Танины рассказы

Глава 1. Почему птицы матерятся

Ване исполнилось восемнадцать. А я так и остался — на год и три месяца младше. И, конечно, я видел в этом горькую несправедливость. Мне не продавали вино. Не пускали на интересные фильмы. Не принимали на работу.

В институт меня тоже не взяли. Но проблема там оказалась совсем не в моём количестве увиденных зим. Я помню, Члены Приёмной комиссии сказали:

— Абитуриенты! Внимание! — было шумно, даже я спрятался в наушниках, но что-то ещё разбирал. Ловил чьи-то буквы. — Послушайте! — деканы психологических наук собирались перед нами пылью-из-старых-книг и пеплом-тлеющим-из-курилок. Большего в них никогда не было.

А их помощники — грустные девочки-с-каре, таскающие за собой книжки про Гарри Поттера, все тома сразу, и мальчики, так и не сумевшие побороть в себе нежность и желание быть похожим на Джейми ХХ— летали вокруг нас, новеньких, и повторяли всё то, что говорили их наставники. Ладно, преподаватели.

— Слушайте! Слышите! А? Как птички поют! А зачем они поют? — спросил кто-то из них. — Что вы чувствуете, когда не знаете ответа на такие глупые вопросы?

Кто-то выкрикнул:

— Страсть!

Его съели. Помощники тут же накинулись на энтузиаста и растерзали его. И выкинули остатки его одежды куда-то на задние ряды.

— Вы отвлеклись от темы, Вячеслав Александрович, — сказал кто-то, ещё не собравшись до конца из пепла.

— Ах, да! Точно! — И он выбежал из аудитории. Не знаю, куда.

— Итак. — Этот человек наконец-то собрался. Седой мужчина и с красными глазами, цвета догорающей сигареты в ночи. Из его глаз шёл дым. — Меня зовут Сергей Дмитриевич. И я скажу так. Нам не нужны буду ваши серьёзные знания. Ваши знания по истории, по химии. Пусть другие занимаются точными науками. Точно?

Помощники рассмеялись. Один мальчик даже выпал в окно. Но никому не было жаль. Человек продолжил:

— Нам не понадобится ваша физика, ваша математика. Ничего технического. Только самое ненадежное! Русский язык. Обществознание. И, наверное, биология. Можете ещё сказать, сколько вы подтягиваетесь. Тоже примем это к сведению, но смотреть не будет. Скучно это.

Все закивали. У кого-то даже голова отвалилась. Помощники захлопали.

— Так что ждём Вас! В нашу семью! Как бы вас не звали! Но список недопустимых имён мы тоже повесим. Смотрите на первом этаже. И сразу проваливайте те, кто в этом списке. Будем же честны мы в этом безжалостном мире!

Так я не стал готовиться к экзаменам. Мне кажется, именно это имел в виду Сергей Дмитриевич. Но, наверное, звали его не так. Именно не так. Но это не важно. Я не готовился к экзаменам. Тогда мне нравилось слушать песни группы «Pompeya». Это занятие требовало от меня полного внимания. А ещё — здоровые уши, чистое сознание и кучу свободного времени. Я гулял по Черноморскому бульвару туда-сюда и думал, что взрослею. И взрослел. Я это понял, потому что мне стали говорить:

— Мама! Дядя уже давно катается на моих любимых качелях!.. Пусть он уйдёт?

Ну нет, я не про этот момент. А про этот:

— Эй, — говорили мне мамы, — Ты же уже взрослый! Перестань кататься на качелях.

Я не понимал как это связано и стал приходить каждый день кататься на тех самых любимых качелях. И каждый день приходили новые дети. И родители с ними. Они говорили мне в один голос, кто-то даже плакал:

— Ты взрослый!

Это серьёзное заявление, —думал я. Но каждый день я повторял:

— Может и так. Но это Ване исполнилось восемнадцать. А не мне. И это ему продают вино и берут на работу. А не меня. — Потом спрыгивал с качелей и уходил. Слушая Помпею.

В школе нам раздали список выбора экзаменов для сдачи. Галочку напротив профильной математики я поставил скорее из-за неосознанного во мне чувства уважения к этой малоизвестной науке. Этот экзамен был новым в списке. Раньше его никто не видел. А многие и не слышали вовсе. Никто так и не смог разобраться, что с ним делать. Но отнеслись очень серьезно. Все решили — делать будем, но разберемся по ситуации.

А я оставался добрым. Лишь это качество я мог определить ведущим. Таким меня учили быть ещё в детстве. Я оставался добрым. Потому что ещё не страдал из-за этого. Потому что учился в школе. А у неё был большой забор, за которым о моей доброте никто не знал. Только Профильная Математика.

Не стыдно быть добрым. Если тебе ещё не исполнилось восемнадцать.

В детстве мне много чего говорили. Говорили о космосе, о художниках и музыкантах. Подружка Юля мне постоянно рассказывала что-то новое о лошадях. Папа учил, что кого-то очень плохого нужно сразу же бить в нос. А потом всё прекратилось. Все замолчали. И в этой тишине я заблудился. Потерялся. Никто мне так и не сказал важного. Чего-то очень полезного и действительного. Даже папа. Потому что ударить Профильную Математику в нос я так и смог. А остальные могли и подождать.

Я не готовился к экзаменам. Но я знал, что перед экзаменами надо хорошо выспаться. Так говорил мой учитель Игорь Александрович. Я ложился спать за три дня до экзамена. Надевал свою белую рубашку и чёрные туфли. Штаны у меня остались ещё от школьного костюма. И напевая Out Of Touch, я писал все экзамены. Рисовал цветочки и машины. На обществознании я нарисовал драму. Дело происходило в стриптиз-клубе. Растерянный охранник не мог понять, может ли с этической точки зрения ударить девушку переодетую в парня. Она разнесла половину заведения и укусила одну из танцовщиц! На русском нарисовал дуб. Большой. И рядом старичок-с-бородой. Лежит. А на биологии я нарисовал китов. Их очень любила моя учительница Мария Александровна. Когда она видела китов, всегда плакала. И маленькие киты плавали в её слезах. Кому-то понравились мои рисунки. Я сдал эти экзамены на отлично. Профильную математику я провалил. Им не понравилась картина цифры 7. Надо было рисовать 69. Она напоминает мне о равновесии и рыбках.

В институте меня встретили фразой:

— Когда же это закончится?

Я посмотрел на часы. Даже до полудня было ещё далеко. Я достал цветочек из своих волос и подарил грустной девочке-помощнице.

— Спасибо. Так лучше. Что вы нам принесли?

Я достал мешочек с баллами-за-экзамены.

— Отлично, — сказала она, — и выкинула почти все баллы в урну рядом. — Это нам не нужно. И это. И кто вообще

сдаёт биологию? Её можно просто рассказывать. Всё, как ты видишь. Трава — красная. Небо — зеленое. Разве не так?

— Не так, — ответил я.

— Но мне это жить, как видите, не мешает, — сказала она. — Так. Где ваши баллы по Профильной Математике? Их должно быть всего сорок.

Я заглянул в свой карман, где лежали мои баллы по математике. Насчитал всего тридцать три. Они смотрели на меня. Попросили купить спаржу. Я потряс карман. Вылетело ещё два. Ещё один я нашёл на лестнице. Его клевала ворона. С птицами разговаривать мне раньше не приходилось. И тогда не пришлось. Я нахмурил брови. Напал на ворону. Ударил её в клюв, поцарапал локти.

— Тридцать шесть баллов, — потрясла в руке их девочка. В её каре любовался мой цветочек.

— Тогда это закончится прямо сейчас, — сказал я.

И ушёл.

С горести хотел пойти в армию. Кто-то ещё постоянно говорил, что я им должен. А долги я, если и беру, то стараюсь отдать сразу, по мере желания. Там мне сказали:

— Но это ведь Ване исполнилось восемнадцать. Тебе до него ещё год и один месяц! Тебе даже вино ещё продавать нельзя. И на работу брать. Лучше, — сказали мне, — приведи к нам Ваню. А мы его в хорошее место отправим. Научим водить.

Ваня водить никогда не хотел. Хотел, чтобы его возили. Да и если бы Ваню забрали в армию, мне бы никто не купил вина.

Я выходил из военкомата, а птицы материли меня. А одна ласточка даже атаковала меня в самое сердце. Запела «Сплина»!

Я рассказал об этом друзьям. Ване и Пете. Ваня ни во что не поверил. Он решил, что я выдумываю, потому что я младше. А Петя поверил. Мы были с ним ровесниками. И слушали вместе Эминема. Петя, чтобы не платить за проезд в трамваях, притворялся поручнем. Нам было весело и без вина. Это Ване можно было его покупать в магазинах и ларьках. Но ему совсем это не было нужно. Он родом из Грузии и с десяти лет каждый день пил вино. Если эти факты можно было связать.

Мы с Петей перестали общаться с Ваней. Он оказался самым реальным из нас. Он слушал битардов и смотрел аниме. Мы с Петей его пытались понять.

И однажды, Петя всё-таки понял Ваню.

А я так и не смог.

Глава 2. Смог любит новичков

Это случилось утром. Меня накрыло волной из неудач. Ещё прошлым вечером я что-то предчувствовал. Но тогда мне сказали:

— Тебе показалось.

— Кто это? — спросил я.

— Тебе показалось, что ты что-то слышал и видел, — сказал кто-то.

— Ладно.

Меня накрыло волной из неудач. И на вкус это — как есть растаявшее клубничное мороженое. Гадкое. Обидное. Моё нелюбимое. Даже ночью было страшно спать.

Вот я и смотрел в окно. И видел разное. Даже что-то поинтереснее снов. Сны всегда меня уносили подальше. Куда-то в соседние районы, где я никогда не был. В Ясенево, например. Или Кунцево. Ничего красивого я рассмотреть там не мог.

Я видел себя. Намного старше. И мечтал о Питере.

За лето я ни разу не искупался. А до этого я часто плавал в пруду Кузьминского парка. Читал на берегу. Кормил местных набережных львов лимонами. Слушал «The Cure». Зацените у них песню "M".

— Ничего, — сказал я львам как-то раз. — Хуже тут и быть не может.

Один из львов решил грубо высказаться по поводу несправедливости пронзающего нас бытия. Об отсутствии на его завтраке беляшей. Но он не успел — мне позвонили. Я даже пальцем показал: «секундочку». Он зарычал. Но оказался бетонным. И его никто не услышал.

— Пригласили на работу, — сказал я. — В знаменитый ресторан Какого-то Папы. На кухню. Готовить пиццу.

— Твоего папы? — спросил другой лев. — ты давно ищешь работу. Почему он не мог предложить тебе работать у него раньше?

— Нет. Мой папа — великий художник.

— И что? У него нет кухни?

— Несправедливо… — наконец-то высказался единственным словом первый лев.

— Если я буду делать пиццу у своего папы на кухне, то я просто приготовлю обед. Работа — это когда ты делаешь что-то не дома. И тебе платят деньги, чтобы ты смог вернуться обратно.

— Я слышал, именно это и заставляет взрослеть, — сказал другой лев. И отвернулся к пруду. — Поэтому я так и лежу здесь. Ем лимоны. И думаю — куда бы устроиться? Но я не устроюсь. Я думаю о работе, лишь бы меня не просили подумать о чём-то ещё.

Сам я стеклянный. Кудри на голове вьются вперемешку с цветами. Разными. Синими, фиолетовыми, оранжевыми…

Меня позвали на работу и я повзрослел. Кто-то даже вышел из деревьев и сказал мне:

— Эй. У тебя глаза треснули. Наверное, ты повзрослел. Смотри, — сказал он и ткнул в меня, — какая борода выросла!

— А?

— А, — сказал кто-то — это ж моя борода. Отражение. Как отросла.

И ушёл. В лес.

Я устал. А усталость — первый симптом взрослого человека.

Ехать в кафе Какого-то Папы пришлось долго. Очень. Но тем же утром я вспомнил про волшебные флейты «The Smiths». Их никто не замечает. Но именно с ними я научился летать. Так я оказался на крыше кафе Какого-то Папы. То есть он назывался Дом Папы №5. Где меня обещали ждать.

Я спустился с крыши. Слез по тени. И открыл дверь.

— ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! — закричали на меня. Передо мной стояла синеволосая-девочка с наклеенными добрыми глазами и счастливой улыбкой. Это были распечатанные губы и зрачки у неё на лице. Их держали маленькие паучки.

— ОЧЕНЬ РАД! — крикнул я.

Мы постояли. Помолчали. Подумали о своём. О лампочках дневного света. И о том, почему львы всё-таки любят лимоны больше беляшей. Или это мне показалось.

— Я на собеседование — сказал я.

— А! — закричала она — Аа… — и пауки слезли с её лица. Распечатанные кусочки губ и глаз полетели на пол.

Она оказалась ничего. То есть у неё не было лица. Да и красная рубашка с вышитым на груди именем Папы висела в воздухе. Но бородавку на подбородке никто спрятать не смог. Или не захотел.

Свет в Доме выключили. Женщина позеленела. То есть стала заметной. Её волосы разбежались по сторонам. Заняли своё место в салфетницах. Бородавка стала официантом. И официант спрыгнул с её лица. И стал просить чаевые.

— Извините — сказал напечатанный рот — я не подготовилась. Дайте мне пятнадцать минут.

Её руки упали на пол. Холодные и бледные. Они побежали к двери. В их планы входила поездка куда-то на ВДНХ, продавать индейские браслеты и фотографировать голубей со случайными прохожими. И всё это за деньги.

— Сказал бы сразу, что ты на собеседование.

— Здравствуйте, Елена Евгеньевна — я не растерялся, когда заметил кучу возле меня.

Руки, ноги, снова волосы-салфетки. Всё снова решило собраться вместе. И когда собралось:

— Пойдём, покажу тебе кухню — сказала Елена Евгеньевна — тут у нас бар — она показала на стойку возле входа — но это Ване исполнилось восемнадцать. Так что просто знай, куда тебе ходить нельзя. А тут вот у нас кухня. Твоё новое рабочее место. Говоришь, ты повар?

Ещё в девятом классе все заговорили на другом языке. На сленге полегче. И вдруг я начал хоть что-то понимать. Понимать даже, зачем дворник встаёт так рано и первым выходит на ещё сонную и промерзшую улицу.

Тогда на уроках мне стало скучно. Всё казалось бесполезным. И я пошёл в колледж. Там меня научили готовить. Из достижений: пересоленный салат «По любви» и жареные пельмени. Даже диплом дали.

— Да — сказал я, — Я умею очень хорошо готовить. Даже завариваю чай.

Её вдохновил мой ретроград. Меня — 73 отказа. А лето ещё не кончилось.

Я говорю и говорил всегда всё, что хотят от меня слышать люди. Мне нужна была работа. Нужна была эта работа. Очень нужна. Чтобы моя мама не плакала. Она хочет, чтобы я работал. Чтобы я платил за половину квартиры. Раз меня не взяли в институт. Раз мне ещё не исполнилось восемнадцать, и я не мог купить вино в магазине или ларьке.

Моя мама прекрасная женщина. Великая. Бывшая певица из небольшого поволжского городка. Переехала в столицу вслед за разбитым сердцем. Я помню, как мы шли прямо по осколкам и они привели нас к Кремлю.

— Я буду здесь жить — сказала она — и ты тоже будешь. Жить здесь. Со мной.

Хоть я того и не хотел.

Я тогда много чего не хотел. Не хотел смотреть вечерние теле-программы. Менять перегоревшую лампочку в туалете. Менять школу. И оставлять всех моих друзей. Но больше всего я не хотел, чтобы моя мама плакала. Если она не будет плакать, мне казалось, то и я буду счастлив.

Так я оказался на кухне в Доме Папы №5. Но ни мне, ни Елене Евгеньевне это не показалось интересным. Мы стояли молча.

— А я здесь гоняю — сказал парень в каске.

— Это Андрей. Наш курьер — сказала Елена Евгеньевна.

— Не езжу, а именно — гоняю! Потому что без прав. Сначала думал, их собака съела. Потом вспомнил, что собаки у меня никогда не было. И прав.

— Не нужно знать итальянский, чтобы готовить пиццу — сказала девушка у плиты.

— А это Марьям — продолжила Елена Евгеньевна — она тебя всему научит.

— Здравствуйте — сказал я.

Марьям не ответила.

— Она у нас немного приболела. Но это ей не мешает быть главной на кухне в Доме Папы №5.

— Да, я тут главная — получилось сказать у Марьям. Она расчихалась.

Её лицо потрескалось и из щелей сыпалась сахарная пудра. Я прикрыл нос. Как это делают рядом с больным.

— Не любишь сладкое? — спросили меня.

Пудра летала по кухне и покрывала всё вокруг. Посуду, тесто, велосипед Андрея. Тесто стало на цвет как бензин. И весьма независимым. Это я понял, когда оно решило прокатиться по ингредиентам: бекону, ананасу и сыру. И прыгнуть в печь.

— Я тороплюсь — сказало тесто.

Его никто не слушал. Оно уехало на велосипеде Андрея, пока я учился готовить «Маргариту».

— Никто не видел мои перчатки? — спросила Марьям.

— Ты вчера с ними поругалась из-за томатов и выкинула в окно — напомнил Андрей.

— И что? Они даже не вернулись?

— Я слышал, им предлагали работу в том кафе с бургерами у рэперов. Вряд ли они вернутся.

Я знал несколько слов по-итальянски. Несколько грубых слов.

— Solitudine — сказал я. — Lavoro.

Моя пицца получилась кислой. И даже стала внешне похожа на чизкейк.

Тогда Марьям заискрилась. То есть заматерилась. Даже Андрей стал мышкой и сбежал с кухни. Чтобы не пострадать. То есть чтобы не нарушать нормы СанПиН-а. Искры летали по всей кухне. На моей голове начали вянуть цветы. И долго не переставал чесаться глаз.

До конца рабочего дня я прятался под бидонами с томатной пастой. Кстати, послушайте у The Smiths - There Is a Light That Never Goes Out.

— Ну что? — спросила меня Елена Евгеньевна. Её глаза снова разбежались — Первые шрамы? Ну ничего, это даже идёт таким воздушным мальчикам как ты. Я бы даже записывала — она достала меня из шкафчика.

— Спасибо. Мне очень понравилось — соврал я. Или это 73 отказа сказали за меня.

Варианты кончились. И даже не было никакой высшей идеи.

Марьям снова стало плохо. Она загорелась.

— Она мне так нравится, — сказала Елена Евгеньевна. — Сразу видно- увлечена делом. — её глаз забрался на моё плечо. — И что? Тебе у нас правда понравилось?

— Ну да — снова соврал я.

— Тогда езжай завтра на оформление. Станешь частью нашей команды.

Возле офиса толпились люди в красных поло. То есть возле Главного Дома Папы. Номера у него не было и это говорило о престиже. Весь прошлый вечер мама проплакала у меня на кровати. Она рассказывала о своей успешной карьере. И неудачной, так и не сумевшей зародиться, моей. Слёзы были повсюду. В который раз мы топили соседей. Поэтому я решил поехать в Дом Папы Без Номера рано утром. Пока мама спала. Чтобы снова не слушать об её прошлых успехах и моих будущих неудачах.

— Я буду работать, мам, в Доме Папы №5. Буду готовить пиццу.

— Зачем ты меня обманываешь? У твоего отца даже квартиры нет — сказала она. И снова начался потоп.

Она не верила. Я не знал.

Возле офиса толпились люди в красных поло, они курили. Одного из них даже звали Марко. Я спросил:

— Где проходит оформление?

И Марко ответил:

— Это здесь. Давай я тебя провожу — он повел меня сквозь смог. Душащий фальшивым тенором.

Моя сумка, в которой я носил все свои документы и тетрадку, куда записывал свои истории, зацепилась за что-то. За руль курьерского скутера. Они сцепились. Начали обзывать друг друга. Но мату предпочли французский.

— Sans emploi! — выкрикнул руль скутера.

— Gluant! — высокомерно заявила моя подружка.

Я подумал, конфликт неизбежен. Кто-то должен теперь позвать своих друзей. Наверное, мы договоримся всё обсудить уже вечером. Когда стемнеет. Где-нибудь за торговым центром. Его друзья приедут на мерседесе, их будет много. И моих хватит. Хватит, чтобы попытаться что-то им объяснить… Но моя сумка оказалась вежливее, чем я думал. Она оказалась немой.

— Смог любит новичков — сказал Марко. И что он имел хотел мне объяснить?

В офисе, то есть внутри Дома Папы Без Номера, меня встретила высокая и целая женщина. Со светлыми волосами и красивым маникюром. Из её глаз не шёл дым. Её ресницы не бегали по столу. Она оказалась обычной. И самой странной из них.

— Здравствуй, Артём! — сказала она. — Проходи. Я сейчас тебе дам анкету и расскажу о нашей компании.

Я прошел. В кабинете было просторно. Играло что-то из Jamiroquai. Так бывает, когда компания очень большая и все в офисе носят белые рубашки. Мужчины — штаны со стрелками, женщины — юбки. Забавно, но Jamiroquai начинал свою карьеру иначе. Он продавал наркотики.

— Мария — сказала она. — Имя красивое, но не для меня. Зови меня Наташа. Они всегда оказываются гадкими под конец.

Наташа дала мне ручку. Я начал заполнять анкету. Сначала я справлялся. Написал своё имя, прописку. В увлечениях: слушать песни забытых британских групп и писать сказки. Но на вопрос «Кем вы видите себя через 5 лет?» ответа я не нашёл. Мне всегда казалось, что я умру, когда закончу школу.

— Ты будешь чай, кофе? — и тут она вдруг задумалась и сказала:

— У нас есть пиво…

— Нет, спасибо. Я не пью.

— Вот и я о том же! — закричала она. — Ты же младше Вани! И тебе ещё нельзя продавать вино в магазинах и ларьках рядом с домом. К пиву это тоже относится.

— Мне его никто и не продает.

— Да — сказала она. — Но и ты тоже не можешь его продавать. А у нас есть пиво. И поэтому — она смяла мою анкету, — тебе работать у нас нельзя. Кто вообще тебя прислал сюда? Ты сам пришел и решил меня обмануть?

Мне надоело быть тем, кем я был. Я уставал как взрослый, но все вокруг ещё считали меня…

— Маленький обманщик! Кто тебя прислал?

— Дом Папы №5.

— Но он закрыт уже месяц!

Всё остальное я слышал и раньше. В 73 местах до этого.

Я вернулся домой лишь к вечеру. Монорельсом и двумя пересадками на метро. Флейтами «The Smiths». На улице было светло и я пошёл в парк. Кормить львов лимонами. Я даже взял беляшей.

— Несправедливо — сказал первый лев. И стал камнем.

Второй молчал весь вечер.

Солнце село. Мама уже спала. Я пошёл домой.

— Иди домой — сказал мне кто-то. Он снова вышел из деревьев. — Парни вроде тебя всегда уходят ни с чем. Но именно в этом вся романтика. И музыка сразу играет красивая. И титры…

— А ты кто? — спросил я.

— Дворник.

— Возьмёшь меня на работу?

— Да я и сам справляюсь.

Динамики, развешанные на деревьях в парке, затрещали. Он включил музыку. Я впервые услышал Metronomy. Да, послушайте у них Walking In The Dark.

Вечер сгорел.

Кто-то ещё гулял с собаками.

Глава 3. Танины рассказы

Странно.

Странно, что это всё случилось именно в Москве. Всё, что происходило со мной тогда, вообще не отражало любви к этому городу. Но я понимаю: нигде, кроме как в Москве, такая история со мной бы никогда не произошла. История любви.

До 18 было ещё далеко. Был обед. Ваня, который был старше на год и один месяц, уже перешёл все запретные мне границы. Он легко мог… мог всё. Нечего мне так часто повторять о вине из магазинов и ларьков возле дома. Ваня мог. Мог теперь обзавестись прекрасной, самостоятельной жизнью, думал я, и разрушить её. Я не понимал лишь одного: когда всё это разрешат и мне? В утро дня рождения?

Об этом я думал в метро. Потому что, кто думает, у того дорога быстрее. Кажется, это было написано на одном из плакатов на стенах Авиамоторной.

Мне не хотелось домой. Меня никуда не брали на работу. Поваром, продавцом, охранником, дворником. Музыкантом, закладчиком, инженером. Медбратом, пожарным или курьером я даже не пытался быть. Меня разворачивали на входе. Я попытался устроиться маляром на кладбище возле моего дома. Летом самое время красить ограды. Но, когда я пришёл туда, все спрятались. Даже шутить, что все умерли, не хотелось. Надо мной посмеялась местная кошка. Поэтому я лишь делал вид, что хожу на собеседования.

Я обошел все компании в Москве. Однажды я пришел на собеседование в массажный салон. Им нужен был курьер. Дверь в офис оказалась открытой. Все бегали.

— Я на собеседование,— сказал я кому—то.

— Хочешь помогать?— спросил меня какой—то рыжий мужчина с огромной плешью на голове. В кармане его

рубашки прятался маленький фламинго.— Тогда вот,— он попытался вручить мне стопку документов.— И теперь уничтожь это! Сожги.

— А какую вы мне предлагает зарплату?— не растерялся я.

— Зарплату? Ха!— он засмеялся. А потом заплакал.— Я предлагаю тебе свободу! Свободу, мальчик! Нет ничего ценнее свободы. Это тебе моя мудрость.

— Спасибо,— ответил я,— но моя мама сказала, чтобы я приносил с работы деньги.

В офис вломились люди. Все с черными носками на голове. Один из них держал большую дубину, другие были с автоматами.

— Тебе лучше уйти отсюда мальчик. Лучше бежать! В окно!

Люди—с—носками—на—голове кричали:

— Остановитесь!

Советую перечитать этот фрагмент под звуки песни "Gallipoli" группы Beirut.

Но я побежал за человеком-с-фламинго-в-кармане. Офис горел. Другие работники жгли документы в урнах. Урны стояли на столе. Работники смотрели на пожар и играли на трубах. «Gallipoli» группы Beirut. А мы бежали сквозь дым. Смог попытался съесть мои глаза, но я их закрыл. И прыгнул, когда мне сказали прыгать. Так мы оказались на улице. В большом кузове с мусором.

Мужчина вылез. Фламинго выпрыгнул из кармана его рубашки и вырос.

— Помни,— сказал он.— Главное— свобода,— и уехал на фламинго.

— Куда? — потом спросил меня один из тех людей—с—носком—на—голове.

— Куда—то в сторону Галлиполи,— сказал я. — Мне так показалось.

— Ясно… Ладно, можешь быть свободен.

Я кивнул. Про работу у них я даже не стал спрашивать. Справятся и без меня. К тому же Петя позвал меня в кино. А чтобы сходить посмотреть кино в Чертаново, деньги не нужны. Скорее, нужно было знать Петю, который мог притвориться кем угодно. Даже билетом.

Но нельзя смотреть кино до совершеннолетия. Так мне сказал контролёр. Я пытался поспорить, рассказать ему о высшей цели. Но он меня выгнал.

— Твоя цель слишком высоко,— сказал он.— И кинул в меня тетрадью—с—моими—историями.

Петя проводил меня до метро.

Я доехал до своей станции. Вышел из первого вагона направо. Ещё раз повернул направо. И встал. Идти домой мне не хотелось. Если мама дома, она начнет плакать. И всё из—за моей безработной натуры.

Так я и стоял, пока не услышал:

— Кто-нибудь! Помогите!— мяукал кто—то с дерева.

— Черт!— возмущались прохожие.— Она решила, что может вести себя, как настоящий котёнок. И теперь она забралась на дерево и мяучит! Мяучит о том, как ей страшно!

— Думаешь, ты котёнок?— спросил я эту девочку. И себе под нос:— Я бы тоже хотел стать таким…

— Да. А я и есть настоящий. Вот мои лапки,— она и правда показала свои руки, которые стали лапками.— Пожалуйста! Помогите мне! Погуляйте со мной, — пищала эта застрявшая на дереве девочка, возомнившая себя котёнком.

Делать что—то ещё мне совсем не хотелось. Гулять с девочкой, которая считала себя котёнком, было лучшей перспективой того душного вечера. Ведь вино мне ещё не продавали. И даже если я брал слегка забродивший сок, кто—то обязательно выбивал его из моих рук! В прошлый раз это был Петар Марич из группы «Пасош». Он выпил сок и сразу же забыл, что эта история когда—то была. Пытался автограф вручить.

— Давай,— сказал я.— Слезай. Я хочу с тобой погулять.

— Как тебя зовут?

— В этой истории — Артём.

— А меня — Лилия. Ты и правда хочешь со мной погулять?

— Да. Я же сказал об этом только что.

— Я очень хочу погулять,— ответила она,— но у меня есть парень. Он будет немного против.

— Ну ладно. Я не против.

— Ладно!— закричала она. И засмеялась.— Я его выдумала. То есть, он есть. И я выхожу за него замуж. Он у меня выдуманный.

— Тогда, раз он выдуманный,— сказал я,— давай выдумаем, что он больше не против, чтобы ты гуляла с кем—то ещё.

— Гуляла с другими мальчиками.

— Да! С другими мальчиками.

Она закрыла глаза. Выдумала всё, о чём мы с ней говорили. И прыгнула с дерева. Прямо ко мне в руки.

— Ладно,— сказала она.— Я буду с тобой гулять. Но чтобы он нас не видел.

— А я думал, ты приземлишься на свои четыре лапы.

— Зачем? Если у меня есть твои руки?

Тогда я не знал, что и думать. Но скоро стало ясно: на её словах строилась Вселенная.

Петар Марич снова решил мне помешать. Захотел выбить из моих рук девочку—котенка. Но споткнулся о бордюр и всё забыл. Предлагал бордюру автограф.

Лето казалось вечным. Как и дни. А дни я проводил без особой цели, но с огромным желанием. Мне хотелось стать нужным.

— Ты не можешь быть ненужным, если ты есть,— отличная фраза для какого-нибудь советского мультика. Может, кто—то уже её говорил. Я всем сердцем верю в неё и сегодня.

Мы с Лилей считали, что давно уже знаем друг друга. И мы знали.

Что я – люблю музыку прошлого века и записываю разные истории в свою тетрадку. Рассказы чаще всего оказываются грустными. И что я знаю сотню сказок, чтобы рассказывать их перед сном. В Москве никто и никогда не знал сказок больше десяти. Особенно перед сном. Что я безработный. Слишком добрый и мечтательный мальчик из стекла. С цветами на голове. Она знала это обо мне.

Что она – девочка, считавшая себя котёнком. Что от беспомощности она и правда переходила с русского языка на стандартный или жалобный «мяу». И что она, при личной концентрации внутренней доброты и открытости, не сразу скажет о себе всей правды. Например, что почти замужем. И ничего, совсем ничего не понимает в кино. Я знал это о ней.

Нам было этого достаточно.

Мы пошли в ближайший парк аттракционов. Лиля купила пузырёк с мыльными пузырями у человека, торгующего фруктами и книгами. И мы пошли кататься.

Мы были теми, кого ласкал августовский вечер. Он растворялся в хитах, ещё никому не известных. И мы вместе с ним. Строчки песен, глупые, прозрачные и очень честные, связали нам руки. Мы шли вместе. И прохожие путали нас с парой очарованных и смущенных.

Так начался наш роман. Среди деревьев и огромных качелей, утонувших в запахе сладкой ваты и варёной кукурузы. Хоть где—то он был. Пусть в него никто из нас и не поверил.

— «Морская жизнь»,— сказала Лиля кассиру.— Два билета. Мр—с. Два круга.

Это всё, на что нам хватило денег. Её денег. В моих карманах были только отказы—в—работе. А притворяться билетом—в—парк—аттракционов я ещё не научился.

На первом кругу нас облили водой. Лиля шипела. Вцепилась когтями в мое плечо и долго не могла отпустить. У меня пошла кровь. Но я почесал у Лили за ушком, и она успокоилась.

Поливать водой на втором кругу нас не стали. Мы так и продолжили вращаться на карусели.

— Снова вы,— прохрипело из колонок.— Слушайте, у нас вода кончилась. И… Короче, мы сможем окатить вас. Только позже. Не говорите никому, пожалуйста.

Карусели остановились. Мы с Лилей пошли дальше.

— Жаль твоё плечо,— сказала она.— Кстати, у меня красивый маникюр?

На её коготках ещё остались капли моей крови. Но уже холодной и липкой.

— Красивый.

А потом, не помню, сказал что—то типа:

— Пойдём гулять вокруг усадьбы?— да, так и сказал. Вспомнил.

— Идём,— сказала она.— Но я должна предупредить, что мне скоро выходить замуж. Мама уже купила мне платье. Большое и белое. С чуть фиолетовым подолом и фатой.

— Думаю, мы успеем вовремя.

— Да. Наверное, – задумалась она явно не об этом.— Я не хожу налево. В буквальном смысле. Так что мы не будем поворачивать налево. И не проси меня. Никогда.

Мы потерялись.

— Где же выход?

— Он там, откуда мы пришли.

— И почему мы не можем вернуться?

— Там много поворотов налево.

— Но мы же поворачивали только направо!

— И мы в центре леса. Он растет, как лабиринт. Всё ведет к центру поворотами направо. Поворотами налево ты идешь к выходу.

— А где выход?

Я указал прямо в лес.

— Пошли. Пошли за мной,— и мы пошли в лес.

По дороге мы разговорились:

— Здесь очень красиво,— ветка старого дерева проткнула ей ногу.— У меня дома одни поля и снег. Почти весь год.

— Сегодня мы как никогда воссоединяемся в с природой,— шишка упала с ели и разбила мне плечо.

Листья крыжовника напали на мои ноги. Лиля кушала малину с лапок. Ягоды были им как шляпы.

— Твой будущий муж,— спросил я,— он остался ждать тебя, где круглый год снег?

— Он там. Да. Он работает на заводе. Но он лишь мой будущий муж,— и промолчав,— и выдуманный. В мои 15 лет. Но ты знаешь, я с ним счастлива. Он меня не разочарует, если я выдумываю его сама.

— Я бы мог стать твоим настоящим мужем,— зачем—то сказал я.— Я очень этого хочу.

— Но ты не сможешь. Ты опять заблудился.

Сражаться за вечную любовь было бесполезно. Мы уткнулись в забор.

Мы пошли направо. И вышли из парка, только когда стемнело. Когда из колонок с каждого дерева играли песни «Metronomy». Нас вывели мои знакомые львы.

С Лилей мы гуляли допоздна. До того загадочного времени, когда в больших городах ещё запевают сверчки под каждой лавочкой. И когда луна светит ярче любого уличного фонаря. А свет квартирных лампочек начинаешь путать с мерцанием далёких звёзд. Когда можно зайти по тёмным улочкам так далеко и глубоко, что захочется раствориться. И у тебя это получится.

В такую ночь стать похищенным одной из Кузьминских асфальтных фей — гордость. Это я слышал от мужчин постарше. Они обсуждали это на остановке.

— Говорят, они знают все песни TheXX.

Кстати, послушайте у этих ребят "Islnads"

Мы долетели с Лилей до её дома в мыльном пузыре. Всю дорогу мы болтали. Я посмотрел на часы и напомнил ей:

— Скоро ты выходишь замуж,— но часы давно остановились.

— Ты молодец,— сказала она. – Да, я будущая жена, – будто оправдываясь перед собой

— Тогда я — настоящий любовник?

— Тогда да,— согласилась она.— Но только сделаем вид. Прошу. Что я этого никогда не говорила. Хорошо? И никогда не скажу. Так что между нами всегда будет всё неясно. Пока мы не разозлимся,— и я поцеловал её. Потому что мне задолжали. Или потому что я этого хотел.

Девочка, возомнившая себя котёнком, оказалась на вкус как молоко. Она перестала быть кем—то ещё, кроме моей любовницы. Мои руки стали тонуть в её волосах. Её

руки обвили мою шею. И был бы это февраль, я бы принял её нежность лишь за заботу.

Мы лопнули возле её подъезда. Недалеко от метро. А сквозь ветки, вдали тротуара, светили разноцветные огни старого кинотеатра.

— Напомнило северное сияние,— сказала она.— Всё это. Так же красиво и нежно. Но покалывает губы, когда засматриваешься.

— Ты торопишься домой?

Окна дома мерцали светом дешёвых лампочек. Его кирпичи остывали. День был жарким. Даже местные дворники пострадали. Кто—то треснул, кто—то растаял. И в эти лужи падали первые сонные листья. Сухие и бледные.

На четвертом этаже кто—то раздвинул занавески. Стали подсматривать. Даже кошки затаили дыхание. Окно открылось:

— Лиля! Дочка, ты скоро домой? Мы давно тебя ждём. Пора возвращаться. Ты почему трубку не берешь?

— Иду, ма—а—ам!— закричала Лиля.

— Ты скоро уезжаешь?

— Да. Они из—за меня опаздывают,— и стала рыться в сумочке.

— Уже? Но мы только познакомились.

— Кто это с тобой?— спросила её мама.

Лиля достала из своей сумочки флакон с розовой водой. Даже без бликов завядших фонарей она была заметна. Девочка, ставшая моей любовницей, брызнула этим на меня. Облила с головы до ног.

— Это моя новая подружка, мам!— сказала она.— Её зовут Таня!

— А—а. Танюшка! Какое имя хорошее. Тебе родители дома, наверное, Тань, тоже ждут. Уже поздно,— закричала

её мать с четвертого этажа. Но ночью даже шепот слышен очень хорошо.— Или тебя отпускают?

— Мама! Иди. Дай мне попрощаться!

— Отпускают,— вдруг заговорил я не своим голосом.

— А где ж ты живёшь, Танюшка?— спросила её мама.

— Возле кладбища,— сказала Таня. Я больше не контролировал ситуацию.

Все замолчали.

— Мам, да ты всё равно не знаешь, где это.

— Не задерживайся… — и закрыла окно.

— Знаешь… — начала Таня.

— Прости меня…

— Иногда… не всегда, конечно, но я вижу странные вещи, которые совсем не могу объяснить. И я даже принимаю в этом участие… Иногда мне кажется, что я просто чего—то не понимаю. И жду, когда мне исполнится восемнадцать. Может, тогда что—то изменится?

— О, я тоже!— сказала Лиля. – Недавно на рынке видела собаку. Она была в галстуке, представляешь? Сказали, собирается в школу.

Я потерялся.

— Я ничего не понимаю. Совсем,— расстроилась Таня.— И всего боюсь. Даже сейчас. Ещё минут десять назад мне было ещё хоть что—то понятно, но… Кто я?

— Ты — Таня, моя подруга. Поступила в колледж на «Ландшафтный дизайн». Иногда куришь, любишь грустные сериалы. Не носишь платья и рисуешь бабочек на руках у своих друзей.

— Кажется, Тане нравятся девочки. Нравишься ты. Очень сильно,— сказали Мы.

— Это даже современно, — сказала Лиля.— Пусть и временно.

Мы обнялись. Танины губы коснулись её шеи.

— Мне пора,— сказала Лиля.

Таня молчала.

— О завтрашнем дне мне пока не хочется мечтать. Хочется оставить всё, как есть. Так что вряд ли мы встретимся. Тебе будет лучше без меня. Я порчу таких, как ты.

— Каких, «как я»? Почему все знают меня лучше меня?

— Просто знаю…

Я хотел закричать. Но там меня не было. Была лишь Таня, которая сказала:

— Понимаю. Ты хотела просто отдохнуть от всех. Я тоже,— но это было лишним.

Лиля ушла. Исчезла за железной дверью под писк домофона.

Таня пошла домой. Ко мне в дом. Она позвонила в дверь, и моя мама ей открыла. Она всегда узнаёт меня. Зайдя в комнату, Таня споткнулась. Так и уснула. А на утро проснулся я.

От Тани мне остался альбом «Clairo». Вы послушайте у неё песню "BAGS".

Тогда я был младше Вани. Мне не продавали вино в магазинах и ларьках возле дома. И не принимали на работу. А значит, ничего я во взрослой жизни не понимал. Оставалось лишь ждать зимы. И писать мои рассказы.

Вдруг это что-то изменит.