Стим: Тень над озером.

Стим: Тень над озером.

Глава 1. Ольховка

Летучий челнок «Ласточка» мягко коснулся деревянного дебаркадера. Под днищем плеснула вода, и по зеркальной глади Ольхового озера разбежались круги. Утренний туман ещё цеплялся за дальние берега, пряча под собой тёмные очертания гор.

Мирослав подхватил дорожный саквояж и ступил на мостки.

Он выглядел человеком, который слишком долго провёл в дороге и слишком мало спал. На плечах — лёгкий плащ, на голове — соломенная шляпа с узкими полями, на носу — круглый солнцезащитный монокуль в роговой оправе. Ни форменного обруча, ни знаков отличия. Сегодня он был просто приезжим. По крайней мере, очень хотел им быть.

Мирослав вдохнул полной грудью. Воздух пах хвоей, смолой и прогретым деревом. Где-то неподалёку жарили рыбу, а с берега доносился терпкий аромат свежескошенной травы.

— Ну здравствуй, сибирская курортная вольница, — пробормотал он.

Ольховка встретила его приветливо. Слишком приветливо для места, затерянного среди гор и тайги. Деревня выглядела ухоженной, почти игрушечной: вдоль берега стояли рубленые терема с резными наличниками, на балконах сушились купальные костюмы, а у дверей гостевых домов красовались кадки с цветами. По улицам, вымощенным жёлтой плиткой, сновали торговцы, туристы и местные жители.

Здесь жили самые разные народы Империи. Двое эльфов в светлых одеждах неспешно прогуливались вдоль лавок. Навстречу им прошла пара котованов — невысоких, покрытых шерстью существ с кошачьими мордами и манерами потомственных аристократов. Один из них, с седыми бакенбардами, окинул Мирослава взглядом, каким обычно удостаивают не слишком удачно сервированное блюдо. Впрочем, котованы всё же кивнули пробегавшим мимо детям.

Из открытых окон трактиров доносились голоса, смех и переливы гармони. Звенели колокольчики на конных повозках. Жизнь здесь текла неторопливо, будто за пределами Ольховки не существовало ни столичных интриг, ни казённых доносов, ни людей, которые привыкли решать чужие судьбы одним росчерком пера.

Мирослав надеялся, что так оно и будет.

Гостевой дом «У Ольховой воды» стоял почти у самой кромки озера. Двухэтажный, с широкой верандой и резными перилами, он выглядел так, словно его построили специально для открыток. За стойкой администратора сидел плешивый старичок в помятом сюртуке. Он изучал толстую амбарную книгу через пенсне и время от времени смачивая кончик пера языком, делал в ней пометки.

— Доброго дня, сударь! — отозвался он, заметив гостя. — Надолго к нам? Рыбалка, променад или, может, целебный воздух? У нас тут всё имеется. Почти как в столице, только без столичной суеты. Как изволите величаться?

— Мирослав.

— А фамилия?

— Стим.

Старичок замер с пером над бумагой.

— Стим? — переспросил он, прищурившись. — Что же за фамилия такая? Звучит как-то... по-иностранному. Не из заморских купцов будете? У нас тут, знаете ли, место исконно имперское. Всё больше местные да отдыхающие.

Мирослав снял шляпу и положил её на стойку.

— Моя матушка очень любила путешествовать по дальним странам и привозить сувениры. Одним из таких сувениров оказался мой отец.

Консьерж несколько раз моргнул. Видимо, решил, что уточнять подробности не стоит. Он торопливо вывел имя в книге, достал из ящика медный ключ с тяжёлым бронзовым ярлыком и протянул его постояльцу.

— Второй этаж, сударь. Комната с видом на озеро. Самая лучшая у нас.

— Благодарю.

В этот момент из-за стойки выкатились два крошечных домовёнка в багровых кафтанчиках. Они возникли так внезапно, словно до этого всё время прятались в складках воздуха. Один тут же подхватил саквояж Мирослава и потащил его к лестнице. Второй заинтересовался блестящей медной пуговицей на плаще гостя и принялся осторожно поддевать её крошечными пальцами.

— Эта мне ещё пригодится, — усмехнулся Мирослав и достал из кармана сушку.

Домовёнок пискнул от восторга, схватил угощение и бросился вслед за товарищем.

Мирослав поднялся на второй этаж, устроился в отведённой комнате и распаковал вещи. Из окна открывался вид на озеро и тёмные горные склоны за ним. Вода казалась почти неподвижной. Только редкие лодки оставляли на ней тонкие следы.

Он разложил на комоде дорожный несессер и серебряный портсигар с рунными пластинами, снял плащ и некоторое время стоял у окна.

— Великолепно, — произнёс он. — Никаких тёмных магов. Никаких дознаний. Никаких катастроф. Две недели полной лени.

Слова прозвучали убедительно. Почти.

На веранде Мирослав познакомился с соседом. Рослый парень в брезентовой куртке сидел за небольшим столиком и возился с жестяной игрушечной ласточкой. На рукавах куртки темнели масляные пятна, а рядом лежали инструменты и крошечная паяльная лампа.

— Дочка хозяйки уронила, — пояснил парень, не поднимая головы. — Крыло отломилось.

— У вас, похоже, руки на месте.

— Если не торопиться, почти всё можно починить.

Он прижал паяльник к жестяному крылу. Металл тихо зашипел.

— Степан, — представился парень.

— Мирослав.

— Вы вчера приехали?

— Сегодня.

Степан кивнул и снова занялся игрушкой.

— Чем занимаетесь, Мирослав?

— Подписываю бумаги.

— Вредная работа, — серьёзно заметил Степан. — Бумаги иногда ломают такое, что уже не починишь. Игрушки хоть чинятся.

Мирослав посмотрел на него внимательнее, но парень уже склонился над своей работой. Разговор закончился так же внезапно, как начался.

Первые дни Мирослав старательно исполнял роль обычного отдыхающего. Гулял по набережной, заглядывал на ярмарку, пробовал местную медовуху и подолгу сидел на лавочках у воды. Он даже позволил себе несколько раз проснуться позже обычного. Для человека, привыкшего начинать день с докладов о чужих неприятностях, это было почти роскошью.

На третий день погода выдалась особенно ясной. Мирослав решил арендовать лошадь и прокатиться по окрестным тропам. В конюшне ему выдали крепкого мерина по кличке Буян. Конь был спокойный, с умными глазами и явным неодобрением к любым попыткам заставить его торопиться.

Сопровождать гостя вызвался местный егерь Алексей — молодой парень, отлично знавший лесные дороги.

Они выехали за околицу и вскоре оказались среди вековых сосен и кедров. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны, ложились на мох и корни деревьев. Где-то в глубине леса перекликались птицы. Над верхушками деревьев нависала тёмная громада Седой Кручи.

— Красиво, — заметил Мирослав.

— Красиво, — согласился Алексей. — Места у нас благодатные. Тихие. Туристы любят. А вон там, под Кручей, лобное место.

Он указал рукой на небольшую проплешину среди деревьев. Даже издали было заметно, что трава там почти не росла.

— Видите? Десять лет назад там знахарку Агафью сожгли. За чернокнижие. Теперь, сказывают, бродит в белом, рыжая. Ровно в полдень тень Кручи ложится на это место. И сразу будто холодом тянет.

Мирослав посмотрел на проплешину.

— А вы верите?

Алексей пожал плечами.

— Я верю, что в тайге после заката лучше не задерживаться.

Он произнёс это без улыбки и больше к теме не возвращался. Вместо этого принялся рассказывать о медведях, тропах и местах, где можно найти хорошие грибы.

Когда Мирослав спросил о его семье, Алексей коротко ответил, что отец в отъезде. Сказал это слишком быстро и тут же заговорил о погоде. Мирослав заметил заминку, но не стал настаивать. Чужие семейные дела его пока не интересовали.

На следующий вечер Ольховка праздновала что-то местное. На площади и вдоль пляжа зажглись сотни бумажных фонариков. Их тёплый свет дрожал на воде, превращая озеро в длинную дорожку из золотых бликов. На лодках проплывали отдыхающие, дети запускали маленькие светящиеся кораблики, а у трактиров играли музыканты.

Мирослав сидел за столиком у самой воды с кружкой морса. Он смотрел на фонарики и думал, что, возможно, отпуск всё-таки удался.

Чуть поодаль стоял Степан. Он не смотрел на праздничные огни. Его взгляд был прикован к чёрному силуэту Седой Кручи.

Мирослав проследил за его взглядом, но ничего не спросил.

Утро выдалось тихим и обманчиво безмятежным. Над озером висела тонкая дымка, а солнце только начинало подниматься над горами. Мирослав вышел на крыльцо с чашкой чая, собираясь провести день так же, как предыдущие: без спешки, без дел и, желательно, без разговоров о службе.

Но с площади донёсся женский визг.

Затем ещё один.

А следом ударил набат.

Мирослав поставил чашку на перила и несколько секунд смотрел в сторону деревенской площади. В такие минуты мир обычно давал человеку выбор: сделать вид, что ничего не произошло, или признать, что спокойная жизнь закончилась.

Он вздохнул, снял чашку с перил и допил остывший чай.

— Две недели, — пробормотал он. — Я продержался пять дней.

Глава 2. Убийство Тихона

Утренний туман, который обычно рассеивался над площадью с первыми лучами солнца, сегодня словно передумал уходить. Он стелился между домами, цеплялся за крыши и смешивался с запахом озона и горелого воска. Воздух был тяжёлым, будто сама деревня ещё не успела понять, что произошло.

Мирослав протиснулся сквозь толпу испуганных туристов и местных жителей. Людей собралось немало, но к перевёрнутому деревянному столу никто не решался подойти. Все держались на почтительном расстоянии, оставляя вокруг тела пустое пространство, которое постепенно заполняли шёпот и суеверный страх.

На песке лежал гном. Крепкий, коренастый мастер Тихон — резчик по дереву, чьи наличники украшали едва ли не каждый второй терем в Ольховке. Теперь его лицо застыло в гримасе, которую не спутаешь ни с удивлением, ни с болью. Это был ужас. Последнее, что он успел увидеть, должно быть, оказалось страшнее самой смерти.

На груди кафтана темнел ровный глубокий разрез. Крови почти не было. Края раны затянула серебристо-фиолетовая корка, похожая на тонкий слой инея. От неё тянуло сладковатым запахом сушёной полыни.

— Назад! Расступись, народ! — расталкивая плечами зевак, к телу пробирался десятский с тяжёлой бляхой на груди. Его рука судорожно сжимала рукоять маго-механической дубины. — Не стойте тут! Нечего глазеть!

Мирослав не обратил на него внимания. Опустился на одно колено рядом с погибшим, достал из кармана монокуль и вставил его в глазницу. Медное колёсико оправы провернулось с тихим щелчком. Мир вокруг потускнел, привычные очертания площади распались на тени, а поверх них проступили остаточные токи силы.

Мирослав внимательно осмотрел рану.

— Интересно…

Он провёл рукой над телом, не касаясь одежды. В воздухе ещё держался слабый след эфирного импульса. Неровный, с обрезанной фазой.

— Никакой физической стали, — произнёс он скорее для себя. — Чистый заговорённый разряд. Сфокусирован через кристаллический накопитель третьей серии. Работа тонкая, быстрая… А вот фаза обрублена. Либо автор торопился, либо его так учили.

— Эй, сударь! Вы кто такой будете?!

Над ним навис десятский. Мужчина тяжело дышал, а на виске блестела капля пота. Похоже, он уже успел несколько раз прогнать зевак, но так и не решил, что делать с человеком, который без разрешения осматривает труп.

— Не положено! Тут у нас убийство. Ждём самого господина Воеводу!

Мирослав медленно поднялся, поправил шляпу и показал из ладони тёмно-бронзовый жетон с тиснёным двуглавым орлом.

Десятский осёкся. Лицо его заметно изменилось.

— В-ваше благородие… Из самого Орлиного Приказа? А мы и не знали…

— И не надо знать широкой публике, — негромко ответил Мирослав, убирая жетон. — Я здесь в отпуске. Точнее, был в отпуске до этой минуты. А теперь рассказывай, кто этот несчастный и что за шепотки ходят за моей спиной?

Десятский сдёрнул шапку и вытер лоб.

— Это Тихон, мастер наш местный. Резчик. Золотые руки были, хоть и любил выпить за чужой счёт. А шепчутся… Да глупости всё это, господин порученец. Деревенские суеверия.

— Обожаю деревенские суеверия, — отозвался Мирослав. — В девяти случаях из десяти за ними скрываются обычные слухи. А в десятом — чья-нибудь попытка спрятать следы. Продолжай.

Десятский открыл рот, но ответить не успел.

Толпа расступилась. На площадь въехал породистый жеребец, за ним следовали четверо вооружённых солдат гарнизона. Всадник держался прямо, небрежно придерживая поводья. Тимофей Иванович, Воевода Ольховки.

Мирослав наблюдал за ним из-под полей шляпы. Его внимание привлекло не столько появление самого начальника гарнизона, сколько реакция окружающих. Люди кланялись ему тепло, почти по-семейному. Кто-то даже приветственно поднял руку. Воеводу здесь любили.

И было за что. На его деньги построили школу, пристань и ярмарочные ряды. Он помогал вдовам, жертвовал на ремонт дороги и не отказывал в помощи тем, кто приходил к нему с просьбой. Туристы называли его «нашим батюшкой», а местные произносили это прозвище без насмешки.

Плотный, чисто выбритый, с мягкими движениями и приветливым лицом, Тимофей Иванович скорее напоминал состоятельного лавочника, чем человека, распоряжающегося гарнизоном.

Увидев тело, он на мгновение побледнел. Совсем ненадолго. Затем лицо снова обрело выражение хозяйской скорби.

— Савелий, — негромко произнёс он, обращаясь к десятскому. — Списки тех, кто был на ведьмином суде, мне на стол. Сегодня же.

— Будет исполнено, ваше благородие.

Мирослав продолжал разглядывать следы разряда, будто разговор его совершенно не заинтересовал. Но слова Воеводы он запомнил.

Ведьмин суд?

Странно. До этой минуты никто не упоминал ни о каком суде.

Тимофей Иванович спешился и подошёл к нему.

— Столичный гость, — произнёс он почти ласково. На лице появилась улыбка, предназначенная скорее для толпы, чем для собеседника. — Рад знакомству. Тимофей Иванович. Позвольте на два слова.

Они отошли к колодцу. С площади всё ещё доносились приглушённые голоса, однако здесь их уже не могли расслышать случайные прохожие.

Улыбка Воеводы осталась на месте. Изменился только голос.

— Уложение о местной юрисдикции вам известно, господин порученец. Убийство среди обывателей подсудно воеводе. Орлиный Приказ вступает в дело по моему прошению. Прошения я не подам. Советую наслаждаться природой, пока она располагает к отдыху.

— Благодарю за заботу, Тимофей Иванович. Но раз уж тело гнома лежит посреди общественной площади, а убивают здесь инженерными разрядниками, мой отпуск, боюсь, официально аннулирован.

— Докажите.

— Уже.

Воевода чуть склонил голову.

— Докажите на суде, — произнёс он тихо. — А суд в Ольховке, как вы понимаете, это я.

Мирослав посмотрел на него внимательнее. Перед ним стоял человек, который привык, что последнее слово всегда остаётся за ним. И, судя по всему, редко ошибался в этом ожидании.

— Ходите по моей земле сколько вздумается, — продолжил Воевода. — Только дороги у нас разные бывают. Одни ровные, другие в колдобинах.

Он вежливо поклонился и направился к гарнизонным.

Мирослав проводил его взглядом.

Угрозы, завёрнутые в любезность, были не новостью. В столице их произносили куда изящнее, но смысл оставался прежним: не суйся туда, куда не просят.

Пока солдаты перекладывали тело Тихона в телегу, Мирослав заметил неподалёку седого старика. Тот стоял чуть в стороне, мял в руках картуз и смотрел на погибшего так, словно видел перед собой не мёртвого гнома, а давнее воспоминание, от которого никак не мог избавиться.

Это был староста деревни Елисей.

— Десять лет назад это было, — заговорил он, когда Мирослав подошёл ближе. — Агафья, знахарка наша. Травы знала, роды принимала, лечила всех — от мала до велика. А потом донос. Падёж скота, чернокнижие, запретная магия…

Старик замолчал, словно подбирая слова.

— Говорили, воду испортила. Скот от неё дохнуть начал. Агафья-то знахаркой была, травы знала, людей лечила. Только незадолго до суда стала всем рассказывать, что беда не в её зельях, а в воде из верхнего ручья. Да кто её слушал? У неё и без того репутация странная была.

— Почему странная?

Елисей пожал плечами.

— Жила одна. С травами возилась. С людьми разговаривала не всегда так, как им хотелось. В деревне этого достаточно, чтобы про человека всякое придумали.

— И что было дальше?

— Суд. Свидетели выступили. Тихон, приказчик Гордеев да егерь Фрол. Воевода вёл разбирательство, уверял, что всё по закону. Община вынесла обвинительное решение. Агафью сожгли у Седой Кручи.

Староста перекрестился.

— Фрол пропал в тайге в позапрошлую зиму. Гордеев уехал на северные прииски. А вот Тихон…

Он не договорил. Да и не требовалось.

— Кто вёл протокол? — спросил Мирослав.

— Секретарь суда, Прохор. Он теперь отставной, на южной околице живёт. Только он не свидетель, он писал.

— А Игнат Ковалёв? Кузнец, насколько я понимаю?

Старик поднял глаза.

— Игнат? Он с Агафьей знаком был. Женихом её считался. Только его тогда задержали по дороге в деревню. Несколько дней в гарнизонном подвале просидел. Когда выпустили, её уже судили. А после казни и его обвинили в соучастии. Отправили на рудники. Да не доехал он, помер в дороге.

Мирослав слушал, не перебивая.

— Выходит, — произнёс он наконец, — знахарка утверждала, что воду отравляет верхний ручей. Затем её обвинили в том, что она сама эту воду испортила. Трое свидетелей дали показания, община вынесла приговор, а секретарь записал всё, что ему велели.

— Не знаю, господин порученец. Тогда все были уверены, что поступают правильно.

— Разумеется.

Мирослав достал портсигар и щёлкнул крышкой. Рунные пластины внутри тихо блеснули. Рассказ старосты лёг на кристалл, сохранившись для последующего изучения.

— И всё же её судили за колдовство, а не за отравление воды?

Елисей опустил взгляд.

— Так решили люди. А потом и вовсе перестали об этом говорить.

— Удобная привычка.

Староста ничего не ответил.

Мирослав закрыл портсигар и посмотрел в сторону Воеводы. Тот уже отдавал распоряжения Савелию, спокойно и уверенно, словно утреннее происшествие было всего лишь досадной неприятностью, которую следовало поскорее убрать с площади.

— Список участников старого суда, — произнёс Мирослав вполголоса. — Воевода потребовал его раньше, чем кто-либо рассказал мне об этом суде. И, судя по всему, сразу понял, что означает этот разрез.

Он чуть прищурился.

— Любопытный у вас благодетель, Елисей.

Старик нервно поправил картуз.

— Господин Воевода много для деревни сделал. Не каждый начальник станет о людях заботиться.

— Не сомневаюсь. Но добрые дела не дают человеку права на чужую жизнь.

Мирослав ещё раз взглянул на место, где лежало тело Тихона. На песке остался тёмный след, а рядом валялся перевёрнутый стол. Кто-то уже пытался поставить его на место, но ножка треснула и теперь нелепо торчала в сторону.

Всё выглядело почти буднично. Люди постепенно расходились, солдаты увозили тело, торговцы возвращались к своим прилавкам. Ольховка старательно принимала прежний вид.

Только теперь Мирослав знал: под этой мирной поверхностью лежит что-то куда более неприятное, чем деревенские страхи.

Сначала погиб скот. Потом знахарку обвинили в колдовстве. Теперь убит один из тех, кто свидетельствовал против неё. И местная власть почему-то очень не хочет, чтобы кто-нибудь задавал вопросы.

— Призраки, конечно, бывают удобными виновниками, — пробормотал он, убирая портсигар во внутренний карман. — Особенно когда настоящие преступники живы и здоровы.

Глава 3. Первый след

К полудню солнце поднялось достаточно высоко, чтобы разогнать утреннюю сырость. Ольховка постепенно возвращалась к привычной жизни. На площади снова торговали, у причала перекликались лодочники, а туристы, словно назло случившемуся, продолжали фотографировать озеро и старые деревянные дома.

Мирославу эта безмятежность казалась несколько поспешной.

Он провёл утро, расспрашивая жителей о давнем суде над Агафьей. Результат оказался предсказуемым. Одни не помнили ничего, другие предпочитали не вспоминать, а третьи с готовностью объясняли, что знахарка и в самом деле была ведьмой. Последние говорили особенно уверенно — обычно так говорят люди, которым не приходится ничего доказывать.

На площади Мирослав заметил эльфийку у витрины ювелирной лавки. Тонкая, изящная, в светлом платье, она рассматривала янтарные украшения с видом человека, который скорее оценивает качество обработки, чем любуется камнями.

Лэриэль. Известный инженер, чьё имя Мирослав уже встречал в столичных технических отчётах. В Ольховке она выглядела почти случайной туристкой, но столичная известность редко оставалась незамеченной надолго.

Мирослав подошёл и поздоровался.

— Добрый день, госпожа Лэриэль.

Эльфийка обернулась. На лице мелькнуло лёгкое удивление.

— Мы знакомы?

— Пока нет. Но я надеялся, что вы сможете мне помочь. Речь об одном техническом вопросе.

— Технические вопросы обычно интереснее светской беседы. Продолжайте.

Мирослав коротко описал рану Тихона, не упоминая имени погибшего и места, где его нашли. Рассказав о серебристо-фиолетовом следе и характерном срезе, он замолчал.

Лэриэль больше не смотрела на витрину. Она внимательно изучала его лицо, словно пыталась понять, насколько много он уже знает.

— Пойдёмте, — наконец сказала она.

Эльфийка увела его в узкий проход между лавками, где шум площади становился приглушённым.

— Остаточный след держится дольше, чем вы думаете, — произнесла она. — Утром на площади он звенел, как струна, натянутая слишком туго. Срез обрублен.

— Вы уверены, что это был именно эфирный разряд?

— Вполне. И знаете, что интересно? Фазу обрезали. Знаете, как стригут ногти? Примерно так же. В Северной инженерной академии студентов учат обрезать фазу грубо и безопасно, чтобы не сжечь собственный накопитель. Получается не слишком изящно, зато надёжно.

— Значит, убийца учился в академии?

— Или работал с теми, кто там учился. Не стоит делать выводы раньше времени. Технический приём ещё не доказывает, кто держал инструмент.

— Разумеется. Но круг подозреваемых становится немного уже.

Лэриэль чуть улыбнулась.

— Если вы так говорите, значит, уже кого-то подозреваете.

— Я подозреваю всех, кто слишком охотно объясняет мне, кого подозревать не следует.

— Тогда в Ольховке у вас будет много работы.

Мирослав поблагодарил её за помощь и попрощался. Теперь ему предстояло выяснить, сколько накопителей третьей серии находилось в округе. Вещь эта была дорогой, специфической и далеко не каждому нужной. Случайно обнаружить её в каждом втором доме было бы затруднительно.

Старосту Елисея он нашёл у озера. Тот стоял на берегу, заложив руки за спину, и смотрел на склон Седой Кручи. Вода у его ног едва заметно покачивалась, отражая полуденное небо.

— Здравствуйте, Елисей, — Мирослав приподнял шляпу. — Скажите, много ли в округе накопителей третьей серии?

Старик не сразу отвёл взгляд от горы.

— Мало. Один у гарнизона. Один у кузнеца Никифора, для горна. Больше и не знаю.

— Никифор далеко живёт?

— За кузницей его и ищите. Не промахнётесь.

Кузнец оказался мрачным мужчиной с руками, похожими на две широкие лопаты. Он выслушал Мирослава молча, не выказав ни удивления, ни особого интереса. Затем повёл его в кладовую.

В дальнем углу стоял накопитель. Корпус был покрыт пылью, и слой её не был нарушен. Ни следов пальцев, ни свежих царапин, ни малейших признаков того, что устройство недавно включали.

— Два года не запускал, — буркнул Никифор. — Хотите — смотрите.

Мирослав обошёл прибор, внимательно осмотрел соединения и заглянул под защитную крышку.

— Тихона жалеете? — спросил он, не поднимая головы.

— А чего его жалеть?

— Всё-таки погиб человек.

— Тихон жил на чужих слезах.

Кузнец сплюнул в угол.

— Староста расскажет, что Тихон видел десять лет назад.

— Староста уже рассказал.

— Тогда больше мне добавить нечего.

Мирослав выпрямился и ещё раз посмотрел на накопитель.

Пыль нетронута. Ненависть настоящая. Но убийца, судя по характеру среза, владел техникой куда лучше, чем человек, который два года не прикасался к собственному устройству.

— Благодарю за помощь, Никифор.

Кузнец только хмыкнул.

В гостевом доме Мирослав едва успел подняться на второй этаж, когда дорогу ему преградил седобородый котован с аккуратными бакенбардами. Тот самый, которого он уже встречал раньше. Котован держался с достоинством, словно даже обычный разговор в коридоре требовал соблюдения определённого этикета.

— Позвольте, сударь. Барсилий Заволжский. Я не из тех, кто вмешивается в чужие дела, но, к сожалению, мой нос работает без моего разрешения.

Он сморщил розовый кошачий нос.

— Сегодня на площади пахло полынью. Горячей медью и канифолью. Точно так же пахнет у нас в коридоре на втором этаже уже третий день.

Мирослав чуть приподнял бровь.

— Канифоль? Это паяльный дух. У нас на веранде молодой человек чинит жестяную ласточку.

— Я лишь отмечаю совпадение. А кошки, сударь, совпадений не любят.

Барсилий слегка склонил голову и, не дожидаясь ответа, направился по коридору.

Мирослав посмотрел ему вслед.

— Я тоже не люблю совпадения, — негромко произнёс он.

К вечеру порученец отправился в конюшню проведать Буяна. Конь встретил хозяина привычным фырканьем и потянулся к его руке. Мирослав потрепал его по шее, проверил подпругу и уже собирался уходить, когда заметил Алексея.

Егерь навьючивал на запасную лошадь два тяжёлых мешка. Двигался он торопливо, то и дело поглядывая на дверь конюшни.

— На охоту? — спросил Мирослав.

Алексей вздрогнул и обернулся.

— Для охотников, — быстро ответил он. — Ждут в лесу.

— Вечером?

— Дела у них такие.

Егерь поправил один из мешков, избегая встречаться с Мирославом взглядом. Затем вскочил в седло и выехал со двора, не дожидаясь следующего вопроса.

Мирослав проводил его глазами.

Лжец, который не умеет врать, — самый ценный свидетель. Его не нужно торопить. Достаточно дать ему немного времени, и он сам начнёт путаться в собственных словах.

Ночью Мирослав устроился на веранде. Гостевой дом постепенно затихал. За окнами шумело озеро, где-то вдалеке скрипнула калитка, а на соседнем столике догорала свеча.

Он расстелил перед собой салфетку и записал три фамилии:

«Алексей — лжёт. Никифор — ненавидит. Воевода — боится».

Некоторое время Мирослав смотрел на записи, затем добавил ещё одно слово:

«Полынь».

Неподалёку сидел Степан. Он снова возился с жестяной ласточкой, склонившись над её раскрытым корпусом. Жало паяльника тихо потрескивало, а от тонкой проволоки поднималась едва заметная струйка дыма.

— Правда, что гнома убили не ножом? — спросил парень, не отрываясь от работы.

Мирослав поднял глаза.

— Откуда вы знаете?

— Да кто же не знает? У нас тут не каждый день людей убивают.

— Тихон был вашим знакомым?

Степан пожал плечами.

— Не то чтобы. Я его знал. Он был хорошим мастером. Когда-то даже помогал мне с одной железкой. Но дружбы между нами не было.

Мирослав отложил перо.

— А старый суд? Вы тоже о нём знаете?

Степан на мгновение задумался. Паяльник замер над корпусом игрушки.

— В Ольховке о нём знают все, кто здесь давно живёт. Тихон, Гордеев, Фрол… И Прохор, который тогда записывал показания. Только Фрол давно пропал. Говорят, ушёл в тайгу и не вернулся. Гордеев уехал на северные прииски. А Прохор теперь живёт на южной окраине.

Мирослав чуть приподнял бровь.

— Вы удивительно хорошо помните список участников.

— Не так уж и удивительно. История неприятная. Люди не любят о ней говорить, но забыть её не смогли.

Степан произносил слова спокойно. Ни особой неприязни к Тихону, ни желания оправдать остальных Мирослав не заметил. Парень говорил так, словно перечислял давно известные факты.

— А вы давно в Ольховке? — спросил Мирослав.

— Несколько дней. Решил отдохнуть. Здесь красиво.

— Согласен. Особенно если не считать убийств.

Степан усмехнулся и снова принялся за работу.

— Думаю, вам стоит поговорить с Елисеем. Он знает больше, чем говорит.

— Уже говорил. Но, кажется, он сам не уверен, что именно помнит.

— Тогда удачи вам, господин сыщик.

Парень кивнул и вновь склонился над поломанной игрушкой.

Мирослав ещё немного посидел, прислушиваясь к тихому потрескиванию паяльника. Потом сложил салфетку и убрал её в карман.

У него было несколько зацепок. Накопитель гарнизона. Старый прибор Никифора. Запах канифоли на втором этаже. Алексей, который слишком поспешно уехал в лес. И Степан, знавший о событиях десятилетней давности гораздо больше, чем случайный турист.

Пока всё это не складывалось в цельную картину.

Но иногда расследование начинается именно так: с нескольких деталей, которые по отдельности ничего не значат, а вместе не дают уснуть.

Глава 4. Архив под полом

Рассвет в Ольховке выдался сырым и холодным. Ночная влага ещё держалась на перилах веранды, а над озером лежал туман — густой, неподвижный, будто кто-то разлил по воде молоко.

Мирослав только спустился с крыльца, когда из-за угла показался Савелий. Десятский оглянулся через плечо, потом ещё раз — на этот раз уже в сторону улицы. Вид у него был такой, словно он собирался сообщить нечто постыдное и опасался, что даже камни могут донести услышанное до Воеводы.

— Ваше благородие… — начал он вполголоса. — Управу закрыли.

— Давно?

— С самого утра. По приказу Тимофея Ивановича. Санитарная ревизия, стало быть. Двое солдат у дверей стоят. Никого не пускают. А ночью, говорят, придут ещё ревизоры. И дело того суда Воевода велел забрать себе. Прямо сегодня.

Мирослав поправил воротник плаща.

— Похоже, кто-то очень торопится навести порядок в старых бумагах.

Савелий опустил глаза. Его пальцы нервно теребили ремень.

— Я… видел её.

— Кого?

— Агафью.

Мирослав не ответил. Он внимательно посмотрел на десятского, ожидая продолжения.

— После убийства Тихона, на площади. А ночью — у лесопилки. — Савелий сглотнул. — Я сперва подумал, что устал. День тяжёлый был, да и выпил немного для храбрости. Но сегодня ночью она появилась прямо передо мной. Совсем как тогда. Ничуть не изменилась.

— Что именно вы видели?

— Рыжие волосы. Белое платье. И запах… полынь. Тот самый. Я его ни с чем не спутаю.

Савелий говорил всё быстрее. Его голос дрожал, а на лбу выступила испарина. Страх перед Воеводой, казалось, отступил на второй план. Мирославу доводилось видеть испуганных людей, но сейчас перед ним стоял крепкий мужчина, который боялся не живого противника.

— Вам ничего не угрожает, Савелий, — спокойно сказал он и положил ладонь десятскому на плечо. — Уж я об этом позабочусь. Отправляйтесь домой. И постарайтесь сегодня не ходить в одиночку по лесу.

Десятский несколько раз кивнул. Видно было, что он хотел поверить Мирославу, но пока не мог. Наконец они разошлись: Савелий направился к своей улице, а порученец — к земской управе.

Управу он увидел издалека. У входа действительно стояли двое солдат. Оба с оружием, оба с одинаково скучающими лицами людей, которым приказали охранять дверь, но не объяснили, от кого именно.

Мирослав подошёл без спешки. Старший стражник заметил его и сразу выпрямился, преграждая проход.

— Приказ господина Воеводы. Доступ закрыт.

— Полагаю, я имею право знать причину.

— Санитарная ревизия.

— Разумеется. Болезни бумаг, как известно, особенно опасны для государственного порядка.

Солдат не оценил шутку.

— Доступ закрыт.

— Статья одиннадцатая Уложения, — мягко произнёс Мирослав. — Специальный порученец вправе истребовать любые документы, имеющие отношение к делу о боевой магии.

— Бумагу покажите.

— Бумагу вам принесут вечером.

— Вечером будет ревизия.

— Вот именно.

Мирослав улыбнулся, чуть приподнял шляпу и отступил.

Он мог бы предъявить жетон Орлиного Приказа и потребовать пропустить его силой закона. Но это дало бы Воеводе прекрасный повод устроить публичный скандал, объявить порученца нарушителем порядка и окончательно перекрыть ему доступ к управе. Тимофей Иванович, похоже, именно этого и добивался.

Нет. Иногда дверь лучше не открывать. Особенно если рядом имеется другая.

Вернувшись в гостевой дом, Мирослав поднялся на веранду и положил на пол две сушки.

— Господа домовые, — произнёс он, глядя на пустое пространство перед собой. — У меня к вам деликатное дело. Мне нужно попасть в управу. Желательно не через дверь.

Некоторое время ничего не происходило. Затем из-под скамьи донеслось тихое хихиканье. Один домовёнок выскочил наружу и моментально сграбастал угощение. Второй появился следом, принюхался к сушке и одобрительно кивнул.

— Под нами тропы, — прошептал он. — Все дома в Ольховке под землёй связаны. Мы туда с вашим барахлом бегаем, когда вы не видите.

— Прекрасно. Значит, у меня есть шанс увидеть то, чего не видят остальные.

Домовёнок щёлкнул пальцами. Одна из половиц приподнялась, открывая узкий тёмный лаз.

— Пойдёмте. Только шляпу снимите, а то застрянете.

Мирослав посмотрел на отверстие, затем на свою шляпу.

— Надеюсь, в ваших подземных владениях не принято взимать плату за проход.

Домовёнок захихикал.

— Сушки берём.

— Разумная система налогообложения.

Мирослав снял шляпу и полез вниз. Последний раз он передвигался на четвереньках, пожалуй, ещё в школьные годы, и воспоминания об этом занятии не были особенно приятными.

Тропа оказалась низкой и узкой. Приходилось пригибаться, а временами и вовсе ползти, стараясь не задевать плечами деревянные подпорки. Домовёнок бежал впереди, освещая дорогу крошечным фонарём и время от времени ворча на слишком широкие плечи столичного барина.

Ольховка под землёй оказалась совсем не похожа на Ольховку наверху. Здесь были свои коридоры, развилки и маленькие двери, за которыми слышались шорохи и приглушённые голоса. Тропа проходила под фундаментами домов, под дровяными сараями и даже под чьей-то грядкой с редиской.

— А вы давно этим пользуетесь? — спросил Мирослав, стараясь не задеть головой очередную балку.

— Всегда пользовались. Люди строят дома, а мы под ними живём. Так удобнее.

— И никто не замечает?

— Замечают. Только думают, что мыши.

— У вас, должно быть, весьма лестное мнение о человеческой наблюдательности.

Домовёнок не ответил. Кажется, он не понял, шутит ли гость.

Наконец они остановились. Проводник постучал по деревянной перегородке, отодвинул небольшой люк, и Мирослав выбрался наружу.

Он оказался в углу архивного помещения земской управы.

Писарь Аверкий сидел за столом, перебирая бумаги. Это был худой старичок в нарукавниках, с редкими седыми волосами и лицом человека, который слишком долго работал с чужими секретами.

Когда из пола неожиданно появился Мирослав, Аверкий побледнел так, словно перед ним действительно возник призрак.

— Тихо, — негромко сказал порученец, отряхивая колени. — Не стоит привлекать внимание. Я здесь по делу Агафьи.

Писарь долго смотрел на него, затем торопливо перекрестился.

— Воевода велел выдать ему дело вечером, — прошептал он. — Я знаю, что он с ним сделает. Берите. Только быстро.

Он подошёл к старому сундуку и достал толстую амбарную книгу. Переплёт потемнел от времени, уголки обтрепались, а страницы пахли пылью и сухими травами.

Мирослав устроился за столом и раскрыл книгу.

На первых страницах значились показания трёх свидетелей: Тихона, приказчика Гордеева и егеря Фрола. Все трое утверждали, что видели возле дома Агафьи странные огни, слышали непонятные песнопения и находили у её жилища подозрительные травы и порошки.

Порученец нахмурился.

— Любопытно. Ни одного конкретного свидетельства о вреде людям. Только огни, травы и звуки. Для обвинения в колдовстве, видимо, хватало.

Он перевернул страницу.

Дальше шли записи Прохора, секретаря суда. Почерк был мелким и аккуратным. Однако некоторые строки оказались зачёркнуты с такой тщательностью, словно писарь пытался уничтожить не отдельные слова, а сам факт их существования.

Мирослав поднёс лист к свету монокуля. Под верхним слоем чернил проступали едва различимые следы прежнего текста.

— А вот это уже интереснее.

— Я не знаю, что там было, — поспешно сказал Аверкий. — Мне велели не трогать.

— И правильно сделали. Не всякую старую бумагу стоит тревожить без необходимости.

Мирослав попросил принести лампу с направленным эфирным светом. Через несколько минут на листе стали различимы отдельные фразы.

Он прочёл их про себя, затем ещё раз — медленнее.

«Знахарка Агафья настаивает, что падёж скота вызван употреблением воды из верхнего ручья. Утверждает, что в воду попадают отходы старой рудной выработки. Просит осмотреть место и вызвать для свидетельства кузнеца Игната Ковалёва, проводившего осмотр повреждённого водосброса».

Ниже стояла запись:

«Ходатайство отклонить. Свидетель не явился».

Следующая строка была сделана другим почерком:

«Игнат Ковалёв, кузнец, жених казнённой, привлечён как соучастник, выслан на северные рудники, в пути скончался. Сын его, Степан, четырнадцати лет, передан в приют при Северной инженерной академии».

Мирослав задержал взгляд на последней строчке.

Степан.

Имя распространённое. Каждый третий мальчишка в Империи, пожалуй, носил его. И всё же что-то в этой записи заставляло вернуться к ней снова.

Если Агафья говорила правду, причина падежа скота могла быть самой обыкновенной — отравленная вода. Для подтверждения своих слов она просила вызвать человека, который разбирался в металле, механизмах и устройстве старых выработок. Но свидетель так и не появился. А вскоре сам оказался обвинён в соучастии и отправлен на рудники.

Слишком удобное совпадение.

— Значит, ведьмой её объявили после того, как она попыталась указать на рудник, — пробормотал Мирослав. — Удобно. Очень удобно.

Он продолжил листать книгу.

В конце обнаружилась короткая запись: имущество Агафьи конфисковано, доступ к верхнему ручью ограничен распоряжением гарнизона.

— Кто подписал распоряжение?

Аверкий указал на печать и подпись.

Тимофей Иванович.

Мирослав откинулся на спинку стула. Теперь у него появилась связь, которую уже нельзя было списать на деревенские пересуды. Сначала жалобы на воду, затем обвинение в колдовстве, после — конфискация имущества и закрытие доступа к ручью. И всё это по распоряжению одного человека.

— Вы знали об этих записях? — спросил он.

Писарь отвёл глаза.

— Я тогда только переписывал бумаги. Что велели, то и делал.

— Иногда этого достаточно, чтобы прожить спокойно. А иногда — чтобы потом не спать по ночам.

Аверкий ничего не ответил.

Над головой тяжело заскрипели половицы. Во дворе управы застучали сапоги. Звук приближался, и писарь побледнел.

— Ревизоры, — выдохнул он. — Раньше срока.

Мирослав закрыл книгу и вынул из портсигара одну из серебряных пластин. Несколько быстрых движений — и монокуль начал снимать отпечатки страниц.

— Не беспокойтесь, Аверкий. Я уже получил то, за чем пришёл.

— А если они узнают, что вы были здесь?

— Тогда у них появится ещё одна причина не любить меня.

Он убрал пластину, вернул книгу в сундук и направился к проходу.

— И всё же, — тихо произнёс писарь, — Агафья ведь не была ведьмой?

Мирослав остановился.

— Я пока не знаю, кем она была. Но знаю, что её слова о воде кто-то очень старательно пытался стереть.

Он опустился в лаз и вслед за домовёнком двинулся обратно под землю.

Когда они добрались до тропы, сверху донёсся глухой удар — кто-то с силой захлопнул крышку сундука. Затем послышались голоса и торопливые шаги.

Домовёнок тихо хихикнул.

— Злой дядька.

Глава 5. Записка без подписи

Добравшись до своего номера, Мирослав сбросил грязную одежду и переоделся в походные штаны, белую рубашку и кожаную жилетку. Грязное бельё он собрал в охапку и направился к прачечной.

Уже на лестнице его внимание привлекло знакомое ощущение под правой мышкой. В кобуре покоился маго-механический самострел. Мирослав даже не помнил, когда успел его туда убрать. Видимо, привычка носить оружие с собой давно перебралась из сознания куда-то глубже, туда, где решения принимаются без участия рассудка.

Едва он спустился в главный зал, из-за стойки регистратуры вынырнул старичок-консьерж. Для человека его лет тот двигался удивительно проворно.

— Сударь! Сударь, позвольте словечко!

— Если оно короткое, — отозвался Мирослав, перехватывая охапку белья.

— Все в деревне знают, что вы расследуете страшное убийство мастера Тихона. Только вот не все понимают, что это дело куда глубже, чем кажется.

Мирослав замер. Старик смотрел на него единственным зрячим глазом, и в этом взгляде было столько нетерпения, будто он давно ждал удобного случая поделиться новостью.

— Это ведьмино дело, — доверительно сообщил консьерж. — Все тоже это знают.

— Не сомневаюсь, что в деревне уже успели разобраться во всём без меня. Но сегодня был долгий день. Я хотел бы отдохнуть и освежиться. Желательно вместе с этим бельём.

— Гордеев! — почти пропел старик.

Мирослав чуть заметно поднял бровь.

— Утром заселился. Весь белый, как мел, и всё оглядывался. Оглядывался, сударь, словно за ним сама нечистая сила шла. Я ещё хотел вас найти, да вы всё были заняты. А когда вернулся — Гордеева уже и след простыл. Кто-то из постояльцев видел, как он в сторону старой лесопилки пошёл.

Бельё выпало из рук Мирослава и мягко осело на пол.

— Когда это было?

— Да недавно совсем. Может, с час назад. А может, и меньше.

Мирослав уже не слушал. Он пересёк холл, толкнул дверь и быстрым шагом направился к конюшням.

Буян встретил хозяина недовольным фырканьем. Конь не любил галопа и не скрывал этого, но сейчас Мирославу было не до его привычек. Он вскочил в седло, и вскоре дорога за спиной превратилась в серую полосу между деревьями.

К полудню они добрались до подножия горы, где среди сосен стояла заброшенная лесопилка. Мирослав спешился, проверил самострел и медленно огляделся.

Тишина здесь была неправильной.

Лесная тишина никогда не бывает полной: где-нибудь обязательно скрипнет ветка, зашуршит трава или отзовётся птица. Здесь же всё словно вымерло. Даже ветер обходил стороной почерневшие стены старого строения.

Мирослав двинулся вперёд, держа оружие наготове.

Лесопилка давно не работала. Деревянные стены потемнели от сырости, крыша местами провалилась, а из разбитых окон торчали обломки ржавых механизмов. Когда-то здесь использовали паровой привод. Теперь от него остались лишь старый котёл да искорёженные трубы.

У генераторного блока лежал человек.

Мирослав узнал его не сразу. Добротный купеческий кафтан, пухлые руки, привычные к бумагам и счётам, — всё это плохо сочеталось с неподвижностью тела. Приказчик Гордеев лежал на боку, чуть отвернув голову. На груди под сукном темнел ровный разрез. По его краям серебрился фиолетовый иней.

Порученец присел рядом и включил монокуль.

— Разрядник третьей серии, — пробормотал он. — След тот же.

Он внимательно осмотрел рану, затем провёл монокулем вдоль одежды и остановился у нагрудного кармана.

Тело ещё не успело остыть.

— Я опоздал, — произнёс Мирослав. — И, судя по всему, ненамного.

В кармане лежал сложенный вчетверо листок. Бумага была плотной, с аккуратными краями. Почерк — ровный, почти учёный.

«Если хочешь узнать правду о костре у Кручи — приходи сегодня к лесопилке. Один. В полдень».

Мирослав перечитал записку и повернул колёсико монокуля. На просвет проступил водяной знак: маленькая волна и три буквы — «О.В.».

— «У Ольховой воды», — тихо произнёс он. — Фирменная бумага нашего гостевого дома.

Он снова посмотрел на Гордеева.

Приказчик десять лет прожил на северных приисках. Десять зим вдали от Ольховки, вдали от людей, которые могли напомнить ему о старом суде. И всё-таки вернулся. Получил записку и пришёл сюда, к заброшенной лесопилке.

Что именно он надеялся узнать? Или, быть может, хотел сам рассказать?

Мирослав сложил листок и убрал во внутренний карман.

Убийца знал, на какие слова Гордеев не сможет не откликнуться. «Правда о костре». Для человека, однажды солгавшего на суде, это было не просто приглашение. Скорее, напоминание о том, что прошлое никуда не делось.

И бумага. Та самая, которую выдавали постояльцам гостевого дома.

— Значит, записка пришла оттуда, — произнёс Мирослав. — Или должна была прийти.

Он поднялся, ещё раз осмотрел лесопилку и направился к Буяну.

В гостевом доме консьерж сидел за стойкой и водил пером по амбарной книге. Услышав шаги, он поднял голову и прищурил единственный зрячий глаз.

— А, сударь! Вернулись? Неужели нашли нашего загадочного господина?

— Нашёл. Но поговорить с ним уже не удалось.

Старик замер, а затем медленно отложил перо.

— Господи помилуй…

— Вы сказали, что бумагу с водяным знаком выдают постояльцам?

— Совершенно верно. Всем жильцам. Десять листов на человека. Чтобы, значит, могли написать родным, пока отдыхают. Удобно, красиво и, что немаловажно, с нашим фирменным знаком.

— Кто сейчас проживает в доме?

Консьерж перелистал несколько страниц и принялся перечислять, водя пальцем по строчкам:

— Чета Заволжских, две эльфийки в угловом номере, коммивояжёр, да тот уже съехал… И ещё мастеровой. Степан Игнатьевич Ковалёв. А также вы, сударь.

Мирослав посмотрел на него.

— Степан Игнатьевич?

— Так точно. Записан именно так. Приличный молодой человек, тихий. Всё больше с железками своими возится.

Игнатьевич.

В архиве значился Игнат Ковалёв — кузнец, жених казнённой знахарки. Его задержали по дороге в Ольховку, а после казни отправили на рудники. До места он не добрался.

Мирослав медленно сложил руки за спиной.

— Давно он у вас живёт?

— Несколько дней, сударь. Кажется, приехал почти одновременно с вами.

Слишком много совпадений. Имя отца, знакомство с подробностями старого суда, инженерные знания, которые могли объяснить следы разрядника. Теперь ещё и бумага, которую выдавали постояльцам.

Но совпадение — не доказательство.

«Слишком гладко, — подумал Мирослав. — Ложь тоже умеет складываться в красивую картину. Нужен второй конец нитки».

Он положил на стойку монету.

— Благодарю за помощь.

— Всегда к вашим услугам, сударь. Если ещё что понадобится, только позовите.

Мирослав поднялся по лестнице. Дверь соседнего номера была заперта.

Он остановился возле неё и прислушался. Ни шагов, ни голосов. Только обычная тишина пустой комнаты.

— Посмотрим, что вы от нас скрываете, Степан Игнатьевич.

Мирослав не стал трогать замок. Без разрешения Приказа взламывать чужую дверь он не имел права. Вместо этого негромко позвал своего маленького помощника.

Домовёнок появился почти сразу. На мгновение замер у плинтуса, затем юркнул куда-то за цветочный горшок.

За дверью послышалось шуршание.

Через несколько секунд домовёнок вынырнул из-за небольшой тумбочки — прямо за спиной Мирослава.

— Ну? — спросил порученец.

Домовёнок заговорщицки оглянулся на дверь.

— Там под кроватью сундук. Железный. Пахнет полынью. И ничего не двигается!

— Ничего?

— Совсем. Стоит себе и не шевелится.

Мирослав задумался. Железный сундук, запах полыни, неподвижное содержимое. Слишком мало, чтобы делать выводы, но достаточно, чтобы не забывать об этой комнате.

— Хорошо. Спасибо.

Он ещё раз взглянул на запертую дверь и направился вниз.

К вечеру картина стала яснее, но от этого не легче.

Из четверых, связанных со старым судом, двое уже были мертвы: Тихон и Гордеев. Прохор, бывший секретарь суда, жил на южной окраине. Фрол по-прежнему считался пропавшим в тайге.

Мирослав решил не терять времени. Он нашёл Савелия и велел ему отправиться к Прохору вместе с двумя солдатами.

— Ваше благородие, сейчас же? — переспросил десятский.

— Именно. Нужно проверить, всё ли с ним в порядке. И постарайтесь не напугать старика раньше времени.

Савелий кивнул и направился к конюшне.

Однако до Прохора он так и не добрался.

У конюшни десятского перехватили солдаты. По приказу Воеводы всю стражу подняли на поиски некоего «столичного взломщика», который якобы ночью проник в земскую управу. Несколько человек уже прочёсывали улицы, остальные собирались у здания гарнизона.

Мирослав выругался сквозь зубы.

Воевода не просто мешал расследованию. Он делал это всё откровеннее, словно решил, что теперь ему нечего скрывать.

— Савелий, оставайтесь здесь. Я сам.

Он вскочил на Буяна и направил коня к южной окраине.

Дом Прохора стоял на отшибе, среди старых рябин. Мирослав заметил его ещё с дороги. На крыльце, в кресле-качалке, сидел старик в вязаной жилетке. Голова была чуть склонена набок, а на коленях лежала раскрытая книга.

Слишком неподвижно сидел человек, чтобы просто задремать.

Мирослав натянул поводья и спрыгнул с седла.

На груди старика тянулась серебристая полоса. Такая же, как у Тихона и Гордеева.

Порученец приблизился и остановился возле кресла.

— Минуты на три, — тихо сказал он. — Ну конечно.

Он осторожно взял книгу с коленей Прохора. На одной из страниц была нарисована схема старого рудничного водосброса. Рядом, неровным почерком, стояла короткая запись:

«Агафья была права».

Мирослав долго смотрел на эти слова.

Значит, Прохор всё-таки знал. Возможно, спустя десять лет он наконец решился признать то, что тогда помог скрыть. Но признание пришло слишком поздно.

— Вот, значит, что вы хотели сказать…

Он закрыл книгу.

В этот момент на краю улицы мелькнуло белое.

Мирослав резко поднял голову.

Между деревьями стояла женская фигура. Длинные рыжие волосы шевелились на ветру, белое платье почти сливалось с вечерним туманом. Над головой мерцал бледный рунический ореол.

Агафья.

Или то, что кто-то очень старательно хотел выдать за неё.

Мирослав не двинулся с места. Он смотрел на белый силуэт, стараясь разглядеть детали, которые могли выдать устройство иллюзии.

Фигура чуть повернула голову.

А затем исчезла за стволами деревьев.

Глава 6. Лицо призрака

В этот момент на краю улицы мелькнула белая фигура.

Она стояла между деревьями, словно сотканная из тумана. Длинные рыжие волосы развевались на ветру, а вокруг головы мерцал бледный рунический ореол.

— Эй! Стоять!

Фигура повернулась и исчезла за деревьями.

Мирослав бросился следом.

Он бежал через огороды, перескакивал через канавы и пробирался между соснами. Белый силуэт то появлялся впереди, то исчезал за стволами. Несколько раз порученец слышал странный звон, похожий на тихое позвякивание стеклянных колокольчиков.

— Очень театрально, — выдохнул он. — Но, признаться, бегаете вы неплохо.

Фигура вывела его к заброшенной каменоломне. Там, среди каменных уступов, стояли несколько старых рудничных механизмов. Один из них тихо гудел, а на земле мерцали тонкие линии эфирного контура.

Белая фигура остановилась.

Вспыхнули проекторы. Рыжие волосы повисли на стойке, белое одеяние упало на камни, и перед Мирославом, в брезентовой куртке, с блестящими стальными стержнями вдоль спины и бёдер, стоял Степан.

— Я думал, вы пойдёте за мной раньше, — сказал он. — Или не пойдёте вовсе.

— Я шёл за вами не только по следам, — ответил Мирослав. — По разряду у Тихона понял, что рука у вас учёная. Записка привела меня к гостевому дому, а архив подсказал, чьим сыном вы являетесь.

— Вы читаете бумаги, — усмехнулся Степан. — А я читал их десять лет. В приюте при академии. По ночам.

— Степан, ещё можно всё исправить.

Мирослав шагнул к нему.

— Вам лучше уйти. Скоро здесь будет поздно что-либо исправлять.

— Агафья тоже так говорила? Что скоро будет поздно?

Степан резко поднял голову.

Мирослав понял, что попал в точку.

— В архиве я нашёл запись о её просьбе вызвать кузнеца. Она утверждала, что вода отравлена отходами рудника, и хотела, чтобы специалист подтвердил её слова. Твой отец был тем самым кузнецом?

Парень долго молчал.

— Да.

— Значит, вы знали её.

Степан опустил взгляд. Он говорил спокойно, и от этого спокойствия становилось только тяжелее.

— Агафья учила меня грамоте и лечила мне горло. Отец собирался на ней жениться. Мы хотели уехать отсюда. Она мечтала открыть лечебницу, отец — построить мастерскую. Самые обычные планы.

Он провёл ладонью по металлическому корпусу на поясе.

— А потом она заметила, что вода в верхнем ручье стала мутной. Отец осмотрел старый водосброс и обнаружил, что рудник продолжает работать. Отходы попадали в ручей, а оттуда — в колодцы и на пастбища. Воевода получал свою долю с добычи. Агафья собиралась рассказать обо всём на сходе.

— И он решил её остановить.

— Сначала предложил ей стать его женой. Обещал богатство, дом, положение. Всё, чего она пожелает. Но ей нужны были не деньги. Она хотела, чтобы перестали травить людей и губить скот.

Степан сжал кулаки.

— Она отказалась. Тогда он решил избавиться от неё.

— А твой отец?

— Его задержали по дороге в Ольховку. Обвинили в краже деталей с рудничного склада. Несколько дней продержали в гарнизонном подвале. Когда выпустили, Агафью уже судили. Я пытался добраться до площади, но солдаты меня не пустили. А потом увидел дым над холмом.

Мирослав отвёл взгляд.

— Мне жаль.

— Не надо. Жалость ничего не меняет.

Некоторое время они молчали. Где-то в глубине каменоломни равномерно гудел старый механизм.

— А Фрол? — спросил Мирослав.

— Он был одним из тех, кто дал ложные показания. После казни пришёл ко мне и признался, что всё выдумал. Хотел написать правду, но боялся. Потом ушёл в тайгу. Охотники нашли его вещи у старой расщелины, но тела не нашли. Я решил, что он сорвался со склона.

— Значит, вы решили отомстить остальным.

Степан кивнул.

— Тихон, Гордеев и Прохор. Трое, кто помог отправить её на костёр.

— Вы убили их?

— Да.

Мирослав медленно выдохнул.

— Всех троих?

— Всех.

— Даже Гордеева?

— Особенно его. Он вернулся в Ольховку, чтобы найти меня. Хотел договориться. Обещал рассказать, кто приказал подделать документы о руднике, если я оставлю его в покое. Я отказался. Он испугался и написал вам записку. Когда мы встретились на лесопилке, я убил его. Схему рудника забрал, а записку оставил.

— Значит, вы знали, что я её найду.

— Да. Я хотел, чтобы вы узнали правду. Но не хотел, чтобы вы остановили меня.

Мирослав посмотрел на него с тяжёлым выражением.

— Вы убили троих человек, Степан. И теперь собираетесь разрушить деревню, где живут сотни невиновных людей. Среди них дети, старики, туристы. Люди, которые даже не знают, что произошло десять лет назад.

— Они должны были знать!

— Возможно. Но вы не можете заставить их узнать правду, похоронив всех под камнями.

Степан отвернулся.

— Я слишком долго ждал.

— И всё это время вы думали, что месть вернёт вам Агафью?

— Нет.

— Тогда зачем?

Степан посмотрел на него.

— Потому что он жив. Потому что он продолжает носить свой мундир, принимать гостей, улыбаться людям и делать вид, будто ничего не произошло. А она мертва. Как и мой отец. И никто даже не извинился.

Мирослав сделал шаг вперёд.

— Если вы хотите, чтобы люди узнали правду, я помогу вам. Но если вы сейчас запустите этот контур на полную мощность, правду уже некому будет рассказывать.

Степан посмотрел на управляющую панель.

— Уже поздно.

Он шагнул к рубильнику генератора. Под землёй загудело.

— Резонатор бьёт в скальное основание Седой Кручи, — сказал он ровно. — Сто лет она висит над озером на честном слове. Достаточно одного толчка, чтобы она села на лобное место и на всё, что вокруг. Тень, наконец, ляжет на них по-настоящему.

— Там дети, — сказал Мирослав. — Туристы. Дочка хозяйки гостевого дома. Та самая, у которой вы чините ласточку.

Степан не двинулся.

— Она не виновата, — продолжал Мирослав. — Как не были виноваты вы в десять лет. Вы хотите сделать с ней то, что сделали с вами?

По лицу Степана прошла судорога. Он вдруг рванул на себя главный рычаг, и тот хрустнул в его руках, как сухая ветка.

— Поздно, — выдохнул он. — Контур уже замкнут. Генератор держится на моём накопителе — вот на этом.

Он ударил себя ладонью по спине, туда, где гудел цилиндр в железной оправе.

— Пока я ношу его, гора слушается меня. Остановить её теперь можно только одним способом. Умирать я пока не собираюсь.

Он развернулся и бросился прочь, в сторону усадьбы Воеводы. Под ногами заходила каменоломня.

Мирослав на бегу понял всё сразу. Генератор в каменоломне служил резонатором, передававшим импульсы скальному основанию. А накопитель на спине Степана был не только источником питания, но и ключом управления. Уничтожить генератор было опасно: система могла потерять управление и обрушить склон. Значит, остановить нужно было того, кто нёс ключ.

— Нейтрализатор лежит в седельной сумке, — сказал он себе, стряхивая с плеч пыль. — Только бы Буян дождался хозяина.

Глава 7. Последний импульс

Земля ходила ходуном ровно и мерно, как дыхание огромного зверя. С крыш теремов сыпалась черепица, звенели стёкла, а по песчаным улицам, прижимая к себе детей, бежали туристы. Эльфы помогали старикам добраться до берега, где земля казалась спокойнее. Барсилий Заволжский командовал эвакуацией с пристани, и его кошачий голос перекрывал гул.

Мирослав добрался до конюшни и едва успел вскочить на Буяна, прежде чем очередной толчок заставил стены ближайшего сарая жалобно скрипнуть. Он вытащил из седельной сумки нейтрализатор, проверил заряд и убрал прибор за пазуху. Теперь оставалось только добраться до Степана.

На въезде в деревню его чуть не сбила телега. Ею правил Алексей, а рядом, закутанный в тулуп, сидел седой старик с лицом человека, которому десять лет не удавалось выспаться.

— Мирослав! — крикнул егерь, осаживая лошадь. — Заимку трясёт, едва не завалило! Это мой отец, Фрол. Ему прислали записку неделю назад. Я прятал его. Простите, что соврал.

Мирослав придержал Буяна.

— Я ждал, когда вы перестанете меня бояться, — сказал он. — Фрол Матвеевич, вы живы. Это лучшая новость за сегодня.

Старик поднял тусклые глаза.

— Всё скажу. Мне теперь нечего беречь. Я каждую ночь вижу её косу.

Он порылся за пазухой и протянул крошечную бусину из ольхового дерева на истёртом шнурке.

— Она отдала мне перед костром. Просила передать Игнату, жениху. Я не передал. Побоялся. Десять лет таскал с собой.

Мирослав осторожно взял бусину. Дерево потемнело от времени, но на поверхности ещё можно было различить следы резьбы.

— Почему вы вернулись только сейчас?

— Записка пришла неделю назад. Я понял, что больше прятаться нельзя. Алексей отговаривал, но я решил: хватит. Сколько можно молчать?

Мирослав сжал бусину в ладони и убрал во внутренний карман, рядом с портсигаром.

— Расскажете всё следствию. А сейчас держитесь подальше от площади. Там небезопасно.

Он пришпорил Буяна и поехал дальше.

Степан двигался по главной улице, искря кабелями армейского накопителя и гудя экзоскелетом. Каждый его шаг отдавался тяжёлым металлическим стуком. От накопителя на спине к управляющему устройству тек тонкий эфирный сигнал, уходивший куда-то под землю.

Мирослав бросился следом.

— Степан! Стой!

Но парень даже не обернулся.

В этот момент деревянные ворота усадьбы распахнулись. На крыльцо вышел Воевода. Он уже успел облачиться в собственный боевой армейский доспех, пока жители покидали дома и направлялись к безопасному берегу. Нагрудные пластины вспыхнули синим эфирным свечением, а в руках заискрился тяжёлый силовой клинок.

— Решил поиграть в мстителя, щенок?! — взревел Тимофей Иванович.

Степан остановился.

— Ты помнишь её?

— Кого?

— Агафью.

Воевода на мгновение замолчал, а затем презрительно усмехнулся.

— Опять эта история? Десять лет прошло, мальчишка. Ты всё ещё живёшь прошлым?

— А ты всё ещё живёшь так, будто ничего не произошло.

— Я сделал то, что должен был сделать. Власть не держится на жалости.

Степан рванулся вперёд.

Столкновение было оглушительным. Два человека, усиленные магомеханической мощью, сошлись на площади так, что от удара во все стороны полетели снопы искр, а мостовая раскололась.

Степан швырнул Воеводу в бревенчатую стену лавки, но Тимофей ответил импульсным разрядником, отбросив парня к колодцу.

Вокруг полыхало землетрясение.

Жители Ольховки прятались за домами и телегами. Несколько солдат пытались приблизиться к дерущимся, но каждый новый удар заставлял их отступать.

Мирослав добрался до площади и оценил ситуацию. Обычным оружием остановить Степана было невозможно. Накопитель на его спине питал не только экзоскелет, но и управляющий контур под горой. Если разрушить устройство грубой силой, система могла потерять управление и обрушить весь склон.

Порученец достал нейтрализатор. Прибор предназначался для подавления эфирных накопителей, но для безопасного отключения требовалось попасть точно в контактный блок на спине.

Мирослав прицелился, однако Степан и Воевода снова сцепились, закрывая друг друга от выстрела.

Степан вырвался из завалов, подскочил к Воеводе и перехватил его за горло. Усиленные мехатикой пальцы сжались тисками. Доспех Тимофея Ивановича замигал, а синее свечение на пластинах стало меркнуть.

— Скажи это! — прорычал Степан. — Скажи, что ты сделал с ней!

— Отпусти меня!

— Скажи!

Воевода попытался ударить его, но силовой клинок выпал из рук и с грохотом покатился по мостовой.

Вокруг них собралась толпа. Староста Елисей, десятский, несколько солдат и десятки жителей наблюдали за происходящим, не решаясь приблизиться.

Степан поднял руку для смертельного удара.

И тогда Тимофей Иванович сорвался.

— Да потому что она посмела мне отказать! — выкрикнул он на всю площадь. — Я предложил ей богатство, дом, положение! Хотел сделать её своей женой! А она отказалась! Сказала, что не станет молчать о руднике! Она знала про отходы, про воду, про мои деньги! Собиралась всё рассказать!

На площади стало тихо.

— Я приказал Тихону и Гордееву солгать на суде! — продолжал Воевода, уже не замечая, что говорит при всех. — Фролу тоже велел дать ложные показания! А Прохор вычеркнул из протокола всё, что могло её оправдать! Община вынесла приговор, но без моих людей всё могло закончиться иначе. Я добился того, чтобы её признали виновной. А потом сам приказал привести приговор в исполнение!

Он задыхался, пытаясь освободиться из захвата Степана.

— Она сама выбрала свою судьбу! Я предлагал ей всё, а она отказалась! И я не собирался позволять какой-то деревенской знахарке уничтожить меня!

Степан замер.

Толпа молчала. Даже солдаты Воеводы опустили оружие.

Тимофей Иванович только теперь осознал, что признался в преступлении перед всем селением.

Мирослав воспользовался моментом. Он заметил, что после повреждения доспеха Воеводы экзоскелет Степана на мгновение потерял устойчивость. Парень дёрнулся, и контактный блок на его спине открылся, обнажив соединительные пластины.

— Степан! — крикнул Мирослав. — Посмотри на меня!

Парень обернулся.

— Отпусти его. Сейчас же!

— Он должен умереть!

— Нет. Он должен ответить за то, что сделал. Перед судом. Перед людьми. Перед памятью Агафьи. Но не от твоей руки.

Степан тяжело дышал. Его пальцы всё ещё сжимали горло Воеводы.

— Ты думаешь, суд что-то исправит?

— Нет. Но если ты убьёшь его сейчас, он снова получит то, чего хотел: сможет назвать тебя безумцем и убийцей. А правда останется где-то между слухами и могилами.

Степан медленно разжал пальцы.

Воевода рухнул на колени.

Мирослав поднял нейтрализатор. Контактный блок на спине Степана всё ещё оставался открытым.

— Прости, Степан.

Он метнул устройство.

Нейтрализатор попал точно в спинной контактный узел экзоскелета. Короткая вспышка озарила площадь. Накопитель закоротило, кабели вспыхнули и погасли. Экзоскелет Степана обмяк, а управляющий сигнал тектонического контура оборвался.

Глубоко под землёй раздался последний глухой удар.

Затем наступила тишина.

Камни перестали двигаться. Трещины на мостовой больше не расширялись. Склон над деревней замер, так и не обрушившись на жилые дома.

Ольховка была спасена.

Степан упал на колени. Мирослав подошёл к нему и опустился на одно колено.

— Если бы Агафья увидела тебя здесь, превратившегося в человека, готового погубить целую деревню... как думаешь, она бы одобрила?

Степан закрыл лицо руками.

— Я хотел, чтобы он заплатил.

— Он заплатит. Но не так, как ты собирался.

— Я не смог их защитить...

— Ты был ребёнком. Ты не мог знать, что всё так закончится. Но теперь у тебя есть выбор, каким человеком стать дальше.

Степан опустил голову. Его плечи задрожали, и он горько заплакал.

Спустя час Воеводу заперли в караульном помещении земской управы. Его боевой доспех разобрали, а оружие конфисковали. По приказу Мирослава опечатали рудничные склады, документы гарнизона и архивные записи. Для расследования преступлений Тимофея Ивановича предстояло вызвать представителей Имперской следственной палаты.

Жители деревни больше не осуждали Агафью. Староста Елисей первым заговорил о том, что её имя должно быть очищено от обвинений.

— Десять лет мы верили в ложь, — произнёс он. — И всё это время жили рядом с тем, кто её придумал.

Мирослав ничего не ответил. Он смотрел на озеро, над которым медленно рассеивался утренний туман.

На следующий день он пришёл к караульному помещению. Степан сидел на скамье под присмотром двух солдат. Без экзоскелета и накопителя он выглядел гораздо моложе, чем казался ещё вчера.

— Что теперь будет, господин порученец? — спросил парень.

— Следствие и суд учтут обстоятельства. Но три убийства и попытка уничтожить целую деревню никуда не исчезнут.

Степан кивнул.

— Я понимаю.

— Зато у тебя есть талант. Ты собрал устройство, которое не каждому имперскому инженеру под силу. Разобрался в старых рудничных системах, восстановил проекторы, создал управляющий контур. Такие способности не должны пропадать.

— После всего этого вы предлагаете мне снова заниматься механизмами?

— Я предлагаю тебе когда-нибудь заняться чем-то, что не убивает людей. Например, поступить в Северную инженерную академию. Там, возможно, найдётся место человеку, который умеет не только разрушать.

Степан впервые за долгое время слабо улыбнулся.

— Думаете, меня туда возьмут?

— Это уже будет зависеть от тебя. И от того, насколько хорошо ты усвоишь сегодняшний урок.

Мирослав поднялся.

— Прощайте, Степан.

— Прощайте, господин Стим.

Порученец вышел на улицу. Утро было ясным, и Ольховое озеро снова отражало в своей синей глади горные вершины. На площади уже начинали чинить повреждённые мостовые, а у домов собирались люди, обсуждая произошедшее.

Мирослав вернулся в гостевой дом, забрал саквояж и попрощался с хозяином. Два домовёнка, словно почувствовав его отъезд, выкатились из-за печки и попытались стащить с его плаща медную пуговицу.

— Даже не думайте, — усмехнулся он, угощая их сушкой.

Через час «Ласточка» поднялась над озером. Ольховка медленно уменьшалась, превращаясь в крошечную россыпь деревянных крыш среди зелёных склонов.

Мирослав откинулся на сиденье, надвинул на лоб соломенную шляпу и закрыл глаза. От отпуска оставалась ещё неделя с небольшим. Он решил провести её, ничего не расследуя.

Довольно скоро он понял, что до столицы это обещание не дотянет. Под сиденьем кто-то тихо захихикал и зашуршал, и из-под плаща выглянул лохматый домовёнок с медной пуговицей в руках.

— Ну конечно, — вздохнул Мирослав и достал из кармана последнюю сушку.

Он прилетел сюда ради двух недель отдыха. Вместо этого получил три трупа, одно признание, почти разрушенную деревню и очередное напоминание о том, что прошлое никогда не исчезает бесследно.

Он достал блокнот, перечитал последние записи и тихо произнёс:

— Ну что ж. В следующий раз выберу место потише.

«Ласточка» взяла курс на север, оставляя позади Ольховку, её тайны и тень над озером.