Своих не бросаем

Глава 1

***

Человек с лицом полковника неизвестных войск и человек, чьё лицо украшали очки в золотой оправе, собрались под предлогом попить водки, но…

Они были давно знакомы. Они давно не виделись. Они встречаться не очень-то и хотели, но полковника сильно мучал вопрос: что делать, и надо ли что-то делать вообще? Здравый смысл убеждал, что вмешаться непременно следует, тем более что отчасти в случившемся повинен он сам. Погоны же твердили обратное: инициатива наказуема, и на всё есть начальство, которому из кабинета видно всё, ты так и знай. Тщательно взвесив все «за» и «против», он решил поступить как исконно советский гражданин – если уж и не переложить ответственность на кого-то, то хотя бы разделить её пополам.

Найти бывшего сослуживца труда не составило. К удивлению полковника, тот согласился на встречу, ничего не спросив и сразу.

- Тут вот какая история приключилась, Виталя, - пробасил полковник, наливая себе вторую. Виталя пить отказался. – Загребли менты трёх моих парней. Вроде обычная хулиганка, но одному из пострадавших вдруг поплохело, он и скапутился. Пацанов отмазать, конечно, не получилось, ну, да и хрен бы с ними, так себе ребята – шушера, по блату к нам запихнутая. Поговорил я с тамошним майором. Тоже тот ещё сухофрукт, но поговорили хорошо, ибо не впервой встречаемся. Так вот поведал он мне одну историю интересную…

Виталя характерным жестом поправил очки, хотя те и не съезжали. Вид его был строг и сдержан, и только усталые глаза выдавали в нём утомившегося работника умственного труда. Внутри же он весь обратился в единый комок внимания и нервов. Пустые слова полковника утомляли, история троих «так себе ребят» не интересовала вовсе, но напряжение, от которого ломило в висках и которого он всеми силами старался не выказывать, нарастало с каждой секундой. Кроме того, давила сама фигура полковника. Нет, дело не в том, что полковник был на голову выше и килограммов на двадцать мощнее, а в том, что он был по-прежнему верен «конторе». Столько лет прошло, и вдруг он объявляется, и вроде как по собственной инициативе…

Означать это могло всё что угодно.

И всё же он был относительно спокоен. Даже подивился, как с годами переменилась речь полковника: исчезли твёрдые командные нотки в голосе, активизировались слова-паразиты, монолог то и дело насыщался лирическими отступлениями. На что намекает полковник, стало ясно почти сразу, но когда его рассказ дошёл до убийства полицейских, дело обрело скверный оборот. Более того, откровенно паскудный.

- Понятное дело, что никого они не поймали. Не их уровень. Но ты-то понимаешь, кто мог это натворить?

- Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. Я врач, а не сыщик, хоть практика у меня и частная, - ответил Виталя, всё прекрасно понимая.

- А мне кажется, что понимаешь, - сказал полковник и натянуто улыбнулся.

- Допустим. А имя этого убивца мент тебе назвал?

- Нет, конечно. Но намекнул, что паренёк молодой и местный.

- Мало ли в этом городе молодёжи?

- Да нет, не мало. Только двое уж больно творческим почерком похожи, - протянул полковник, взяв бутылку и наливая себе ещё одну.

- Один, - вздохнул Виталя, решив больше не вилять. – Один. Второго давно уже в расход вывели.

- Не знал. Которого?

- Чернявого. Свихнулся…

Бывший полковник и нынешний немного помолчали. Каждый думал своё. Каждый думал одно и то же.

- Скажи, Виталь, а тебя совесть никогда не мучает?

- Бывает. Жене вот бывшей нагрубил недавно, до слёз довёл. А всё из-за собственного скотства.

- Я не об этом.

- Я тоже, - ответил Виталя.

Ментов он не любил, и Руднёва сдавать им не собирался.

***

После встречи с полковником Аблуевым, Виталий Иванович Шаповалов понял, что отмеренные ему деньки спокойной гражданской жизни кончились.

Шесть лет назад, полтора года относив полковничьи погоны (ну, как относив – мундир весел в платяном шкафу и надевался только по официальным поводам и специфическим государственным праздникам), он покинул службу. Признаться было стыдно, но впервые сдали нервы. Внутри что-то кольнуло и сказало – «хватит!». Может быть, это была та самая совесть, о которой говорил Аблуев. Катализатором нехорошего симптома послужил случай беспрецедентный, равного которому до того не было, и спрогнозировать который никто не мог. Но когда-то такое должно было произойти – об этом догадывались все.

Рита Семёнова, двадцатиоднолетняя белокурая бестия с бездонно-вульгарным взглядом, работавшая под бесхитростным псевдонимом «Марго», вышла из-под контроля. Поставленную задачу девочка выполнила, но дальше дел наворотила таких, что контора дрогнула и засуетилась.

Рита сдалась в руки родной полиции. Подобный исход противоречил всем заложенным в её светлую голову гипнограммам. Правда, она быстро реабилитировалась, в точности исполнив волю своих наставников. Рита самоустранилась. Но перед коллегами Виталия Ивановича встали два нерешаемых вопроса: что подвигло Марго выйти за рамки чётко регламентированного плана действий, оказав на неё столь дурное влияние, и что она успела сболтнуть ментам?

В принципе, ни то ни другое напрямую Виталия Ивановича не касалось. Но он точно знал, что с первым вопросом разобраться уже не удастся, ибо случай уникальный и контролируемо неповторимый, а от второго менты отбрехались, мол, созналась девуля, выложив все подробности с точностью до секунды, и того… покинула, в общем, сей грешный мир в спешном порядке. Контора, конечно, никому на слово не верит, тем более «коллегам» из МВД, но и сведений подтверждающих обратное не имела.

Результат сего действа оказался вполне предсказуемым - экспериментальную программу спешно свернули.

Парней, после ряда уколов новыми, специально разработанными седативами на основе альфа-дигидронитратов, перемежающихся с блокирующими гипносеансами пятого уровня, распустили по домам. Парни должны были чувствовать себя счастливыми, помня только то прошлое, которого не было. Как следствие применения до конца так и не изученной химии, изредка им полагались фантомные головные боли, для усмирения которых требовался исключительно метамизол натрия, в народе более известный как анальгин (влияние непищевых нитратов на организм тоже не до конца изучено даже официальной частью медицины). По результатам первых проведённых опытов предполагалось, что некоторые производные натрия смогут неопределённо длительный срок подпитывать последствия применения не выводимых дигидронитратов, и, как следствие, заложенных гипнограмм тоже. Дальнейшее существование «подопытных» оставалось неизвестным. Виталий Иванович знал, что их полагалось контролировать, но это было уже вне его компетенции. Более того, вышедшие из-под контроля или признанные таковыми по косвенным признакам «объекты» подлежали устранению.

Девушек же было гораздо меньше, ценность их – ниже, и с ними всё было проще. Но Шаповалов усердно старался об этом не думать, однажды внушив себе, будто их тоже депортировали по малым Родинам. Однако, гипноз – не онанизм, сам себя не обманешь…

Теперь же он сидел в своём рабочем кабинете. За массивным дубовым столом, призванным производить на клиентов впечатление пущей респектабельности, он, развалившись, сидел в широком кожаном кресле, поигрывал дипломом Международной ассоциации психологов и смотрел в одну точку на дальней стене. Человеком он был небедным. Коллеги по цеху ему завидовали, богатые клиенты – уважали. Он никогда себя не рекламировал, но сарафанное радио своё дело делало исправно, и слава бежала впереди него, чем порой сильно угнетала. Специфический клиент – специфические проблемы. Секрет же успеха Виталия Ивановича был прост. В отличие от коллег, но ни в чём клиента не убеждал, не настраивал его на другую волну, не заставлял во что-то поверить или взглянуть на ситуацию под иным углом и сделать соответствующие выводы. Он его просто гипнотизировал, причём, чтобы сильно не утруждаться, самыми примитивными методами. Этого было достаточно, чтобы проблема на какое-то время перестала существовать, но потом раз-другой вернулась, вместе с клиентом и его деньгами. Он прекрасно понимал, кто и как в этой стране богатеет. Он этих людей ненавидел, и работал их же методами, только в отличие от них никогда не наглел и напрямую вымогательством не занимался. Хотя, мог бы, чего уж там скрывать.

Бросив диплом на стол, Шаповалов понял, что внутреннее напряжение его просто так не отпустит. Открыв левую дверцу стола, он достал рюмку и коньяк. Плеснув немного, бесшумно втянул аромат обожжённой бочки и продолжил думать об Андрее Руднёве.

Парня надо было спасать, это он решил точно. Дело вставало за малым – для начала его предстояло найти. Для этого была нужна информация, которой не было. И он, в который уже раз, принялся прокручивать возможные варианты, исходя из заложенных в Руднёва данных.

Что получается. Фактор, сподвигнувший парня на преступление, неизвестен. Чёрт с ним, с фактором, он мало что даёт и на дальнейшие действия повлиять не должен. Парень сам поставил задачу и сам её выполнил. Четыре раза. Или пять, если предположить, что девочку похитил тоже он. Плюс четверо ментов. И где только взрывчатку раздобыл? В рамках запрограммированных установок такое самоволие исключалось. Значит, парень подконтролен лишь сам себе (да и то не факт), и предугадывание последующих его действий представляется занятием малоперспективным. Что нам это даёт? Ни-че-го…

Продолжим. Что о нём известно? Что он делал после поджога дома и двух убийств (или трёх?)? Скрывался? Или продолжал жить и работать, не заботясь о возможной поимке? Вероятно, ведь чисто сработал. Но чтобы это подтвердить надо напрячь бывших сослуживцев, которые должны за ним приглядывать, либо поинтересоваться у ментов, которые, ясное дело, ничего штатскому не скажут. Оба варианта – палево. Харам, иначе плохо будет обоим. Что получается? Уравнение, в котором двадцать восемь неизвестных…

Что остаётся? Правильно, пропавшая девушка. Она и есть ключ ко всему. Больше некому. Она связана с пожаром, убитыми и пропавшим. Она сама пропала, а вместе с ней и Руднёв. Опять же вопрос: а если он исчез до неё?

Выходит, что все дедукции гроша ломаного не стоят, и плясать стоит от печки, от самых примитивных соображений. Ясно одно: ни при каких обстоятельствах агент не должен покидать своего города. И если Руднёв не нарушил этой инструкции, значит, он где-то рядом. Затаился. Наблюдает. Ждёт. Но чего? В любом случае, долго ему не продержаться. На нелегалке жизнь – не сахар, тем более что холода, а денег много у него быть не может, но жить-то он где-то должен…

Долго ещё думал Виталий Иванович, проигрывая возможные партитуры своих действий, и, в конце концов, ударил себя в лоб: какой же я идиот!.. Машина. Ну конечно, машина! Она тоже пропала. Далеко уехать на ней он не мог. Да ни один разумный человек так бы и не поступил, ведь машину найдут, и очень быстро, что осложнит дальнейшее запутывание следов. К тому же менты искали и пытались взять Андрея именно в городе, все выезды из которого перекрыты камерами видеонаблюдения, записи с которых они, несомненно, проверили. Если бы Руднёв уходил из города, то машину бы бросил. Но он не бросил, он её спрятал.

Куда можно спрятать машину в маленьком городе или на его окраинах так, что её не нашли? Вариантов не так уж и много. Разумных – ещё меньше.

Правильно говорили древние: концы в воду. Догадались ли до этого менты? Должны. Незаметно притопить машину в Царском Селе можно только в одном месте. И, либо они её уже нашли, либо она их не очень интересует. Точно одно: Руднёв где-то рядом, но не сдаётся. Значит, программа его действий не сломана до конца, и, действуя в полном ей соответствии, он ждёт, пока его найдут и обезопасят свои…

В уравнении Шаповалова стало одним неизвестным меньше. Зато добавилось четыре новых. Что ещё Руднёв вспомнил из своего прошлого? Кого он считает своими? Сколько ещё он намерен ждать? Что будет делать, если не дождётся?..

Время поджимало. Вопросов становилось слишком много. И Виталий Иванович прекратил размышлять. Покинув уютный офис, он направился туда, где, по его мнению, о нём давно уже и не вспоминали.

***

Женщина оказалась на своём месте.

Вообще-то они давно расстались, и Шаповалова её судьба не интересовала – ни до расставания, ни, тем более, после. Но всё же он кое-что знал. Не хотел знать, но был обязан по долгу службы. Короче говоря, тихонечко, с ленцой приглядывал со стороны. Женщина занимала активную жизненную и рабочую позицию. Как следствие, обладала некоторой информацией. Такие люди, а женщины особенно, всегда могут оказаться полезными друзьями. Но если жизнь повернётся к тебе не тем местом, то могут стать и врагами. Особенно женщины. Особенно такие.

Когда они познакомились, он был на пять лет старше, а она ещё училась на журфаке, но уже тогда темы её интересовали совсем не девичьи, непростые, требующие жёсткой воли и специфических связей. Он и стал для неё такой связью, хоть напрямую к интересующим её темам отношения и не имел, но знал всё же многое и информацией делился охотно. Правда, она не знала тогда, что информация эта не совсем, мягко говоря, соответствует действительности. Однако же, когда узнала, кем её информатор является на самом деле, восприняла эту ситуацию весьма даже легко, можно сказать, с юморком.

Одна была загвоздка – пришлось расстаться. Она ещё долго об этом жалела, и профессиональная деятельность к этим переживаниям никакого отношения не имела…

Шаповалов немного постоял за дверью. Слух у него был тонкий. Несмотря на общие шумы здания, прислушиваться мешало даже тиканье собственных часов. Тем не менее, кроме ударов по клавишам клавиатуры иных шумов он не обнаружил. Убедившись, что в кабинете она одна, не стучась, вошёл.

- Здравствуй, - сказал он, едва захлопнув дверь. Хотел назвать её по имени, но передумал.

- Это ты? – глупо спросила женщина. Она отчего-то не была удивлена его нежданному визиту. В глазах – пустота.

- Я, - скривил губы Шаповалов, - только с усами.

- Тебе не идёт.

- А мне кажется, что они удивительно гармонируют с брюшком, - ответил он, легонько прихлопнув себя по пузу. Даже через пальто было заметно, что никакого брюшка у него нет.

Он продолжал стоять у двери. Не зная чем ответить на это его заявление, женщина, растерявшись, спросила:

- Ты всё ещё «там»?

Обычно при этих словах закатывают глаза к потолку, но она почему-то кивнула влево.

- Нет, - не стал врать он.

Она не поверила.

- Я давно уже криминалом не занимаюсь и даже его специфическими моментами не интересуюсь.

- Я заметил, - ответил Шаповалов, разведя руками. – В этом здании всё кристально чисто, включая полы, иначе всех бы давно пересажали. Разве наше государство потерпит в своих рядах воров и бандитов?

Без язвительной шутки обойтись было нельзя. В здании администрации Пушкинского района, где он ни разу не был после ухода из конторы, его тревожное доселе настроение чуть улучшилось. Здесь мало что изменилось со времён советской власти, когда он побывал тут впервые. Пахло чем-то горько-ностальгическим, на мгновения увлекающим в то далёкое прошлое, когда подобная шутка была бы чем-то вроде плевка в храме.

- Твои шутки совсем не изменились, язва, - женщина наконец-таки улыбнулась.

- Ты тоже совсем не изменилась, - так и не дождавшись предложения присесть, сказал Шаповалов, усаживаясь на стул напротив неё. – Только причёска современная морщинки скрывает, да Шанелью пахнешь, а не этим, как их, что у мамы таскала…

- Клима…

- Точно, Клима.

- Даже название забыл, - ухмыльнулась женщина, но как-то горько. – А тогда говорил, что они тебе безумно нравятся, возбуждают, и так забавно сопел, носом в мои волосы уткнувшись.

- Они мне и сейчас нравятся. Даже жене их дарил, - ответил он, и, чуть помедлив, добавил: - бывшей…

- А я замуж так и не вышла.

- Только не говори, что в этом я виноват.

- В этом никто не виноват. Это осознанный выбор, жертвенное приношение профессии.

- Журналистика – шлюха. А они, говорят, замуж порой выскакивают очень даже успешно.

- Здесь, - она развела руками точно так же, как он, когда стоял у двери, - как ты заметил, всё кристально чисто. И никакой проституции.

«Ну-ну, - подумал он. – Не за деньги, так за блага. Блядство. Невелика разница. Только проституция почестнее будет, поблагороднее». Но вслух сказал другое:

- Проехали. Я же не хамить сюда пришёл. Мне помощь твоя нужна, только никому об этом ни слова…

***

Делить женщину с другим неприятно всегда. Если она испытывает чувства к другому – особенно. Но если оба её используют лишь как инструмент, то тут возможны варианты.

То, что кто-то у неё есть, Шаповалов осознал быстро. Когда женщине чуть за сорок, трудно не уловить специфические перемены её настроения никак не связанные с критическими днями, вычислить которые разведённому мужчине ещё проще. Причина перемен ясна, гораздо сложнее опознать их виновника.

Виталий Иванович решил не мудрствовать лукаво и не опускаться до банальной слежки. Спросил прямо: «кто?». Ответ порадовал, что в такой ситуации было весьма необычно. Если твою бабу трахает мент – это опасно. Но если чувством собственничества не страдаешь, может быть и полезно.

Он не страдал. Ни чувством, ни вообще.

Но некоторые опасения у Виталия Ивановича всё же были. Менты – так себе людишки, а уж если с должностью… Впрочем, должность не является тождеством умственных способностей. Но если ментёнок вдруг дойдёт до тех же аналитических выкладок, что и Виталий Иванович, то игра последнего может поломаться. Эта мысль тревожила и заставляла спешить. Да и без неё, без мысли, торопиться было надо: ЕГО парень находился в бедственном положении, а спасение всё оттягивалось.

Самостоятельные поиски ничего не дали. Этого стоило ожидать. Парень затихарился, забился в угол, как мышь, и ждёт. Не зря учили, значит. Это и радовало и не радовало. Выучка играла против ученика и одного из учителей одновременно.

Пользуясь неверием женщины в его мирную жизнь, он не стал переубеждать её и заливать про частный сыск, встревоженных родителей и прочую лабуду. Сказал «как есть на самом деле»: контора потеряла своего агента, ментам знать об этом нельзя, но информация нужна, а у них, в свете последних событий, она точно есть, и ты должна, как бы невзначай, поинтересоваться в личных целях. Плохо, что не интересовалась этим раньше. Да, могут что-то заподозрить. Главное, обо мне молчи. Да, так будет лучше. К тому же, если я найду его раньше, это может спасти их жизни. Да, и твоего трахаля тоже, если вдруг лично сунется. Но об этом не разглагольствуй…

В сложившемся любовном треугольнике такие речи могли привести к самым непрогнозируемым последствиям. В байки о влиянии женского оргазма на её доверительную привязанность к мужчине он не верил ещё больше, чем в сами оргазмы. Однако он являлся косвенным участником дурных экспериментов, результаты которых однозначно заявляли о том, что половые контакты на бабу влияют, даже если видимого наслаждения она не испытывает. Правда, тем девочкам и таблетки давали и укольчики кое-какие делали, а у него ничего этого не было. В одном Виталий Иванович был уверен на все сто: не бывает «чистого» гипноза через стены, на расстоянии, по телефону и так далее, нельзя человека зомбировать, подавить его волю, заменить мысли… без химии возможно лишь внушение, смотря глаза в глаза и подкрепляя ещё чем-нибудь. Хорошо, например, сплачивает людей совместное преступление, иногда – распитие крепкого алкоголя, чаще – преступление после распития…

Но ничего из этого у Виталия Ивановича не было, он даже не пил по-настоящему уже давно. Поэтому, оставляя Татьяну с задранной юбкой сидящей на столе, он смотрел ей в глаза и вкрадчиво вещал о том, что и как ей предстоит исполнить.

Казалось, результат, какой-никакой, достигнут.

В любом случае, этой женщине он не доверял.

***

Время шло, а результата всё не было. Все теоритические расклады потерпели крах. Дельной информации Шаповалову не поступало. В том, что его женщина сделала всё как надо, он не сомневался. Тем не менее, те детали, которые таки удалось выудить из ментёныша, свет на истину происходящего пролить не могли.

Виталия Ивановича не покидало гнусное чувство, будто он топчется на месте, и каждый последующий шаг может его развернуть и отправить в обратном направлении.

Росло количество тревожных вопросов. Догадался ли мент, что баба его подставная и тянет информацию не из чистого любопытства? Если – да, то почему не заслал дезу? Было бы логично и умно. Если – нет, то почему скрывает что-то? Неужто топчутся менты на месте без всякого результата полтора месяца? Может, конечно, быть и такое, но… если женщина всё же болтнула лишнего, и теперь мент активно прокачивает его? Быстро у него не выйдет, но через несколько дней он вполне сможет узнать лишнее…

Оперативником Шаповалов никогда не был, но в своих умозаключениях подкрался к истине слишком близко. Многое могла бы прояснить личная встреча с ментом и разговор с ним по душам (если таковая у него имеется) на вполне законных основаниях.

И Виталий Иванович решил раскрыться.

Но немного опоздал.

Понимание того факта, что с этого и надо было начинать, пришло слишком поздно. Драгоценное время было упущено.

Глава 2

***

Шаповалов вызвался подвезти свою женщину, хотя личный автомобиль у той имелся. Зачем он это сделал, он и сам не очень понимал. Наверное, просто тоскливо было ждать результата вдалеке от того места, где он мог быть получен. Отрицательный результат – тоже результат, хоть и неприятный, но и о нём узнать хотелось побыстрее. Мысль о том, что его всё больше и больше тянет к этой женщине и хочется дольше и чаще быть с ней рядом, он гнал от себя старательно. Получалось плохо.

Проехав по Пушкинской, он свернул направо, на Оранжерейную, проехав мимо железных ворот с будкой, повернул направо ещё раз – во двор. На маленькой парковке напротив дома №23 нашлось аккурат одно свободное место.

Высаживать женщину прямо у входа в РУВД он не стал. Объяснил просто: вдруг увидят? Не время мне пока что показываться. Вот устроюсь к тебе официально, вот тогда… Что будет тогда, он пояснять не стал. Также не стал ни целовать, ни давать напутственных речей. Женщина была уже обработана.

Они вышли из «Сааба». Женщина, не оглядываясь, направилась со двора на Оранжерейную, а Виталий Иванович, с тоской оглядев глухой убогий заборчик, за которым скрывался ментовский автопарк, закурил. Стоял свободно, не скрываясь. Ни из одного окна РУВД его позиции видно не было.

Мимо прошёл человек. Высокий, чуть сутулый, в очках с толстенными линзами. Он появился словно из ниоткуда. Вот только что во дворе никого не было, и вот он уже удаляется. Что-то не понравилось Шаповалову в походке этого гражданина: лёгкая, пружинистая, немного приплясывающая, будто человек стремится к невесомости, боится на что-то наступить и в любой момент готов отпрыгнуть в сторону, словно шаги его подчинены неведомому ритму, и вообще идёт он не по прямой, как это кажется…

Шаповалов одёрнул себя. Мало ли какая у кого походка? Не всем же шаркать по асфальту, как бабушки… Но стоило лишь отвлечься на секунду, и человек исчез столь же стремительно, как и появился.

Он продолжил курить. Разглядывать забор, на котором ничего не написано, было не интересно, свою машину, как и стоящие рядом – тоже. И Виталий Иванович, в очередной раз затянувшись, принялся рассматривать двадцать третий дом.

Дом ему нравился. Ничего необычно, но всё же сталинка, хоть и поздняя. Все эти выступающие окна, на манер миниатюрных эркеров, бордюры, портики, анфилады – к стыду своему, весьма образованный Виталий Иванович не знал, как называются все те элементы архитектуры, которые так манили его взгляд. В розово-малиновый цвет окрашенная штукатурка нравилась не столь сильно, но всё лучше, чем голые серо-бордовые кирпичи. Окна, кажущиеся непропорционально вытянутыми – значит, потолки высокие… Сам-то он жил в брежневке семьдесят второго года постройки – до потолка мог дотянуться встав на цыпочки, и лампочку в люстре заменить без табуретки. Но вот со второго этажа, с которого видно всё, что происходит во дворе управы…

Его разглядывал парень.

Лицо его видно было плохо. Небо отражалось в оконном стекле. В отражении плыли облака. Чтобы видеть, что происходит прямо под окном, парень едва не вжимался в стекло лбом. «Логично, но не профессионально», - подумал Шаповалов.

И тут наблюдатель замахал ему рукой.

Отведя в сторону руку с сигаретой, Шаповалов помотал головой. Не понимаю, мол, чего надо. Парень недовольно поморщился, и раскрыл окно.

- Заходите же, я вас узнал, - быстро пробормотал он, и тут же закрыл окно.

Виталий Иванович тоже узнал его, и даже успел подумать: как же похож на отца… Огибая дом, он ни о чём больше не думал.

Вычислить номер квартиры труда не составляло.

***

Поднявшись на этаж, он сразу обратил внимание, что дверь приоткрыта, едва-едва, узенькой щёлочкой. Подойдя, остановился на секунду, будто решаясь войти и раздумывая: стучать или нет? Вошёл без стука.

На пороге никто не встретил. Сделав несколько шагов вглубь, снова остановился. В коридоре было темно. Вдруг дверь за спиной захлопнулась, резко, с глухим хлопком, словно сквозняком втянуло. Теряя мгновение, Шаповалов обернулся на звук, и тут же обратно… но в полушаге перед ним уже стоял сухощавый молодой человек в вытянутой полинялой футболке. Лицо его было напряжено. Глаз в полумраке не видно, но тяжелый взгляд исподлобья давил уничтожающе.

В руке он сжимал огромный кухонный нож.

Чуть сощурив левый глаз, Шаповалов два раза мотнул головой. Молодой человек сделал глубокий выдох и как будто сдулся. Напряжение из помещения ушло.

- Закройте, пожалуйста, дверь на замок и проходите в комнату, - сказал он и направился в сторону окна.

Не сделав ни шага, Шаповалов ответил:

- Тебя же учили не поворачиваться спиной к незнакомцам. Ситуация более чем щекотливая…

- Так то к незнакомцам, а вас-то я узнал, хоть и не помню, как зовут.

- Доверие – страшная вещь, многих сгубила, - сказал Шаповалов, и решил-таки закрыть дверь.

Ответа не последовало. Нет философии, нет полемики – хороший симптом, деловой; для человека, много времени проведшего в одиночестве – странный.

Бросив несколько взглядов по сторонам, Шаповалов, не разуваясь, прошёл в комнату. Молодой человек всё стоял, повернувшись к нему спиной, и смотрел в окно.

- Отвлекись уже, Андрей. Там ничего не произойдёт.

Андрей повернулся, сделал несколько шагов ему навстречу, резко крутнулся на месте и устало плюхнулся в углу, в стоящее справа от окна кресло. Ножом, всё ещё зажатым в руке, указал Шаповалову на другое кресло, стоящее от окна слева. Скинув пальто, Шаповалов перегнул его через локоть, отступил чуть в сторону, и тоже уселся.

- Кто я? – глухо спросил Андрей.

- Андрей Михайлович Руднёв. Год рождения – восемьдесят шестой, четырнадцатое июня. Окончил 406-ю гимназию, затем – юридический факультет аграрного университета. После этого…

- Нет, - довольно жёстко оборвал его Андрей, и прикрикнул, - не то! Имя и дата у меня в паспорте, но я не уверен, что они настоящие. Гимназию помню. В юриспруденции ничего не смыслю. Вы меня обманываете. Зачем?

Теперь, при свете из окна, неплохо освещавшего комнату, Шаповалов внимательно разглядел его. Глаза впалые, широко раскрытые, под ними мешки. Взгляд уже не злой, но сильно утомлённый. Лицо выбрито, что хорошо – значит, не унывает, старается держаться в тонусе; но глупо, так как в его положении аккуратная бородка сильно изменила бы внешность, сбрей которую в случае чего – и снова перемена. Но, в общем, всё не так уж плохо…

- Никто тебя не обманывает, Андрей. И паспорт у тебя настоящий, и аттестат, и диплом, хоть на юриста ты и вправду не учился.

- Допустим. А вас я помню по военкомату, потом видел, как вы из нашего дома выходили. Родители сильно ругались из-за вас между собой, и меня ругали. А потом они погибли, и вы снова беседовали со мной, но где это было я уже не помню. Я вообще мало что помню после этого, но задумываться об этом мне до последнего времени и в голову не приходило, почему-то…

Андрей закрыл глаза и замолчал, как-то резко, будто выдохся от длинного монолога. Шаповалов смотрел на него и тоже не говорил ни слова. Он не мог понять: думает Андрей о чём-то или впал в прострацию? Ожидать можно было всего. Ему было интересно.

Он просунул правую руку под пальто и положил её на шершавую рукоять травматического пистолета.

- Я прошу вас не совершать лишних движений, - сказал Андрей, не открывая глаз.

- Но ты же мне доверяешь?

Андрей промолчал. Шаповалов спросил снова:

- Зачем позвал тогда?

- Больше доверять некому… - отрывая слова друг от друга, протянул Андрей. – Скажите мне: кто вы? Как вас зовут?

- Виталий Иванович Шаповалов, психолог, полковник ФСБ, - ответил он, и добавил, - бывший полковник.

- Как вы нашли меня?

- Я тебя не нашёл. Искал – да, но не нашёл. Ты хорошо спрятался, грамотно, под самым носом у преследователей. Чья это квартира?

- Одной пожилой женщины, которая сдаёт квартиру посуточно. Заплатив вперёд за два месяца, я дал ей денег вдвое больше, чем она хотела, с одним условием: не заявляться сюда раньше вечера последнего дня аренды.

Договорив, Андрей открыл, наконец, глаза, и долгим немигающим взглядом уставился на Виталия Ивановича.

- Рискованно, - ответил Шаповалов, - могла и заподозрить неладное. Кем же ты ей представился?

- Молодым писателем, скрывающимся от брошенной дочки влиятельных родителей и поэтому вынужденного жить где-то, но не дома, чтобы не нашли.

- И она поверила в этот бред?

- Разумеется. Я же прямо сказал, что буду баб сюда водить постоянно и разных; мне, мол, для творчества надо уединения и женщин. А бабуля тоже молодой была когда-то, понимает, для этих дел квартиру и сдаёт.

- Чем же ты питаешься? В местечковые магазины ходить – примелькаешься. Да и вообще, когда тебя весь город ищет, убежища лучше не покидать.

- Так я и не покидаю, Виталий Иванович, - впервые усмехнулся Андрей, но как-то грустно. – Двадцать первый век, как-никак, все заказы на дом доставляют. А телефоном с левыми симками я ещё в декабре обзавёлся.

- Богато живёшь. Сколько ещё протянуть планируешь?

- Ну, на оставшиеся две недели денег хватит, а там…

Андрей не договорил. Шаповалов по взгляду и мимике понял, что план у парня есть, но делиться им он не намерен. Пока не намерен, а там…

- Ладно, с этим разберёмся после. Скажи мне лучше вот что: пропавшая девушка, Алина, - твоих рук дело?

- Моих, - тихо, почти шёпотом, на выдохе протянул Андрей, и голос его предательски дрогнул.

Шаповалов момента упускать не стал. Установив плотный визуальный контакт, он выждал с полминуты, и заговорил, - быстро, уверенно.

- Она мертва?

- Да.

- Куда ты дел тело?

- Туда же, куда и машину.

- Я правильно понимаю?

- Да.

- Всё началось из-за неё?

- Да.

- Почему не скрывался раньше?

- Я ждал.

- Когда поймают?

- Да.

- Почему не дождался?

- Она пришла, и я передумал.

- Зачем взорвал квартиру?

- Не знаю.

- Где взял взрывчатку?

- Не знаю.

- Точнее.

- Кажется, она была у меня всегда.

- Ты помнишь, что делал 22 июня 2010 года?

- Нет.

- Ты убил человека.

- Нет.

- Ты взорвал его.

- Нет.

- А что?

- Я его зарезал.

- Его имя – Ашот Мовсесян?

- Нет.

- Мовсос Ашотович?

- Нет.

- Вспоминай! – прикрикнул Шаповалов.

Продолжая смотреть в глаза, Руднёв не ответил ничего. Его правая рука безвольно свесилась с подлокотника кресла, кисть разжалась, и нож вывалился из неё. Виталий Иванович, не теряя контакта, тоже молчал. Он понимал, что происходит, хоть добился и не совсем того результата, которого хотел. Ему было интересно, чем всё закончится.

Это продолжалось довольно долго.

- У меня болит голова, - сказал, наконец, Андрей. – У вас таблетка есть?

Шаповалов удивился, - на такой исход он не рассчитывал и никак не мог понять, находится ли Руднёв до сих пор под его контролем.

Таблетки у Виталия Ивановича не было…

***

Тем временем в кабинете Алёхина всё закончилось.

Разговор не заладился как-то совсем и сразу; женщину такой исход не расстроил, а майора мучали совсем иные проблемы, в результате чего всё скатилось к тому, чем и прежде заканчивались их короткие встречи, лишь в несколько более лёгкой форме, можно сказать – в устной. Впрочем, иногда с такой «лёгкой формы» всё только начиналось.

Поднявшись с колен, женщина одёрнула юбку и разгладила её по бёдрам. Облизнув губы, она сжала их, втянула, как после нанесения помады, и тут же вытянула их в трубочку, словно беззвучно поцеловала чуть спёртый воздух казённого кабинета. Помады на губах не осталось.

Поёрзав в кресле, майор натянул форменные брюки. Вольготно раскинувшись, он сидел, широко расставив ноги, и смотрел на женские манипуляции. Закончив поправлять потрёпанный фасад, она снова посмотрела на него. Майор слегка удивился – в глазах женщины зияла дыра слепой пустоты, столь не свойственная ей «после».

- Ну, я тогда пойду, - мягко произнесла женщина.

Она хотела его поцеловать, как целовала всех своих любовников, но не стала – когда всё заканчивалось «так», майор поцелуев не терпел. Она хотела, чтобы он хотя бы обнял её, но он так и остался сидеть.

- Тебя что-то тревожит… - сказала она.

- Да так, неприятности по службе.

- Рассказать не хочешь?

- В другой раз, - отмахнулся майор, и, положив локоть на край стола, уселся вполоборота к ней, давая понять, что приём окончен.

- Тогда до пятницы, - ответила женщина и направилась к выходу.

Майор бросил ей в спину:

- Я сам тебе позвоню.

Она не оглянулась и ничего не ответила.

Через несколько минут, коротко простучав и услышав заветное «да», в кабинет вошёл человек в громоздких очках. Вид у него был настороженный, глаза за толстыми линзами казались огромными, а сам он – сильно исхудавшим. Лицо его за последнее время осунулось так, что даже заострился нос. «Почти как у покойника», - подумал майор, а вслух сказал:

- Неплохо выглядишь, с каждым днём всё лучше и лучше.

- Рад, что это заметно всем кроме меня.

- Да ты не стой, присаживайся, - ответил майор, подвигаясь поближе к столу и жестом указывая собеседнику на стул справа от себя.

Человек в очках присел на самый краешек, правой пяткой уперевшись в ножку стула, а рукой – в край сидушки; действие было лишним, но привычка – вторая натура. Он был напряжён и чем-то взволнован.

- Иду я, значит, двором, мимо двадцать третьего дома… - начал он, в ответ на многозначительный кивок майора…

Дослушав, Алёхин отпустил человека, и сидел, уставившись в одну точку и барабаня пальцами по столешнице. Он был взвинчен. Нервы вытянулись в струнку, даже некоторая суетливость в мыслях прорезалась. Давненько уже не было проблем, и тут вдруг всё пошло наперекосяк.

Сверху давил Герасимов. «Вы работаете по делу уже… вы потеряли людей… где результат?!?!.. сколько это будет продолжаться?.. скоро головы полетят, и твоя, майор, первой!.. я позабочусь… я тебе обещаю…», - и так далее, и в том же роде, орал полковник.

Главное, что он во всём был прав. На него тоже давили. Алёхин даже удивлялся, каким образом им так долго удаётся оставаться на плаву. Могли бы всех уже поразогнать к чёртовой матери, разжаловать в постовые да участковые, по такому-то случаю. Но не это заботило майора. Совсем не это. Сильнее всего его напрягал постоянно звучавший в ушах хруст карьерой лестницы. Столько лет, и вот-вот всё рухнет, и всё из-за какого-то дебила, прошмандовки и пары чурок. Обида и досада давили на Алёхина, но никак не совесть и не чувство мести за погибших товарищей…

Тут и журналистка-любовница масла в огонь подливает. Из раза в раз всё выспрашивает чего-то, вынюхивает. И чего, спрашивается, раньше-то молчала. Уж не надоумил ли кто? Уж не по заказу ли работает, милая? Ничего ей не сказал, конечно, и предъявлять не стал, – и без неё проблем хватает, – но осадочек остался.

Теперь ещё и Доронин контуженый говорит, видел, мол, как её дядя с большими усами из машины в соседнем дворе высадил, а сам ждать намылился.

«Это уже интереснее. Более того – достойно внимания. Значит, завела кого-то, вот оно что», - подумал майор, и даже поуспокоился как-то. – «Ладно, разберёмся. Я этому дяде с большими ушами...».

***

Женщина вышла на Оранжерейную, затем свернула во двор. Удивилась. Ни возле «Сааба», ни внутри никого не было. Она огляделась по сторонам и достала телефон…

- Нет, таблетки у меня нет, - ответил Шаповалов, - я хоть и не молод, но с собой их всё ещё не ношу. А ты ведь анальгин ешь, правильно?

Руднёв кивнул.

- Больше ты его есть не будешь. Никогда. Понял?

Ответа не последовало. «Странно», - подумал Шаповалов, - «ведь так не бывает». Но допуская всякие варианты, он решил завершить «сеанс», хоть и был почти уверен, что никакого смысла в этом нет. Сделав руками несколько взмахов, похожих на те, которые совершают иллюзионисты, пряча в рукавах то появляющиеся, то исчезающие из ладоней предметы, Виталий Иванович забубнил: два, три, три, восемь, два, ноль, один, ноль, два, ноль, один, девять… но закончить не успел.

- Не делайте так руками, - довольно резко возразил Руднёв, нелепо размахивая, будто пытался повторить пассы Виталия Ивановича. – Я помню эти жесты. У меня от них всегда голова болела, а сейчас и без этого плохо, - и, немного, подумав, докончил заклинание Шаповалова. – два, три, три, пять.

Шаповалову стало немного не по себе, но он чему-то улыбнулся. Не могло такого быть, и всё тут! Ну никак не может креатура запомнить код, вводящий её в режим. Выводящий – да, должна, иначе не сработает, но вводящий…

- Андрей, а ты помнишь, что было после того, как у тебя начинала болеть голова?

- Мне давали таблетку.

- А потом?

- Голова переставала болеть.

- Ну а после?

- Только частично. Но мне кажется, что всё это было не со мной. Всё в тумане, урывками, как в похмельном сне.

- Ты пьёшь?

- Теперь нет. Теперь от этого болит голова.

- Когда это началось?

- Однажды вечером я заступился за девушку…

- Хорошо. А когда пил, ты что чувствовал?

- Ничего. Но у меня были видения, а когда они проходили, я их записывал. Но чаще – ничего вспомнить не мог, просто знал, что они были, и всё.

- Эти записи остались там, у тебя дома?

- Нет, я забрал их вместе с деньгами и одеждой.

- Это очень хорошо, Андрей, очень, - ответил Шаповалов и снова улыбнулся.

- Для кого хорошо?

- Где они? – проигнорировав вопрос, спросил Виталий Иванович.

Руднёв молча кивнул на стоящий у противоположной стены комод. Не спрашивая разрешения посмотреть, Шаповалов поднялся и сделал несколько шагов в сторону комода, но тут у него зазвонил телефон. Взглянув на высветившийся номер, он поморщился, но ответил:

- Я за сигаретами отошёл, уже иду обратно… - и тут же отключился. Затем повернулся к Андрею и спросил: - Голова сильно болит?

- Бывало хуже.

- Час продержишься?

- Постараюсь.

- Значит, через час-полтора я вернусь с таблетками и едой. Тебе чего купить?

Выслушав весьма странные гастрономические пристрастия Андрея, Шаповалов молча покивал головой и ушёл, предварительно объяснив, что задерживаться нельзя, чтобы не вызвать лишних подозрений, но когда вернётся, то обязательно расскажет Андрею, кто украл и на что потратил столько лет его жизни.

Андрей тоже кивал в ответ на каждую лаконичную фразу Виталия Ивановича, но так и не признался, что с того дня, как бросил вести записи, он вспомнил гораздо больше.

***

Когда Шаповалов раскрылся, признавшись кто он на самом деле, но так и не назвав причины по которой ищет этого парня, женщина не расстроилась. Тихо, где-то в глубине, её давно уже начало тяготить свободное положение, от которого она так лихо открещивалась на словах. Но внутри пробудился страшный зверь, неуклонно требующий своё, и его приходилось постоянно кормить, подменяя естественную пищу суррогатом. Короче говоря, ни количество, ни качество сексуальных контактов не могли заглушить нарастающего материнского инстинкта. На какое-то время секс, особенно грубый либо просто спонтанный, конечно, глушил это парализующее мозг и угнетающее нервную систему чувство, но оно непременно возвращалось: каждый раз, каждый день… но и матерью-одиночкой она становится не собиралась, прекрасно понимая, что такое положение мгновенно отпугнёт всех любовников, которых она так тщательно друг от друга скрывала. Несмотря на предполагаемое материнство, отказываться от богатой половой жизни она не собиралась.

Шаповалов же одним своим появлением распрямил её безумные мысли, окончательно и бесповоротно придав им вектор цели. Внутри что-то кольнуло, как кололо в молодости, когда она до беспамятства была влюблена в него, когда сгорала от страсти, гордясь тем, что у неё такой кавалер – таинственный и в погонах, рыцарь плаща и кинжала, такой загадочный, но откровенный и нежный, и при этом только ЕЁ. Но ТАК было давно, а теперь кольнуло да прошло, однако она понимала, что мужчины из прошлого просто так не появляются, тем более разведённые. Но её милый Виталик был не так уж активен и настойчив, чем нешуточно озадачил. А когда он и вовсе раскрыл карты, и выяснилось, что он ещё и весьма небеден, она решила обернуть его оружие против него же – она решила проявить настойчивость сама, и давать ему чаще, чем он того хочет. Но в чём-то она просчиталась и никак не могла понять, в чём именно, ведь результата добилась прямо противоположного. Виталик стал от неё отдаляться. Нет, физически он всегда был рядом, и когда нужно и когда не нужно, но вот в мыслях своих он был где-то далеко, что никоим образом не соответствовало её чисто теоритическим представлениям о том, как должны развиваться здоровые отношения, способные привести к созданию здоровой семьи. И по типично-женской неразумности, сама того ещё не сознавая, начала его потихонечку ненавидеть…

Виталий Иванович вышел из-за угла и напористой походкой направлялся к ней. Усы придавали его внешности изрядную порцию добродушия, ровные белые зубы показались из-под них, на миг озарив неприветливый двор, и женщина подумала, что он почти не изменился за прошедшие двадцать лет. Разве только глаза. Да, именно глаза, в молодости смотревшие по-щенячьему преданно, в зрелости стали другими – равнодушными и пустыми – и теперь изменились вновь.

Взор Шаповалова был целеустремлён и суров, циничен, задумчив и жесток.

Подойдя к женщине, он улыбнулся снова и спросил:

- Ну, как прошло?

Давая понять, что «никак», женщина, скосив глаза в сторону, пожала плечами. Это молчаливое отрицание раздражало Виталия Ивановича с самого второго дня их знакомства. Означать оно могло всё что угодно: плохое настроение, незаинтересованность в беседе, усталость, недовольство, безразличие, сдерживаемый гнев. Обычно, так манипулируют подкаблучниками, которые сходу бросаются выяснять, что же именно стряслось у избранницы. Но Шаповалова такой ерундой было не пронять, тем более теперь. Поэтому он больше ничего не сказал, лишь открыл дверь машины и левой рукой, слегка приобняв, подтолкнул женщину в салон. Довезя её до редакции, сухо сообщил:

- У меня встреча с клиентом, которому отказать нельзя. Увидимся завтра.

Женщина снова пожала плечами и вышла.

Смотря ей вслед, Шаповалов поставил диагноз – недотрах, - и мельком пожалел, что им давно уже не двадцать.

Задница у женщины, что для её лет – редкость, была всё так же хороша.

***

Вернувшийся к Андрею Виталий Иванович стал другим. Андрей это заметил и обеспокоился. Шаповалов это понял и, закончив рассказ о былых делах подопечного, принялся объяснять.

- Да не смотри ты на меня так, я по глазам вижу, что всё это дерьмо не стало для тебя откровением, да и никакой роли оно теперь не играет. Сейчас у нас другая проблема. Просчитался я, понимаешь? Просчитался, как последний дурак, круто засветившись, пока искал тебя. И в настоящий момент у нас на хвосте журналисты, менты и полковник госбезопасности. Вечно прятаться нельзя, даже с липовыми документами – это не жизнь. А вот начать жизнь заново, с теми же документами – можно, но хвост придётся отрубить.

- Вы хотите сказать, что …

- Да. Иначе они уберут нас. Наша же задача – опередить их. План есть, но он требует проработки, и какое-то время тебе ещё придётся пожить здесь…