Стеклянный мост

Глава 1. Дневник пропавшей дамы

— Даже не знаю, с чего и начать, — промямлил хорошо одетый господин, сидящий перед столом Штольмана. Смотреть старался он на собеседника в упор, но его взгляд все время сам убегал в сторону — то в пол уткнется, то на шкаф…

Зато его спутница — совсем юная девушка, почти девочка, смотрела прямо на Штольмана настежь распахнутыми — как окна по весне — глазами, в которых были и испуг, и надежда.

— Начните хоть с конца, только бы поближе к сути, — промолвил Штольман несколько желчно: мужчины, неспособные говорить кратко и по существу, его всегда раздражали.

— Вот, — мужчина положил на стол толстую книжку в сафьяновом переплете, — это дневник моей жены, Марии Васильевны Берсеневой. Она пропала около полугода назад.

Штольман макнул перо в чернильницу, подвинул к себе лист бумаги и осведомился:

— Какого числа вы обратились в полицию с заявлением о пропаже вашей супруги, г-н Берсенев?

Повисла пауза, тяжелая и неприятная. Потом мужчина пробормотал:

— Я не обращался в полицию…

— Как?! — вскрикнула девочка, вскочивши со стула от полноты чувств, — вы же говорили… вы обманули?! Вы писали нам, что обращались, ведь писали, правда!

— Катя, не надо, — Берсенев потер лицо рукой. Наконец, оборотившись к Штольману, произнес довольно твердо:

— Я расскажу вам, как все было. Я ревновал Машу. До безумия. Изводил ее своей ревностью… и когда она исчезла — я был уверен, что она попросту уехала со своим любовником. И что бы я сказал в полиции? Вот — перед вами я, обманутый муж? Мне было стыдно, невыносимо стыдно… и еще чувство ярости, просто бешенства.

Он кинул взгляд на Штольмана — оценивающий, цепкий — и сделал вывод:

— Ну да — вы-то не знали никогда, что это за штука — ревность…

Штольман, который всегда легко переводил подтекст сказанного на честный русский язык, не мог не понять, что его только что обложили «бесчувственной канцелярской крысой». Перед глазами его всплыло бледное, с распухшим от слез носиком, личико Анны; губки дрожат, глаза пылают гневом; ручка в перчатке занесена для звонкой пощечины… Крик с надрывом: «Вы меня не увидите больше никогда!», и его отчаяние, с которым он смотрел вслед ее удаляющейся фигурке…

— Давайте по порядку, — промолвил он мягким голосом, полным искреннего сочувствия.

— Можно, лучше я начну? — вмешалась девушка, и, поняв, что прерывать ее никто не торопится, заговорила:

— Я приехала поступать на курсы… Папенька был против, маменька тоже. Я и решила — просто сбежать из дома. У меня деньги есть, бабушка присылает, — объяснила она. — А в Петербурге мне остановиться где-то надо… Я и приехала к Вячеславу Сергеичу. Его дома не было — по делам уезжал. Но меня признал его слуга, Фрол — он меня помнил еще по тем временам, как Вячеслав Сергеич за Машей ухаживали…

— Продолжайте.

— Фрол впустил меня и разместил в Машиной комнате. Я стала раскладывать вещи — и в комоде нашла этот дневник… В нем такое понаписано — будто ей угрожают, обещают убить… и непонятно кто это делает, и она сама понять не может, от кого все это исходит и почему! Я дождалась Вячеслава Сергеича и показала ему этот дневник… и уговорила пойти в полицию…

— Уговорили? Вот как?

— Ну да…

— Г-н Берсенев, я правильно понял, что сами вы не рвались в полицию?

Берсенев молчал.

— Вы хоть понимаете, что эта ситуация бросает тень на вас самого?

— Понимаю, — сказал он устало, — поначалу… тогда я искал ее сам… Но уже столько времени прошло — я понял, что обращаться в полицию бесполезно… надо ведь по горячим следам, а тут… Меня спросят — а что же вы тянули время? И поди докажи, что я сам вел поиски. Конечно, я боялся быть понятым превратно…

— Вы боялись быть понятым превратно? А вы не боялись, что ваша жена, быть может, сейчас сидит в сыром подвале у каких-то негодяев?! А что, если ее уже и вообще нет в живых? Пусть ваша жена мучается, пусть она убита — лишь бы вас превратно не поняли?!

— Я уж и сам не знаю, чего бояться, — тон Берсенева был каким-то потерянным, — когда я читал… читал впервые этот дневник, все о том, что она измучена душою и хочет скрыться от преследований этого негодяя, который ей угрожал… быть может, она где-то прячется? — он посмотрел на Штольмана с надеждой.

— Вы захватили с собой фотографию вашей супруги?

— Ах, да…

Берсенев положил на стол свадебное фото — рядом с ним, сияющим, нарядным и счастливым, стояла прелестная женщина с родинкой на щечке…

Штольман вопросительно взглянул на Коробейникова, и тот кивнул, давая понять, что показания записаны.

— Ну что же — нет трупа, нет и преступления, как гласит римское право, заметил Штольман. — Однако — из города прошу вас не выезжать.

— Но это невозможно! — вскричал Берсенев, проявив наконец какие-то эмоции. — У меня коммерческие дела в Выборге, я езжу туда каждый четверг… С четверга до понедельника, это мой обыкновенный график. Я готов никуда не ездить, но в Выборг мне непременно надо…

Штольман смотрел куда-то мимо него. Думал. Наконец произнес:

— Дневник оставьте. Я должен его изучить.

— А Выборг?

— Коммерция — дело святое, г-н Берсенев. Поезжайте, Выборг так Выборг…

Глава 2. Семейное чтение на сон грядущий

— Спасибо, дорогая, — Штольман отвлекся на мгновенье от толстой тетрадки, когда жена поставила перед ним поднос с чаем, и снова принялся за чтение:

«Сегодня я опять получила записку — как всегда, с двойной угрозой — угрозой расправы и угрозой рассказать мужу „все“, если посмею пожаловаться на угрозы со мною расправиться…»

«Господи, я и впрямь уже не знаю, чего я боюсь больше: смерти — или мужа с его ревностью!»

«Господи, почему все требуют от меня быть не просто безупречной, а еще настолько безупречной, что даже я заранее должна избежать всех клеветников!»

— Похоже, вы нашли что-то увлекательное, Яков Платоныч, — заметила Анна, — оторваться от чтения не можете.

— Не слишком, — возразил Штольман, — дневник одной пропавшей дамы.

— Пропавшей?

— Исчезла около полугода назад. Жива или нет — неизвестно.

— Ну уж это узнать мы сможем. Скажите мне ее имя.

— Мария Васильевна Берсенева, — вздохнул Штольман. — Как вы думаете, мужчины научатся когда-нибудь понимать женщин?

— Вы же меня понимаете.

— Ну, не всегда, — улыбнулся Штольман, — по крайней мере пытаюсь. Это как решить уравнение с кучей неизвестных.

— Ну вот вы сами и ответили — вы-то пытаетесь понять, а другие мужчины наоборот: сначала придумывают себе женщин, а потом возмущаются, отчего они не такие, как их фантазии. Это как заранее придумать ответ, а потом подгонять под него решение задачи — то есть именно так, как поступает обычный двоечник! Что вы так улыбаетесь?

Штольман и впрямь улыбался. Анна Викторовна в пылу полемики была еще очаровательнее, чем всегда, и ее супруг просто любовался на ее сияющие глаза и разрумянившиеся щечки.

— Ну, что вы так улыбаетесь? — переспросила она.

— Да так… сам бывал не безгрешен, — усмехнулся он.

— Но это же в прошлом, верно? Вы позволите? — она протянула руку к дневнику.

Штольман продолжал улыбаться, затем молча поманил жену рукой.

— Что? — недоуменно приподнявши брови, спросила Анна, подойдя поближе, и уже в следующее мгновение обнаружила себя сидящей на коленях мужа.

— Читайте, пожалуйста, — как ни в чем не бывало отвечал он, вручая ей дневник. Анна издала смешок, и, повернув к себе тетрадку, пробежалась глазами по строчкам:

«Сегодня выходила с мужем в свет — хотела бы отказаться от этой чести, но муж бы меня не понял. Посещали супругов В., там была вдова-генеральша Изместьева. И как назло — ее гадкий пасынок увивался около меня весь вечер, хотя я всячески давала понять ему, что он мне неприятен. Вечером муж закатил ужасную сцену ревности… Когда же это кончится?»

«Почему на меня вечно смотрят „грязными“ глазами? Любой негодяй может меня оклеветать или обидеть — но вместо защиты от близких я вечно вижу один лишь упрек — будь ты безупречна, ничего бы не случилось. Свалить вину на беззащитного всегда проще, чем выполнить свой долг — защитив этого беззащитного!»

— Да, похоже, несладко ей пришлось, — пробормотала Анна. — А где сами-то записки? Хоть бы почерк установить…

«Сегодня опять записка с угрозами. Едва успела уничтожить, как вошел муж и стал спрашивать, что я сожгла на свече. Он вообразил, что это любовное письмо…».

— Странно, — заметила Анна, — а чего они добивались своими угрозами? С ума ее свести хотели? Или — хотели заставить ее сбежать?

— Вот это я и должен выяснить, — пожал плечами Штольман. — В любом случае, чего-то они добились — женщина исчезла… И в любом случае эти люди были из окружения супругов Берсеневых. Ведь знали же они и о том, что супруг ревнив и недоверчив; и о том, что некий Изместьев преследует ее своими домогательствами… Но — кто они?

«Иногда мне хочется просто заснуть и не просыпаться. Зачем я только вышла замуж! А ведь по любви шла — и даже сейчас еще, иногда кажется, люблю Вячеслава…, но как можно любить человека, который не только не верит тебе, но и все время ищет новых доказательств твоей вины… которой нет?».

— А дневник откуда взялся?

— Вообразите, в комоде пропавшей дамы его случайно нашла младшая ее сестра, Катерина, которая приехала в Петербург по своим делам и остановилась у свояка.

— Во-о-от как? — удивилась Анна, — хм!

— Что — хм? — осведомился ее супруг.

— Яков Платоныч, а вы у мужа Берсеневой какой-нибудь образец почерка взяли? — неожиданно спросила Анна.

— Да, он вообще-то кое-что там писал у нас в управлении, а к чему вы спросили?

Смущаясь, Анна объяснила:

— Ну, вот странно — почему дневник нашелся только сейчас? Представьте — жена пропала полгода назад. Муж разве не обыскал бы комнату жены в поисках… ну, любовных писем… он бы его сразу нашел… Если Берсенев ревнив, то он бы был обыскивал комнату жены каждый день, а тут такое: полгода прошло, и дневник случайно отыскала девчонка. Да еще — в комоде!

Нет, тут что-то не то… Не мог ли он сам написать этот дневник и подкинуть в комод, чтобы его нашла эта девочка?

— Вы имеете в виду, что муж убил жену, спрятал тело, а потом попытался представить так, что ее кто-то преследовал и она сбежала?

— Может быть… — Анна развела руками.

— Хм, пробормотал Штольман, — идея, что дневник фальшивый, вообще не приходила мне в голову…

— А девушка не могла дневник подкинуть? Скажем, сестра прячется у нее в доме… И задним числом пишет этот дневник, чтобы разжалобить мужа… Или…

— Или что?

— А не мог ли сам муж проделать все это? То есть, подкидывать жене записки с угрозами, чтобы отвадить от любовника… да перестарался, а она с перепугу и сбежала…

— Но, выходит, что в любом случае, надо сначала выяснить, жива Мария Берсенева или нет!

— Ну, это я вам сейчас скажу точно, Яков Платоныч! Подождите…

Перебравшись с дневником к столу, Анна положила руки на сафьяновую обложку. Сосредоточилась. И позвала:

— Дух Марии Берсеневой, явись мне… Дух Марии Берсеневой, явись мне…

Прошло несколько минут. Затем, повернувшись к мужу, Анна сказала твердо:

— Она жива.

Помолчав, она добавила:

— А знаете, что? Было бы хорошо уговорить этого Берсенева устроить званый вечер — пригласить всех, кто упомянут в этом дневнике… И самим прийти — посмотреть, что это за люди!

Глава 3. Бессонница и ночные размышления

Странное дело, но дневник пропавшей дамы подействовал на всегда (или почти всегда) хладнокровного сыщика неожиданным образом, вызвав что-то вроде бессонницы. Лежа без сна, он вглядывался в узкую полоску света от уличного фонаря, проникавшую в спальню между штор. И размышлял в несвойственном ему философском ключе:

«Где же грань между самой чистейшей любовью, которая есть пожелание счастья тому, кого любишь — и жадным, хищным желанием забрать любимое существо себе, совсем, без остатка, все забрать, до капельки, порой не считаясь с его желаниями? И притом, что второе неизбежно вытекает из первого?

Разве сам я безгрешен? Если вспомнить, с чего начиналось… сколько раз я лгал себе, что все мои чувства к Анне в том и состоят, чтобы увидеть эту милую девочку счастливой, и не более того — но боже мой, кому я лгал! Нейтралитет, смешно вспомнить… Когда и тело, и разум, и все внутри кричало — хочу ее себе, себе, себе в личное владение, и удавлю любого, кто посягнет…

Но хоть здесь-то я остановился, и дальше не пошел. Я забрал ее у других мужчин — и этого мне оказалось довольно; но я не попытался забрать ее у самой себя… А ведь сколько мужчин не останавливаются и на этой границе, идут дальше; они уже ревнуют женщину не только к другим самцам — но к ее собственному внутреннему миру, к той Вселенной, которая внутри ее сознания… А там, в этой Вселенной, сверкают радуги и грохочут водопады; шумит вечный Океан, выбрасывая прибоем на песок источенные ракушки… Там, в этой Вселенной, в бездне ночи тугим парусом изогнут Млечный путь, а по утрам бриллиантовые шарики росы играют на круглых листьях кувшинок… (Бог мой, да ты поэт, Штольман). И вот — маленький злобный самец, стоя на краю этой вечной Вселенной, завистливо понимает, насколько он мал в сравнении с этими великолепными мирами; насколько он жалок в сравнении с этой роскошью… Вот он и бесится, желая отнять у женщины право владеть всем этим…

Да, да, дело именно в этом! Отсюда и мнимая ревность, якобы к другим мужчинам, и вечные придирки по пустякам — нет, шалишь, все это вздор. Не в соперниках дело — мужчина ревнует женщину к ней самой, понимая, что никогда вровень ему не стать с этой Вселенной внутри нее; и более того — он бы хотел женщину в свою собственность, как зверушку… Принизить ее до уровня существа с интеллектом кошки, обкорнать душу, оставить одну оболочку… все остальное ему не нужно, оно только мешает… И вот он уже с гордостью взирает на нее сверху вниз…»

Повернув голову, он с нежностью посмотрел на спящую Анну.

«Какие же миры живут внутри твоего сознания? Хотел бы я проникнуть внутрь твоих снов — как однажды ты вошла в мой собственный сон, чтобы спасти меня. Сколько же неизвестных талантов и умений скрыто в тебе, мое маленькое чудо, имя которому — женщина? Как все это хрупко, боязно прикоснуться, не дай бог — все облетит, как искрящаяся пыльца на крыльях бабочки. И да, я хочу тебя вместе со всеми твоими мирами и чудесами, и не ревную тебя к ним. А сколько мужчин желали бы обкорнать, обрезать душу женщины — так им проще, понятнее…»

Внезапно Анна пошевельнулась, потянулась к нему и прошептала сонно:

— А почему вы не спите, Яков Платоныч?

— А вы почему не спите, дорогая моя?

— Ну, вот вы не спите, поэтому и я не сплю, — объяснила она все тем же сонным шепотом.

— А как вы догадались? Я же лежу тихо.

— А жену вы не проведете, — ее улыбка на заспанном личике была прелестна, — я же слышу, как вы дышите… не так, как во сне…

Она сладко зевнула и свернулась клубочком. Он убрал с ее щечки пушистую прядь, заправил ее за ушко. Спросил тихо:

— А что вам снилось сейчас, перед тем, как вы проснулись? Космос? Или океан?

Она сделала глубокий вдох, устраиваясь в подушках поудобнее.

— Так странно — мне снился мост через пропасть. Стеклянный. И пропасть была такая… вся в тумане. А внизу — бездна, и вообще дна не видно, и непонятно, есть ли там дно… Только туман такой, струится… А мост из таких стеклянных пластин, меж собой связанных, и они прозрачные, так по ним идти боязно…

Анна вздохнула. Глаза ее были полузакрыты.

— Даже засыпать страшно — вдруг опять приснится, продолжение…

— А вы не идите по этому мосту — оставайтесь на том краю, а?

— Нельзя, надо идти, — объяснила она с сонной серьезностью ребенка. — Там, на другой стороне вы стоите, и вам без меня плохо, я вам нужна… надо идти — чтоб дойти до вас…

— Да никуда не надо идти ни по какому мосту, — шепнул он, — я же тут, вот — рядом с вами.

«Идите ко мне прямо здесь», — хотел добавить он, но тут же услышал глубокий вздох Анны; дыхание ее стало глубоким и ровным — сон накрывал ее.

Штольман укрыл ее плечи одеялом. Усмехнулся, покачав головой. Ну вот что тут поделаешь — она уже в своих мирах, готовая сразиться с бездной — маленькая храбрая воительница…

Глава 4. Званый вечер

Званый вечер был в самом разгаре, но атмосфера была не из приятных.

Идею собрать всех, кто был упомянут в дневнике, на одной вечеринке, Берсенев принял спокойно, но без особого восторга.

— Просто хотел бы я стереть из своей памяти тот ужасный отрезок жизни, когда мы с Машей столько ссорились, — пояснил он невесело, — а эти люди с ним так связаны… Но — ничего не поделаешь.

Штольман кивнул.

— Представьте меня гостям как коммерсанта, с которым у вас общие дела… И да — я приду с супругой; ее зовут Анна Викторовна, это на случай, если вам придется ее представить гостям…

Берсенев в недоумении поднял брови, но промолчал.

Теперь, когда все гости были в наличии, отсутствие хозяйки, пропавшей при странных обстоятельствах, создавало ощущение общей подавленности. Гости перебрасывались отдельными фразами, но эти фразы словно повисали в воздухе, как бессмысленный шум. Всем было неловко, и, казалось, каждый из гостей хотел спросить: «Зачем мы здесь?»

— Похоже, мы так ничего и не выясним, — шепнул Анне Штольман.

— Вдова-генеральша проявляет к хозяину дома повышенный интерес, — шепнула Анна в ответ.

Надо заметить, что вдова генерала Изместьева сразу удивила Штольмана тем, что оказалась не властной старухой в кружевной вдовьей наколке, как он ожидал увидеть, а молодой дамой, по возрасту немногим старше Анны. Высокая, элегантно одетая, собою она была ни хороша, ни дурна, да и вообще — в ее внешности было полное отсутствие какой-то «особинки». Рядом с нею вертелся некий юноша, которого Штольману представили, как ее пасынка, Евграфа Изместьева — щуплый, тощенький; впалая грудка, слишком большая голова на слишком тонкой шее — короче, ничего примечательного, если не считать бегающих глаз с каким-то странным выражением…

Итак, по словам Анны, вдова проявляла повышенный интерес к хозяину дома.

— Почему вы так решили?

— Ну вы же видите, она напряжена; смотрит куда-то перед собой, а потом на Берсенева украдкой — раз! — и посмотрит…

Из-за стола гости вставали с явным облегчением и тут же постарались разойтись кто куда. Кивнув Анне, Штольман устремился за генеральшей, стараясь не попадаться ей на глаза.

Очень скоро он был вознагражден за свои старания: генеральша стояла рядом с хозяином дома. Штольман пристроился за портьерой.

— Вы помните? — томно шептала дама, положив нежные пальчики на руку хозяина дома. — Мы стояли тогда вот так же… Словно бы и не было этих пяти лет…

— Помню.

— А мое письмо? Вы ведь сохранили его?

Берсенев молчал.

— И вот снова стоим рядом — только мы уже в Петербурге… Тогда мы были молоды и свободны, а теперь… снова свободны… Да, мы другие уже — но все те же… Вы ничего не хотите мне сказать?

— Простите меня, Серафима Сергеевна, — голос Берсенева звучал подчеркнуто твердо, — но я не свободен. Я женат. И пока я не получу официального подтверждения о том, что моей жены нет в живых — я не могу считать себя свободным. Впрочем, и потом не смогу.

— Почему же?

Повисла пауза.

— Я виноват перед ней, — сказал он просто. — Страшно, непоправимо виноват. И никогда себе не прощу…

— Она была нездорова, — мягко, почти вкрадчиво произнесла Изместьева. — Вы ни в чем не виноваты… Посмотрите на меня… Вы собираетесь ждать ее — но сколько? Вечность? Где она теперь? А я… Я здесь, и мои чувства к вам все те же… Я все же думала, что вы сумеете взглянуть на меня другими глазами — здесь, в столице… Вячеслав, — она почти пропела его имя, — ну же! очнись! я здесь, я с тобой…

Берсенев молчал. Нежные авансы его явно не трогали. Затем спросил медленно:

— Почему вы сказали, что она была нездорова? Что вы имели ввиду?

— У нее же была мания преследования… разве нет? Это все знали.

— Кто знал?

Изместьева, мило улыбнувшись, пожала плечами.

— Да я уж и не помню… об этом говорили… Как и о том, что она — вы уж простите, что говорю об этом — вам была неверна…

— Никто не мог вам сказать ничего подобного, — изменившимся голосом проскрежетал вдруг Берсенев, сжав ее руку. — Признавайтесь, это все вы?..

— О чем вы? Пустите, мне больно! Вы… сумасшедший…

— Почему… вы… сказали, что она была больна?! — на Берсенева было страшно смотреть — столько бешенства было в его лице.

— Пустите! Я закричу…

— Не надо кричать, — произнес Штольман, появившись из-за портьеры. — Давайте поговорим спокойно…

Глава 5. Повесть о неправильном развитии событий

Минутного замешательства Берсенева было довольно, чтобы дама, вырвав изящную ручку, бросилась прочь. Штольман проводил ее взглядом и посмотрел на Берсенева задумчиво.

- А мне вы ничего не хотите сказать, г-н Берсенев? Мне вы не говорили, что ваша жена была больна. И почему упоминание об этом вызвало у вас такой гнев?

Берсенев тяжело опустился на стул.

- Так почему же?

- Она не была больна, - спокойно отвечал он. – Это я одно время подозревал, что она страдает манией преследования. Она всего боялась, говорила, что какие-то люди за ней следят, угрожают... Сначала я думал, что она сошла с ума, или вроде того. Но потом я ... мне попало в руки одно письмо... любовного плана - я и решил, что это такая у нее хитрость – отвлечь мое внимание на мнимые угрозы, мнимую опасность... Я решил, что это - женское коварство – ну, все же столько говорят об этом женском коварстве... Я был про это так основательно наслышан...

- Что невольно боялись его – настолько, что не хотели толком выслушать жену? Ибо были заранее уверены, что сами все и так понимаете?

Берсенев смотрел на Штольмана так, словно впервые его увидел.

- Прошу меня извинить, - проговорил он, - вы, однако, куда более тонкий человек, чем я подумал поначалу... Да, вы правы. Особенно когда я перехватил то письмо.

- Так расскажите про письмо подробнее.

- Письмо, говорите... Знаете, что я думаю? – Берсенев тяжело вздохнул. – Мне кажется иногда, что каждый мужчина – даже очень и очень неглупый - порой похож на нехитрый музыкальный инструмент, вроде пианино... Нужно только знать, на какие нажимать клавиши – и вы сыграете на нем то, что хотели, и вы заставите его дергаться в нужном направлении. Делать именно те ошибки, те глупости, которые вам нужно, чтобы он сделал. Ведь мы, мужчины, в душе все боимся одного и того же! Боимся быть слабыми в глазах любимой женщины. Боимся быть разлюбленными, преданными, униженными. Боимся быть брошенными. А наше самолюбие, о, это мужское самолюбие! Поэтому проще простого манипулировать нами для того подлеца, который знает наши слабости - и достаточно циничен, чтобы сыграть на рояльчике нашего самолюбия нехитрую пьеску...

Он сделал паузу.

- Понимаете, я ни с кем не делился своими догадками о ее предполагаемой болезни. Ни с кем. Откуда бы Серафима могла знать, что я считал Машу больной? И уж тем более – она утверждает, что все об этом знали. Абсурд.

- А скажите – как я понял, с мадам Изместьевой связывает вас какое-то давнее знакомство?

- Да, - кивнул он. - Это было пять лет назад. Я тогда приехал в наш городок из Петербурга. Она - дочка наших старинных знакомых. Ей было лет восемнадцать... Ну, я для нее был столичной штучкой, видимо, это сыграло свою роль. Как бы то ни было – очень скоро я получил от нее письмо... Объяснения в любви и все такое. Что именно меня она всю жизнь только и ждала...

- И вы, как я понял, ответили ей вежливым отказом?

- Вы угадали, - он усмехнулся. – Ну, а что я мог? Она мне не нравилась совершенно. Я постарался не очень ранить ее душу, объясняя ей, что ничем не могу ответить на ее чувства... Самое смешное, что и дальше события развивались как по-писаному: она вышла замуж за старичка генерала, переехала в Петербург, где мы и встретились...

- Что же дальше?

- А дальше - то, что и я не Онегин, и она не Татьяна, вот и все. Если книжная героиня как-то волшебно преобразилась, из гадкого утенка в белую лебедь – то я преображения в Серафиме не заметил. Да, она стала лучше одеваться, носить меха и браслетки; приобрела некоторый лоск – но осталась той же неинтересной мне женщиной, что и была. Понимаете, в отличие от классического героя я не тщеславен и не завишу в своих чувствах от общественного мнения: ему, видите ли, не лестно было любить бедную провинциалку, а знатную даму – о! лестно! иметь блестящую связь с генеральшей! Вот и вся его любовь-то, по сути.

А я... Мне нужна моя, именно моя женщина. И Маша стала для меня именно моей, для души моей, понимаете?

И вот тут-то оно и случилось. Наверное, Серафима ждала, что и дальше события будут развиваться, как в романе: увидев ее в новом образе, я тут же воспылаю к ней жаркой страстью. А я – не воспылал. Я женился на другой, и это ее доконало. Еще когда муж ее был жив, она делала мне авансы, ну, а когда старичок отошел в мир иной...

- Да, - констатировал Штольман, - не только мужчины страдают болезненным самолюбием... И вы предполагаете, что она как-то связана с людьми, которые преследовали вашу жену?

- А что я еще должен предполагать?! Но – у меня нет никаких доказательств...

Штольман помедлил, затем спросил:

- Так поведайте мне все же – что это было за письмо? И – надеюсь, вы его сохранили?

- Да, сохранил. Оно где-то в моем столе, я вам его отыщу...

Глава 6. Расплата за разбитый горшок

— Как ваши дела на службе? — поинтересовалась Анна в своей обычной манере, наливая мужу кофе. Все как всегда: милый домашний уют, милая привычная сценка, но чуткий слух Штольмана уловил какую-то странную нотку в ее голосе.

— Куча дел, — Штольман пожал плечами, — не знаю, за какое хвататься. Да, кстати, жаль, что Изместьев ушел с вечеринки по-английски — я хотел задать ему пару вопросов… Вы не видели, как он улизнул?

Анна мило улыбнулась и покачала головой.

Пригубив кофе, Штольман отставил чашку и бросил взгляд на подносик с корреспонденцией. Перебирая письма с обычным рассеянным видом, он внезапно хмыкнул.

— Вам письмо, Анна Викторовна!

— От мамы?

— Нет, почерк другой, и обратного адреса нет.

— Странно, — Анна с беспечным видом распечатала конверт, пробежала глазами письмо и вдруг словно застыла.

— Что там у вас? — удивился ее супруг.

Анна не отозвалась ни звуком. Она смотрела на лист бумаги так, словно не верила своим глазам.

— Вы позволите? — Штольман протянул руку.

— Я не понимаю, что это такое, — отвечала Анна, на лице которой был написан неподдельный страх, — я правда не понимаю… я…

Буквально выдернув злополучный лист бумаги из ее пальчиков, Штольман пробежал глазами по строчкам:

«Дорогая Анна, когда мы с тобой в последний раз были вместе… забуду ли я твои ласки… наша любовь сильнее условностей… мы оба молоды и созданы друг для друга…»

Все письмо изобиловало пикантными подробностями.

Анна видела, как сжимаются губы мужа, как темнеют от гнева его глаза, и, по мере того, как он все дальше читал письмо — ей казалось, что земля уходит у нее из-под ног. Между ними все кончено — вот что понимала Анна. Этого не могло быть — чтобы между ними все было кончено — душа, разум, все существо отказывались в это верить — но это было, было, и надо было принять эту новую реальность и жить с ней дальше…

Штольман поднял глаза. Лицо Анны — и ужас, бесконечный ужас в ее глазах. «Вот и выплыло наружу то, что было спрятано» — как-то сама собой сложилась мысль в его голове…

… И в ту же секунду он вскочил, опрокидывая стул, чтобы подхватить Анну: тело ее словно обмякло; она еще пыталась удержаться на ногах, цепляясь рукой за стол, но колени уже подгибались… К счастью, успел! Подхватил в последнюю минуту. Диван. Подушка под голову. Звонок — где эта служанка, за смертью ее посылать! Нюхательные соли, черт возьми, где они там у вас! И да — чашку горячего чаю, с коньяком… Аня… Очнись. Аня, да, я здесь, с тобой. Воды? Подайте воды. Да, все хорошо, родная, успокойся, все хорошо.

Анна приоткрыла глаза. Она приходила в себя, но по мере того, как сознание возвращалось к ней — возвращалось и то выражение ужаса, которое было в ее глазах за секунду до обморока.

Да! Вот и выплыло наружу то, что было спрятано! Ведь столько раз он не верил ей, столько раз превратно истолковывал ее самые чистые порывы, самые искренние поступки… так, что затаился в ней глубинный страх быть непонятой в очередной раз; в очередной раз быть заподозренной… Вот этот глубинный страх сейчас и вышел наружу: она не могла поверить в то, что он способен безгранично верить ей. И этот ужас в глазах! Ведь это его она сейчас боится — его, своего мужа…

— Аня, ну что вы меня так пугаете? Ну мало ли пасквилей приходится получать нам в жизни? Да еще при моей службе…

Анна не отвечала ничего, только смотрела — словно спрашивая глазами: вы правда на моей стороне? Вы и вправду мне верите? И это робкое, детское выражение ее лица заставляло его еще острее мучиться ощущением вины.

«Бог ты мой — мы, мы, роднее родных, и — втайне боимся друг друга! Она — моего недоверия, ревности, гнева; я же — боюсь потерять ее привязанность… Вот что открылось… Но это абсурд. Мы! Самые близкие люди на свете — а в глубине души — затаенный страх…»

— Аня, давайте-ка чаю. Горячего, с коньяком. Сразу легче станет.

— Яков Платоныч, вы ведь вправду не думаете, что я?..

Штольман прикрыл глаза. Он вспомнил, как Берсенев накануне рассказывал ему про письмо, которое пришло его жене, и стало причиной их раздора:

«Это письмо — оно было написано так, словно между ними уже все давно произошло… она мне клялась, что ничего не понимает, и я ей, конечно, не поверил… А вы бы поверили? Представьте — письмо, адресованное вашей жене, и в нем: „Дорогая, когда мы с тобой в последний раз были вместе…“ и все в таком духе! Как бы вы ощутили себя… Вы бы поверили, что это злой розыгрыш?! Ага! Вы молчите!»

Да, все совпадает. Мерзавец не слишком стремится разнообразить свои пакости. Самый главный вопрос — смог бы он, Штольман, воспринять сегодня так хладнокровно это письмо сегодня, если бы не был предупрежден вчера? Он не был уверен в ответе, и это не давало ему покоя…

— Я думаю, дорогая, что это письмо — не последнее. Будут еще — возможно, с угрозами… И когда они будут приходить — не вскрывайте их. Дактилоскопия нам в помощь. Я должен знать, кто этот прохвост. Кстати — нет ли у вас соображений, кто бы это мог быть?

Анна маленькими глотками пила чай. Подняв глаза на мужа, она кивнула, и снова отпила глоток.

— Изместьев. Больше некому.

— А чем вы ему так досадили? — Штольман уже улыбался.

Вид у Анны был виноватый. Она по-детски надула губки и вымолвила:

— Горшком с фуксией.

— В смысле?!

— По голове.

Штольман расхохотался. Ответ Анны весьма кстати разрядил обстановку.

— С вами не соскучишься. За что ж вы его так?

Анна поморщилась.

— Он такой гадкий. Подошел ко мне в зимнем саду… Начал с комплиментов — вы так прелестны… я ему — спасибо, приятно слышать. А он: а что могло побудить юную красавицу выйти замуж за старика? Я своим ушам не поверила, говорю — это вы про меня? А он мне: сколько лет разницы между вами и вашим мужем?

— И что вы ему ответили?

— Я дар речи потеряла. Только глазами хлопала. А он: наверняка ради денег, ради чего ж еще? И с гадкой ухмылочкой: ради денег вы, женщины, готовы на все… Я хотела ему сказать — посмотритесь в зеркало, хоть вы и молоды, но вас рядом с моим мужем и поставить стыдно…

— И что ж не сказали? — Штольман усмехнулся.

— Я сама себя спрашиваю. Но, понимаете, как-то привычка такая — говорить с любым человеком вежливо, и не сразу понимаешь, что перед тобою такой вот… Я спросила: по-вашему, кроме денег с одной стороны — и молодости с другой — ничего уже другого и не существует? А он мне в ответ: небось, родство душ имеете ввиду? Ха-ха, рано или поздно такие красотки откликаются на зов природы, находят себе любовника помоложе, а сказки про родство душ оставляют для утешения рогатых мужей! А потом…

Она закусила губку. Бросила на мужа виновато-осторожный взгляд и замолчала.

— Аня, посмотрите на меня, — он взял ее лицо в ладони. — Я с вами. Я на вашей стороне, — он шептал это, словно мантру. — На вашей, понимаете? Ну, рассказывайте дальше…

— Он попытался меня обнять. Я вырываюсь, а он мне: крошка, все равно рано или поздно тебе понадобится молодой любовник, так почему же не сейчас? У меня просто в глазах все потемнело… Рядом жардиньерка с цветами, я схватила что под руку попало… А дальше — он лежит на полу, рядом разбитый горшок… я испугалась, что его убила. Ткнула его туфлей — он сначала застонал, а потом выругался… Ну, я не стала ждать, когда он до конца очнется — вышла к гостям и еще что-то на рояле сыграла… А он ушел по-английски — с шишкой на лбу…

— Хорошая девочка. Просто умница! Еще бы понять, где он взял наш адрес.

— А, это как раз понятно. Еще перед ужином ко мне буквально прилипла эта Изместьева, дала мне свою визитную карточку, короче — вела себя так, словно решила меня милостями одарить в виде знакомства с собой, уж не знаю, зачем ей это — скучает, видно. Ну, в порядке любезности я ей свою карточку и дала, а там адрес… Зря я, наверное…

— Напротив. Вы все сделали отлично! Ну — не считая обморока…

Глава 7. Шляпка с вуалеткой

Коробейников ворвался в кабинет шефа, как ураган. Попытался произнести «Доброе утро» спокойным голосом, но не вышло. От переполнявших его чувств глаза его были круглыми, как у взволнованного кота…

— Что-то сенсационное, Антон Андреич? — осведомился Штольман.

— Этот Берсенев, Яков Платоныч… — Коробейников тяжело дышал.

— Давайте по порядку?

По порядку вышло следующее. Сойдя с поезда в Выборге, Антон Андреич устремился за Берсеневым, прилежно стараясь, чтобы тот не заметил слежки. К его удивлению, Берсенев отправился не в гостиницу, а, доехавши на извозчике до тихой улочки на окраине, зашел в калитку добротного дома, окруженного высоким забором…

— Я ждал час. Два, три…, но он не выходил. Тут мне пришла в голову мысль — я постучался в домик напротив и спросил у старушки хозяйки — не сдаст ли она мне комнату на несколько дней? Она и согласилась…

Штольман усмехнулся. Он знал, что добродушное, честное лицо Коробейникова всегда производит на пожилых женщин приятное впечатление — настолько приятное, что через пять минут они его уже готовы если еще не усыновить, то уж точно пустить на постой…

Далее, честный Антон Андреич (не забывая наблюдать в окошко за домом напротив) выведал у старушки, что господин, имени которого она не знает, приезжает сюда каждый четверг и уезжает вечером в воскресенье. Что дом этот ранее принадлежал купцу Севрюгину, но тот перебрался в Москву. Давно ли? Да около полугода как. Вы кушайте пирожки, батюшка Антон Андреич, а то остынут…

Два дня Коробейников, сидя у окошка, наблюдал за домом напротив, попутно поедая блинчики с вареньем, которыми его без устали потчевала измученная скукой и одиночеством старушка. На третий день удача улыбнулась Антону Андреичу: из ворот дома вышел Берсенев, да не один, а …с дамой!

— Так-так-так, — протянул Штольман, — выходит, что в Петербурге Берсенев, как печальный Орфей, оплакивает свою потерянную супругу, а в Выборге у него любовница?

— Да это еще не все! — Коробейников махнул рукой, как кот лапой. — Вы послушайте дальше!

— Слушаю…

Дальше Берсенев и его спутница в шляпке под вуалью прошли в направлении проспекта, взяли извозчика… Коробейников также взял извозчика и устремился за ними.

— Доехали они до парка такого… Ну, там духовой оркестр — вальсы играет, дамы с кружевными зонтиками… Дальше — озерко, и лодки напрокат можно взять — для увеселения публики. Ну, они взяли лодку, Берсенев на веслах, не торопясь отплыли…

Коробейников тоже взял лодку, и для маскировки даже нацепил на нос черные очки. В конце концов — день солнечный…

Штольман представил себе Коробейникова в круглых черных очках и улыбнулся.

— Дальше…

— А дальше… озерко длинное, хоть и не очень большое… Лодок было немного. Отплыли они так, чтобы рядом народу поменьше… Я сам поближе к бережку лодку держал, там ива по берегу растет, ветки пышные до воды свисают — словом, меня видно не было…

И тут — он ей говорит: идите сюда, дорогая. Она к нему пересела, он на ее шляпке вуаль поднял, а потом и вовсе с нее шляпку снял — поцеловать хотел, то есть…

— И что же?

— Вы не поверите, Яков Платоныч!..

Глава 8. Два письма

… Через час Штольман уже входил в кабинет г-на Берсенева.

— У меня для вас есть новости, — сообщил он после обмена приветствиями. — Только сначала просьба — не могли бы вы показать мне то злосчастное письмо-пасквиль, о котором говорили мне накануне?

— Да, конечно, — Берсенев извлек из ящика стола сложенный лист бумаги.

Штольман аккуратно развернул его, затем, достав из кармана другой лист бумаги, также развернул его, разгладил и вооружился лупой.

— Почерк один и тот же, — резюмировал он. — Взгляните сами…

— Не только почерк! — взволнованно воскликнул Берсенев. — Одни и те же выражения… Да оба письма — одинаковы… Откуда это у вас?!

— Оттуда, представьте, — вздохнул Штольман, — что это, второе письмо прислали уже моей жене…

— О господи… — пробормотал Берсенев. — Да что же это?!

— А это то, что писал — со всей очевидностью — кто-то из гостей, находившийся на вашей вечеринке. И я даже догадываюсь, кто…

— Серафима? — пробормотал Берсенев. — Но тогда я не понимаю. Сживать со счета мою жену у нее был очевидный мотив — а зачем ей вредить вашей супруге?

Штольман сделал паузу. Затем произнес:

— В вашей оранжерее моя супруга разбила — не совсем случайно — горшок с фуксией… Разбила, ударив им негодяя, который посмел оказывать ей не вполне пристойные знаки внимания… Полагаю, что именно он-то и прислал ей это письмо — в отместку… Стоимость фуксии, — Штольман улыбнулся, — я готов возместить…

— Кто?! Назовите мне имя…

— Изместьев, Евграф Изместьев. Только, умоляю вас, не торопитесь бежать и душить его — а то вас осудят за убийство, а вы еще нужны здесь, на свободе — одной даме, проживающей в Выборге… Даме, — Штольман сделал паузу, а затем произнес с нажимом — по имени Мария Васильевна Берсенева…

Он усмехнулся, вспомнив, как Коробейников с торжествующим видом выхватил из внутреннего кармана сюртука фотографию Берсенева с женой, и ткнул в нее пальцем.

— Она! Вот! Ей-же ей, она самая!

— Вы не ошиблись? — с сомнением переспросил Штольман.

— А что, Яков Платоныч — таких много?! Таких красавиц! Да еще и с родинкой на щечке!

Теперь Штольман не без иронии смотрел на ошеломленного Берсенева.

— Назвать вам адрес, по которому она проживает? А впрочем — у меня он здесь записан; читайте, — Штольман протянул Берсеневу лист бумаги.

Берсенев молчал.

— Может, все-таки расскажете мне все, как было? Я все равно доберусь до правды, но поймите, г-н Берсенев — вы в щекотливом положении… Вы ввели в заблуждение следствие, и я могу устроить вам кучу неприятностей — однако, если вы сэкономите мне время, рассказав все начистоту, я закрою глаза на ваши прегрешения…

Возникла пауза.

— Итак, — Штольман барабанил пальцами по краю стола, — я вас слушаю…

— Да, по сути, я уже и так рассказал вам почти всю правду, — со вздохом отвечал Берсенев, — кроме того, что случилось в самом конце. Она умоляла меня верить ей — а я ей не верил. Не верил до тех пор, как однажды Фрол, наш старый слуга, не принес ее на руках из сада, без сознания, и рассказал, что спугнул убийцу…

— Так, а вот с этого места поподробнее, — насторожился Штольман.

— Да Фрол и сам может вам все рассказать. Он к Маше относился как к дочке, жалел, и, кажется, единственный был, кто не считал ее ни лгуньей, ни сумасшедшей… Короче говоря, на Машу напал кто-то ночью в саду, ударил по голове, но не оглушил, а просто заставил упасть и застонать от боли. Увидев, что жертва не потеряла сознания, он кинулся на нее, но Маша ударила его ногами… Короче, она боролась, как могла… Однако ему все же удалось добраться до ее горла и придушить — не до смерти, а так, что она потеряла сознание. Затем он надел ей петлю на шею…- Берсенев закрыл лицо рукой.

— И что же дальше?

— А дальше Фрол — он вышел в сад занести какой-то садовый инвентарь… лейку, что ли, забытую у клумбы. И увидел… все это. Он бросился на негодяя с криком, тот метнулся прочь, не успев доделать своих дел. Фрол снял петлю с Машиной шеи… принес ее домой. Избитую, изодранную, с кровоподтеком на голове… Ну, вот и все…

И — только после этого до меня, проклятого идиота, дошло, что все это время моя любимая женщина ходила по краю пропасти, умоляла меня о помощи, сходила с ума от отверженности и одиночества — а я, по сути, был все это время на стороне ее врагов. Я приписывал ей всякие хитрые замыслы — а ее убивали на моих глазах, и, в конце концов, чуть не убили!

— Она не видела лица нападавшего?

— Нет, он повязал лицо какой-то черной тряпкой. Но по описанию фигуры — полагаю, Изместьев очень подходит… Я вот что думаю: они хотели довести ее до самоубийства. До петли. Ну, а она оказалась покрепче, чем они надеялись… Как бы она ни страдала — она держалась. Писала этот дневник — он был для нее единственной поддержкой…

— Кстати, а что — действительно, этот дневник нашелся только сейчас? — с сомнением спросил Штольман.

— А, нет, конечно. Маша сама мне сказала, где его найти. Он был не в комоде. Она вставила его в корочки от французского словаря, и, смешно сказать, я пару раз перетряхивал ее книги в поисках любовных писем — тряс за корочки страницами вниз, но не догадался посмотреть на сами страницы… Помню, как я спрашивал ее, когда она лежала больная после этого нападения, что же произошло, а она все твердила мне слабым голоском — французский словарь, словарь… я думал, что она бредит. Но потом посмотрел, что там за словарь, прочел…

— Понятно. Не сумев довести вашу супругу до самоубийства, потеряв терпение, убийцы решили самоубийство инсценировать — но опять у них все пошло не так…

Штольман вздохнул.

— Почему вы не обратились в полицию? Ведь было покушение на убийство, не так ли?

— Маша лежала в горячке, я не отходил от нее сутками, все боялся за ее рассудок…, а еще за то, что она мне не простит. Я подумал, что привлекать полицию… все эти допросы и прочее… В ее-то состоянии — это не самое лучшее, ей и так плохо. Да и не верил я — что полиция найдет что-то. В конце концов, что я мог предъявить полиции? Это любовное письмо? И что мне скажут — разве супружеские измены по уголовной части? Разбирайтесь сами! Тем более, что записки с угрозами она уничтожала — ей там в каждой записке приказывали записку уничтожить, а не то — оклевещут в глазах мужа, хотя куда уж больше, она и так была оклеветана, но издерганный человек не всегда мыслит разумно. И еще я боялся, что в полиции скажут — не уезжайте из города…, а я как раз хотел увезти ее отсюда, куда подальше, чтобы она сменила обстановку, пришла в себя, да и от опасности спрятать. Может, я поступил глупо — но, принимая во внимание состояние ее нервов…

Штольман вспомнил ужас в глазах Анны и не стал спорить.

Глава 9. Союз рассерженных мужей

- И что же теперь будет? – с надеждой вопросил Берсенев.

- Вы меня спрашиваете? – осведомился Штольман. – Теперь я, получается, должен закрыть дело. Ваша супруга жива, никто ее не похищал, она в надежном месте и в хороших условиях. Вы хотели, чтобы мы ее нашли – так мы ее и нашли. Синяки и ссадины на ней давно зажили, записки с угрозами сожжены... и что мы – и кому - должны предъявлять? Кстати, Катенька до сих пор не в курсе, где ее сестра?

- Нет, конечно. Она ребенок – еще разболтает кому-нибудь, и весь кошмар начнется сначала, боже упаси... Я так и не могу понять – а Евграфу-то все это зачем было... или он тоже был оскорблен пренебрежением со стороны Маши?

- Скорее всего да – в дневнике я встречал упоминание о нем, очень брезгливое... вы забыли? Но вот что не даёт мне покоя - эти два письма, написанные слово-в-слово – совершенно одинаково...

- То есть?

- Почему бы не написать второе письмо – хоть немного по-другому? Он не сам сочинял – он копировал с какого-то одного образца. Что говорит о том, что писать-то он совершенно не умеет – может только переписывать готовый текст. То есть у него – по крайней мере в случае с вашей супругой – был некий идейный вдохновитель...

- Серафима!

- Похоже на то... похоже, что главная фигура в этой гадкой истории – все же именно она. Избавиться от вашей жены, и не просто избавиться – а выставив ее в ваших глазах сумасшедшей, неверной женой и вообще - исчадием ада... а потом прийти вас утешить и... заполучить – вот только зачем? Для того, чтобы получить вашу любовь – или чтобы отомстить за свое униженное самолюбие?

- Послушайте,- заговорил вдруг Берсенев с нажимом, - я не бедный человек. Даже очень не бедный. Я готов заплатить вам... назовите сумму... только избавьте нас – меня и Машеньку – от этого кошмара. Ну сколько так можно: я – тут, она – там... Я хочу жить, как все люди, спокойно... Если деньги решат вопрос...

- Нет, Вячеслав Сергеич, - возразил Штольман, – я готов помогать вам совершенно бескорыстно, потому что здесь задета и моя честь. Этот подлец посмел оскорбить мою жену – поверьте, она мне дорога уж точно не меньше, чем вам - ваша Мария Васильевна...

В кабинете мелодично тикали часы. Пауза затянулась.

- Хотел бы я понять, что заставило Изместьева быть орудием в руках этой Серафимы, - заговорил Штольман. - Писать анонимные письма - это одно... но убийство – это уже пахнет каторгой; он же, тем не менее, побежал выполнять распоряжение генеральши. Скажите - что вам про Изместьева известно?

- Ну, - Берсенев пожал плечами, - по здоровью к военной службе он был совсем негоден... пытался служить по казенной части – но там темная история какая-то вышла... вроде за растрату выгнали... там были большие деньги.

- А на что ему большие деньги?

- Так он же на бегах играет...

- Что?!

- Ну да, с ипподрома не вылезает, можно сказать...

- Так что ж вы раньше молчали?!

- А разве это важно?

- Помилуйте! Да с этого и надо было начинать! А наследство? Ему же покойный папенька должен был что-то оставить?

- Да в том-то и дело. Должен – но после этой истории с растратой изменил завещание. Все, что было, он оставил жене – с условием, что она позаботится о его сыне и будет выдавать ему ежемесячный... вроде как пенсион... Ну, сумма-то вполне приличная, но если уж взялся на скачках играть, то этого не хватит...

- Понятно. Кто его кредиторы?

- Я не в курсе...

- Хорошо. Я выясню это сам – но один гипотетический вопрос, если позволите.

- Какой?

- Если мне удастся окончательно доказать, что именно он – автор этих писем... У вас хватит денег выкупить если не все его векселя, то большую их часть – и предъявить к оплате?

- Я понял, - медленно произнес Берсенев, - если все его векселя будут у меня, то я его не просто упеку в долговую яму! Я никому этих векселей не дам выкупить... и он будет сидеть – вечно! Но – что делать с Серафимой? И что, если Серафима найдет себе кого-то другого для своих преступных... прихотей вместо Евграфа?

- Будем думать, - вздохнул Штольман.

Глава 10. Желтая вазочка

— Добрый вечер, дорогая, — приветствовал супругу Штольман, — писем не было? Ну, тех самых…

— Нет — после того памятного визита, — Анна хихикнула, — писем больше не было.

— И отлично, — улыбнулся Штольман.

Визит, о котором упомянула Анна, состоялся две недели назад, на следующий день после того, как пришло второе анонимное письмо. Помня о наставлениях мужа, Анна не стала вскрывать его; вследствие этого содержание его так и осталось для нее тайной. Но отпечатков пальцев, как впоследствии узнала Анна от мужа, там было предостаточно. Сообщив жене об этом, Штольман осведомился:

— А не навестить ли нам генеральшу Изместьеву? Она же вас, кажется, приглашала… И ее пасынка навестить, кстати…

Отвечая на недоуменный взгляд супруги, он заметил:

— Евграфу, несомненно, хочется посмотреть на результаты своих усилий нас поссорить? Пусть посмотрит. А заодно…

— Что заодно?

— Посмотрим, удастся ли нам одна маленькая хитрость…

… К Изместьевой супруги Штольман явились в ее приемный день; к счастью, других визитеров они не застали, что облегчило их задачу. Анна, разодетая в пух и прах, искрилась весельем, была мила и любезна, но главный вопрос, разумеется, был:

— А где же ваш очаровательный родственник? Я имею ввиду мсье Евграфа… Как нездоров, о Боже? Ушибся, упав с лошади — какая жалость, что ж так неосторожно! Но навестить больного вы же нам позволите? Хотя бы выразить наше соболезнование…

Супруги Штольман ожидали, что почти наверняка им будет отказано. Все же генеральша, охраняя интересы своего родственника, должна была не выставлять бедолагу напоказ в не слишком авантажном виде. Но, видимо, не так уж сильна была привязанность генеральши к своему пасынку — разрешение было получено, и генеральша даже, любезно улыбаясь, произнесла:

— О, конечно! Я провожу вас к нему…

Несчастный Евграф, жертва неудачного падения с безвинно оклеветанной лошади, возлежал на диване с повязкой на голове.

Штольман с трудом сдерживал смех, когда Анна, всплеснув руками, защебетала тоном самым сострадательным:

— Ах, боже мой, мсье Евграф! Как вы так себя не бережете! Расскажите же, что с вами случилось! Мой муж, — тут она обернулась к Штольману, одаривши его самой ослепительной улыбкой, — прекрасный наездник, он никогда не падает с лошади… возможно, он мог бы дать вам пару советов насчет того, как вам избежать подобного впредь…

— Вы и сами прекрасная наездница, моя дорогая, — заметил Штольман, лучезарно улыбаясь, — вы и сами можете дать кому угодно кучу полезных уроков…

— Да, да! А сегодня как раз такая чудесная погода — а вы тут лежите, бедненький. А мы с мужем весь день по модным магазинам, купили кучу всего… жаль, не могу показать вам своих новых шляпок — их отправили домой с посыльным… Кстати, посмотрите, какие милые перчатки с вышивкой, я их сразу одела, прямо в магазине… а! вот это я непременно хочу вам показать!

С этими словами Анна вытащила из обширного ридикюля красивую упаковочную коробку. Из коробки была извлечена прелестная вазочка янтарно-желтого стекла в виде изящной корзиночки с витой стеклянной ручкой.

— Посмотрите, какая прелесть — правда, мсье Евграф? Это стекло, оно просто светится, оно словно теплое на ощупь… вот подержите, правда, словно изнутри тепло идет?

Слегка ошеломленный таким натиском, мсье Евграф, сам не понимая зачем, взял в руки вазочку, подтвердил, что вазочка просто прелесть, и, судя по всему, совершенно не знал, как вести себя дальше…

Держа вазочку за ручку, Анна засунула ее обратно в коробку, коробку в сумочку; затем, пожелав бедному страдальцу скорейшего выздоровления, заявила:

— Я так много рассказывала мужу о вас… он так рад, что у меня появился такой приятный знакомый… До скорой встречи!

И упорхнула.

— Честь имею, — вежливо поклонился Штольман и проследовал за супругой. Держался он стойко до конца визита, но в пролетке, не удержавшись, расхохотался от души.

— Как вы думаете, хорошие отпечатки удастся снять с этой вазочки? — озабоченно спросила Анна.

— Не сомневайтесь!

С тех пор прошло ровно две недели. Какими событиями они были наполнены для других людей — Анну не слишком занимало. Письма не приходили и душа ее была спокойна. Правда, тревожил все тот же сон, с невероятной назойливостью повторявшийся каждую ночь. Что-то было не так — но что именно? Что этот сон пытался подсказать ей? Она старалась об этом не думать…

— Как ваши дела на службе? — задала она обычный вопрос, наливая мужу кофе.

— Не хотел вам говорить до ужина, — вздохнул он, — но у нас новые события… Короче — сегодня утром найдена убитой генеральша Изместьева…

— О Боже, — выдохнула Анна, — я могу чем-нибудь помочь вам в этом деле?

— Не нужно — преступление было раскрыто по горячим следам, — Штольман усмехнулся.

— Кто?

— Ее пасынок. Евграф.

— Это точно?!

— Да уж куда точнее — вся прислуга в свидетелях. Убивал он ее, как говорят, в состоянии аффекта — то есть, попросту, обезумев от злобы… Сначала бил по голове канделябром, затем швырнул так, что она ударилась затылком об каминную решетку… Поняв, что натворил, попытался сбежать, но его перехватили — прислуга добежала до участка сразу, и тут же за ним начали погоню…

— Но за что он ее так? Они ведь были сообщники… разве нет?

— До поры до времени, — кивнул Штольман.

— А что же изменилось?

— Многое. Изместьев играл на бегах, и денежные дела его были — хуже некуда. Долги, куча неоплаченных векселей… Пока его мачеха платила ему за услуги — и платила суммы немалые, он еще как-то держался на плаву…

— Услуги — это сживание со свету бедной Марии Берсеневой?!

— Да. Но Мария исчезла полгода назад… и выплаты прекратились. А долги Евграфа росли. И, наконец, когда я подтвердил Вячеславу Сергеевичу, что именно рукой Евграфа написаны все пасквили — Берсенев начал действовать. Он скупил почти все векселя Евграфа — и предъявил их к оплате. Евграф должен был или заплатить — или отправиться в долговую яму — а в этой тюрьме не самые приятные условия… Причем отправиться надолго — если не навечно… ведь едва ли кто-то выкупил бы его оттуда. При его мерзком характере у него друзей нет, да и родственники его тоже не жалуют…

— А Изместьева тут при чем?

— При том, что именно к ней отправился Евграф с просьбой оплатить векселя. К кому же еще? Занять ему — не у кого… Но тут он потерпел неудачу. Мачеха отказала ему категорически. Вспыхнула ссора, а в пылу ссоры пасынок припомнил мачехе самую страшную обиду — что она, по сути, лишила его наследства. Не будь ее, отец все свое состояние завещал бы ему, единственному сыну…

— И что теперь?

— Каторга, что же еще. Но если даже он и вывернется с помощью хорошего адвоката, что вряд ли — Берсенев ничего не забыл и не забудет, и векселя при нем…

— Подумать только, — пробормотала Анна.

— Да уж — подумать есть о чем, — согласился Штольман. Он прикрыл глаза и снова отчетливо, словно наяву, увидел: обмякшее тело жены, которое он подхватил в последнюю секунду, ее запрокинутая голова, и тот ужас в ее глазах, когда она пришла в себя…

Это не должно повториться — вот что было для него очевидно. Не должно.

ЭПИЛОГ

Мысль о том, что это не должно повториться, продолжала тревожить его и ночью. Как сделать это — как…

«Обнимая женщину, мужчина говорит ей „ты моя“. Женщина, опьяненная счастьем, не возражает — да, я твоя, милый… Но слова порой имеют над нами такую власть, что слово, сказанное в пылу страсти или метафорически, мы начинаем воспринимать совершенно всерьез. „Она моя“ — говорит мужчина, и сам верит в это — боже, что за чушь… Каждый человек в конечном итоге принадлежит только самому себе… И если женщина с тобой — это не потому, что она какая-то „твоя“ — а потому, что ей хочется быть с тобой, вот и все. Хочется вот сейчас — и, возможно, расхочется через минуту… И какой смысл требовать, ревновать, удерживать силой, если ей уже расхотелось?

Бог мой, как все-таки невыносим этот страх — потерять близкого человека! А ведь он естественен. Ревность — это страх потери плюс самолюбие. Отнимем самолюбие — остается страх потери. Я боюсь потерять ее привязанность — почему? Разница в возрасте? Нет, тут другое. Просто слишком у меня много накопилось такого опыта, который вечно подсказывает мне наихудшее из возможного… как мне это мешает…»

— О чем вы думаете? — тихо спросила Анна.

— Да так, — он слегка улыбнулся.

И в самом деле — что тут скажешь? Спросить: «Почему из всех мужчин, моя дорогая, вам хочется быть именно со мной? И — хочется ли?»

— А вы о чем думаете, Анна Викторовна?

— Да так, — она положила голову ему на плечо и закрыла глаза.

И в самом деле — как сказать «До чего же мне повезло с мужем?» Сказать-то можно, только Анна почему-то стеснялась…

— Спите, родная моя, — прошептал он. — Почему вы не спите?

— Да так… опять этот сон, уже надоел, — она закрыла глаза.

Он смотрел на узкую полоску света между шторами, и, вглядываясь в эту полоску, в самое последнее мгновение он увидел — или ему показалось? — слабый, слегка размытый силуэт пожилой дамы со свечой в руке, который как будто направлялся к нему…, но через мгновение он уже забыл об этом — сон накрыл его. Меж тем призрак пожилой женщины тихо подошел к кровати и коснулся прозрачной рукой его лица…

И был сон, и был туман, и был край пропасти…

И небо, и туман, и пропасть были почему-то цвета кофе с молоком. Ему казалось, что сквозь мглу он видит скалы, поросшие лесом, но белесые клочья тумана тут же наползали, мешая разглядеть их. Узкий мостик с веревочными перильцами тянулся вдаль и таял в глубине серовато-кофейной мглы, которая в самой глубине была уже цвета черного мокко… Ступеньки мостка, слабо скрепленные между собой истертыми веревками, казались настолько ненадежными, что ступить на них было бы полным безумием. Скользкие, прозрачные, стеклянные ступени, сквозь которые виднелась она — бездна…

От нее исходил острый страх одиночества — того одиночества, которое знакомо только отвергнутым. Она вызывала чувство неприятной, сосущей душу тоски — и в то же время завораживала…

Вглядываясь вдаль, он вдруг увидел крошечную фигурку в конце моста — точнее, самого моста видно не было, и казалось, что фигурка шла словно по воздуху, по черной тьме, по туману. В чем-то белом, словно ночная сорочка, Анна шла медленно; и, по мере того, как она приближалась, становилось понятно, что все ее движения наполнены страхом. Она робко нащупывала ногой следующую ступеньку, судорожно цеплялась за веревочные перильца, и было очевидно, что о том, как сохранить равновесие на скользком шатающемся мостике, она не знает совершенно…

«Сейчас она упадет» — вдруг подумал он. Почему-то он так решил — или что-то само решило внутри него. Еще не покачнулся мост, еще не заскользила вниз фигурка в белом, но предчувствие того, что сейчас будет что-то нехорошее, заполнило его целиком…

И в ту же минуту мост накренился, и фигурка неловко взмахнула рукой, пытаясь сохранить равновесие…

Дальше он уже не думал ни о чем. Он просто бежал к ней по проклятым ступенькам, не держась ни за какие перила, и чертово стекло хрустело под его ногами; ступеньки вылетали из петель и летели в пропасть, но он бежал вперед, охваченный одной мыслью: успеть… Успеть подхватить, обнять, удержать… только чтобы не была она так трагически одинока в тот момент, когда придется ей падать в ужас и безысходность; успеть схватить ее; а там — хоть в бездну, но только вместе…

Впрочем, ничего этого он не думал. Он просто все это ощущал душой — разумом же молил он о долях секунды, которых может не хватить… и, наконец, схватил ее — теплую, испуганную, прижал к себе, и туман поглотил их…

Когда же туман начал рассеиваться, он понял, что ни бездны, ни моста больше нет. Он и Анна просто стояли — непонятно где — окруженные туманом, который медленно таял. Ночь как-то сама ушла, сменилась утром; голубая дымка, растворяясь, открыла взору бесконечный горизонт моря — и там, где прозрачно-голубое небо соединялось с такой же прозрачно-голубой морской гладью — огромное розовое солнце, мягкое, пушистое, размером в полмира, поднималось из воды… Розовая дорожка бежала от него по воде прямо к ним, искрясь и переливаясь, и кончалась там, где пышная пена прибоя лениво накатывалась на песок и лизала им ноги…

Все вокруг было наполнено ощущением абсолютного, бесконечного покоя…

— Где мы? — прошептала Анна.

— Не знаю, — ответил он также шепотом.

— А где же… то, что было? — спросила она тревожно.

— А может, его и не было, — отвечал он беспечно, улыбаясь утру, и морю, и свежему бризу, и отражению синевы в глазах Анны, — может, мы все эти бездны сами себе придумали…

Когда он произносил окончание фразы, уже начали растворяться перед его взором и небо, и море, и огромное розовое солнце — и растворилось все. Было просто утро, комната и постель. Анна пошевелилась рядом с ним, и он провел кончиками пальцев по ее щеке.

— А мне море снилось, — прошептала она, — и солнце, такое огромное, розовое… И мы были вместе…

— Хороший сон, — согласился он, — наверное, вещий…

Она улыбнулась своей чудесной улыбкой.

— А у меня других не бывает…