендерс знал, что за ним охотятся, а предупрежденный зверь становится стократ опаснее.

Мне нужно было действовать быстрее. И мне нужен был козырь. Этим козырем могло стать только письмо доктора Прохорова. И найти это письмо нужно было до того, как Якоб Лендерс решит, что от меня нужно избавиться.

Глава 4

План, созревший у меня за ночь, был отчаянным, но иного не оставалось. Штурм городского дома Лендерса стал бы самоубийством. Но я вспомнил про его второе пристанище, тот самый дом у леса. Он казался более уединенным и, возможно, меньше охранялся. Если бы мне удалось проникнуть туда в отсутствие хозяина.

Я провел следующее утро наблюдая за домом у Губернаторского сада. Около одиннадцати Лендерс вышел, сел в поджидавшую его пролетку и укатил в сторону городского центра. У меня было несколько часов.

Быстрым шагом я пересек город, стараясь не привлекать внимания. Дом на окраине стоял по-прежнему глухо и безмолвно. Высокий забор скрывал двор от посторонних глаз. Я обошел его кругом, отыскивая слабое место. В задней части, где забор примыкал к густым зарослям малинника, я заметил несколько расшатавшихся досок. Один сильный рывок, и между ними образовалась щель, в которую мог пролезть человек.

За забором царил запущенный сад. Я прислушался. Подкравшись к дому, я заглянул в окно. Внутри было темно и пусто. Замок на задней двери оказался простым, и отмычки, собранные мною за годы сыска, справились с ним за пару минут.

Я оказался в небольшой, опрятной кухне. Дом внутри поражал контрастом с его внешней невзрачностью. Дочиста вымытый и выскобленный пол застилали половики. В комнатах стояла добротная мебель, на стене в прихожей висел даже телефонный аппарат. Это было не временное пристанище, а серьезное убежище.

Я быстро, но основательно обыскал комоды, шкафы, заглянул под матрас. Ни писем, ни записей, никаких намеков на связь с Прохоровым или Клюевой. Лишь одежда, белье и стандартный набор одинокого холостяка. Отчаяние начало подкрадываться ко мне. Неужели я ошибся?

В кабинете, если его можно было так назвать, стоял простой письменный стол. Я потянул один из ящиков, но он был заперт. Это было хорошим знаком. Несколько секунд работы отмычкой и замок щелкнул, поддаваясь.

В ящике лежали папки с какими-то счетами, блокнот с колонками цифр, похожими на бухгалтерские записи. И тут мой взгляд упал на маленький, потертый кожаный портфель, лежавший на самом дне. Я открыл его. Внутри, среди нескольких стопок кредитных билетов, лежал один-единственный листок, сложенный вчетверо.

Я развернул его. Это была вырезка из «Энских Губернских Ведомостей». Вместо передовой статьи на первой полосе был вклеен другой текст, отпечатанный заглавными буквами на пишущей машинке. «СЛЕДСТВИЕМ УСТАНОВЛЕНО: ИЗВЕСТНЫЙ ЭНСКИЙ ХИРУРГ С.П. ПРОХОРОВ СКРЫВАЕТСЯ ОТ ПРАВОСУДИЯ ПОД ЧУЖИМ ИМЕНЕМ. В БЛИЖАЙШИЕ ДНИ ОЖИДАЕТСЯ ЕГО АРЕСТ И ГРОМКИЙ СКАНДАЛ».

Поперек напечатанного текста, чернильным карандашом были нацарапаны несколько торопливых, нервных строк: «Лендерс, вы добились своего. Надеюсь, пуля, которая прекратит мои мучения, положит конец и вашему шантажу. Больше вы ничего от меня не получите. Прохоров».

Я замер, перечитывая эти строки. Это было, то, чего нам так отчаянно не хватало, неопровержимое доказательство. Доктор не писал прощального письма жене. Он написал своему мучителю. Он не покончил с собой из-за угрызений совести или страха перед первой женой. Его довела до отчаяния эта поддельная заметка. Это было не самоубийство. Это было убийство, растянутое во времени, убийство души, закончившееся выстрелом.

Я перечитал нацарапанные строки, и вдруг мой взгляд упал на дату в углу газетной вырезки. Она была помечена тем самым днём, когда доктор застрелился. Но чернила записки… Они успели слегка поблёкнуть, словно были написаны не в день рокового выстрела, а несколькими днями ранее. Возможно ли такое? Невозможно, если только газета не попала к доктору заранее. И тут меня осенило: Лендерс не просто прислал Прохорову записку с угрозами. Он дал ему время. Время, чтобы осознать безвыходность положения, чтобы каждая минута ожидания разоблачения превратилась в пытку. Самоубийство доктора не был спонтанным порывом импульсивного, напуганного человека. Это была изощренная казнь.

Внезапно снаружи донесся скрип калитки и гравий садовой дорожки заскрипел под тяжелыми, неторопливыми шагами.

Мгновение паники сменилось ледяным спокойствием. Я сунул письмо во внутренний карман пиджака, бесшумно закрыл ящик стола и огляделся. Выход через кухню был отрезан. Оставалось только окно в гостиной, выходившее в ту часть сада, где я проник внутрь.

Я услышал, как в замке передней двери поворачивается ключ. Медленно, стараясь не скрипеть половицами, я двинулся к окну. Рука уже потянулась к раме, когда

— Напрасно трудитесь, господин сыщик. — раздался позади меня спокойный, полный уверенности голос — Руки вверх.

Глава 5

Я замер, затем медленно поднял руки. Мысленно я уже проклинал свою неосторожность. Шаги неспешно приближались, будто хозяин знал, что добыче некуда бежать.

— Не оборачивайся, Тавров — раздался тот же спокойный голос Лендерса. — Руки за голову.

Я повиновался, чувствуя, как ледяная волна проносится по спине. Он подошел сзади, и я ощутил, как его большая рука обыскивает меня, методично и профессионально. Он нащупал револьвер в кобуре под мышкой, извлек его и отшвырнул в угол. Затем его пальцы наткнулись на выпуклость во внутреннем кармане пиджака.

— А это что у нас? — он вытащил сложенную вырезку. Наступила пауза, во время которой я почти физически ощущал, как он читает строки, нацарапанные рукой умирающего человека. Потом раздался тихий, беззвучный смешок. — Нашел-таки, а ведь любопытство и кошку сгубило, господин Тавров.

— Эта записка, Лендерс, доказательство того, что вы шантажом довели доктора Прохорова до самоубийства, — бросил я, все еще не поворачивая головы.

— Доказательство? — он снова усмехнулся. — Этот клочок бумаги. Кто поверит частному сыщику, вломившемуся в чужой дом? Вы думаете, я не подготовился к подобному? Что у вас есть против меня кроме слов? А у меня против вас — факт незаконного проникновения и кое-что еще.

Я услышал, как он делает шаг назад.

— А теперь, господин сыщик, поворачивайся, только без глупостей.

Я медленно развернулся. Лендерс стоял в нескольких шагах. Его маленький рот кривился в подобии улыбки. Наган в его руке смотрел на меня черным, круглым глазом.

— Я предлагаю тебе сделку Тавров, — сказал он. — Ты оставляешь мне это письмо и забываешь о нашем с Пелагеей существовании. А я взамен позволяю тебе уйти отсюда живым.

— А как же Анна Петровна?

— Ее судьба тебя не должна волновать. Она лишь маленькая пешка в большой игре.

— Игре, в которой вы зарабатываете на чужой смерти?

— Каждый зарабатывает как умеет, — парировал он. — Прохоров был слаб. Он сделал свой выбор, предпочтя пулю жизни в бесчестье.

В этот момент где-то на улице резко зазвенел колокольчик проезжавшего извозчика. На долю секунды его взгляд дрогнул, отвлекаясь на звук. Этого мгновения мне хватило.

Я рванулся к камину, где на подставке стояла тяжелая кочерга. Лендерс выстрелил, но пуля лишь со звоном отрикошетила от кирпичной кладки. Я успел схватить кочергу и, не целясь, швырнул ее в него, как копье.

Он инстинктивно отпрянул, и этого было достаточно. Я рубанул его ребром ладони по запястью. Наган Лендерса с грохотом упал на пол. Мы замерли друг напротив друга, словно звери в западне.

Первым двинулся Лендерс. Его удар был мощным, но тяжеловесным. Я успел уклониться, почувствовав, как огромный кулак сминает воздух у виска. Ответный удар в корпус он принял, лишь хрипло выдохнув. Мы закружились по гостиной, опрокидывая мебель в молчаливой, яростной борьбе.

Противник был силен, я быстр и ловок. Но одного моего неловкого движения хватило, чтобы Лендерс облапил меня, сминая ребра в медвежьих объятьях. Воздух со свистом выходил из легких. Я что есть сил ударил его головой в лицо, почувствовав, как хрящ его носа с хрустом поддается. Он взревел от боли и ярости, на миг ослабив хватку. Я вырвался и отскочил назад, пытаясь отдышаться.

Мы стояли, тяжело дыша и оценивая друг друга. Из его носа текла кровь, окрашивая его маленький рот и массивный подбородок багрянцем.

— Кончились твои фокусы, сыщик? — прохрипел Лендерс. Выглядел он смертельно опасным.

Внезапно снаружи раздался настойчивый стук в калитку, и вслед за ним встревоженный женский голос.

— Яков! Открывай, Яков! Это я, Пелагея!

Лендерс на мгновение повернул голову к окну, и его рука с зажатой вырезкой дрогнула. Этого мгновения мне хватило. Я резко выбросил руку и вырвал записку из его пальцев. Прежде чем он успел среагировать, я уже развернулся и плечом выбил раму ближайшего окна. Стекло брызнуло осколками, и я вывалился наружу, в густые заросли малинника. Сзади раздался запоздалый выстрел и полный ярости крик.

Я, не оглядываясь и стискивая в кулаке драгоценную вырезку, побежал через сад, к дыре в заборе, а потом дальше, глухими, извилистыми переулками окраин, к широким проспектам центра. Пуля Сергея Прохорова нашла своего адресата. Мне оставалось только доставить ее по назначению к правозащитнику Викентию Ржиге. Охота подходила к концу, но решающая схватка была еще впереди.

Глава 6

Я уже не бежал, а брел, едва не падая с каждым шагом. Пуля Лендерса лишь слегка задела кожу, но кровь сочилась не прекращая, липко пропитывая рукав пальто. Каждый шаг мой наполнял голову оглушительной артиллерийской канонадой. Не свернуть в сторону и не упасть стало для меня самым важным делом. Я во что бы то ни стало должен был добраться до конторы Ржиги.

Между тем Энск жил своей привычной, вечерней жизнью. На улицах зажигались фонари. Из ресторанов доносились музыка, звон бокалов и взрывы смеха. По мостовой катили пролетки и редкие автомобили. Прохожие скользили по мне испуганными взглядами, но никто не попытался меня остановить. Вид окровавленного, задыхающегося человека в порванной одежде, вероятно, не входил в их представление о вечерней прогулке.

Я добрался до знакомого подъезда и, почти не помня себя, ввалился в приемную адвоката. Дверь в кабинет Ржиги распахнулась, и на пороге возник сам Викентий Игнатьевич.

— Павел Андреевич! — Его лицо вытянулось от ужаса. — Боже правый! Что с вами?

— Пустяки, Викентий Игнатьевич — выдохнул я, с трудом переводя дух. — Но вода, йод и чистые бинты, пожалуй, не повредят.

Я рухнул в ближайшее кресло, дожидаясь, пока побледневший, но собранный Ржига вернется из кабинета с графином и аптечкой. Отхлебнув из графина, я крепко зажмурился, выдохнул и, стиснув зубы, дождался, пока Ржига обработает рану. Йод жег плечо. Анисовая опалила желудок. Но туман в голове рассеялся, и мне стало легче.

— Я верно понимаю, Павел Андреевич, что вы навестили Лендерса? — спросил Ржига, крепко затягивая на моем плече чистый платок, на котором уже проступало алое пятнышко.

— Вы совершенно правы, Викентий Игнатьевич, навестил и не зря. У меня для вас кое-что есть. — Я подрагивающей рукой достал смятый, заляпанный кровью листок. — Прочтите.

Ржига развернул вырезку. Его глаза забегали по строчкам. На его лице, вопреки профессиональной привычке, сдержанность сменилась недоумением, затем пониманием и, наконец, торжеством. Он снова перечитал заметку, вчитываясь в каждое слово.

— Боже мой… — прошептал он. — Это и в самом деле был шантаж. Подложная заметка… Лендерс подтолкнул Прохорова к самоубийству. Эта вырезка без малого чистосердечное признание! Неопровержимое доказательство невиновности Анны Петровны!

— Да, — кивнул я, чувствуя, как усталость накатывает волной. — Но не забывайте, что Лендерс жив. И он знает, что эта заметка в наших руках. Он с этим так просто не смирится, будьте осторожны.

— С этим письмом и вашими показаниями я добьюсь не только освобождения Анны Петровны, но и возбуждения уголовного дела против Лендерса и его приятельницы. — Ржига порывисто встал, решительно сжав губы. — Я немедленно еду к губернскому прокурору и пусть только попробуют отказать!

Он подхватил портфель, другой рукой надевая шляпу, его глаза горели.

— А вы, Павел Андреевич, оставайтесь здесь. — Он обернулся, уже стоя в дверях. — Отдыхайте. Вы свое дело сделали и сделали блестяще. Теперь мой ход.

Дверь за Ржигой захлопнулась, и я остался один. В рухнувшей на комнату тишине раздавалось только мое сбивчивое дыхание. Охота, казалось, окончилась. Но почему-то это не принесло покоя и удовлетворения. Яков Лендерс не из тех, кто легко сдается. Такие, как он отступают, чтобы перегруппироваться. И у него все еще оставался козырь, его сообщница Пелагея Клюева.

Плечо пульсировало и навязчиво ныло. Я закрыл глаза, вызывая в памяти перекошенное злобой и залитое кровью лицо Лендерса. Нет, это еще не конец. Это лишь завершение одной главы. Чутье подсказывало мне, что следующая будет не менее жестокой. Но сейчас я должен был позволить себе передышку, чтобы собраться с силами перед новой схваткой.

Глава 7

Я сидел, откинувшись на спинку кресла. Напряжение схватки сменялось обволакивающей усталостью. Дверь с грохотом распахнулась, и в кабинет влетел встрепанный Ржига. Лицо его раскраснелось, а глаза сияли торжеством и гневом.

— Сделано! — выдохнул он, сбрасывая пальто на вешалку. — Прокурор, конечно, ворчал на ваше «самоуправство» и незаконное проникновение, но когда прочел письмо… Он немедленно распорядился послать людей для задержания Лендерса и Клюевой. Анну Петровну уже перевели в губернскую больницу, к ней приставили полицейского для охраны. Мы её поймали, Павел Андреевич!

Он подошел к столу и устало опустился в кресло.

— Лендерса нашли? — спросил я, поднимая голову.

— Дом у Губернаторского сада пуст. — Оживление Ржиги заметно угасло. — На загородный участок тоже наведались и там ни души. Лендерс словно сквозь землю провалился, но Клюеву задержали в гостинице. Она сейчас в участке, дает показания. Мне знакомец из сыскного рассказал, что поначалу запиралась, но, когда ей предъявили ту самую газету… Она поняла, что Лендерс её бросил и призналась, что ненавидела Прохорова не меньше Лендерса. Оказывается, она была не просто «брошенной женой». Она была медсестрой в той же казанской клинике, где практиковал Сергей Прохоров. И он, тогда ещё молодой врач, соблазнил её, пообещал жениться, а после выставил виноватой в краже лекарств, чтобы обелить себя перед начальством. Её уволили с позором, и она долго скиталась, пока её не нашёл Лендерс и не предложил объединить усилия. Теперь вы понимаете? Это был не просто шантаж. Это был союз двух людей, чьи жизни когда-то разрушил доктор Прохоров.

— Значит, Лендерс бросил свою сообщницу и теперь спасает свою шкуру. — Я медленно поднялся с кресла, стараясь не морщиться от пронзившей плечо боли.

— Похоже на то, но его непременно найдут. Розыск уже объявлен.

Я подошел к окну. Город жил своей обычной жизнью, не подозревая, какая драма разыгрывается в его стенах. Где-то здесь в хитросплетении улиц и переулков скрывался Яков Лендерс. Один, загнанный в угол, но от этого только более опасный. Человек, способный на такую изощренную подлость, не сдастся без последнего удара.

— Он не уйдет, Викентий Игнатьевич, — тихо сказал я. — Он считает, что я разрушил все его планы и захочет отомстить. Не полиции и не вам. Лендерс будет мстить мне.

— Вам нужно уехать из города, Павел Андреевич. — адвокат посмотрел на меня с внезапной тревогой. — Пока его не найдут.

— Бегство не выход, Викентий Игнатьевич. — Я покачал головой. — И, кроме того, это лишь даст ему преимущество.

Мой взгляд упал на смятый, заляпанный кровью листок с признанием доктора Прохорова, лежавший на столе адвоката. Дело доктора Прохорова было закрыто. Невиновная женщина спасена от несправедливого наказания. Но для меня охота не закончилась. Она лишь перешла в новую фазу. Теперь я был не охотником, а приманкой. Мне предстояло ждать, когда раненый зверь нанесет последний удар. Я был готов к этому ожиданию.

Глава 8

Прошло три дня. Рана моя понемногу затягивалась, напоминая о себе багровым рубцом и тянущей болью по утрам. Жизнь входила в привычную колею, но меня не покидало, казалось, давно забытое чувство напряженного ожидания. Будто все вокруг, настороженно затихло, словно накануне боя.

Яков Лендерс исчез. Его не нашли ни на вокзале, ни на пристани, ни в окрестных селах. Он растворился в предзимнем сибирском тумане, словно мстительный дух из древнего предания. Пелагея Клюева продолжала давать показания. Из отрывочных новостей, которые приносил из полицейской части Ржига, у меня сложилась картина давнего, изощренного шантажа. Лендерс разыскал ее в Казани полгода назад. Сумел убедить в их общем «праве» на состояние Сергея Прохорова. Клюева была лишь очередной пешкой в его партии, и теперь, оставленная королем, покорилась своей судьбе.

На четвертый день сияющий Ржига принес очередную новость. С Анны Петровны окончательно сняты все обвинения в убийстве мужа. Дело о самоубийстве доктора Прохорова закрыто, а вместо него возбуждено новое дело о вымогательстве и доведении до самоубийства против Лендерса и Клюевой. Казалось, правосудие восторжествовало.

Вечером того же дня ко мне на квартиру нагрянул сам губернский прокурор, действительный статский советник Свешников. Грузный мужчина с седыми баками и извечно недовольным выражением лица.

— Тавров, — начал он, снимая фуражку и усаживаясь на предложенный мной стул с видом благодетеля. — Дело Прохорова закрыто. Благодаря и твоей… как бы это сказать-то… лихой инициативе. Но этот тип, Лендерс, сумел скрыться. И я, признаться, не уверен, что мы его найдем. Ты с ним весьма близко познакомился. Как думаешь, может он просто исчезнуть?

Он испытующе уставился на меня своими серыми, в редких прожилках глазами.

— Нет, Михаил Георгиевич, — ответил я, медленно раскуривая папиросу. — Он так просто не исчезнет. Лендерс не из тех, кто откажется от мести.

— Мести? Кому он будет мстить? — хмыкнул прокурор. — Тебе, что ли? Что за глупости, Тавров. Зачем ему рисковать, если можно просто скрыться?

— Потому что я для Лендерса воплощение его провала. — ответил я. — Подумайте сами, Михаил Георгиевич, он считает себя умнее всех, а его планы разрушил какой-то отставной ротмистр. Лендерс самолюбив и такого не потерпит, он вернется… непременно вернется.

— Я распоряжусь выставить посты вокруг вашего дома. — в глазах Свешникова мелькнула тень беспокойства.

— Не утруждайте понапрасну людей, господин прокурор, — возразил я. — Лендерс хитер, в лобовую не полезет. Он затаится и ударит, когда решит, что мы этого не ждем.

Проводив прокурора до дверей, я еще долго стоял у окна, вглядываясь в сгущающиеся сумерки. Тусклый фонарь на противоположной стороне улицы отбрасывал на мостовую неровный круг желтоватого света, за которым клубились тени. Лендерс был где-то там, среди поздних прохожих и снующих по улицам извозчиков. Я ощущал его присутствие кожей, как чувствуешь приближение грозы. Я побарабанил пальцами по подоконнику, раздумывая, какой шаг предпримет Лендерс. Попытается поджечь квартиру? Подошлет душегубца? Или придумает что-то более изящное? Что-то более подходящее его изощренному уму?

Следующим утром я отправился в гостиницу «Европейская».

— Барин… я ж тогда того… не знал… — смущенно забормотал, увидев меня портье. Тот самый молодой человек с пробором.

— Ничего, — коротко отрезал я. — Скажи-ка лучше, любезный, после того как ту женщину забрали, в номере ее кто-нибудь был?

— Никак нет, вашродие, — портье безотчетно подтянулся, расправив плечи. — Полицейские все осмотрели, а после номер опечатали. С той поры никто туда и не входил.

Я кивнул и направился к выходу. Выйдя на улицу, я поднял повыше воротник пальто и поеживаясь от пронизывающего ветерка, зашагал по тротуару.

— Барин, купите газету… Только из типографии.

Вложив трешник в зябкую ладошку мальчишки-газетчика, я нашел скамейку и развернул газету, бегло просматривая страницы. В разделе частных объявлений, мой взгляд зацепился за рамку в нижнем углу, которая обрамляла несколько слов: «Г-ну Прохорову. Памятник. Угол Адмиралтейской».

Я аккуратно сложил газету и спрятал в карман. Свой первый порыв, немедленно отправиться на угол Адмиралтейской, я подавил. Если Лендерс хочет поиграть, так тому и быть, но правила игры буду устанавливать я.

Поразмыслив, я отправился в контору Ржиги.

Адвокат выслушал мой рассказ молча, но стоило мне замолчать, хладнокровие ему изменило.

— Это же прямая угроза, Павел Андреевич! — на его скулах взбугрились желваки. — Немедленно идите в полицию!

— И что же я там скажу? Что частный сыщик, незаконно пробрался в чужой дом, а после прочел объявление с угрозами в утренней газете? Меня поднимут на смех. — я покачал головой. — Нет, Викентий Игнатьевич. Это наше дело, и мы сами доведем его до конца.

День я провел дома, бродя по комнатам и размышляя, что делать дальше.

Вечером я написал и отослал Ржиге короткую записку, в которой сообщил, что на несколько дней уезжаю из Энска по неотложному делу. Дождавшись темноты, я сменил свое обычное пальто на поношенную поддевку, нахлобучил на голову старую кепку и, взяв с собой револьвер и небольшой запас патронов, покинул дом. Я не стал ловить извозчика и пешком отправился к заброшенному чугунолитейному заводу, где Лендерс с Клюевой назначали свои тайные рандеву.

Лендерс искал меня в центре, у моего дома или у конторы Ржиги. Я нашел пролом в стене одного из цехов и устроился среди брошенных станков, груд битого кирпича и паутины. Здесь было холодно, сыро и пахло запустением. Но здесь я не был жертвой Лендерса, которая покорно ждет его удара. Я был охотником, который терпеливо ждет возможности нанести удар.

Дождавшись в своем убежище рассвета, я вышел в город. Окольными тропами, через пустыри и огороды, я добрался до дешевой столовой на другом конце Энска. Плотно позавтракав, я растворился в переплетении окраинных улиц и переулков. Я стал тенью, человеком без адреса и расписания. Я знал, что рано или поздно терпение Лендерса лопнет. Его надменность не позволит ему долго переносить неопределенность. Он захочет узнать, где я и что замышляю, и тогда он совершит ошибку. Лендерс выйдет из тени, а на свету его буду ждать я.

Охота перешла в новую, самую изнурительную фазу — фазу выжидания. Два упрямца замерли в немой дуэли среди унылого осеннего пейзажа губернского города. Лендерс с его деньгами, связями и жаждой мести. И я с моим револьвером, терпением и уверенностью в том, что правда на моей стороне. Я был готов ждать столько, сколько потребуется.

Глава 9

Так прошло два дня. Сорок восемь одинаковых, безликих часов, напряженного ожидания. Из развалин литейного цеха я перебрался на чердак старого амбара на окраине, оттуда в заброшенную сторожку у лесопильного завода. Я жил, питаясь черствым хлебом и консервами, и старался не оставлять следов своего присутствия. Мой мир сузился до обшарпанных стен очередного моего прибежища, скудных запасов и постоянного, неослабевающего контроля. Каждый шорох снаружи, каждый скрип шагов по подмерзшей земле заставлял меня настораживаться, рука сама тянулась к рукояти нагана.

Я не читал газет, но благодаря мальчишкам-газетчикам и завсегдатаям трактиров знал все городские новости. Энск жил своей обычной, хлопотливой жизнью, уже почти забыв о деле доктора Прохорова. Ржига, как я и просил, не пытался меня найти. Лендерс тоже не подавал признаков жизни. Никаких новых объявлений в газетах, ни слухов, ни намеков. Это затишье изматывало сильнее любой схватки. Часами я гадал, не просчитался ли я, оценивая Лендерса, не исчез ли он навсегда, оставив меня в дураках.

К вечеру третьего дня моего затворничества я решился на небольшую вылазку. Я решил, что должен проверить дом у леса. Риск был велик, но сидеть без дела становилось невыносимо.

Я шел окольными путями, петляя и постоянно оглядываясь. Дом Лендерса предстал передо мной в сумраке осеннего вечера еще более глухим и угрюмым, чем в первый мой визит. Высокий забор, маленькая калитка, темные окна. Нигде никаких признаков жизни. Я, стараясь не шуметь, обошел дом вокруг. Меня захлестнуло горькое чувство разочарования. Неужели я ошибся и Лендерс исчез окончательно.

Я уже собирался уходить, как вдруг мой взгляд упал на землю у калитки. Пожухшая трава в этом месте была примята так, как будто кто-то топтался на одном месте. Среди этой примятой травы лежал окурок папиросы. Я наклонился и поднял его. Папироса была дорогой, не из тех, что курят местные мужики. Окурок был совсем свежим, выброшенным не больше часа назад.

Сомнения и разочарование сменились радостным возбуждением. Я был прав, Лендерс все еще в Энске. И этот дом на глухой окраине все еще важен для него. Возможно, он использует его как тайник, или как место для встреч с сообщниками. Мое решение исчезнуть и затаиться оказалось верным.

Я не стал задерживаться. Окурок был подтверждением того, что игра продолжается. Я так же бесшумно, как и пришел, отступил в сумерки и вернулся в свое укрытие. Теперь у меня была уверенность. Охота шла как надлежит. Я вынудил Лендерса выдать свое присутствие.

Ночь прошла тревожно. Я почти не спал, прислушиваясь к завыванию ветра в щелях, скрипу старых балок, крикам ночных птиц. Каждый звук мог быть предвестником его приближения. Но на сей раз это было не параноидальное ожидание, а собранная, холодная готовность к схватке. Я, словно часовой в секрете, знал, что противник поблизости и в любой момент может пойти на штурм.

Под утро я наконец забылся тяжелым, тревожным сном. Мне снился доктор Прохоров. Он стоял в своем кабинете, бледный, с газетой в руках, и смотрел на меня с печальной улыбкой. За спиной доктора угрожающе маячила бесформенная тень Лендерса.

Я проснулся от резкого, пронзительного звука. Где-то совсем рядом громко каркнул ворон. Сердце бешено колотилось. Я вскочил, схватил револьвер и прижался к стене у окна, осторожно выглядывая на улицу.

Рассвет только занимался, небо на востоке было свинцово-серым. В мутном свете раннего осеннего утра я разглядел массивную фигуру Лендерса. Он одиноко возвышался посреди заросшего бурьяном двора, спиной ко мне, и смотрел на покосившийся корпус главного цеха. Казалось, он пришел сюда не за мной, а по каким-то своим, одному ему ведомым делам.

Я мог спокойно, словно в тире, прицелиться и одним выстрелом покончить с этой историей. Но моя рука не дрогнула. Только убивать человека выстрелом из-за угла, даже такого, как Яков Лендерс, было не в моих правилах.

Вдруг он медленно повернулся. Его тяжелый, пронзительный взгляд скользнул по сторожке, где я прятался. Казалось, он чувствовал мое присутствие. Лендерс смотрел в мою сторону несколько секунд, его маленький рот был крепко сжат. Затем он медленно, повернулся и тем же неторопливым шагом направился к выходу с территории завода.

Он знал, что я здесь. Его приход не был поиском. Он был сообщением, признанием того, что он принимает мои правила игры.

Я не стал преследовать его. Я наблюдал, как его фигура растворяется в утреннем сумраке. Теперь все было окончательно ясно. Мы оба не покидали Энска. Мы оба знали, что наша последняя, решающая встреча неизбежна. Но время и место этой встречи еще не были определены. Охота вступила в свою завершающую, самую опасную стадию — стадию взаимного выжидания. Теперь крепкие нервы и выдержка решали куда больше, чем скорость и меткость. И я был готов ждать.

Глава 10

Прошла еще неделя. Семь бесконечно долгих дней и ночей затишья, за которые Энск окончательно погрузился в предзимнюю спячку. Робкий снежок покрыл грязные улицы кисейным покрывалом, словно пытался стереть память о недавних драмах. Но под этим видимым покоем тлели угли незавершенного противостояния.

Я продолжал жить в тени, сменив еще пару убежищ, и окончательно превратившись в призрака, которого никто не видел. Через вездесущих мальчишек-газетчиков я узнал, что полиция прикладывает все больше усилий для розыска Лендерса, но это знание не принесло успокоения. Официальный розыск и наше с ним противоборство существовали независимо друг от друга.

Я понимал, что такая игра не может длиться долго. Рано или поздно один из нас дрогнет. Мои сбережения таяли, физические силы истощались от постоянного напряжения и скудного питания. Лендерс, судя по всему, обладал большими ресурсами, но его уязвленное самолюбие и азартность были его ахиллесовой пятой.

Я не мог больше ждать, когда Лендерс соизволит сделать свой ход. Я должен был во что бы то ни стало принудить его к этому. На исходе восьмого дня я решился на отчаянный шаг.

Под покровом ночи я пробрался к дому Ржиги. Окна его кабинета слепо темнели, но в жилых комнатах горел свет. Я бросил в окно его спальни мелкий камушек. Пару минут на крыльце появилась смутная фигура адвоката в ночном халате.

— Павел Андреевич, вы ли это? — он схватил меня за рукав и почти втащил в дом. — Живой. Господи, Боже мой, я уже, грешным делом, навыдумывал, черт знает что!

— Живой я, Викентий Игнатьевич, живой. Здравствуйте. — устало ответил я, с наслаждением ощущая как по телу разливается тепло от жарко натопленной печки.

Когда мы прошли в кабинет я коротко рассказал Ржиге о событиях последних дней.

— Что же вы предлагаете? — спросил адвокат, серьезно глядя на меня.

— Я предлагаю сыграть на самолюбии Лендерса. На его уверенности в том, что он хитрее и умнее всех. Нужно сделать вид, что я сломлен и бегу.

Я изложил свой план. Завтра утром Ржига должен был прийти в полицейскую часть и при всех, включая болтливых писарей, сокрушенно заявить, что я, мол, не выдержал давления, получил какие-то новые угрозы и срочно покидаю город вечерним поездом. Он должен был просить обеспечить мне охрану на вокзале.

— Это безумие! — взволнованно воскликнул Ржига. — Вы хотите, чтобы он явился на вокзал и устроил там стрельбу?

— Нет, Викентий Игнатьевич, — покачал я головой. — Лендерс не настолько глуп. Он не поверит, что я струсил. Но он поверит в то, что я пытаюсь его обмануть, имитируя бегство. Он решит, что на вокзале его ждет ловушка. И сосредоточит на вокзале все свое внимание. А в это время…

— А в это время? — с надеждой переспросил Ржига.

— А в это время я буду ждать его в единственном месте, которое он сейчас считает по-настоящему безопасным. В его загородном доме. Он почувствует себя в безопасности, когда узнает, что все козыри, как ему кажется, у него на руках: он раскрыл мой план, а я уезжаю. И именно тогда он вернется туда, чтобы, возможно, забрать оставленные вещи, деньги… или просто почувствовать себя победителем. Вот тогда-то я его и встречу.

Ржига долго молчал, обдумывая мой план.

— Вы очень рискуете, Павел Андреевич, — проговорил Ржига после долгого раздумья. — Вы опираетесь лишь на вашу интуицию и на ваше же понимание психологии Лендерса. Если вы ошибетесь…

— В этой игре у нас нет других козырей, Викентий Игнатьевич. Только интуиция и терпение. И если моя интуиция меня не подведет, завтра все кончится.

Я не стал задерживаться. Теперь все зависело от того, насколько точно я предугадал ход мыслей Лендерса и клюнет ли он на приманку.

Весь следующий день я провел в своем укрытии, собираясь с силами и мысленно проигрывая все возможные сценарии. Я проверил и тщательно почистил револьвер, пересчитал патроны. Я был спокоен и собран. Такое спокойствие часто наступало перед боем, когда все уже решено и остается только действовать.

За пару часов до отхода поезда, я покинул свое убежище и все теми же задворками и пустырями, направился к дому Лендерса у леса. Я устроился в малиннике. С моего места был виден и фасад дома, и калитка.

Минуты ожидания тянулись невыносимо медленно. Я знал, что в городе кипит бурная работа. Полиция готовится к моему «отъезду», Ржига играл свою роль озабоченного друга. А здесь, на окраине, было тихо и пустынно. Сумерки сгущались, расцвечивая снег синевато-сиреневыми красками. С заходом солнца заметно похолодало.

И вот, когда я уже начал сомневаться в успехе своего плана, появился Лендерс. Не спеша, уверенной, хозяйской походкой, он подошел к калитке, достал ключ, отпер ее, и не оглядываясь, вошел внутрь.

Сердце моё заколотилось чаще. Лендерс клюнул. Он чувствовал себя в безопасности. Я дал ему несколько минут, чтобы он совсем расслабился, возможно, начал собирать вещи. Затем, стараясь не шуметь я выбрался из зарослей и подкрался к калитке. Она была открыта. Я медленно толкнул ее и вошел в сад.

В одном из окон горел свет. Призрачный желтый квадрат падал на снег. В окне мелькнула тень. Лендерс был здесь.

Я бесшумно подошел к двери и прислушался. Внутри было тихо. Я аккуратно взялся за ручку. Дверь была не заперта, сделав глубокий вдох и сжав в руке револьвер, я резко распахнул ее и переступил порог.

Он стоял посреди гостиной, спиной ко мне, у открытого ящика комода. Услышав скрип двери, он медленно, словно нехотя обернулся. На его массивном, грубом лице не было ни удивления, ни страха, только презрительно холодное любопытство.

— Тавров, — произнес он бесцветным голосом. — Я знал, что ты рано или поздно придешь.

Глава 11

Он привалился спиной к комоду, его массивная фигура казалась еще больше в неверном свете керосиновой лампы. Маленький рот кривился в подобии улыбки, но холодные, оценивающие глаза смотрели на меня с презрительным любопытством.

— Тавров, — повторил он, словно смакуя слова. — Я знал, что ты придешь. Всегда находится тот, кому непременно нужно поставить точку. Даже если эта точка — пуля в его собственном лбу.

Я не опускал револьвер. Мы стояли в нескольких шагах друг от друга.

— Точка уже поставлена, Лендерс, доктором Прохоровым.— сказал я спокойно. —Я здесь лишь затем, чтобы засвидетельствовать протокол.

— Протокол? — он презрительно фыркнул. — Не превращай это в судилище, Тавров. Суд уже был. Я был судьей, Прохоров подсудимым, он же и исполнил приговор.

— Его приговором была его жизнь. Вашим с Клюевой приговором стал полумиллион рублей.

— Не будь лицемером, Тавров, — Лендерс медленно покачал головой. — Все в этом мире продается и покупается. Когда-то давно человек, которого ты называешь Сергеем Прохоровым, купил себе спокойную жизнь и безупречную репутацию, расплатившись своим прошлым. Я лишь предъявил ему окончательный счет, а он оказался банкротом.

— Вы со своей сообщницей, Лендерс, довели человека до самоубийства.

— Я дал ему выбор! — его голос впервые сорвался на крик. — Деньги или позор, и он сделал свой выбор. Он отстроил себе здесь уютный мирок, притворился порядочным человеком и возомнил, что прошлое забыто. Но прошлое никогда не забывается, Тавров. Оно всегда настигает, а я всего лишь орудие в его руках.

Он выдержал паузу, и его маленький рот искривился в горькой усмешке. — Ты, наверняка, хочешь знать, за что я его возненавидел? Все просто, этот человек украл у меня не деньги. Плевать мне на деньги. Он украл у меня имя. Моё доброе имя, Тавров. Когда-то я был молодым, подающим надежды хирургом. Мы вместе начинали в Казани, но талантлив был я, а не он. Он был посредственностью. Когда представился случай, он присвоил себе мои идеи и мою работу, а меня выставил пьяницей и коновалом. Моя карьера рухнула в одночасье, а на ее обломках он построил свою. Он взял себе новое имя и сбежал сюда, в Энск, где его никто не знал. Я хотел, чтобы он пережил то же, что и я.

Я молчал, пытаясь осознать услышанное. Слова Лендерса стали последними, завершающими картину штрихами. Картину не банального шантажа, а многолетней, всепоглощающей мести, которая подчинила себе всю жизнь человека.

Лендерс мягко шагнул вперед. Я не шелохнулся, по-прежнему целясь ему в грудь.

— А ты? — он снова усмехнулся. — Ты что же, Тавров, рыцарь без страха и упрека? Храбрый защитник невинных? Не смеши, господин сыщик. Ты делаешь то же, что и я. Ты тоже продаешь свои услуги. Ты тоже идешь по чужим судьбам, словно по полю боя. Разница лишь в цене и в вывеске.

— Разница в том, что я не краду чужие жизни, — парировал я. — А вы вор, Лендерс, вор и убийца.

— Все это пустые слова. — презрительно бросил он. —Посмотри на себя, Тавров. Загнанный, измотанный, стоишь здесь с револьвером в дрожащей руке. Ради чего, Тавров? Ради никому не нужных принципов? Ради женщины, которую ты даже толком не знаешь? Ты проиграл, сыщик. Проиграл, уже тогда, когда позволил этой истории поглотить себя. Я могу уйти отсюда прямо сейчас, и ты не выстрелишь, потому что в глубине души ты знаешь, что я прав.

В его словах была чудовищная, извращенная логика, которая, словно ржавчина, исподволь разъедала душу. Он не просто оправдывал себя, он ставил под сомнение саму суть моих убеждений.

— Вы не уйдете, Лендерс, — сказал я, и мой голос прозвучал в наступившей тишине неожиданно твердо. — Потому что я не доктор Прохоров и я не позволю вам уйти. Потому что, в отличие от вас, я верю, что за поступки нам будет воздано и сегодня воздаяние вас настигнет.

— Ну что ж, — прошипел он, маска безразличия, наконец, сползла, с его лица обнажив холодную ярость. — Посмотрим.

Его рука молнией рванулась за пазуху, и я выстрелил. Грохот выстрела набатом раскатился по маленькой комнате. Лендерс не упал. Пуля лишь пробила рукав его пальто. Он выхватил короткий, широкий нож и с рыком бросился на меня.

Я отпрыгнул, но он был невероятно быстр для своего роста. Лезвие блеснуло у меня перед лицом, я почувствовал, как холодная сталь коснулась щеки. Я ударил его револьвером по руке, но он, не обращая внимания на боль, вцепился в меня свободной рукой, пытаясь повалить.

Мы с грохотом повалились на пол, опрокинув тумбочку. Лампа упала и погасла, погрузив комнату в почти полную тьму, слабо прорезаемую отблесками лунного света за окном. Мы катались по полу, слившись в смертельной схватке. Он пытался всадить мне нож в горло, я изо всех сил удерживал его руку. Его хриплое и горячее дыхание, обдавало мое лицо. Он был сильнее. Даже сквозь толстую ткань пальто я чувствовал, как бугрятся его мышцы. Лезвие ножа неотвратимо приближалось к моей шее.

В отчаянии я изловчился и ударил его головой в переносицу. Что-то звонко хрупнуло и Лендерс взревел от боли, на мгновение ослабив хватку. Я вывернулся, навалился на него всем весом и, наконец, выбил нож из его руки. Нож со звоном отлетел в угол.

Он лежал подо мной, тяжело дыша, кровь из разбитого носа текла по его лицу, сливаясь с темнотой ковра на полу.

— Все кончено, Лендерс. — отдуваясь, прохрипел я.

Снаружи послышались голоса и топот бегущих к дому людей. Кто-то, должно быть, услышал выстрел. Я не ослаблял хватки, глядя в глаза побежденному, но не сломленному врагу. Охота завершилась, зверь был пойман, но это не принесло удовлетворения. Была лишь тяжелая, давящая усталость и горькое осознание цены, которую приходится платить за торжество правды и справедливости.

Лендерс ничего не ответил. Он просто смотрел на меня в темноте, и в его взгляде не было ни страха, ни покорности. Лишь бесконечная, леденящая ненависть.

Глава 12

Прошло две недели. События прошедших дней понемногу забывались, обрастая невероятными подробностями в пересказах обывателей.

Яков Лендерс находился в тюремном замке. Его процесс обещал быть скорым, а приговор без сомнения, суровым. Улик против него и признаний Пелагеи Клюевой было более чем достаточно. На допросах он держался со всегдашним своим ледяным презрением, отказывался от адвоката и отвечал на вопросы односложно. Казалось, он и за решеткой продолжал считать себя хозяином положения и смотрел на следователей словно на назойливых букашек.

Пелагея Клюева, сломленная и раскаявшаяся, получила надежду на смягчение приговора и все же ее судьба была предрешена на долгие годы. Жалости к ней я не испытывал даже понимая, что она была лишь пешкой в чужой безжалостной игре.

Анна Петровна выздоравливала, но я знал, что отныне тень трагедии будет преследовать ее неотступно. По словам Ржиги, она продала дом на Адмиралтейской и собиралась уехать к родственникам в Петроград, чтобы начать жизнь с чистого листа. Чистого листа, сквозь который всегда будет проступать клякса чужого предательства и собственного горя.

За день до её отъезда я навестил Анну Петровну в больнице. Она сидела в кресле у окна, закутанная в плед, и смотрела на падающий снег. Рядом, держа её за руку, стоял Ржига.

— Павел Андреевич, — её голос был тих и спокоен. — Викентий Игнатьевич рассказал мне, чем вы рисковали. Я не знаю, как вас благодарить.

— Не нужно благодарностей, сударыня, — ответил я, чувствуя неловкость. — Я лишь делал то, что считал должным.

— Нет, Павел Андреевич, вы сделали намного больше. — Она покачала головой. —Вы вернули мне правду. А это единственное, на чём можно строить жизнь, даже если она теперь будет совсем другой.

Я молча поклонился и вышел, оставив их вдвоём. В коридоре пахло карболкой и тушёной капустой.

Вечером в дверь моей квартиры позвонили.

— Разрешите войти, Павел Андреевич? — На пороге стоял Ржига, стряхивая с плеч снежную пыль. — Не помешаю?

— Проходите, Викентий Игнатьевич. — я посторонился, пропуская его. — Самовар еще не остыл.

Он разделался с пальто, прошел в столовую.

— Заходил в правление, — сказал он после недолгого молчания. — Лендерс подает апелляцию. Ни на что не надеется, просто… тянет время. Считает, видимо, что сама процедура для него унизительна.

Я кивнул. Это было на него похоже.

— А вы как, Павел Андреевич? Не принялись за новое дело?

— Решил дать себе небольшую передышку, — ответил я, глядя на стакан с остывающим чаем.

— Понимаю, — вздохнул Ржига. — Дело выдалось… не из легких. Не всякая душа выдержит такое. Вы поступили как человек чести, спасли невиновную и восстановили справедливость.

— Справедливость? — я невесело усмехнулся. — Доктор Прохоров мертв. Его жена сломлена. Два человека либо сгниют в тюрьме, либо отправятся на виселицу. Где же здесь справедливость, Викентий Игнатьевич? Это не торжество правосудия. Это просто… уборка.

— Вы слишком суровы к себе, Павел Андреевич. — Ржига смотрел на меня с грустным удивлением. — Без вас Анна Петровна пошла бы на плаху, а Лендерс и Клюева купались бы в ее деньгах. Вы остановили зло. В нашем несовершенном мире это и есть высшая форма справедливости.

Возможно, он был прав. Юридически, прав безусловно. Но в душе оставался тяжелый осадок. Я вновь и вновь возвращался к последнему взгляду Лендерса. Взгляду человека, абсолютно уверенного в бессмысленности любых усилий, кроме тех, что принесут личную выгоду. И в самые темные минуты мне казалось, что в его убежденности есть своя, чудовищная логика.

Мы допили чай. Ржига поднялся, собираясь уходить.

— Спасибо вам, Павел Андреевич, спасибо за все. Если что-то понадобится… Доброй ночи, Павел Андреевич.

— Доброй ночи, Викентий Игнатьевич.

Он ушел, и я остался один. Тишину осеннего вечера нарушало лишь потрескивание поленьев в печи и тихий шелест снега за окном. После ухода Ржиги я дотемна засиделся с томиком Густава Эмара в руках.

Собираясь спать, я подошел к окну. Энск безмятежно спал под уже плотным белым покрывалом. Где-то там, в своих домах, спали обыватели, купцы, чиновники, разночинцы. Они не знали и, возможно, никогда не узнают, какая цена заплачена за их покой. И, наверное, это к лучшему.