Стальное ожерелье

Глава 1

Глава I

Это свадьба не представителей большого света; это также свадьба не ремесленников, где каждый участвует в складчине.

У дверей ресторана нет господских экипажей, но новобрачные и их свидетели приехали в наемных каретах, кучера в белых перчатках, лошади с бантами.

Если банкет заказывался в предместье, это потому что в центре Парижа залы на сто персон довольно редки, но заведение Кабассоля в Булони-на-Сене не трактир. Он пользуется хорошей известностью уже сорок лет, и его специалитет — свадебные банкеты для зажиточной буржуазии.

Много крупных негоциантов, теперь играющих в торговле важную роль, праздновали здесь лучший день в своей жизни, когда дебютировали в делах и считали за счастье жениться на дочери лавочника с сотней тысяч франков приданного.

На этот раз, дочь доктора выходит за кассира в банке.

Доктор, умерший два года тому назад, оставил довольно хорошее состояние своей единственной дочери. Новобрачный имеет только свое жалованье и кое-какие сбережения; но у него хорошая будущность. Банкир, доверивший ему свою кассу, взял его в свои товарищи и намерен впоследствии сделать его своим преемником.

Эдмону Тремантену, новобрачному, тридцать лет. Новобрачной Сесилии Обрак девятнадцать. Эдмон хорош собой и очень умен. Сесилия восхитительно хорошенькая, любезна и добра. Невозможно вообразить парочку лучше подобранную и все предсказывает, что они будут счастливы в супружестве. Нет ни свекрови, ни тещи, чтобы мешать их супружескому счастью, нет ни свекра, ни тестя. Они оба сироты.

Сесилия сидит возле господина Вердаланка, главы той банкирской конторы, где служит ее муж. Эдмон сидит напротив нее, возле госпожи Вердаланк и госпожи Обрак, вдовы и тетки его жены. Эти почтенные дамы и этот почтенный финансист устроили эту свадьбу, которую нельзя назвать браком по любви, и они вне себя от радости.

Пригласили всех друзей и знакомых, банкет был пышный, вина превосходные, шампанское льется. Молодые головы уже разгорячились, и так как после банкета будут танцевать под фортепиано, бал обещает быть очень веселым.

Разговор не прекращается, тосты сменяют один другой, это психологическая минута, когда во времена наших отцов пели за десертом. Но банкир Вердаланк, который хвастается изящным обращением, не подал сигнала. Тут все его приказчики и некоторые охотно запели бы куплеты приличные обстоятельствам, но не смеют. Девицы с нетерпением ждут вальса и начинают находить, что банкет слишком тянется. Это также мнение двух гостей, сидящих рядом на нижнем конце длинного стола, где красуется семьдесят застольников, двух гостей, не принадлежащих ни к банку, ни к медицинскому сословию. Один драматический автор, его пьесы имеют успех, и он часто дает ложи госпоже Вердаланк, которая любит театр, но не любит платить за свое место. Другой талантливый живописец. Он когда-то был дружен с доктором Обраком и написал портреты отца и дочери. Они приехали из угождения добрым людям, которые думали сделать им удовольствие, пригласив на это семейное собрание, а так как им не очень весело, они размениваются вполголоса, чтобы рассеять скуку этого нескончаемого обеда, замечаниями о присутствующих, включая, разумеется, и новобрачных.

— Моншер, — сказал живописец, которого звали Альфред Коссад, — когда ты будешь писать роль для Жофруа, тебе надо взять образцом Вердаланка. Какой тип банкира! Это вылитый Жозеф Прюдом со своими золотыми очками и густым басом.

— Не сделаю такой глупости! Он мне нужен! — возразил водевилист Жорж Даре. — Он расхваливает меня всем негоциантам на улице Сантье.

— Ба! Он не узнает себя, если ты его представишь.

— Он хитрее, чем ты думаешь. Притом в типах здесь недостатков нет. Новобрачный гораздо любопытнее, чем Вердаланк.

— У этого крепкого молодца голова натурщика, из него вышел бы прекрасный приказчик в магазине новостей, но я не нахожу в нем ничего особенного.

— Потому что ты его не знаешь. Я уже несколько лет бываю в доме его хозяина, видел его на деле, и ручаюсь тебе, что он стоит наблюдения. Это честолюбец первого разряда. Он начал тем, что подметал контору у Вердаланка. Согласись, сколько ему нужно было энергии и уменья, чтобы сделаться таким господином.

— Согласен; но это история всех молодых людей, прокладывающих себе путь в торговле.

— Нет. Тремантен поднялся через женщин. Он сначала был любовником госпожи Вердаланк.

— Полно!, ей пятьдесят пять лет.

— Ей было только сорок пять, когда он ей понравился. Он заслужил благорасположение мужа и остался в хороших отношениях с женою, потому что женила его она.

— На этой бедной Сесилии! Я жалею о ней от всего моего сердца, потому что это интриган самого худшего разряда. Если бы доктор, мой старый друг, был жив, этого не случилось бы. К несчастью, его невестка, которая взяла к себе девочку, не имеет ни малейшего здравого смысла. Чего ожидать от старой дуры, которая называет себя баронессой Обрак под тем предлогом, что отец ее покойного мужа был полковник и барон первой империи? Меня удивляет то, что Сесилия согласилась выйти за этого красавчика.

— Моншер, этот красавчик имел три или четыре любовницы в лучшем обществе, и никто никогда их не знал, хотя они все были ему полезны.

— Почему же это знают?

— Угадывают. Уверяют даже, что госпожа Вердаланк ревновала к последней, и чтобы сыграть штуку со своей соперницей, принудила своего Эдмона жениться, и уговорила Сесилию Обрак, которая поддалась, хотя у нее и была склонность к другому.

— Где ты узнал все, что рассказываешь мне?

— Я дружен с одним молодым человеком, которого ты должен был встречать в мастерских нашего квартала, и он был со мною откровенен. Он был влюблен в эту девушку; он и теперь влюблен, и я боюсь, чтобы горе лишиться ее не свело его с ума. Поэт!.. Ничего не было бы удивительного.

— Поэт?

— Э! Да... Луи Марёйль, который издал том стихотворений и пишет в газетах в свободные минуты.

— Я знаю его, он очень недурен собой и имеет талант. И Сесилия предпочла ему этого кассира! Это унизительно для артиста. Если бы я это знал, я отказался бы от приглашения тетки, и уверяю тебя, что я бегу, как только встанут из-за стола. Я не хочу присутствовать при отъезде новобрачной, и моя нога никогда не будет у госпожи Тремантен.

— И я также убегу. Но вопрос состоит в том, чтобы найти карету, которая отвезла бы нас в Париж. Теперь десять часов вечера и мы в Булони, где фиакров немного после заката солнца. А так как для нас нет места в свадебных каретах, и погода такова, что собаку выгнать жалко...

— Это правда... Дождь проливной, — сказал Коссад, глядя в окно.

Зал находился на первом этаже ресторана. Ночь была темная, ветер сильный. Ужасная осень того года начала свирепствовать.

— Ба! — заключил Даре, — за неимением лучшего, мы можем поехать по конно-железной дороге из Сен-Клу. Надо пройти только мост. А, вот красавец Эдмон встает отвечать на речь Вердаланка. Новобрачная предчувствует, что будут говорить о ней, краснеет и потупляет голову.

Звук разбитого стекла перебил драматического автора. Стекло разлетелось вдребезги, и новобрачный, сидевший напротив окна, упал пораженный в сердце пулей.

Громовой удар, разразившийся среди стола, не привел бы гостей в такое смятение, как это внезапное падение новобрачного, который встал, чтобы выпить за их здоровье бокал шампанского. Они еще не понимали, и видя, что он упал навзничь, почти все подумали, что с ним сделалось головокружение. Некоторые вообразили даже, что он пьян, и сказать по правде, он много пил. Ближайшие к нему бросились поднять его, и успели не без груда поставить его на ноги, поддерживая под руки.

Тогда крик ужаса вырвался у всех. Кровь лилась из раны, которую он получил прямо в грудь, и обливала белую свадебную рубашку и руки тех, кто поддерживал его. Лицо его было покрыто смертельной бледностью, а голова, отброшенная назад, упала на плечо, как только его поставили в вертикальное положение. Он был мертв, его убили наповал.

Новобрачная лишилась чувств. Баронесса Обрак убежала на другой конец зала, а госпожа Вердаланк вся съежилась. Вердаланк своим густым басом звал: «доктора! доктора!», а так как тут было трое или четверо докторов, бывшие товарищи и друзья отца Сесилии, в помощи недостатка не было несчастному, которого посадили на стул.

Но испуганные, растерявшиеся, пораженные присутствующие не думали спрашивать себя, откуда взялась убийственная пуля. Они слышали только звук разбитого стекла. Конечно, ветер унес звук выстрела, который, однако, должен быть сделан довольно близко.

Только один гость отдал себе отчет в том, что случилось — водевилист Жорж Даре. Именно в ту минуту, когда Тремантен был убит, Жорж смотрел на Сесилию, сидевшую спиной к окну, к которому ее муж сидел лицом. Не только Жорж видел, как стекло разлетелось вдребезги, но он видел также, как мелькнул огонь и тотчас погас.

Достаточно было взглянуть на жертву этого преступления, чтобы угадать, что попечения, которые ему расточали, не возвратят его к жизни, и Жорж, который был находчив, тотчас подумал об убийце.

— Они дадут ему убежать, если мы не позаботимся, — сказал он своему другу Коссаду. — Но он еще не успел убежать далеко, а ты поможешь мне захватить его.

— Охотно, — ответил живописец, никогда ничему не удивлявшийся.

Вместо того чтобы примешаться к группе, бесполезно теснившейся около убитого, они побежали к двери.

— Его наверно задержали, — продолжал Коссад, спускаясь с лестницы. — На улице ведь были люди, черт возьми!

— Ты забываешь, что проливной дождь, — возразил Даре.

Действительно, когда они переступили за порог ресторана, они могли убедиться, что улица была пуста. Возле ресторана Кабассоля была гостиница с сараями и конюшнями. Кучера, поставив под навес экипажи и лошадей, ужинали в кухне. Ни один из фиакров приезжих гостей не остался их ожидать, а в десять часов вечера, в проливной дождь, жители Булони не расхаживают по улицам. Очевидно, прислуга, пировавшая в кухне, еще не узнала о происшествии, потому что никто не вышел из-за стола.

— Я не вижу никого, — пробормотал Жорж Даре, посмотрев направо и налево. — Негодяй улепетнул. Куда он скрылся? Не понимаю. А ты?

Улица была не широка, не длинна. Она вела с одной стороны к дороге, которая идет от Отёйльских ворот до моста Сен-Клу, а с противоположной стороны, она смешивалась с дорогой, которая ведет к Булонскому лесу, мимо имения Ротшильда.

Напротив ресторана не было других зданий кроме деревянного сарая, который должен был служить складочным местом какому-нибудь туземному промышленнику, и в котором, по-видимому, никто никогда не жил. Жорж Даре, однако, думал, что убийца, может быть, укрылся там и хотел подойти к этому сараю, выстроенному на откосе, метра на три выше уличной мостовой, когда Коссад вскричал:

— Я вижу его... Он бежит к лесу.

Водевилист обернулся и при дрожащем свете газового рожка, на конце деревни, приметил человека, бежавшего со всех ног и державшего в руке предмет, который мог быть ружьем. Человек этот находился шагов на пятьдесят впереди и бежал так, что друзья имели мало надежды догнать его.

— Попытаемся, — сказал Даре.

— Попытаемся! — повторил Коссад.

Они пустились в погоню за беглецом, крича:

— Задержите его!

К несчастью, никого не было, чтобы преградить ему дорогу, и они могли рассчитывать только на себя.

Погоня началась при дурных условиях для гнавшихся, потому что этот человек приметил, что они бежали за ним, и опасение быть догнанным придавало ему крылья. Он был небольшого роста и худощав. Его можно было принять за ребенка. Тонкий стан придавал ему лишнее преимущество, потому что позволял ему скрываться в тени легче, чем высокому, широкоплечему человеку. На это-то он и надеялся, потому что прямо направлялся к лесу, где темнота скроет его от глаз тех, кто хотел его захватить. Может быть, это им удалось бы на открытой местности, потому что, вероятно, они были сильнее, но зато и менее проворны, и скоро человек исчез под деревьями. Они заметили однако, что он не бросился в чащу, где они не могли бы его найти, а побежал по извилистой аллее, где должен был выбежать на Лоншанское ристалище, и не потеряли надежды.

Они вбежали в лес через две минуты после него. Там Коссад в темноте попал ногой в рытвину и упал. Он приподнялся, ругаясь, но Даре остановился помочь ему, и они потеряли несколько секунд. Погоня не удалась.

— С меня довольно, — пробормотал живописец.

— А с меня нет, — возразил драматический автор. — Но не стоит продолжать, он нас опередил.

— Не считая того, что если бы нам и удалось его поймать, то ведь его ружье должно быть двуствольное. У него есть вторая пуля для нас, а у нас нет даже и трости.

— Это правда, и было бы слишком глупо дать возможность этому негодяю размозжить нам головы. Я предпочитаю остаться в живых, чтобы показывать против него, когда его будут судить, потому что его поймают, это верно.

— Гм!.. Он действует с искусством, которое доказывает, что все предосторожности приняты, и...

— Тише! Послушаем, — перебил Даре, — разве ты не слышишь стук кареты?

— Слышу... там, впереди нас. Ну?..

— Она увозит его!

— Как! Ты воображаешь, что у него есть экипаж?

— Почему же нет?

— Потому что вообще убийцы не катаются в каретах.

— Согласен, но в этом деле все необыкновенно.

Притом этот человек очевидно не записной убийца. Он убил Тремантена не затем, чтобы обокрасть его. Тут кроется мщение, и в свете еще встречаются богатые люди, которые мстят.

— Мне кажется, что стук удаляется.

— Он стихает... он прекратился. Через полчаса этот человек будет в Париже, и ничто не помешает ему прогуливаться по бульвару, если он пожелает. Никто его не узнает, потому что никто не видал его лица. Вернемся, монтер, я промок до костей и чувствую потребность высушиться.

— А я!.. мы в черных фраках и белых галстуках, без пальто, без шляп... ах! дочь моего старого друга Обрака может похвастаться, что заставила меня сделать сумасбродство. Оттого, что дело шло об ее муже, пустился я в эту милую экспедицию. И если у меня не сделается воспаление в груди, то значит, я очень счастлив.

— Послушай, Альфред, эта очаровательная Сесилия теперь вдова, Луи Марёйль может на ней жениться.

— Вдова, прежде чем сделалась женой, — пробормотал Коссад, — это годится для театра. Воспользуйся этим, когда будешь писать комедию, монтер.

— Я пишу только водевили, — возразил Жорж Даре. — И притом в сюжете нет ничего комического. Я вижу только крупную драму.

— И уголовное дело, если найдут человека, который ускользнул от нас. Я в этом очень сомневаюсь, но пожалуйста вернемся. Я перезяб... притом мне хотелось бы знать, что делали свадебные гости, нока мы гнались за убийцей.

— И я также. Пойдем ускоренным шагом, это нас согреет.

Они вернулись по прежней дороге, которая на этот раз показалась им гораздо длиннее, как случается всегда, когда возвращаются от неудавшейся погони.

Дождь усилился. Ветер дул им в лицо. Дурные условия для разговора. Они шли молча, но Даре хотя торопился, рассматривал окрестности дороги. Направо возвышалась стена парка Ротшильда, налево шел пустырь. Улица, где находился ресторан, была застроена только с одной стороны, потому что деревянный сарай, стоявший напротив ресторана Кабассоля, не мог считаться зданием. Следовательно, убийце было очень легко выстрелить и убежать неприметно. Он, должно быть, выбрал место заранее и рассчитал все и за и против. Злоумышление было долго и искусно придумано.

— Милый мой, — продолжал Коссад, которому было скучно сохранять для себя одного мысли, приходившие ему на ум, — я думаю как ты, что этот несчастный был жертвою мщения, но не угадываю, кто убил его.

— Тот, кому было выгодно спровадить его на тот свет! — пробормотал Даре, пожимая плечами. — Преступления делаются всегда теми, кому они приносят пользу; это юридическая аксиома. На это есть даже латинская фраза.

— По-французски говорят также: ищите женщину.

— В настоящем случае это почти одно и то же.

— Как! Ты думаешь, что в Тремантена стреляла женщина?

— Нет, потому что существо, за которым мы гнались, принадлежит к сильному полу, но оно могло действовать по приказанию, то есть для женщины... Какой женщины?.. любовницы, брошенной и взбешенной на своего любовника, который женился?.. Она велела убить его на глазах новобрачной, среди свадебного пира?.. это действительно женское мщение, но какая любовница? Кажется, у Тремантена их было много.

— Да, но я их не знаю. Я знаю только одну... самую давнюю... которую я тебе называл за столом.

— Госпожу Вердаланк! Это не может быть она, потому что она сама хотела этого брака... Не она ли и устроила его?

— По крайней мере очень способствовала. Следовательно, она не имела никакой причины сердиться на Тремантена и кроме того сидела рядом с ним, Когда он был убит. Если она распорядилась убийством, она выбрала бы место менее опасное, пуля могла пролететь в сторону.

— Так, стало быть, это ее соперница, та замужняя женщина, которая уже полгода захватила красивого кассира.

— Очень может быть.

— Прекрасно! Госпожа Вёрдаланк донесет на нее.

— Да, если знает ее имя, а это мне не доказано. Красавец Эдмон был очень скромен. Его хозяйка не могла угадать, наблюдая за ним, что у него была связь, и не узнать с кем.

— Итак, смерть Тремантена останется необъясненной.

— Боюсь. Разве ты жалеешь о нем?

— Нет. Я не люблю буржуазных Дон-Жуанов. Но я жалею о Сесилии Обрак.

— Она не очень достойна сожаления. Она не любила Тремантена и теперь может опять выйти замуж, на этот раз по любви.

— Я ей и желаю этого... но послушай, мне пришло в голову... есть другое предположение столько же вероятное, как и твое... если выстрел был сделан отвергнутым влюбленным?

— Луи Марёйлем? Я утверждаю, что он неспособен на такой поступок, он охотно убил бы Тремантена на дуэли. Он недавно вызывал его, и не его вина, что это не состоялось. Но убить его! Никогда.

— При том, кажется, он не похож на негодяя, который сейчас бежал так прытко.

— Он тоже не очень высок и не очень толст, — ответил Даре после некоторых сомнений. — Но что доказывает это?

— О, я не обвиняю его! Только, если судебный следователь узнает, что этот молодой человек сильно влюблен в Сесилию и что этот брак приводил его в отчаяние, я не стану удивляться, если он призовет его и попросит сообщить, как он провел время в этот гадкий вечер.

— Марёйль не затруднится, это самый степенный молодой человек, какого я знаю. Он напрасно пишет стихи, но у него правильные привычки, и я охотно держал бы пари, что в эту минуту он в конторе газеты вырезывает разные происшествия в утренних листках для завтрашнего номера. Жить надо, а поэзия не кормит поэта, между тем как сотрудник газеты получает жалование.

— Прекрасно! Но твой Марёйль не должен бывать в свете. Как же он познакомился с Сесилией Обрак?

— Я тебе после это расскажу. Вот мы пришли на улицу. Мне кажется, что перед домом Кабассоля добралась толпа.

— Да, человек двенадцать любопытных, но я примечаю также и поваренков в белых камзолах и гостей, выходящих из ресторана.

— За полицейским комиссаром, вероятно, кажется, они не очень торопятся, и комиссар явится немножко поздно для того, чтобы распутать эту тайну. Мне очень хочется навести мое следствие, прежде чем он начнет свое.

— Твое следствие! Ты хочешь присвоить себе обязанности агента сыскной полиции? Какая муха укусила тебя?

— Моншер, ты меня подстрекнул, говоря мне, что могут подозревать этого доброго Луи. Я постараюсь собрать доказательства его невинности.

— Где ты их найдешь?

— Вот в этом сарае. Я убежден, что выстрел сделан оттуда.

— Это довольно вероятно, но если бы даже было и верно, то это нисколько не подвинет тебя вперед.

— Кто знает? Убийца, может быть, оставил следы своего пребывания. Пойдем.

— Но если нас застанут в этом сарае, нас примут за сообщников.

— Это было бы забавно. Но все гости на свадьбе покажут, что мы сидели за столом, когда Тремантен был убит. Пойдем, говорю тебе. Если ты меня бросишь, я не стану считать тебя моим другом.

— Черт бы тебя побрал! — ворчал Коссад. — Обещаешь ли ты по крайней мере, что после этого глупого осмотра ты пустишь меня взять мою шляпу и пальто.

— Будь спокоен. Я нисколько не желаю вернуться домой с голой головой.

Сказав это, Жорж проворно взобрался на откос, возвышавшийся над улицей с левой стороны, а Коссад, который очень мало интересовался открытием настоящего преступника, неохотно пошел за ним.

Местность, по которой они шли, была очень неровная. Булонь кончалась тут, и жители этой пригородной общины, не стесняясь, сваливали на это необработанное поле камни, щебень и другой мусор, накоплявшийся там каждый день и наконец составивший кучи. С другой стороны вырыли ямы, чтобы брать песок, так что ночью и в такую погоду, два искателя рисковали сломать себе шею, упав в рытвину, или наткнуться на кучу камней. Коссад, как только оступился, принялся ругаться как носильщик, и так громко, что Даре просил его замолчать. Надо было сделать осмотр тихо, чтобы не привлечь внимания людей, собравшихся у ресторана, а водевилист непременно хотел действовать один. Спотыкаясь не раз, они добрались благополучно до сарая, где предполагали, что убийца выстрелил в мужа Сесилии. С той стороны, с которой они пришли, у этого сарая не было отверстия. Коссад начал уже говорить сквозь зубы, что никто не входил туда, потому что он был заперт; но Даре потащил его, волею неволею, кругом, и среди деревянного фасада, который выходил на брошенный пустырь, они увидали отворенную настежь дверь. Она распахивалась и затворялась от ветра.

— Я был в этом уверен! — вскричал Даре. — Негодяй убежал отсюда.

— Я никогда в этом не сомневался, проворчал Коссад, который не хотел сознаться в ошибке. — Какое прекрасное открытие, оно далеко заведет тебя!

— Может быть... и он так торопился, что не запер даже дверь.

— Еще бы! Он подозревал, что прежде всего осмотрят этот сарай, и не хотел медлить. Но как ты объяснишь, что он спустился на улицу, для того чтобы добраться до Булонского леса, хотя мог бы легко пройти через пустырь?

— Он знал эту местность и предпочел пойти по дороге более удобной... и сделал хорошо, потому что никто не видал его, кроме нас, и то мы его не догнали. Но не об этом идет речь!.. Я хочу посмотреть, не забыл ли он тут чего-нибудь. Как кто не хитер, а когда идешь убивать человека — особенно когда не имеешь на это привычки — всегда немножко волнуешься и не думаешь обо всем, доказательством служит то, что он не подумал запереть дверь и вынуть ключ, он еще в замке. Если бы он имел предосторожность унести его, нельзя было бы удостовериться, что кто-нибудь входил сюда.

— Мы в этом удостоверяемся, иронически сказал Коссад. — Далее?

— Пойдем со мною, если ты желаешь узнать больше.

— Совсем не желаю, но в сарае мы будем под крышей. Если я соглашаюсь следовать за тобой, то это оттого, что у меня нет дождевого зонтика.

— О, эти живописцы думают только о своих удобствах. Ты хорошо сделал, что не поступил в магистратуру. Ты был бы плохим судебным следователем, потому что не любопытен.

— А ты любопытен чересчур. Ты родился, чтобы сделаться полицейским агентом. Войди же, болтун.

Даре вошел первый, Коссад, которому надоел разговор на ветру, втолкнул его, и как только переступили за порог, они очутились в глубокой темноте, хотя водевилист не запер дверь.

— Здесь можно сломить себе шею! — вскричал живописец все с насмешкой. — К счастью, у меня в кармане есть спички, и я посвечу тебе.

— Сопротивляюсь этому, — вскричал Даре. — Оттуда увидят огонь, и через минуту нам на шею сядут все эти дураки, которые собрались перед рестораном Кабассоля. Там, напротив нас, окно отворено на улицу.

— Это очень удобно для того чтобы видеть, что делают свадебные гости.

— И чтобы рассмотреть внутренность этого сарая. Как раз внизу есть газовый рожок, не считая фонарей у двери ресторана. Пойдем, или, может быть, ты предпочитаешь караулить здесь, пока я стану осматривать сарай?

— Нет. Если я уже был так глуп, что позволил увлечь себя в эту смешную экспедицию, я дойду до конца.

Они пошли дальше и тотчас увидали, что это деревянное здание не было, как они думали, складочным местом для материалов или инструментов. Оно имело только один этаж, но разделялось перегородкой на два отделения, где не было ни мебели, ни каминов, но где, пожалуй, мог жить неприхотливый жилец. Даре обратил внимание своего друга на это обстоятельство. Ничто не ускользало от него, и он рассуждал обо всем.

Дверь между отделениями оставалась отворена, как и наружная, и они поспешили пройти во второе отделение, где было светлее от отблесков фонаря, находившегося под окном. Окно это запиралось деревянными ставнями, которые убийца не запер после выстрела, и Коссад побежал посмотреть, что происходит на улице; но Даре, более рассудительный, удержал его за полу фрака, говоря:

— Надеюсь, что ты не покажешься. Дело не в том, чтобы говорить речи толпе из этого сарая, ты увидишь все так же хорошо, держась немножко позади... мы как раз наравне с окнами гостиной.

— Это правда, и у окон нет занавесок, прям будто мы сидим еще за столом. Я вижу все. Несчастный Тремантен все сидит на стуле между четырьмя докторами. Вердаланк разглагольствует среди своих конторщиков, но жены его уже нет и Сесилии также, их увезли.

— Еще бы, одна лишилась мужа, другая бывшего любовника, довольно естественно, что они не остались смотреть на этот труп. Меня больше удивляет то, что я не вижу полицейского комиссара.

— Он еще не приехал, но будь спокоен, он приедет.

— Он не торопится, и гости не уезжают. Право можно сказать, что они еще не поняли, что Тремантен был убит пулей, и что эта пуля пущена отсюда. Однако это бросается в глаза.

— Они не таковы, как ты. У них нет призвания для ремесла полицейского. Что же делать, моншер! Нельзя быть совершенством.

— А я узнаю, кто выстрелил. Ах, негодяй хорошо выбрал место! Отсюда до того места, где сидел новобрачный, нет и двадцати пяти метров, а горизонтальный выстрел легче всех. Хочешь, я скажу тебе, как за это взялся этот господчик?.. Он раскрыл ставни, стал на колени, положил дуло на подоконник, а так как этот бедный Тремантен находился как раз по прямой линии, он мог прицелиться свободно, неловок был бы он, если бы промахнулся.

— Мне кажется, напротив, что он очень был ловок, потому что Сесилия сидела как раз против мужа, и прицелься он пониже, он убил бы ее пулей, в затылок. Но, впрочем, ничто не доказывает, что он целился не в нее.

— О! — сказал Даре, не подумавший об этом.

— Это было бы смешно, — с насмешкой сказал Коссад, — и это несколько расстроило бы твои предположения.

— Нет. Я стараюсь понять, но у меня нет предвзятой мысли, и если неравно ты угадал, это доказало бы, что мой друг Марёйль невиновен, потому что можно было бы понять, что он убил мужа, не Сесилию, которую он обожает... это нелепо.

— Почему же нелепо? Есть ревнивцы, которые сердятся на счастливого соперника; другие наказывают женщину, изменившую им. Это дело вкуса, темперамента, если хочешь.

— Недурное рассуждение для человека, не принадлежащего к этой профессии. Но этот бедный Марёйль не причем в этом деле, и он даже не подозревает, что Тремантена отправили в лучший мир. А тайна, ручаюсь тебе, скоро разъяснится. Нетрудно будет узнать кто хозяин этой лачуги, и когда его узнают, следствие пойдет как по маслу. Если он докажет, что это не он, тогда он должен будет сказать, кому он отдал ключ от сарая.

— Это прекрасно, и я надеюсь, что нас не притянут в свидетели. Если это случится, я скажу, что ничего не видал... и действительно я видел немного.

— Ты видел убийцу, который бежал.

— О! Сзади и в пятидесяти шагах... Что это?.. Бумажка! — сказал Коссад, наклоняясь поднять предмет, на который наступил ногой.

— Посмотрим, — с живостью сказал Даре. — А, это странно!.. Это листки, вырванные из книги... убийца употребил их вместо пыжа, стало быть, его ружье старинной системы, потому что при теперешних ружьях употребляются совсем готовые патроны... Вот это признак, и когда я увижу, из какой книги взяты листы, у меня будут точные указания... Дай-ка мне эту улику.

— Прошу тебя верить, что я нисколько не желаю сохранить ее. Вот она.

Даре взял листки и спрятал их в карман.

— А! — сказал живописец, — в зале началась суматоха, я вижу, что подходит человек весь в черном... полицейский комиссар, если не ошибаюсь.

— Это он. Уйдем, милый мой. Начнутся поиски, и я не желаю, чтобы нас застали в этом месте.

— Уйдем, я очень рад, и постараемся пробраться так в переднюю, чтобы нас не приметили, потому что если нас спросят, откуда мы, придется сказать.

Даре не заставил себя просить. Они ощупью добрались до выхода и собирались уже выйти снова на дождь, который не переставал, когда им послышались шаги снаружи. Они тотчас остановились и прислушались. Шаги приближались. Шаги медленные и нерешительные человека, который ищет дорогу в темноте.

«Если это убийца идет подобрать пыжи», подумал Даре.

Коссаду пришла та же мысль, и он посылал своего друга ко всем чертям, когда человеческая фигура появилась на пороге. Даре взял Коссада за руку и поспешно оттащил его в сторону, чтобы оставить свободное место этому незнакомцу, который мог бы их застать осматривающими сарай, где был спрятан убийца. Даре не хотел, чтобы его видели, но хотел видеть, с кем имеет дело, и выбрал хороший способ, прижавшись с Коссадом к перегородке, возле двери.

Человек колебался с минуту, потом решился войти, и не думая смотреть, не спрятался ли кто в первом отделении, прямо пошел к отворенному окну, выходившему на улицу. Как только он переступил за порог второго отделения, Даре поспешно вышел из сарая и увлек с собою живописца, который охотно позволял ему распоряжаться и желал только убраться как можно скорее. Коссад надеялся, что экспедиция кончилась, но упрямый водевилист, не выпускавший его, остановился у вырытой ямы как раз напротив входа в сарай. Оттуда он мог наблюдать за движением подозрительного человека, который, выходя из сарая, непременно должен был пройти мимо двух друзей.

— На этот раз, — шепнул Даре, — кажется, мы его поймали. Я угадал. Это убийца. Он освободился от своего ружья и пришел за листками, которые он употребил для пыжа. Ты можешь искать, мой милый, а не найдешь их, потому что они у меня в кармане.

— Это убийца? — пробормотал Коссад, пожимая плечами. — Полно. Он должен быть очень глуп, бросаясь таким образом в волчью пасть. Потом ты забываешь, что он сел в карету и едет в эту минуту в Париж. Ты сам сказал мне это сейчас.

— Правда я сказал, но я мог ошибиться, и он мог бросить свою карету, ускользнув от нас, или велел привезти себя сюда своему кучеру, который должен быть его сообщник.

— Никогда этому не поверю. Это просто такой же любопытный, как и мы. Он вошел сюда посмотреть, что делают в зале ресторана. Доказательством служит то, что он смотрит в окно, вместо того чтобы наклониться и поднимать бумажки, которые ты спрятал так старательно.

— Но разве у тебя нет глаз? У него и рост и осанка того негодяя, за которым мы гнались до рубежа леса.

— Я не нахожу. Некоторое сходство есть, но этот ниже.

— Мы сейчас увидим его ближе. Не вечно же останется он в этой лачуге, где его подхватят.

— Кажется, он не очень озабочен опасностью быть захваченным. Он не принимает предосторожности, чтобы прятаться. Он спокойно стал у окна. Все люди, собравшиеся на улице, должны видеть его. А, он уходит!.. должно быть, нагляделся достаточно.

— Он увидал, что его приметили. Будь внимателен. Он идет к нам.

— Уж не намереваешься ли ты схватить его за ворот? Предупреждаю, что не стану помогать тебе. Мне не поручено арестовывать преступников. Это дело жандармов.

— Молчи, не шевелись. Я хочу знать кто это, вот и все.

Коссад, успокоенный этим обещанием, замолчал и притаился. Незнакомец действительно уходил. Ночь была слишком темна, чтобы можно было рассмотреть его черты, но Даре мог удостовериться, что на нем была низкая шляпа, точно такая, как на том беглеце, за которым гнались друзья. Даре предполагал, что этот подозрительный человек устремится к лесу, и был немало удивлен, что он пошел по откосу, очевидно отыскивая удобное место, чтобы спуститься на улицу. Он не обращал внимания на двух друзей, которые стояли неподвижно, и скоро нашел, чего искал — нечто вроде тропинки, по которой мальчишки взбирались на этот пустырь, чтобы пускать змей. Коссад, видя, что он исчез, не лишил себя удовольствия посмеяться над учеными выводами водевилиста.

— Если это убийца Тремантена, — сказал он с насмешкой, — надо сознаться, что он самонадеян. Вот он примешался к любопытным, собравшимся перед рестораном Кабассоля.

— Это тактика и самая искусная, — возразил Даре, не смущаясь. — Никто не подумает обвинить зеваку, примешавшегося к толпе. Я, впрочем, пойду посмотрю на него. Пойдем к нему.

Говоря таким образом, Даре сбежал с откоса, а его неподатливый товарищ, видя, что наконец настает минута, когда он может надеть свое пальто, поспешил сделать тоже.

Теперь улица была полна народа, а так как дождь продолжал идти, сверху виднелись только одни зонтики. Человек в низкой шляпе, которая только одна прикрывала его, не заботился о дожде, он подошел к самой большой группе и, по-видимому, старался собрать сведения, слушая, что говорили эти люди. Они все смотрели на вход в ресторан, куда не могли войти, два агента, без сомнения приехавшие с комиссаром, стояли у дверей; и никто не обращал внимания на человека, который стоял позади сходки и не смел расспрашивать своих соседей, хотя, вероятно, очень этого желал.

Даре угадал его намерение и поспешил подойти к нему под предлогом поговорить об этом происшествии. Он тихо подкрался к нему и спросил без церемонии: — Что же, арестовали злодея, который выстрелил?

Незнакомец, которого он спрашивал, обернулся, и они очутились лицом к лицу.

— Марёйль!

— Даре!

Эти два восклицания раздались в ту минуту, когда Коссад подошел к своему другу.

— Ах, как я доволен, что встретил вас! — сказал молодой человек, к которому обратился водевилист. — Вы мне скажете наконец что случилось... Я слышу об убийстве...

— Вы что здесь делаете? — перебил изумленный Даре.

— Я пришел посмотреть...

— Что посмотреть?.. Вы не были приглашены на свадьбу, насколько мне известно.

— Нет, но чувство сильнее моей воли побудило меня... чувство, которое вы угадываете.

— Может быть, угадываю, но не понимаю. Вы приехали из Парижа в Булонь нарочно, для того чтобы доставить себе удовольствие посмотреть на окна ресторана, где праздновали свадьбу Сесилии Обрак. Странная пришла к вам идея, любезный Марёйль, сознайтесь в этом.

— Я потерял голову... я не думал о том, что делаю.

— И... вы здесь давно?

— Нет... минут двадцать... может быть, полчаса. Я пришел из Отёйля пешком по большой дороге, спросил, где ресторан Кабассоля, мне указали на эту улицу, и когда входил сюда, приметил издали людей, бежавших с противоположной стороны, а другие выходили из ресторана. Я услыхал крики, подумал, что случилось несчастье, и подошел. Нужно ли мне говорить, почему я не смел войти?

— И вы не полюбопытствовали узнать?

— Я говорил с поваром, которого остановил на дороге, он едва мне ответил, и я нехорошо понял, что он мне говорил. Мне послышалось, что кого-то убили, тогда я подумал, что с этого откоса я могу видеть зал, где обедали, и поднялся. Дверь этого сарая была отворена, я вошел, окно было также отворено, и я посмотрел.

— Что вы видели?

— Гостей, окружавших сидящего человека... человека раненого... или мертвого... они совсем скрывали его от меня... Я не имел терпения дождаться, когда они отойдут, я вышел, вернулся на улицу и хотел осведомиться, когда вы заговорили со мной. Итак, это справедливо, было совершено преступление?

— Преступление гнусное. Выстрелом именно из этого сарая, где вы сейчас были, убили...

— Кого? — с беспокойством спросил Луи Марёйль.

Даре, подозрения которого усилились, хотел испытать несчастного обожателя Сесилии Обрак.

— Убили новобрачную, — сказал он, пристально на него смотря.

— Ее!.. это она умерла!.. Какой же я несчастный! Я надеялся, что это был он.

Этот крик, вырвавшийся из сердца, заставил Даре задрожать. Другие слышали его. Двое или трое любопытных обернулись посмотреть на того, кто сказал эти странные слова, и в самом деле эти слова могли возбудить внимание людей, даже не предубежденных и самых равнодушных. Коссад, который был уже дурно расположен, принял это восклицание за признание, вырвавшееся у виновного, и толкнул под локоть своего друга Даре, который, чувствуя всю важность этих неосторожных слов, сурово сказал Луи Марёйлю:

— Право, моншер, вам бы следовало подумать, прежде чем говорить. Будь здесь полицейский агент, он подумал бы, что вы стреляли в Тремантена.

— Э! Что мне за дело, пусть думают так! — сказал молодой человек с расстроенным видом. — Она умерла, и я тоже хотел бы умереть.

Даре начал очень раскаиваться, что расставил ему эту ловушку. Он примечал, что от них стали отходить, и ему показалось даже, что один человек отделился от группы, может быть, для того чтобы рассказать полицейскому комиссару, что слышал он.

— С ума, что ли, вы сошли, — продолжал Даре вполголоса, отводя Марёйля в сторону. — Если вы хотите, чтобы вас арестовали, удовлетворите свою фантазию, но не компрометируйте других.

Марёйль, по-видимому, не понимал его, и он прибавил:

— Я посмеялся над вами. Сесилия Обрак даже не ранена. Пуля пролетела над ее головой.

— А он? — вскричал влюбленный, не владея собой.

— В него не промахнулись. Он убит наповал. Я понимаю, что вы не сожалеете о нем, но очень советую вам не выказывать радости. За нами наблюдают. Пойдемте со мною подальше. Мне надо с вами говорить. Коссада вы видите не в первый раз. Он будет нелишний.

Поэт позволил увести себя до подножия откоса, но Коссад заупрямился. С той минуты, как он узнал Луи Марёйля — он встречал его иногда у живописцев своего квартала — подозрения, которые он выразил своему другу, пришли ему на память и несчастные слова, вырвавшиеся у этого молодого человека, до такой степени подтвердили эти подозрения, что он был готов принять его за убийцу. Во время краткого разговора, он старался стоять позади, и нисколько не желал вступать в сношения с человеком, на совести которого может быть было преступление. Но Даре настаивал так сильно, что он решился следовать за ним, обещая себе продолжать играть немую роль.

— Любезный Луи, — сказал водевилист, положив руку на плечо Марёйля, — я жду от вас объяснений, и вы дадите мне их завтра, но теперь я советую вам убираться отсюда как можно скорее. Я отвел вас в этот угол, и утащил сюда Коссада, для того чтобы не занимались больше вами. Мы вас проводим до конца улицы. Воспользуйтесь этим случаем и исчезните.

— Зачем мне уходить? — спросил Марёйль. — Чего бояться?

— Я вам скажу, когда вы придете ко мне, но уходите, повторяю вам. Ваше место не здесь, и я желаю, чтобы мы одни знали, что вы были здесь, потому что если другие это узнают, то вас наверно потревожат.

— Э, нет, не уходите, — сказал Коссад сердито. — Поздно. К нам идут, и если увидят, что вы бежите, то будет гораздо хуже.

Живописец был прав. Два человека подходили под одним зонтиком и в сопровождении трех человек, довольно жалкой наружности, из которых один указывал пальцем на маленькую группу, центром которой был Луи Марёйль.

— Это полицейский комиссар, — пробормотал Даре. — Ему сказали. К счастью, он с Вердаланком. Я буду отвечать ему, но, ради Бога!, если раскроете рот, то подтверждайте то, что я скажу.

Он пошел на встречу к этим господам.

— Как, это вы, монтер! — вскричал банкир. — Нам сказали...

— Угадываю. Мы находимся в таком состоянии, что на нас указали господину комиссару, и я очень этому рад, потому что мы можем дать ему довольно важные показания. Мы погнались за убийцей, который ускользнул от нас, бросившись в Булонский лес. Но прежде, прошу вас, скажите, что вы отвечаете за нас, и что мы сидели за столом в ту минуту, когда выстрелили.

— Я это скажу, поспешно ответил Вердаланк, — и ваши имена настолько известны, что вам нет надобности в моем поручительстве. Господин комиссар, имею честь представить вам моего друга Жоржа Даре, драматического автора, и господина Альфреда Коссада, исторического живописца, эти господа были приглашены, они обедали с нами, и одни не растерялись, потому что вздумали бежать за злодеем, который убил бедного Тремантена.

— Принимаем комплимент, мой милый, потому что заслуживаем его. Не особенно весело гнаться за негодяем в проливной дождь, особенно в бальном костюме. Мы сделались похожи на воров, и я не удивляюсь, что на нас донесли. Беда не велика, потому что вы можете засвидетельствовать, что мы люди честные. Скверно то, что мы вернулись с носом. У этого человека хорошие ноги, и он был впереди по меньшей мере шагов на пятьдесят.

— Но вы все-таки видели его? — спросил комиссар.

— Да, издали и сзади, так что не можем описать его приметы. Мы могли, однако, видеть, что он держал еще в руке ружье, из которого стрелял, и я не удивлюсь, если он спрятал его в кустах.

— К несчастью у меня сегодня слишком мало людей, чтобы обыскать лес. Притом я не предполагаю, чтобы этот человек остался там, и мне прежде надо осмотреть то место, откуда он выстрелил. Но ждите, господа, быть позванными к судебному следователю.

— Мы в его распоряжении, храбро сказал Даре, который старался из всех сил не допустить комиссара обратиться к Луи Морёйлю.

Коссад не говорил ни слова, но бесился при мысли, что будет принужден давать показания в суде. Поэт, которого его друг старался выгородить, оставался на втором плане, и казался непричастен к разговору, который так близко касался его, хотя о нем не было и речи. Он думал, без сомнения, о Сесилии Обрак, которую считал убитой, а которая только овдовела. Но у полицейских комиссаров глаза хорошие и тот, кто в эту минуту допрашивал водевилиста, спросил вдруг, указывая на Луи Марёйля:

— Этот господин с вами?

— Да, — ответил Даре, — мы сейчас встретили его здесь. Я знаю его давно, и он спрашивал меня что случилось, когда вы подошли. Я сообщил ему о смерти господина Тремантена.

Видя, что комиссар не находит достаточным это объяснение, он поспешил прибавить:

— Господин Марёйль литератор, и мы соседи. Я живу на улице Кондорсе, а он на улице Фрошо. Он не имеет чести, так как я, знать господина Вердаланка, и не был приглашен, но он обедал в Сен-Клу. Он ждал конно-железного вагона на дороге, когда увидал толпу, собравшуюся перед рестораном, и подошел спросить, что случилось.

— Это весьма естественно, — холодно сказал комиссар. — Впрочем, этот господин может объясниться сам, потому что и его спросят, я запишу его имя и адрес. Теперь, господа, я не удерживаю вас.

Он сделал знак окружавшим его полицейским. Двое несли фонари и пошли вперед светить своему начальнику. Третий, который не нес ничего, получил приказание, отданное шепотом, и исчез в толпе.

Вердаланк, вероятно, считал себя обязанным помогать комиссару в его розысках, потому что он пошел за ним, пожав руку Даре и бросив ему на прощанье эту торжественную фразу:

— Если такое преступление останется ненаказанным, есть от чего правосудию прийти в отчаяние, но голова виновного падет, я клянусь головой несчастной вдовы несчастного Тремантена.

Во всяком другом случае водевилист посмеялся бы над этой смешной клятвой; но он был не в веселом расположении духа, и только повернулся спиной к банкиру, пожав плечами, потом, вернувшись к Луи Марёйлю, все погруженному в свои размышления, он сказал отрывистым тоном:

— Моншер, я выпутал вас из беды, теперь вы сами должны себе помогать. Без меня вы, может быть, сидели бы теперь взаперти. Вернитесь домой и не выходите. Я убежден, что вы невинны, но наблюдайте за вашими поступками, и взвешивайте ваши слова, если желаете избежать ужасных неудовольствий. Ступайте и приходите ко мне, когда будете спокойны.

Не дожидаясь ответа, Даре растолкал толпу, стоявшую перед рестораном. Коссад со своей стороны работал локтями, и они дошли до ворот в ту минуту, когда оттуда выезжало ландо, увозившее Сесилию Обрак. Даре и Коссад успели только броситься в сторону, чтобы их не опрокинули лошади, которые выезжали со двора гостиницы так весело, как будто везли новобрачных, но Даре и Коссад могли приметить в карете Сесилию, поддерживаемую теткой, величественной баронессой Обрак, которая расточала ей утешения с большими жестами. Несчастная женщина была чрезвычайно бледна, и ее изменившиеся черты выражали страдание; но она не плакала. Горесть ее была тем сильнее, что она не обнаруживала ее. Слезы облегчают, а ее глаза были сухи. Душа раздиралась при виде белого платья и померанцевых цветов этой однодневной новобрачной, которая должна была надеть траур на целый год. Она промелькнула как видение мимо друзей. Ландо повернуло на улицу, мимо любопытных, которые давали ему место, и направлялись к Парижу через Булонский лес. По этой самой дороге бежал убийца.

— Ах! Это чересчур, — вскричал Коссад. — Вот твой Марёйль бежит за каретой; решительно, он хочет, чтобы его подхватили.

— Ничего не могу поделать, — сказал Даре. — Я предупреждал его. Если ему придется иметь дето с комиссаром, не моя будет вина.

— Я даже нахожу, что поручившись за него, ты зашел слишком далеко, потому что я вовсе не буду удивлен, если он окажется виновен.

— Я убежден в противном.

— Его поведение странно, не говоря уже о вырвавшемся у него восклицании.

— Ты не знаешь его. Он слушается только своей страсти. Он поверил серьезно тому, что я ему сказал.

Он поверил, что обожаемая им женщина умерла, и в отчаянии думал вслух. Неужели ты хочешь, чтобы он оплакивал Тремантена?

— Ты мог бы избавить себя от этой глупой шутки. Ответ, вызванный тобою, может быть, обойдется дорого твоему любимцу.

— Если его обвинят, он оправдается. Ты знаешь так же хорошо как и я, что ружейный выстрел был сделан другим. Мы это докажем, если нас спросят.

— Я ничего не докажу. Пойдем за нашим пальто и постараемся найти фиакр, который отвез бы нас в Париж.

Даре не настаивал. Он также чувствовал потребность одеться потеплее и вернуться домой. Они вошли в коридор, в конце которого стоял лакей, охранявший пальто, плащи, шляпки и шубки гостей обоего пола. Там была толкотня, потому что все растерялись после этой катастрофы, и все в доме было вверх дном. Женщины кричали, мужчины суетились, прислуга увеличивала беспорядок, бегая по лестнице. Даре подцепил конторщика Вердаланка, который сказал ему, что с женой его хозяина сделался нервный припадок, и что одна из подруг новобрачной находилась не в лучшем состоянии. Несчастный Тремантен не подавал ни малейшего признака жизни, и его отнесли на постель Кабассоля, пока комиссар вернется составить протокол.

Друзьям нечего было делать в этой суматохе. Им удалось, не без труда взять свои шляпы и пальто и это было еще не так трудно, как достать какой-нибудь экипаж. Свадебные кареты назначались для свидетелей и близких родственников.

— Моншер, — сказал Даре, — простые средства всегда самые лучшие; сядем на конно-железную дорогу в Сен-Клу.

— Сядем! — повторил Коссад с досадой. — Еще придется шлепаться по грязи; но теперь это не считается. Ах, не поймаешь меня больше мешаться не в свое дело, и все судебные следователи Сенского трибунала могут допрашивать меня, я отвечу им, что не знаю ничего.

— Ба! Ты поступишь как я, скажешь правду.

— Правду? Ты уже солгал комиссару, рассказав, что Марёйль случайно обедал в окрестностях и все случайно подошел к окнам ресторана. Впрочем, он не поверил ни одному слову из твоей истории, и тебя скоро спросят, зачем ты ее выдумал.

— Коссад, друг мой, ты все видишь в черном цвете, потому что промок до костей, и сознаюсь, что теперь наше положение невесело. Я прощаю тебя и не буду противоречить, пока мы не укроемся от дождя. А пока успокойся. Наши испытания скоро кончатся. Я вижу кофейню ярко освещенную. Мы можем войти и высушиться, и уже наверно за сто су, обещанных на выпивку, слуга в кофейне достанет нам какой-нибудь экипаж. Я не непременно желаю ехать по конно-железной дороге.

Кофейня, к которой они шли, находилась на большой Булонской улице, возле площадки, где стоят омнибусы, и конечно им лучше всего было продолжать идти в этом направлении. Коссад покорился этому ворча и после нескольких усилий, поскользнувшись несколько раз на грязной мостовой, они вышли на площадь, как раз возле конторы, где останавливаются вагоны конно-железной дороги. Кофейня была напротив, и со стороны Сен-Клу на шоссе виднелся красный фонарь подъезжавшего омнибуса, который перевозил пассажиров до конки.

— Не стоит переходить площадь, — сказал Даре, — подождем. И если есть в карете место, сядем.

— Прекрасно! — вскричал Коссад. — Вот ты опять передумал. Вероятно, мы кончим тем, что вернемся пешком.

Даре не ответил на это. Он был уже в конторе, переговариваясь с конторщиком, который, кажется, не подозревал об убийстве у Кабассоля и утверждал, что в этот час в будничный день, омнибус никогда не бывает полон.

— Я был прав, — продолжал водевилист, обращаясь к своему другу. — Слава тебе Господи! Через час мы доберемся до гостеприимных высот Пигальской площади, и ты можешь высушиться свободно. Я тоже не прочь переменить костюм. Этот проклятый черный фрак пристал к моему телу как мокрая рубашка. А пока я несколько обчищусь, — заключил Даре, расстегивая свое пальто. — Куда это я положил свой носовой платок? — продолжал он, ощупывая свои карманы.

Но не всегда находишь то, чего ищешь, и он вынул из кармана печатные листки.

— Улика! — с насмешкой сказал Коссад. — Покажи-ка?

Он взял от него листки.

— Пожалуйста, не делай глупостей, — сказал Даре, понизив голос. — Рассмотри, если хочешь, но возврати мне потом. Если пристанут к Марёйлю, эти листки, может быть, помогут найти виновного.

— Ты думаешь? — иронически спросил живописец.

— Да, я это думаю, и не стесняясь пошлю их к тому судебному следователю, который будет производить дознание.

— А я не советую тебе показывать их.

— Почему?

— Потому что это листки, вырванные из тома стихотворений.

— Не может быть! — вскричал Даре, подходя посмотреть поближе листки, которые его друг старался прочесть при неясном свете лампы, висевшей на стене.

— Конечно, мой милый, это стихи, а Марёйль их сочиняет.

— Не он один... и эта книга не его. Он издал только одну.

— Недавно?.. Бумага этих листков совсем свежая.

— Это не доказывает ничего. Каждый день печатают новые стихотворения.

— Положим, что и не каждый день. Но когда я увижу заглавие, ты узнаешь. К несчастью, убийца, чтобы зарядить ружье, рвал как ни попало. Он оставил только лоскутки.

— Дай мне их, я их разберу лучше тебя.

— Подожди... а, вот на одной странице остался заголовок... «Песни...», а конца-то и нет...

— «Песни сумерек»!.. это Виктора Гюго.

— Нет... нет... вот на этом листке полное заглавие: «Песни на берегу»... ты теперь узнал?

— Слишком ясно! — пробормотал Даре со смущением.

— Тогда я не ошибался. Это книга его. Ты все хочешь сохранить эту улику?

— Пассажиры в Париж? — закричал конторщик, вставая. — Поторопитесь, господа, место есть.

— Больше прежнего, — резко ответил Даре. — Возврати мне, и поедем. Завтра я подумаю, как мне поступить.

Глава 2

Глава II

Бедные люди, которые не могут обедать каждый день, завидуют трапезе богатых, и бедняк, печально странствующий по улицам, с пустым карманом и пустым брюхом, останавливается иногда перед освещенными окнами красивого дома, где обедают. Он видит сквозь стекла силуэты лакеев, носящих блюда, слышит бренчанье вилок и запах вкусных соусов и проклинает судьбу, которая не дала ему ни копейки.

Он никогда ничего не имел и не знает изнанки роскоши. Он не садился за столы, покрытые серебряной посудой, куда застольники приносят, вместо веселости, заботы о своих делах и едва дотрагиваются до кушаний, думая о повышении ренты или о банкротстве Общего Союза. Он не присутствовал при этих завтраках, где муж читает газету, пока жена проверяет счет портнихи, и где супруги не размениваются ни одним задушевным словом, потому что лакеи служат им и слушают их.

Это жизнь почти всех счастливцев на этом свете, но есть исключения, и к ним принадлежат супруги Морна, имеющие восемьдесят тысяч франков годового дохода с недвижимых имуществ.

Пьер Морна последний представитель поколения судей, вышедших из парижской торговли после революции. Его прадед, дед и отец были судьями, он также член суда, и сын его был бы, если бы он имел его, но жена не дала еще ему детей. Зато она принесла ему состояние гораздо значительнее его собственного. Берта д’Арламп имела миллион, когда он женился на ней. Дом, в котором они живут на улице Тюрень, принадлежит ей, и по брачному контракту все ее приданое укреплено за ней. Она дочь человека, который разбогател, спекулируя на земли в последнюю империю, и начал подписывать свое имя с апострофом после буквы «д» на следующий же день после того, как счастье сделало из него поземельного владельца.

Берта была удивительно хороша собой. Она и теперь, в тридцать пять лет еще хороша, а что еще лучше, у нее замечательный ум и превосходное сердце, свет ценит ее по заслугам, а бедные в квартале благословляют ее. Она выбрала Морна, потому что он нравился ей, и в пятнадцать лет супружества, счастье их было безоблачно. Их ставят в пример закоренелым холостякам, которые не верят супружескому блаженству.

Пьер Морна обожает свою жену и магистратуру, куда вступил через три месяца после женитьбы. Он проложил себе дорогу. Его сделали судебным следователем, и он рассчитывает повыситься, потому что он честолюбив. Это труженик и домосед. Он разделяет свое время между своим кабинетом в суде и между своим домом, где его милая Берта устроила ему приятную жизнь.

Помещение, которое они занимают на первом этаже своего дома, очаровательное гнездышко. Он любит отдыхать там от свой утомительной профессии и возвращается с радостью после длинных заседаний, в которых допрашивает обвиняемых и выслушивает свидетелей. Прежде он часто выезжал, теперь его жена выезжает почти всегда одна, что, впрочем, случается довольно редко, кроме тех официальных празднеств, на которые муж принужден провожать ее. Она любит лучше принимать, но только друзей, женщин ее лет и приятных мужчин. У нее художественные вкусы и у нее часто читают или занимаются музыкой. Люди скучные старательно исключаются из этих задушевных собраний, так же как и чересчур светские женщины. Будучи сама безукоризненна, госпожа Морна имеет право быть строгой к другим и не принимает к себе тех женщин, о которых слишком много говорят. К довершению совершенства, она избавляет своего мужа от хлопот, неизбежных в управлении важными доходами и хорошо содержимым домом. Имениями управляет она и она же распоряжается слугами с удивительным порядком. Пьер Морна царствует и не управляет, и очень доволен этим конституционным правлением, которое позволяет ему посвящать себя своей профессии, потому что служат ему хорошо, а состояние его увеличивается каждый день. Ему нечего желать, кроме дела, которое выставило бы его на вид и дало бы случай выказать свои способности к трудному ремеслу судебного следователя. Он домогается, чтобы ему поручили приготовить элементы обвинения в одном из тех громких процессов, которые волнуют всю страну, а до сих пор ему не счастливится. Ему поручали следствия не важные; обыкновенное воровство, удары и раны после ссоры в кабаке, нападения на улице, какие бывают каждую ночь, но ни одного убийства, даже хоть простого похищения какой-нибудь несовершеннолетней интересной девицы. Он не доводит любовь к искусству до того, чтобы желать какого-нибудь громкого и запутанного преступления, потому что это человек честный, хотя несколько наклонный повсюду видеть виновных; но если бы представилась юридическая тайна, он был бы рад и гордился бы, если бы его назначили разрешить ее. Пока он доволен тем, что ему дают, и нежностью своей жены, которая никогда не была сильнее и которая обнаруживается ежеминутным вниманием.

Полдень, и они кончают завтрак глаз на глаз. Это их привычка. Они всегда имеют столько сказать друг другу, что камердинер барина и горничная барыни стеснили бы их.

В это утро, в виде исключения, они говорят о денежных делах. Обыкновенно Берта распоряжается ими одна, но она всегда советуется с мужем, хотя Пьер, который встал в самом приятном расположении духа, не очень расположен говорить о денежных делах.

— Друг мой, — сказала она своим приятным голосом, — вы знаете, что я адвокат бедных и должна указать на положение одного из наших жильцов.

— Прекрасно! — сказал весело Морна. — Ты хочешь говорить со мной о Жигонде. Но если ты хочешь, чтобы я тебя выслушал, сделай удовольствие, говори мне «ты». Мы здесь не на бале президентства и не в гостиной госпожи Вердаланк.

— Ты прав. Смешно говорить «вы», когда любишь друг друга, и если бы я слишком часто видела Вердаланков, я наконец привыкла бы к этому. Я хорошо сделала, отказавшись вчера от свадебного обеда их кассира.

— Тем более что ты была нездорова, и если бы не осталась дома, вернулась бы с мигренью или насморком. Теперь защищай. Трибунал слушает тебя.

— Ну, ты угадал. На этот раз опять Жигонде не заплатил за квартиру, и теперь он должен за четыре срока.

— То есть тысячу двести франков, если я не ошибаюсь.

— Именно.

— Так откажи ему. Это не даст ему запутаться еще больше.

— Я уже думала об этом. Но если мы откажем ему, Бог знает что будет с ним. Для него это будет разорением.

— Черт возьми! Я не хочу разорять никого. Но... зачем он не платит? Он доктор, у него должны быть клиенты.

— Были, он гомеопат. И у него была большая практика. Но вот уже год, как он не принимает больных, чтобы заниматься учеными разысканиями. Он делает опыты над животными. Его квартира наполнена несчастными существами, которых он мучит.

— Я теперь понимаю, почему намедни, возвращаясь вечером, я наступил на морскую свинку внизу лестницы. Это обстоятельство, увеличивающее его вину. Ему надо отказать. Я вовсе не желаю иметь в моем доме зверинец.

— Зверинец в четвертом этаже, а мы живем в первом. Он не очень стесняет нас.

— Как! Ты, Берта, с твоим добрым сердцем, защищаешь старого безумца, который, вероятно, разрезает живых кроликов!

— Друг мой! Жигонде ученый. Он представил записку в медицинскую академию и надеется получить пятьдесят тысяч франков в награду за сделанное им открытие.

— Какое открытие?

— Ах, ты много спрашиваешь у меня. Я не ученая. Кажется, речь идет о том, чтобы убивать людей миллионной долей капли крови.

— И ты хочешь, чтобы я, член суда, поощрял такие труды! — вскричал Морна, расхохотавшись. — Решительно, моя милая Берта, твое сострадание заходит слишком далеко.

— Но этот бедный человек не убьет никого, уверяю тебя, и я...

Госпожа Морна остановилась среди своей оправдательной фразы. В столовую вошел камердинер с письмом на серебряном подносе. Судебный следователь взял письмо, и как только слуга вышел, он сказал:

— Это из суда. Вероятно, новое дело и без сомнения важное, потому что я узнаю почерк моего приятеля, помощника прокурора. Почему знать, не сообщает ли он, что мне поручено следствие, которое впоследствии доставит мне место судьи?

— Стало быть, какое-нибудь большое преступление, — печально сказала госпожа Морна. — Я не могу разделять твое удовольствие. Неужели тебе так хочется отправить на эшафот важного преступника? Мне кажется, что если бы ты подготовил осуждение на смерть, я не могла бы поцеловать тебя.

— Ты ничего в этом не понимаешь, — возразил судебный следователь, распечатывая письмо. — Если есть уголовное дело, надо же вести следствие и уже лучшее, чтобы мне досталась честь разъяснить его. Когда ты вышла за меня, милая моя, ты знала, что я был член суда, и когда я исполнял свою обязанность, ты все-таки целовала меня. Но посмотрим, не убаюкиваю ли я себя пустой надеждой.

Он прочел:

«Любезный Морна, — вы знаете, какое участие принимаю я в вас. Следовательно, вы не удивитесь, что я первый сообщаю вам известие, которое вы узнаете официально. Вас назначили по делу, которое приобретет громкую известность, и вы отличитесь, потому что я не сомневаюсь, что вы найдете виновного, на которого до сих пор нет никакого серьезного указания».

— О, да, я его найду! — вскричал Морна с энтузиазмом. — Наконец, мое повышение в моих руках!

— Что тебе в повышении? Мы богаты.

— А честь заседать в красной мантии разве не значит ничего?

— Что же делать! Я женщина и не честолюбива. Будешь ли ты счастливее, когда сделаешься советником? Предупреждаю тебя, что я не стану любить тебя больше, чем теперь.

— Но не будешь любить и меньше, моя Берта, — улыбаясь, сказал следователь, — и будешь чаще видеть меня, потому что я не буду принужден проводить дни в суде и допрашивать мошенников и дураков.

— Вот это лучшая причина. Только, друг мой, я думаю о басне Лафонтена... «Горшок с молоком». Ты составляешь великолепные планы и основываешь большие надежды на деле, которого ты не знаешь, потому что твой друг забыл объяснить тебе, о чем идет речь.

— Подожди! Письмо на этом не кончается, дай мне перевернуть страницу... вот... слушай продолжение:

«Спешите в суд. Вы найдете предписание на вашем письменном столе. Вот почему я могу позволить себе сказать вам, что вчера вечером было сделано убийство при странных обстоятельствах...»

— Ах! Боже мой! — вскричал Морна, не кончив чтения.

— Что такое? — спросила Берта, заразившись волнением мужа.

— Убили во время свадебного обеда, на который ты была приглашена... убили из ружья среди гостей...

— Кого? Ты меня заставляешь умирать от беспокойства твоими перерывами...

— Эдмона Тремантена... кассира Вердаланка.

— Мужа Сесилии Обрак? Ах, какой ужас!

— Да, и вот все мои мечты разлетелись. Я не могу производить следствие по делу, к которому примешаны мои знакомые.

— Право, Пьер, я тебя не понимаю. Как можешь ты думать о твоих служебных интересах при таком несчастье? Я жалею не о тебе, а об этой молодой девушке. Что сделается с нею?

— Я тоже жалею о ней; хотя я видел ее мельком на бале у госпожи Вердаланк.

— А я часто разговаривала с нею и могла ее оценить. Она очаровательна и заслуживала лучшего мужа.

— Стало быть, можно надеяться, что она утешится, лишившись его, между тем как я никогда не найду случая, ускользнувшего от меня. Подумай, какой будет процесс! Жертва, свидетели, все из нашего общества, убийца также, может быть, принадлежит к нему, да еще и тайна впридачу!.. Этого не случается и раз в десять лет. Решительно мне не везет.

— Опять! Ах, друг мой, если бы я не знала тебя, то подумала бы, что у тебя сердца нет. Можешь ли ты думать о твоей карьере, когда две семьи в трауре! Не должен ли ты спрашивать себя, кто довел их до этого? Это непонятно... мщение, может быть!.. стало быть, у этого молодого человека были враги, потому что наверно у Сесилии Обрак их не было... Я поеду к ней сказать, какое участие я принимаю в ее горести.

— Поезжай, если хочешь, так как я обязан отказаться, — ответил Морна с досадой.

— Друг, который пишет тебе, ничего не сообщает более? — спросила Берта после некоторого молчания.

— Решительно ничего. И то уже много, что он взял на себя предупредить меня.

— Так что ты вовсе не знаешь, на кого падают подозрения.

— Как ты хочешь, чтобы я знал? Я не знаю прошлую жизнь этого Тремантена, его связей, его знакомств. Я имел сношения с Вердаланками, но они никогда не были нашими короткими знакомыми. А о невесте я слышал, что она дочь доктора и жила у своей тетки, какой-то баронессы Обрак, которая, как мне говорили, особа довольно смешная.

— Но с твоей опытностью в уголовных делах, ты должен видеть, с которой стороны будут отыскивать убийцу.

— Для этого мне надо прочесть дело и выслушать показания. Одному из моих товарищей поручат распутывать тайну, и ему достанется вся честь.

— Да, если он успеет, но он может ошибиться, принять невинного за виновного, между тем как ты...

— Я не сбился бы с настоящего пути, я в этом убежден. Но я не угадываю, куда клонятся все твои вопросы.

Берта подумала с минуту, как жена, которая боится оскорбить мужа, приступив к опасному предмету.

— Послушай, Пьер, — сказала она робко, — ты воздашь мне справедливость, что я никогда не занималась судебными делами...

— Слишком мало, милая моя. Мне хотелось бы, чтобы ты больше ими интересовалась.

— Ну, позволь мне на этот раз дать тебе совет.

— Не обещаю последовать ему, но выслушаю охотно.

— Я советую тебе принять возлагаемое на тебя дело.

— Очень был бы рад, но право не могу.

— Потому что ты иногда встречался с теми, имена которых значатся в этом процессе? Эта совестливость делает тебе честь, но неужели ты думаешь, что председатель не собрал сведений, прежде чем назначил тебя. Я убеждена, что он знает очень хорошо, что эти лица известны тебе, и выбрал тебя именно потому, что полагается на твои способности и беспристрастие.

— Это может быть, — прошептал Морна.

— Он сказал себе, — продолжала Берта с большой уверенностью, — что для того, чтобы распознать истину в некоторых исключительных делах, надо было видеть свет и узнать человеческое сердце. Многие из твоих товарищей направили бы розыски не с тою осторожностью, которая нужна, когда речь идет о том, чтобы отыскать преступников между людьми общественной категории, где вообще убивают не для того, чтобы обокрасть. Следователь, привыкший отыскивать записных злодеев, может быть, грубо принялся бы за дело и Бог знает кого обвинил бы...

— Всякий следователь, достойный этого названия, сначала постарался бы узнать не питал ли кто злобу на Тремантена, или кто получил бы пользу от его смерти. Очевидно, весь процесс заключается в этом.

— Ну, следователь, у которого ум фальшивый и который поддался бы обманчивой наружности, мог бы вообразить, что более всего желала освободиться от Тремантена его жена.

— Это как?

— Любезный Пьер, я не говорила бы при тебе таким образом, если бы не была уверена, что Сесилия Обрак не способна не только сделать преступление, но даже и задумать его. А все-таки она вышла за него не по охоте. Она имела склонность к одному молодому человеку, который не мог жениться на ней, и поддалась настояниям тетки, которая всеми силами поддерживала будущего преемника банкира Вердаланка. Сесилия вышла замуж по рассудку, и между теми, кто знает правду, может быть, найдутся люди, которые позволят себе недоброжелательно отнестись к ней. Клевета, как бы ни была нелепа, прокладывает себе путь, и если дойдет до ушей следователя, доступного несправедливым предубеждениям... Понимаешь теперь, друг мой, почему я желала бы, чтобы это дело осталось в твоих руках?

— Ты идешь слишком далеко в твоих предубеждениях и имеешь слишком дурное мнение о моих товарищах. Но ты, может быть, права, советуя мне принять... моя совесть позволяет мне это, потому что я в себе уверен, и мои начальники знают это... Притом я могу посоветоваться с ними, изложить то особенное положение, в котором я нахожусь, и если они мне скажут, чтобы я об этом не беспокоился, ну, я не откажусь от следствия, которое выдвинет меня.

— Я буду очень этому рада, для этой молодой девушки... и для тебя, прибавила госпожа Морна, протянув руку своему мужу, который поцеловал ее, прежде чем встал из-за стола.

— Благодарю тебя, Берта, — сказал он с сердечным излиянием, — я буду обязан тебе, что не умру судебным следователем. И Сесилии Обрак нечего опасаться, потому что если ты принимаешь в ней участие, я уверен, что это такой же ангел, как и ты.

— Ты преувеличиваешь, друг мой, — сказала, улыбаясь, госпожа Морна, — Сесилия не ангел... так же, как и я. Сесилия девушка хорошего происхождения и хорошо воспитанная, чувства у нее хорошие, и она виновата только в том, что послушалась советов своей тетки; если бы она имела мужество сопротивляться ей и выйти замуж по своему сердцу, то не была бы теперь вдовой, потому что, мне кажется, этот Тремантен был убит одною из своих бывших любовниц. Я слышала, что их у него было много.

— Стало быть, надо искать с этой стороны, — с живостью сказал Морна, который поднял уже голову, как боевой конь при трубном звуке.

— О, берегись, Пьер. Я не утверждаю ничего. Я помню, какие ходили слухи в том обществе, где он бывал, вот и все, и была бы в отчаянии, если бы ты не приписал им важности. Я не ангел, но упрекала бы себя всю жизнь, если бы заставила обвинить невинного. Ты сумеешь найти виновного и без моего вмешательства.

— Тебе удалось бы это лучше чем мне, и если бы я взялся за это следствие, я не раз прибегал бы к твоим советам. И если справедливо, что этот Тремантен имел много любовных приключений, ты, может быть, угадала, милая Берта.

— Повторяю тебе, что я слышала толки, и больше ничего, говорили о его победах, но не называли никого, и я всегда этому удивлялась. Это был высокий и сильный мужчина, то, что называют красавцем, но в нем не было изящества, и я никогда не могла понять, как он мог прельстить женщину, потому что он мне не нравился... почти в той же мере, в какой нравишься ты.

— Конечно, он на меня не походил, — весело сказал Морна, который был не высок и не силен, и не будучи безобразен, имела строгое и продолговатое лицо, которое могло нагонять робость на виновных, а не прельщать дам.

— К счастью! — пролепетала Берта, глядя на своего мужа глазами, от которых забилось бы сердце старого президента.

Они были черны как ее волосы, эти несравненные глаза, и матовая белизна лица еще более выставляла их необыкновенный блеск. Они выражали страсть, нежность, все чувства любящей женщины, они говорили.

Пьер Морна, которому было только сорок лет, никогда не сопротивлялся приказаниям, которые эти глаза отдавали ему. Члены судейского сословия не должны бы иметь ни законных жен, ни любовниц.

— Не смотри на меня таким образом; я не уеду, — сказал судебный следователь.

— Поезжай, друг мой, я ухожу, — ответила, смеясь, Берта. — Карета запряжена, и через четверть часа ты будешь в суде. Я увижу тебя только вечером. Но во время твоего отсутствия, чтобы принести тебе счастье, я сделаю доброе дело.

— Утешишь вдову Тремантена? Это было бы немножко преждевременно. Она, должно быть, вся предана своему горю, и я полагаю, что она не принимает никого. Притом, если я буду вести следствие, я попрошу тебя быть осторожной. Жена следователя не должна подвергаться подозрениям.

— Не бойся ничего, мой Пьер; я буду осторожна, впрочем, теперь речь идет не о Сесилии. Я увижусь с нею, если ты не запретишь мне этого, но попозже. Теперь я просто пойду к бедному Жигонде и скажу ему, что мы не станем приставать к нему за деньгами.

— У тебя гениальное сострадание, — вскричал Морна, прижимая Берту к сердцу. — Ступай успокоить этого доброго человека, и обещай ему, если хочешь, простить ему весь долг за квартиру, когда я найду убийцу мужа Сесилии Обрак.

— Очень буду рада, и заранее объявлю об этом нашему жильцу, потому что уверена, что ты найдешь виновного.

Поцелуй заключил этот супружеский разговор.

Следователь был в черном фраке и белом галстуке, как приличествует члену судейского сословия старинного рода. Он надевал лямку, когда вставал, и становился светским человеком только вечером. Поэтому он был совсем готов заседать в своем кабинете и отправился отыскивать убийцу Тремантена.

Берта Морна завтракала по своему обыкновению, в утреннем неглиже. Но ее туалет был достаточно и даже слишком щеголеват, чтобы навестить старого ученого, и у нее было правило никогда не откладывать благодеяния до завтра. Она только отдала своей горничной приказание не принимать никого и легкими шагами поднялась в четвертый этаж и позвонила. Дверь отворила странная фигура.

Жигонде в шестьдесят лет имел голову восьмидесятилетнего, сморщенную и скоробленную, как печеное яблоко. На нем была меховая шайка и шлафрок, цвет которого невозможно было определить, и который плохо скрывал заштопанное трико, покрывавшее его тонкие ноги.

Увидев Берту Морна, он отступил от удивления и пролепетал фразу, где шла речь об извинении за замедление и обещание расплатиться. Но эта превосходная женщина перебила его, говоря серебристым голосом:

— Я пришла не за долгом, я пришла поговорить с вами.

— Вы мне оказываете большую честь, — пробормотал старик, не выпуская из руки половинку двери, которую он держал полуотворенной, — но моя квартира немножко в беспорядке, и я не смею просить вас войти.

— Почему же? Я знаю, что вы поглощены вашими учеными трудами, а ученый имеет право не заниматься хозяйственными подробностями. Мы с мужем очень гордимся, что вы живете у нас в доме, и вы будете так любезны, что примете меня, потому что меня очень интересуют ваши открытия, и желание узнать их привело меня к вам.

— Возможно ли! — вскричал Жигонде, посторонившись, пропустить Берту, которая затронула его слабую струпу.

— Боже мой, да, — сказала она весело, — я невежда, но очень желаю научиться, потом, вы же знаете, что любопытство — порок женщин.

— Войдите, войдите, — ответил добряк поспешно. — Я буду очень рад объяснить вам цель моих разысканий, тем более что я приближаюсь к этой цели, и если скоро достигну ее, как я почти уверен в этом, я буду в состоянии заплатить долг, который тяготит меня. Вы соблаговолили отсрочить, и...

— Любезный господин Жигонде, перебила Берта, пока ученый запирал за нею дверь, — не будем говорить об этом, или лучше сказать, поговорим с тем, чтобы никогда более к этому не возвращаться. Мой муж согласен со мною, чтобы дать вам все необходимое время. Привратник наш получит приказание ждать, когда вы потребуете от него квитанции, и прошу вас не стесняться.

Жигонде рассыпался в изъявлениях признательности, которые Берта слушала, улыбаясь. Она рассматривала комнату, в которую ввел ее добряк, и ей любопытно было видеть, до чего может довести любовь к науке. На всей мебели был толстый слой пыли, а паркет, по-видимому, никогда не натирали. Портрет Ганемана, изобретателя гомеопатии, был покрыт паутиной.

— Вы видите, что моя квартира не очень хорошо содержится, вздохнул старик. — Я должен был отослать моего слугу, он был мне бесполезен, потому что клиентов у меня больше нет, и притом я провожу жизнь в моем кабинете.

— Пойдемте туда, храбро сказала Берта Морна, решившись дойти до конца, чтобы придать своему благотворительному посещению лестный предлог для самолюбия старого ученого.

В кабинете было еще хуже. На столе возвышались горы бумаг и стояли в ряд зазубренные склянки. Старое кожаное кресло и три сломанные стула дополняли мебель. Но половину комнаты занимала громадная клетка, разделенная на несколько отделений, в которую были посажены грызуны двух или трех сортов. Там лежала солома, салатные листки усыпали пол, а вместо часов на камине красовался огромный кочан капусты.

— Это бедные животные, которые служат вам для опытов? — спросила Берта, с трудом удерживаясь от смеха. — Мой муж говорил, что ваша квартира похожа на Ноев ковчег. О! Он не находит в этом дурного, — прибавила она, приметив жалкую физиономию Жигонде. — Он знает, что вы трудитесь для науки, и пришел бы к вам сегодня вместе со мною, но отозван в суд по делу очень важному, потому что оно привело в траур одну знакомую мне молодую женщину.

— А! — сказал добряк с равнодушием ученого, интересующегося только проблемами, какие он может разрешать.

— Увы, да, — продолжала госпожа Морна, — вчера убили мужа девицы Обрак... вы, может быть, слышали об ее отце, который был доктором.

— Доктором! — повторил Жигонде. — Но, стало быть, это дочь канальи Обрака, моего гонителя.

— Что это вы говорите! — вскричала Берта Морна. — Отец Сесилии Обрак был очень искусный доктор и очень честный человек.

— Ни то, ни другое, — с яростью возразил Жигонде. — Это был осел, впрочем, как все аллопаты, и сверх того, человек недобросовестный, завистник, интриган.

— Вы меня удивляете. Я мало его знала, но всегда слышала о нем только хорошее, все его больные хвалили его.

— На свете больше дураков, чем людей умных.

— Он всегда слыл превосходным отцом.

— Волки любят своих детенышей.

— Признаюсь, — сказала Берта, смеясь, — что я не ожидала услышать, чтобы доброго Обрака сравнивали с волком.

— Волки не так злы, как был этот лекаришка. Они пожирают баранов, потому что голодны, а он делал зло из любви к искусству.

— Вы, стало быть, имели причины жаловаться на него?

— Имел ли причины жаловаться! Ах, вы так добры, что с трудом поверите злости этого человека. Он поклялся в неумолимой ненависти ко мне, когда я ничем его не оскорбил.

— Почему же это?

— Потому что он завидовал моим успехам.

— В самом деле? Это странно. У вас были разные клиенты, потому что вы принадлежите к двум медицинским школам, совершенно противоположным.

— Именно поэтому он и объявил мне войну. Они начал с того, что публично напал на гомеопатию. Он имел на это право, слепые не могут видеть света. Но он этим не ограничился. Он напал на меня самого на мои труды. Он публиковал пасквили и брался доказать, что мои опыты не что иное, как вздор, что я сам не верю в великое открытие, о котором сообщаю академии. Это все равно, как если бы он сказал, что я лжец, словом, он поднял меня на смех, оклеветал и наконец разорил, потому что его диффамация произвела свое действие. Академия отказалась выслушать меня, и все мои клиенты меня бросили.

Добряк разгорячался, по мере того как говорил, и гнев преобразовал его. Он выпрямил свой сгорбленный стан, краска бросилась ему в лицо, и маленькие серенькие глазки бросили молнию. Берта с любопытством наблюдала за ним и удивлялась силе страсти к наукам, которая заглушает все человеческие чувства и молодит старика. Наверно Жигонде в своей молодости никогда не испытывал к женщине такой сильной любви, как сильна была ярость, которой он предавался против своего поносителя. Берта, всегда сострадательная, жалела о нем и старалась его успокоить.

— И несчастье иногда бывает полезно, — сказала она кротко. — Отказавшись от практики, вы посвятили все свое время разысканиям. Больные потеряли в этом, но наука выиграет, потому что вы скоро найдете то, чего ищите так настойчиво.

— Я нашел, — сказал раздражительный ученый. — Мне недостает только последнего опыта, чтобы победоносно доказать точность моей теорий об отравлении кровью, я сделаю этот решительный опыт, хотя мне пришлось бы сделать его над самим собой, и когда весь свет узнает, что я был прав, узнают также каков был этот негодяй Обрак, потому что я докажу, что он был скот, лжец, ложный ученый, а что и того хуже, дурной человек.

— Я не знаю, имел ли он те гнусные пороки, в которых вы упрекаете его, — продолжала невозмутимо Берта Морна. — Но смерть заглаживает все, и он не может защищаться. Забудьте ваши неудовольствия против него, прошу вас.

— Никогда! — энергично сказал Жигонде. — Я не могу поступить с ним так, как он заслуживал, но мне хотелось бы преследовать его даже в потомстве.

Тут госпожа Морна расхохоталась.

— Знаете ли, для вас очень хорошо, что вы не знаете его дочери. Его зятя убили ружейным выстрелом, и если бы слышали то, что вы говорили, вас могли бы обвинить в этом гнусном преступлении. Вы напрасно стали бы уверять, что вам неизвестно употребление огнестрельного оружия.

— Я знаю способы вернее, — сказал сквозь зубы старик.

— Ах, да! Яд открытый вами; но я думаю, что вы испытываете его только над животными, — продолжала жена судебного следователя.

— К несчастью, да! — пробормотал старик.

— Как! Вы сожалеете, что не попробовали над людьми?

— С точки зрения науки, да; мне могут возразить, что кролики и морские свинки не имеют достаточно жизненной силы, чтобы сопротивляться прививанью испорченной крови. Если бы уколоть мужчину или женщину, то это дополнило бы разъяснение моей системы. Но я знаю, что этому воспротивятся законы.

— Еще бы, как же им не противиться! Если бы они допускали это, такие ученые, как вы обезлюдили бы землю.

— Нет, — спокойно возразил старик. — Достаточно было бы выдавать им осужденных на смерть. Наука должна стоять выше всего.

— Я боюсь, что вам не удастся привлечь на свою сторону судебное ведомство, — сказала Берта с большим хладнокровием. — Но вы правы, наука вещь хорошая, и я оплакиваю мое невежество. Поэтому мне было бы очень лестно, если бы вы захотели объяснить мне, в чем состоит ваше великое открытие, не ручаюсь, что пойму, но постараюсь.

— И ребенок поймет, и если вы удостоите выслушать меня внимательно, вы узнаете столько же, как и я. Я начинаю: Вы наверно слышали, как светские люди насмехаются над гомеопатами, над теми небольшими приемами, которые они прописывают.

— О, очень часто. Еще намедни, один шутник рассказывал при мне, что разведя гран мышьяку в ведре воды, и вылив это ведро в Сену, в Берси, достаточно зачерпнуть воды под Новым мостом, для того чтобы этот раствор мышьяку произвел удивительное действие.

— А я доказываю, что эта глупая шутка почти справедлива. Я впускаю в шею, или под лапу кролика каплю карбункуловой крови, то есть той, которая взята от животного, умершего той страшной болезнью, которая называется карбункулом. Кролик умрет на четвертый или на пятый день. Его кровь я впущу во второго кролика, который умрет через три дня, третий отравленный кровью второго, умрет через двое суток. На седьмом я получаю смерть мгновенную; и, заметьте это обстоятельство, все уменьшая дозу. Таким образом я могу убить трехмиллионной частью капли. Чем меньше доза, тем более увеличивается сила яда. Не правда ли, как это хорошо?

— Чудесно, — ответила очень серьезно учтивая госпожа Морна. — Таким образом можно кого-нибудь убить по желанию или тотчас или в продолжительный срок?

— Совершенно так. Даже в очень продолжительный срок, потому что после седьмого кролика, сила яда уменьшается. Посмотрите на этого рыжего кролика, который щиплет капустный лист; я вчера впустил в него кровь одиннадцатого кролика. Он проживет еще три недели, но наверно умрет на двадцатый или двадцать второй день.

— Вы нашли яд Борджиа!

— Я думаю, — ответил Жигонде с притворной скромностью. — Авторы говорят, что Цезарь Боджиа носил перстень со стальным острием внизу, и что когда желал освободиться от врага, ему стоило крепко пожать ему руку.

— Я не подозревала, что этот сын папы Александра VI изобрел за четыреста лет до вас способ отправлять на тот свет, в назначенный день, неприятного человека. Но право я боюсь, что в том веке, в котором мы живем, не станут благоприятствовать распространению этого удивительного открытия. Когда я подумаю, что стоит только омочить в крови двенадцатого кролика шпильку, которой я прикалываю свои волосы или шляпку, и что моя горничная, причесывая меня, могла бы меня уколоть, меня пробирает трепет, и я запрещу ей входить сюда.

— Сюда никто не входит, и мою тайну знаете только вы. Моя записка в академию еще не окончена.

— Прошу вас сохраните для себя эту опасную тайну. ТЕ, которые узнают ее, могут слишком легко освобождаться от людей, которых не любят.

— И безнаказанно. Этот яд не оставляет следов.

— Я не перескажу своему мужу то, что я узнала. А то он, пожалуй, откажет вам от квартиры. Он не ученый, он судебный следователь и, допрашивая преступников, видит их везде.

— Но клянусь вам, — сказал испуганный старик, — что я не совершал никакого преступления и не совершу никогда. Не надо принимать за серьезное то, что я сказал вам сейчас.

— Ваше желание производить опыты над вашими ближними; о! я в этом убеждена, любезный господин Жигонде; и теперь, когда я вас успокоила во всех отношениях, я оставляю вас за вашими трудами. Мне надо навестить эту бедную молодую женщину, которую какой-то злодей сделал вдовой в день свадьбы.

— Он очень дурно взялся за это, — пробормотал старый упрямец. — Употребить ружье, когда он мог бы...

— Ну, он поплатился за недостойные нападки на гомеопатию Обрака!

— Вы извиняете убийцу! — вскричала Берта Морна.

— Нет, — сказал угрюмо Жигонде, — преступление остается преступлением, и притом за виновного поплатился невинный, потому что выстрелили в человека, которого я вовсе не знал. Зачем не убили этого Обрака в то время как он преследовал меня! Мне хотелось бы попробовать на нем открытие, которое он с таким упорством отрицал; он был бы принужден признать перед смертью силу бесконечно малых величин.

— Да... трехмиллионную долю капли и двенадцатого кролика, проговорила Берта, смотря с удивлением, смешанным с состраданием на этого старого безумца, который говорил так развязно об отравлении человека, для того чтобы доказать ученую истину. — Это ужасно, любезный господин Жигонде, и я радуюсь, что принадлежу к числу ваших друзей, потому что вас нехорошо оскорбить, рискуешь жизнью.

— Боже мой! Может быть, я немного погорячился, но когда я слышу имя моего гонителя, то не владею собой. У меня память слишком хорошая, я никогда не забываю полученных оскорблений, но не забываю также и полученных благодеяний, и клянусь вам, что если когда-нибудь буду вам нужен...

— Это решено, — ответила смеясь Берта Морна. — В первый раз, как я захочу освободиться от кого-нибудь, я приду попросить ваше средство. А пока успокойтесь и не думайте о том, что вы нам должны.

Старик рассыпался в изъявлениях признательности и проводил до площадки свою снисходительную хозяйку, которая пожала ему руку, прощаясь с ним, хотя этот палач кроликов внушал ей довольно сильное отвращение.

Она вернулась домой довольная своим благотворительным посещением. Чтобы достойно дополнить день, так хорошо начатый, она не могла сделать ничего лучше, как показать участие к молодой вдове несчастного Тремантена.

Берта Морна знала более или менее всех действующих лиц в драме, трагическая развязка которой произошла накануне в Булони. Доктор Обрак, враг Жигонде, был доктором отца Берты, и с тех пор как вышла замуж, она не переставала интересоваться Сесилией, которую встречала довольно часто в свете, а особенно у Вердаланков. Она видала бы ее чаще, если бы тетка Обрак была менее неприятна. Но важные манеры и шумная веселость этой баронессы империи были ей противны, и она только поддерживала с нею вежливые сношения; они даже были очень холодны друг к другу с некоторого времени. Берта Морна, не стесняясь, осуждала брак, устроенный баронессой Обрак вместе с госпожою Вердаланк, и на который Сесилия согласилась после довольно долгого сопротивления.

Тремантен не был в числе друзей Берты, хотя очень ухаживал за нею, ухаживал до такой степени, что были люди, уверявшие, будто он в нее влюблен. Она принимала его дань с ледяной холодностью, и громко насмехалась над его притязаниями прослыть человеком счастливым в любовных похождениях.

Но после катастрофы, которая преждевременно прервала этот несчастный брак, не могло быть и речи об ее антипатиях, и визит соболезнования был обязателен.

Берта Морна могла бы правда написать, но она рассудила, что этого будет недостаточно, и что особенность положения ее мужа ее запрещает ей самой передать свою карточку тетке Сесилии, и остановиться на этом, если этого потребует Морна. И лучше было исполнить этот долг в этот же день, прежде чем начнется следствие.

Берта позвонила горничную, чтобы одеться. Это сделалось скоро, потому что она была не кокетка, и природное изящество ее наружности выгодно заменяло преувеличения моды, которым еще следовала госпожа Вердаланк, несмотря на свои пятьдесят пять лет. Берта выбрала черное платье, самое приличное для этого визита.

Морна поехал в маленькой карете в суд. Она могла бы велеть запрячь большую карету, потому что ее дом был заведен на очень большую ногу. Четыре лошади в конюшне и три экипажа в сарае. Но она подумала, что для скромного визита, парадный экипаж будет неуместен и велела привести фиакр.

Баронесса Обрак занимала с племянницей прекрасную квартиру, окна которой выходили на церковь Сен-Венсан де Поль. Сесилия накануне должна была жить с мужем на улице д’Отвиль; но наверно она не заняла своей новой квартиры, где лежал труп, и притом Берта Морна не желала видеть ее в такую минуту. Она ехала навестить баронессу Обрак и немало удивилась, встретив ее на улице. Баронесса возвращалась домой пешком в ту самую минуту как Берта выходила из кареты и бросилась к ней на шею, воскликнув:

— Я была уверена, что вы приедете; у вас есть сердце. Вы не оставляете нас в несчастье. Вы не поступаете так, как эти Вердаланки, которые не подавали нам признака жизни со вчерашнего дня.

Берта Морна не ожидала столько душевного излияния со стороны женщины, которая никогда не была ее Цугом, и приняла это как следует, уверяя в своем сочувствии, извиняясь, что слишком рано приехала узнать о госпоже Тремантен, и выражая намерение уехать, когда удостоверилась, что здоровье молодой вдовы не возбуждает беспокойства. Баронесса этого не допустила.

— Нет, — сказала она, схватив за руки Берту, — нет, вы не оставите меня так скоро, когда приехали нас утешить. Сесилия у меня. Бедная девушка не могла провести ночь возле мертвого тела. Она находится в ужасном состоянии и чувствует потребность высказаться такой особе как вы. Она не простит мне, если я вас не удержу. Вам надо видеть ее, пойдемте со мною.

Берге вовсе этого не хотелось. Зрелище истинного горя всегда тягостно, а она не сомневалась, что Сесилия искренно огорчена, она помнила также слова мужа и боялась поставить себя в неловкое положение, если зайдет далее чем хотела. Она старалась отделаться от настоятельных убеждений госпожи Обрак. Но баронесса была упряма, и ее жесты и громкий голос начинали привлекать внимание людей, проходивших по тротуару. Берта предпочла идти с нею, чем вызвать сцену на улице; но она пошла против желания, потому что начинала уже раскаиваться, что приехала. Квартира была во втором этаже и слишком велика для одной женщины. Доктор Обрак нанял ее, потому что у него была большая практика в этом квартале, и после его смерти, его невестка, любившая выставлять себя напоказ, поселилась там, чтобы заступить место матери Сесилии, и для того, чтобы жить там роскошно, по своему вкусу. При двадцати тысячах франков, оставленных доктором, и ее собственном скромном доходе она держала четырех слуг, считая старую экономку, которая вырастила Сесилию и теперь пришла отворить дверь.

— Где моя племянница? — спросила баронесса.

— В своей комнате, но она, кажется, отдыхает.

— Хорошо. Я сама ее разбужу. Оставьте нас.

Берта опять стала протестовать, что не хочет прерывать сна Сесилии. Но ничто не помогало. Она должна была волею неволею войти в гостиную с теткой, которая сказала ей, не дав времени сесть:

— Ах, как вы были правы, осуждая выбор моей племянницы. Оказывается, что у Тремантена была любовница, и что она наняла кого-то убить его.

— Как! Узнали ее имя? — вскричала Берта, отступив с удивлением.

— Нет... еще нет... но знают, что это она... Вердаланк уверяет это и берется найти ее.

— Как! Это говорит он. Я понимаю, что вы хотите сказать. Я знаю, что ходили когда-то слухи, будто Тремантен был любовник госпожи Вердаланк. Но это была чистая клевета, доказательством служит то, что эта милая женщина очень способствовала браку моей племянницы; надо искать другую; но наверно это сделала женщина.

Берта Морна, в то время когда баронесса рассуждала таким образом, стояла у окна напротив церкви и приметила на одной из ступеней двойной кругообразной лестницы, человека, который показался ей знаком. Этот человек смотрел на дом с необыкновенным вниманием. Точно ждал сигнала.

— Это преступление, внушенное ревностью, — продолжала баронесса Обрак. — У нас нет врагов, а Тремантен был не настолько богат, чтобы его наследники добивались наследства. Итак, ему отмстила любовница, он бросил ее, чтобы жениться. Она убила его... или, лучше сказать, заставила кого-то убить.

— Неужели вы думаете, что женщина может до такой степени поддаться своей страсти, чтобы убить своего любовника? — спросила Берта, не переставая наблюдать за человеком, который смотрел на окна квартиры.

— Да, я так думаю; конечно, у меня никогда не было любовника, но если бы мой муж изменил мне, я этого не потерпела бы.

— Однако мы созданы терпеть, — сказала Берта, находившая баронессу чрезвычайно забавной. — Притом, — прибавила она после краткого молчания, — мне кажется, в подобном случае, если бы я захотела мстить, я скорее отмстила бы своей сопернице, но лично у меня недостало бы мужества.

— Я убила бы и неверного и его сообщницу, — вскричала баронесса Обрак. — Притом, Сесилия чуть было не была убита, она сидела напротив мужа. Пуля, убившая его, пролетела на два дюйма выше головы моей милой племянницы, и я сама едва спаслась, потому что я сидела возле Тремантена, но целились не в мою племянницу. Вердаланк имеет положительные доказательства. Он заметил, что уже год, как нрав его кассира переменился. Этот человек, такой веселый и аккуратный, казался озабочен. Ему случалось отлучаться из конторы на несколько часов. По вечерам его уже не видали: он вел таинственную жизнь, и Вердаланк, который очень его любил, вздумал его женить, чтобы оторвать от опасной связи.

— Он этой связью не дорожил, если дал себя убить.

— Он понял, что эта интрига повредит его будущности; это была замужняя женщина.

— Почему это знают?

— Вердаланк в этом не сомневается и уверяет, что скоро получит доказательства. Она наверное писала, и ее письма найдут у Тремантена.

— Если он их не сжег; а я не доверяю проницательности господина Вердаланка. Говорят, что его жена была более чем ветрена, а он никогда этого не примечал.

— Мужья всегда последние примечают эти вещи; но Тремантен недавно открылся ему. Он признался ему, что разошёлся не без труда и после страшных бурь, с любовницей, которая повелевала им и сделала все, чтобы удержать его; что эта женщина не простит ему, что он ее бросил, и что она очень способна убить его.

— Ему оставалось только назвать ее, — перебила Берта Морна. — Я всегда имела жалкое мнение о господине Тремантене; а то, что вы мне говорите, показывает, что я верно судила о нем. Ему отдалась женщина, рискуя своею репутацией, а он осмелился хвастать, что бросил ее для выгодной женитьбы.

— Он, кажется, разлюбил ее.

— Основательная причина, — сказала Берта тоном слегка ироническим, — но если она еще любила его, я понимаю, что его измена поразила ее в сердце... Это не значит, что я одобряю ее поступок, если она убила его, в чем я очень сомневаюсь.

— Кто же, если не она.

— Вы спрашиваете у меня слишком многого. Я замужем за судебным следователем, но он не научил меня отыскивать виновных, а я остерегусь подражать господину Вердаланку, который добровольно взялся направлять розыски, я боялась бы ошибиться.

— Я это понимаю. Вы не знаете ничего об этом деле, потому что мало знали этого бедного Тремантена.

— Очень мало, однако находились люди, говорившие, что он занимался мною, и что я подавала ему надежду.

— Если это и говорили, то никто этому не верил. Вы выше подозрений. Но подумайте, что Вердаланку признавался его кассир, и он обязан сообщить об этом суду.

— Может быть... но мне кажется, что он задал себе довольно опасную задачу. Когда веришь наружности, подвергаешься жестоким ошибкам. Положим, если вы хотите, что убийцу побуждала ревность... Что сказали бы вы, если бы обвинили этого молодого человека, которого вы принимали в прошлом году, и который не старался скрывать любви, внушенной ему вашей племянницей?

— Луи Марёйль! Журналист! Рифмоплет, у которого нет ни копейки! Уже полгода как я не пускаю его к себе, и никогда не принимала за серьезное страсть, которую он проявлял к моей племяннице! Она знала его в пансионе, где воспитывалась с его сестрой. Когда я ездила к ней, я встречала его иногда в приемной, где он бывал с матерью, доброй женщиной, которая должна работой доставать себе пропитание, хотя вдова офицера. Сесилия очень любила его сестру, и, кажется, брат ей нравился. Это была страстишка, какие бывают у всех молодых девушек, и больше ничего. Сесилия не думала более о нем, когда решилась выйти за Тремантена.

— Вы в этом уверены?

— Как нельзя более. Она была немножко огорчена, когда я перестала его принимать. Это огорчение прошло скоро. С тех пор, как мы его не видим, она никогда не упоминала о нем при мне.

— Но я уверена, что она его не забыла. Один из его друзей сказал мне, что он живет только ради нее, и когда узнал, что она выходит замуж, чуть не помешался с горя. Меня даже уверили, что он старался поссориться с Тремантеном.

— Я ничего этого не знала.

— Тремантен отказался от дуэли.

— Накануне свадьбы никто не дерется. Он поступил правильно.

— Может быть, и нет, потому что если бы он был убит на дуэли, милая Сесилия не стала бы вдовой, так как не вышла бы за него, а теперь, когда его убили за свадебным обедом, подозрения могут обратиться на Марёйля.

— О!.. это было бы нелепо, — пробормотала баронесса, оторопев.

— Нисколько не нелепее, как подозревать любовницу Тремантена, которую никто никогда не видал, и существование которой даже не доказано. Луи Марёйль был в отчаянии от этого брака. Он должен был смертельно ненавидеть человека, который отнял у него Сесилию. Ревность — страсть не исключительно принадлежащая нашему полу, и если может довести до преступления брошенную любовницу, то может также довести до этого и пренебреженного любовника.

— Это может быть, но случается гораздо реже. Женщины легче приходят в исступление. Я знаю, что этот стихотворец способен к самым сильным сумасбродствам, но этот поступок завел бы его слишком далеко. Я должна, однако, передать вашу мысль Вердаланку, и если это сделал Марёйль, тем хуже для него. Моя племянница неответственна за глупость безумца, с которым мы не видимся более.

— Но вы еще помните его настолько, что узнаете?

— Конечно. У него такое лицо, какое не забывается, хотя он не красив. Почему вы спросили меня об этом?

— Потому что... мне кажется... я, вероятно, ошибаюсь... мне кажется, что это он стоит на лестнице церкви.

Баронесса Обрак подбежала к окну и посмотрела по направлению, указанному Бертой Морна.

— Не подходите слишком близко, он вас увидит.

— Ну да, — пробормотала изумленная баронесса. — Это он, скот. Что может он там делать? Вот уж выбрал день любоваться нашим домом!

— Он мало того, что любуется, он сейчас делал знаки кому-то, и кажется, ему отвечали, потому что он несколько раз кивал головой, а это означает: да. Он обращается не к нам, потому что мы не шевелились, и он нас не видит за занавесками. Не к племяннице ли вашей?

— Ее комната возле этой гостиной... но я не могу себе представить... Нет, это невозможно, она не будет так бесстыдна, чтобы разговаривать из своего окна с этим ветрогоном. Притом экономка сейчас нам сказала, что она спит. А я все-таки пойду удостовериться.

— Не к чему, — сказала Берта. — Посмотрите!

— Она! — вскричала тетка. — Она переходит улицу... идет прямо к нему... он идет к ней на встречу... Она протягивает ему руку... он берет ее... Боже милостивый! Она помешалась!

— Нет, она любит его, вот и все, — холодно ответила Берта.

— Как же она вышла?.. должно быть, по черной лестнице... Ах! Это уже слишком, и я не потерплю, чтобы она компрометировала себя таким образом...

Берта остановила баронессу, сказав:

— Остерегайтесь! Сцена, которую вы устроите на улице, скомпрометирует ее гораздо больше.

— Как! Вы советуете мне допустить, чтобы моя племянница имела свидание с этим негодяем на улице на другой день после смерти своего мужа!

— Это неприлично, но если вы вмешаетесь, это будет опасно, — сказала Берта таким тоном, который сделал впечатление на тетку Сесилии.

— Опасно?

— Конечно. Может быть, их никто еще не заметил. А если вы подойдете к ним, вы, пожалуй, привлечете на них внимание людей, вероятно, наблюдающих за этим домом.

— Как! Вы думаете, что полиция...

— Я думаю, что полиция ничем не пренебрежет, для того чтобы разъяснить дело, и что если она узнает о свидании вашей племянницы с Луи Марёйлем, который еще вчера любил ее без надежды, она извлечет из этого обстоятельства неприятные заключения. Сам Вердаланк, если бы это знал, сознался бы, что ошибся и что Тремантен был убит не своей любовницей.

— Это правда, но что же делать, Боже мой!

— Ничего, только посоветовать вашей племяннице быть осторожнее впредь. Она, кажется, не понимает своего положения. Растолкуйте ей, чему она подвергается, продолжая видеться с этим молодым человеком. Если вы не предупредите ее, страсть увлечет ее к поступкам еще более нелепым.

— Страсть! Но Сесилия самая бесстрастная девушка, каких я только знаю.

— Этого нельзя подумать, видя ее в эту минуту. Марёйль держит обе ее руки, и они разговаривают так близко, что можно подумать, что они целуются.

— Это однако правда... и чтобы я допустила это!.. я, баронесса Обрак, воспитывавшая эту девчонку в строгих правилах высшей буржуазии, к которой она принадлежит так же, как и я! Я позволю, чтобы на моих глазах, у дверей моего дома, она вела себя так, как швея, слушающая на улице любезности приказчика из магазина! Нет, это невозможно, я прекращу этот скандал.

— Вы вызовите больший скандал, и притом, вы опоздаете, влюбленные удаляются... посмотрите! Они идут рядом к улице, за церковью.

— К улице Абевиль, где не проходит никогда никто, это все равно, что свидание в отдельной, комнате ресторана... это верх неприличия! Должно быть, негодяй околдовал ее... Прекрасно!.. Вот теперь она идет с ним под руку! Ах, негодная!.. она губит себя... Я не пущу ее к себе на глаза.

— И сделаете очень дурно, потому что после этой проделки, она более прежнего будет нуждаться в ваших советах. Только вы сделаете хорошо, если не побежите за нею, потому что если вы догоните ее, в чем я сомневаюсь, она не послушает вас. Поверьте мне, дайте пройти этой вспышке, и когда она несколько опомнится от этого мимолетного увлечения, дайте ей почувствовать ее ошибки, у нее сердце прямое, она сознается в них, и больше не будет так поступать.

— Много этим выиграешь!.. вред поправить нельзя. Этот негодяй Марёйль воспользуется ее доверчивостью.

— О, вы заходите слишком далеко! Марёйль человек благородный, я в этом убеждена. Он сделал бы лучше, в интересах Сесилии и своих, если бы не старался увидеть ее сегодня, но он и не подумает обесславить ее, потому что хочет жениться на ней.

— Жениться! Только этого недоставало. Это было бы постыдно.

— Почему же, если они любят друг друга?

— Любят! Любят! Это мне не доказано! — вскричала баронесса, выведенная из себя. — Он притворяется, будто обожает ее, потому что она богата, а у него нет ничего. Она?.. если бы она так любила, она не согласилась бы выйти за Тремантена. Я ведь не принуждала ее.

— Я всегда удивлялась, как она решилась на это, — пробормотала Берта, говоря сама с собой.

— Посмотрите, он уводит ее... вот они ушли... Куда он ведет ее, негодяй... К себе?.. Нет, он не посмеет, он живет с матерью и с сестрой, а я считаю их неспособными помогать такой гнусности.

— Расспросите Сесилию, когда она вернется, она, конечно, не откажет сказать вам, что она делала. А потом вы подумаете. Если бы я могла расспросить ее, я уверена, что она объяснила бы мне, как она могла решиться на этот брак по рассудку, когда у нее была привязанность. Зачем она не посоветовалась со мной, я сказала бы ей, что думаю об этом Тремантене, и большие несчастия были бы, может быть, отстранены. Ах! Те, которые побудили ее выйти за него, очень виновны.

— Да... Вердаланки... особенно же она... А мне не в чем упрекать себя, я предоставила моей племяннице полную свободу, и думаю, что она упорствовала бы в отказе, но видя, что дело не подвигается, они прибегнули к способам...

— Что сделали они? — поспешно спросила Берта.

— Сесилия получила однажды безыменное письмо, где ей говорили, что этот Марёйль, который так ей нравится, насмехается над нею, что он хочет только ее состояния и что он любовник какой-то актрисы, с которой промотает приданое своей жены... Я побьюсь об заклад, что это письмо написала госпожа Вердаланк.

— Это было бы гнусно... А ваша племянница поверила этой клевете?

— Не сейчас. Она показала мне письмо, и я просто посоветовала ей подумать об уведомлении, которое она получила по почте. Но на другой день, в театре — Вердаланк пригласил нас в свою ложу.

— Которую, вероятно, подарил ему драматический автор Даре.

— Да. Вердаланк не скупился на любезности, которые не стоят ему ничего. А его жена позаботилась указать его племяннице на Марёйля, который разговаривал с этой актрисой в кремах в оркестре.

— Он журналист, он мог быть знаком с нею и не иметь ее любовницей.

— Сесилия этого не рассудила. Она сказала мне, в тот же вечер, что не хочет более видеть этого молодого человека, а так как он совсем мне не нравился, я перестала приглашать его. С того времени Сесилия начала лучше принимать Тремантена, а когда три месяца спустя, госпожа Вердаланк стала официально просить ее руки, она сейчас согласилась.

— Бедное дитя! Ей расставили ловушку, и она попалась туда. Досада в любви обошлась ей дорого.

— И Тремантену также, — сказала сквозь зубы баронесса.

— Но не надо, чтобы это обошлось еще дороже Сесилии, — продолжала Берта Морна, оставив без внимания это замечание. — Если станут обвинять молодого человека, которого она любит — потому что она никогда не переставала его любить, не сомневайтесь в этом — она очутится в ужасном положении. Надо предупредить это несчастье, и я постараюсь.

— Вы?

— Да, я могу вам сказать даже теперь то, что все узнают завтра — мой муж назначен вести следствие по этому делу. Он сейчас поехал в суд.

— Господин Морна! О! Если так, моей племяннице нечего бояться.

— Конечно, нечего, мой муж не поддастся влиянию показаний некоторых лиц, но я, конечно, не перескажу ему то, что видела.

— О, как я вас благодарю!

— А я постараюсь предостеречь его против глупых выдумок Вердаланка, который хвастается, как вы говорите, что найдет убийцу.

— И хорошо сделаете, потому что это дуралей, который хочет придать себе важности и способен сбить с толку суд. Вчера, когда мы все были поражены этим ужасным происшествием, он прицепился к полицейскому комиссару и хотел распоряжаться розысками, хотя ничего не видал, по крайней мере не больше других.

— Что же он нашел?

— Да, кажется, ничего. Я уехала с Сесилией и, конечно, сегодня не ездила к Вердаланкам, у меня было достаточно дел помимо того, чтобы утешать племянницу и распоряжаться похоронами бедного Тремантена. Я пришла от похоронного подрядчика, когда встретила вас у дверей. Я слышала вчера, что выстрел раздался из сарая напротив ресторана, и что двое из гостей видели, как убийца убежал в Булонский лес; но больше ничего не знаю.

— И я не желаю знать более. Это дело моего мужа, а вовсе не мое. Но мое дело защищать молодую женщину, которую я уважаю и люблю. Когда вы увидите Сесилию, скажите ей, что я ей предана, и что если она хочет оказать мне доверие, она не раскается в этом.

Когда баронесса хотела опять раскричаться о выходке своей племянницы, Берта прибавили, прощаясь с нею:

— Главное не слишком ее браните. Я желаю, чтобы она вышла за Марёйля, и если могу помочь ей, значит, я не зря провела сегодняшний день.

Глава 3

Глава III

Улица Фрошо должна бы называться глухим переулком Изящных Искусств, потому что не ведет никуда, и в ней живут только художники, живописцы, литераторы и актеры, составляя гам небольшую колонию, которая живет одиноко в этом шумном квартале, центральный пункт которого составляет площадь Бреда.

Обогатившиеся кокотки еще не захватили эту спокойную улицу, однако в маленьких отелях там недостатка нет; но эти девицы предпочитают, чтобы для них строили отели в отдаленной местности Монсо. Соседство честных тружеников им не по вкусу, а все пчелы этого улья трудятся честно.

После смерти своего мужа, госпожа Марёйль жила там с дочерью и сыном. Они даже занимали там одни хорошенький домик с садом. Капитан Марёйль, солдат храбростью заслуживший офицерский чин, оставил своей вдове очень небольшую пенсию, потому что был убит в Шампиньи, не выслужив полных лет. Она имеет три тысячи франков годового дохода, с трудом приобретенных ее отцом в подрядах по общественным работам.

Сколько потребовалось порядка и экономии, сколько должна она была вытерпеть лишений, чтобы из этого жалкого дохода выделять на воспитание детей, легко вообразить, когда знаешь по опыту суровые необходимости жизни в Париже.

Сын ее Луи учился в Фонтаньском лицее, дочь Анета воспитывалась в одном из лучших пансионов, а как только они были в состоянии сами содержать себя, они мужественно принялись за дело.

Луи, имевший литературные стремления, сделался сотрудником периодических изданий в ожидании, пока приобретет, как писатель, прибыльную известность. Анета рисует на дереве и извлекает выгоду из своего, дарования, без ложного стыда. Она расписывает веера, которые продает дорого. Мать подает им пример, занимаясь вышивками для большого магазина на улице Жёнёр. Союз составляет силу. Он составляет также счастье, и они вполне счастливы в том домике, который занимают все вместе. Домик этот имеет только один этаж, а сад меньше гостиной банкира Вердаланка, но он наполнен цветами, за которыми Анета ходит сама, и дом, содержимый с голландской опрятностью, хорошо расположен. В нем не теряется ни одного солнечного луча.

На другой день после брачного обеда в ресторане Кабассоля, в полдень, солнце случайно показалось после проливного дождя. Мать и дочь вышли в садик, где летом они любили работать на воздухе. Но в этот день они не думали ни о вышиванье, ни о живописи.

Госпожа Марёйль, опустившись на скамью, следила глазами за Анетой, которая ходила взад и вперед от калитки до скамейки, поставленной в беседке возле дома, они плакали. Мать отирала слезы, дочь удерживала свои. Она старалась даже улыбаться, говоря с госпожою Марёйль, которая печально качала головой, слушая ее. Эта пятидесятилетняя вдова была еще хороша собой, и в этой печальной позе, с бледным как мрамор лицом и с греческим профилем, она могла бы служить моделью для статуи горести. Анета была мало того, что хороша, она была очаровательна; брюнетка с веселой физиономией, брюнетка свежая и привлекательная, как блондинка.

— Мама, я никого не вижу, — сказала она, отворив, может быть в десятый раз, калитку сада. — Но не отчаивайся. Луи верно задержали в конторе газеты, и я пожалуй схожу за ним туда.

— Ты не найдешь его там, — проговорила госпожа Марёйль. — Газета приготовляется вечером, ты знаешь это. Он оставил нас вчера после полудня. Куда он девался? Куда он пошел?

— Может быть, к своему издателю. Его стихотворения продаются очень хорошо. Первое издание почти все распродано, и он говорил мне вчера утром, что готовят второе.

— Его издатель не станет ночью толковать об этом.

— Почем знать?.. Может быть, также в газете дали Луи какую-нибудь работу. Вечером был большой пожар. Я подошла к окну, прежде чем легла, и увидала небо все в огне над Монмартром.

— Пожар не продолжается целые сутки; Луи вернулся бы утром.

— Или его послали в провинцию... в Лион или в Моисо-ле-Мин. Он принужден был ехать сейчас и не успел зайти проститься с нами... Улица Фрошо так далеко!

— Он написал бы нам.

— Он напишет нам оттуда. Мы получим письмо завтра, а может быть, и сегодня он пришлет к нам депешу. Он должен думать, что мы тревожимся.

— Он не может в этом сомневаться... И ничего!.. ничего! Ни одного слова, чтобы успокоить нас!.. а между тем он присылал к нам нарочного, каждый раз как боялся, что, не будучи в состоянии вернуться к обеду, он оставляет нас в страшной тоске!.. нет, я этого не думаю.

— Но, мама, чего же ты можешь опасаться? Что с ним случилось какое-нибудь несчастье? Мы это узнали бы.

— Я боюсь всего... несчастный мальчик в отчаянии...

— Ты преувеличиваешь. Решимость Сесилии очень его огорчила, хотя он должен был этого ожидать. Но он давно уже знал, что она выйдет замуж, и после больших страданий наконец покорился.

— Он? Ты его не знаешь. Он слишком горд, чтобы жаловаться, но рана его сердца еще обливается кровью... в эти два месяца он не живет... он думает только о ней...

— Он никогда об этом не говорил.

— Потому что боится нас огорчить; но ты также заметила, что его характер изменился... он, такой веселый, такой сообщительный, сделался мрачным и молчаливым. Когда я говорю ему об его книге, об его надеждах, он с трудом отвечает мне. А вчера когда ушел, он забыл меня поцеловать.

— Мне точно кажется, что это последнее время, он был печальнее и озабоченнее обыкновенного. Но...

— Потому что роковой день приближался, его последние иллюзии разлетелись, когда он узнал, что день свадьбы назначен. Сесилия Обрак венчалась вчера... и вчера он исчез.

— Ты хочешь сказать, мама, что он отлучился... но какое же отношение видишь ты между этим отсутствием и свадьбой Сесилии? Наверно, он не был приглашен, и конечно ему не пришло в голову отправиться туда и помешать ей, — ответила Анета притворно шутливым тоном, хотя она не чувствовала никакой охоты шутить. — Уж не воображаешь ли ты, что он оставил Париж со страха, чтобы не встретиться с каретой новобрачного?

— Я предчувствую, что он захотел увидеть Сесилию в последний раз, — сказала госпожа Марёйль глухим тоном, — и что, увидев ее...

— Не кончай... Я понимаю... Но это невозможно... Луи слишком любит нас, чтобы убить себя... Он знает, что мы его не переживем.

— Это она убила его, бросив его. Она поклялась, что будет его женой. Она не сдержала свою клятву. Она изменила своему слову. Он старался забыть ее, боролся сколько мог, может быть, еще надеялся; но она дошла до конца, вышла за этого человека, и тогда только Луи почувствовал всю тяжесть своего несчастия, мужество изменило ему... он умер, говорю тебе.

— Но и нам тогда остается только умереть, проклиная Сесилию, которую я так любила, Сесилию, которая была привязана ко мне как к сестре! Послушай, мама, я не знаю, что она обещала ему, Луи мне не говорил, и я почти ее не вижу после нашего выхода из пансиона. Ее тетка находит, что такая работница как я, была бы неуместна в ее гостиной. Но я клянусь тебе, что у Сесилии есть сердце, и если ее чувства к моему брату изменились, то, вероятно, ее уверили, что он не думает более о ней. А мой брат, может быть, сделал ошибку, не захотев оправдаться. Я заключаю из этого, что он излечился от своей любви, что мысль о самоубийстве никогда не приходила ему в голову, и что замедление его успокоить нас объяснится совершенно естественно. Ты говоришь о своих предчувствиях, мама... ну, а мне что-то говорит, что мы его увидим. Я слышу шаги на улице... это может быть он.

Госпожа Марёйль встала, а Анета побежала к калитке.

— Нет, — вскричала она, — это не Луи, но не плачь, мама, это его друг, Жорж Даре, который пришел сообщить нам о нем. Мы наконец узнаем, почему он не вернулся ночевать.

Госпожа Марёйль встала и поспешила к дочери, так что Жорж Даре нашел их обеих у калитки сада.

Анета увидала с первого взгляда, что он смотрит не так, как всегда, и не расспрашивая его, ждала, чтобы он заговорил. Она уже раскаивалась, зачем сказала о нем матери.

Жорж дружелюбно поклонился госпоже Марёйль, улыбнулся молодой девушке, и сказал развязным тоном:

— Я пришел к Луи, неужели он еще не встал, лентяй?

Потом приметив, что они обе побледнели, он продолжал, переменив выражение лица и тон:

— Что с вами? Уж не болен ли Луи?

— Мы не видали его уже сутки, — ответила Анета изменившимся голосом, — и надеялись, что вы пришли от него.

— Как! Он не возвращался домой?

— Нет, и это с ним случилось в первый раз.

— Когда же он вас оставил?

— Вчера, после полудня, гораздо раньше того часа, когда он идет в контору газеты, и я теперь вижу, что он совсем там не был.

— Это вероятно, — прошептал Жорж, который не знал, что думать. — Конечно, ему нечего было там делать, но я удивляюсь, что он не ночевал дома, я знаю, что он ведет себя так скромно как девица. Разве он ничего не сказал вам, уходя?

— Ничего. Он был мрачен и озабочен несколько дней.

— И вы не спрашивали его почему?

— К чему? Мои вопросы только огорчили бы его.

Даре переглянулся с Анетой. Они поняли друг друга, и водевилист, который в эту минуту вовсе не думал сочинять куплеты, сказал матери:

— Вы позволите мне войти? Мне надо поговорить с вами, а здесь нам могут помешать.

— Пойдемте, — сказала госпожа Марёйль, опираясь на руку дочери.

Она едва держалась на ногах и, шатаясь, дошла до скамейки, на которую села.

— Я теперь понимаю ваше беспокойство, — продолжал Жорж, который остался на ногах. — Я теперь отправлюсь отыскивать Луи и обещаю привести его. Но прежде мне хотелось бы знать...

— Мой сын умер, — сказала мать, рыдая.

— Умер!.. полноте! Я видел его.

— И вы нам не говорите! — вскричала молодая девушка. — Когда вы видели его?

— Вчера вечером, в одиннадцатом часу.

— А потом? Куда он девался? Вы должны это знать...

— К несчастью нет. Если бы он последовал моему совету, он вернулся бы прямо домой, но он не был расположен слушаться рассудка, и я полагаю, что он целую ночь бегал как сумасшедший. Это неприятно вдвойне, потому что мне надо поговорить с ним серьезно, и я надеялся, что он придет ко мне сегодня. Я приглашал его и ждал. Видя, что он не приходит, я решился отыскать его, а так как мы соседи, я конечно начал с его квартиры.

— Где же вы его встретили? — поспешно спросила Анета.

— Там, где ему не следовало быть. Вы, конечно, знаете, что вчера венчалась Сесилия Обрак?

— А! Догадываюсь, вы хотите нам сказать, мой брат не владел собой, хотел увидать Сесилию... и тогда... вышел, может быть, скандал...

— Если бы дело шло только о скандале.

— Ах! Боже мой! Что же случилось?.. Говорите, мосьё Жорж! Говорите, умоляю вас... не поссорился ли Луи с мужем Сесилии? Он уже раз это делал, и дуэли не случилось только оттого, что...

— Я лучше скажу вам сейчас всю правду, так как вы ее не знаете. Тремантен, обвенчавшийся утром с Сесилией Обрак, был убит вечером за свадебным обедом...

— Убит!.. О, это невозможно!

— Я был там. Обедали в Булони, в зале, окна которого выходят на улицу. В Тремантена выстрелили из ружья в окно.

— И он умер?.. При жене! Ах, это ужасно!.. Но кто же его убил?

— Еще неизвестно, но это узнают.

— Убийца успел убежать?

— Да. Я погнался за ним, но не мог догнать и, возвращаясь, увидал... вашего брата.

— Луи! О! Зачем он был там?

— Я его спросил и получил от него бессвязные ответы. Он казался совсем растерявшимся. Однако признался мне, что приехал в Булонь, побуждаемый каким-то чувством.

— Отчаянием, — прошептала госпожа Марёйль.

— Он знает, что Сесилия овдовела? — спросила Анета.

— Я ему сказал, и вы не удивитесь, когда я вам скажу, что это известие не огорчило его. И я не удивляюсь, что он не сожалеет о Тремантене, но боюсь, что люди, находившиеся тут, слышали его слова. Вспомните, что всем известно, как сильно он был влюблен в Сесилию Обрак, как он любит ее до сих нор, и что убийцу ищут...

— Вы, стало быть, думаете, что обвинят моего сына, — вскричала госпожа Марёйль и встала.

— Я боюсь, что его подозревают, — ответил Жорж Даре после минутной нерешимости.

Он не сказал этой огорченной матери о том, что нашел в сарае, но считал полезным предупредить ее об опасности, угрожавшей ее сыну.

— Это было бы гнусностью, и Луи без труда оправдается, — сказала с уверенностью вдова капитана.

— Я надеюсь. Все-таки он напрасно примешался к толпе, собравшейся у дверей ресторана. Полицейский комиссар спросил наши имена, а неприятнее всего то, что с комиссаром был Вердаланк.

— И он видел моего брата? — спросила молодая девушка.

— Видел. Он не сказал ничего. Но Бог знает, что он подумал, потому что он его не любит.

— Терпеть не может. Это он выдал замуж Сесилию, и я уверен, что он успел в этом только потому, что оклеветал Луи.

— Вы согласитесь, что Луи сделал большую неосторожность, показавшись... и это была не единственная его неосторожность...

— Что же он сделал еще?

— Много других глупостей, — ответил Даре с замешательством. — Например, когда госпожа Тремантен уехала со своей теткой баронессой Обрак, ему пришла странная мысль бежать за их каретой. Поневоле спросишь себя, не провел ли он ночь под окном молодой женщины, которая вскружила ему голову и не там ли он еще теперь. Я пошел бы туда, если бы не думал найти его здесь, потому что непременно должен видеть его как можно скорее. Мне надо расспросить его... исповедать...

— Разве и вы уже считаете, что он виновен?

— Нет. Если бы мне и доказали это, я не поверил бы. Я даже отрицал бы очевидность, потому что имею к вашему брату столько уважения, сколько дружбы, но я могу каждую минуту быть позван к судебному следователю. Меня даже непременно выслушают как свидетеля.

— Вы расскажете, что видели.

— Конечно. Но вы не знаете, что значит иметь дело с судебным следователем, который предлагает вам коварные вопросы и придает вашим ответам важность, которой в них нет. Я могу попасть на такого следователя, а мне не хотелось бы компрометировать Луи. Его также допросят, не сомневайтесь в этом, может быть, прежде чем меня. И если следователь приметит малейшее несогласие между нашими показаниями, он может вывести из этого неприятные заключения для вашего брата и для меня. Чтобы избежать этого неудобства, я хочу прежде поговорить с ним.

— Неужели потребно столько предосторожностей, чтобы защитить невинного от ужасного обвинения, — сказала Анета, пристально глядя на Жоржа Даре, который потупил глаза.

Этот добрый Жорж лгал, потому что с тех пор как он узнал, что листки, найденные в сарае, были вырваны из тома стихотворений, он не сомневался, что этот выстрел сделал Луи, и так любил сестру этого несчастного молодого человека, что не мог высказать при ней то, что думал. Можно писать пьесы для театра и проводить вечера за кулисами, и все-таки иметь сердце, а сердце Жоржа Даре было очень доступно нежным чувствам. Даре, любивший выдавать себя за скептика и человека пресыщенного, не мог равнодушно видеть молодую девушку, вовсе не походившую на актрису. Она понравилась ему именно по контрасту, и он не раз говорил себе, что очень счастлив будет тот, кто женится на Анете Марёйль. Он даже допытывался у себя, не влюблен ли в нее; объясниться с нею он не мог. У нее не было ничего, но он зарабатывал достаточно для двоих, и хотя любил бывать в свете, но не желал найти там жену. Безобразные или глупые наследницы не прельщали его, а положение его не позволяло ему иметь притязание на руку молодой девушки, хорошо наделенною природой и родителями. А так как чем-нибудь пожертвовать было необходимо, он предпочитал пожертвовать состоянием. Впрочем, он не торопился жениться, и без большого сожаления наслаждался жизнью парижского холостяка, самой приятной на земле. Он шел по течению бульварной жизни и ничего не делал, чтобы пристать к берегу супружества, зная, что рано или поздно войдет в какую-нибудь пристань. Если бы кто-нибудь спросил его, почему он не женится, он ответил бы мне некогда, и это было справедливо. Дни его летели как часы, так что он по целым неделям не видал своих друзей на улице Фрошо, хотя жил очень близко от них. Он довольно часто встречался с Луи, которого занятия в газете иногда сводили с драматическими авторами, но очень редко с его матерью и сестрой, которые не бывали ни в конторе газеты, ни в театре. Они прощали ему редкие посещения, и когда он приходил, они принимали его так, будто виделись с ним накануне. Анета даже лукаво делала вид, будто не примечает его продолжительных исчезновений, хотя они огорчали ее гораздо более, чем она хотела показать.

Теперь было ровно две недели, как Даре не был у госпожи Марёйль, когда увидал ее сына у дверей ресторана, где несчастный Тремантен умер насильственной смертью. Встреча эта тотчас же пробудила его подозрение, и потом все кончилось открытием, не оставившим в нем никакого сомнения относительно виновности Луи.

Даре вернулся в Париж пораженный, расстроенный и в большом недоумении. В кармане его лежали листки, употребленные убийцей, и он хотел их сжечь. Но Коссад видел их. А Коссад, не знавший Анету Марёйль, был дурно расположен к автору этих стихотворений. А Коссада тоже будут допрашивать, это несомненно, и Коссад не будет молчать, если даже его товарищ Даре попросит не упоминать об этой опасной находке. Он прямо объявил это, когда они ехали по конно-железной дороге, и бедный Жорж провел очень дурную ночь.

Что делать с этими обвинительными листками? Бросить их в огонь — значит подвергнуть себя серьезным упрекам. Судебный следователь сочтет это уничтожение документа за нарушение обязанности свидетеля и может из этого заключить, что Луи виновен, если его друг скрыл это от суда. Жорж говорил себе также, что если преступление сделал другой, то эти вырванные страницы, может быть, помогут найти настоящего убийцу.

Словом, он не уничтожил их и хотел сначала показать Луи Марёйлю, которого ему хотелось расспросить наедине. Он все утро ждал его у себя, на улице Кондорсе, и уже после долгой нерешимости, решился пойти к нему на улицу Фрошо. Ему было тяжело сообщить госпоже Марёйль, а особенно ее дочери, о своих беспокойствах; однако, он не мог откладывать свидания с Луи, чтобы допросить его, и если добьется признания, посоветует ему бежать, даст на это средства. Он надеялся, что мать и сестра не будут присутствовать при этом свидании, а главное он не подозревал, что они его встретят, и что он найдет их такими же встревоженными, как и он сам, и что он будет принужден не скрывать от них вчерашнего происшествия, и даже сообщить им об опасности, которой подвергался их милый Луи. А между тем это случилось. Госпожа Марёйль в слезах слушала в мрачном молчании его запутанные объяснения. Анета, менее унылая и более мужественная, приставала к нему с расспросами, на которые он не смел отвечать, и он читал в ее глазах, что она упрекает его в том, что он сомневается в невинности ее брата.

Последнее возражение молодой девушки поставило его в тупик.

— Вы молчите, — сказала она печально.

— Я отдал бы десять лет моей жизни, чтобы иметь возможность пристыдить тех, кто обвинит Луи. Но мне надо прежде с ним поговорить. Он оправдается легко, и тогда у него не будет защитника горячее и усерднее меня. Зачем он прячется? Куда он девался со вчерашнего вечера? И каким образом оставляет он вас в смертельном беспокойстве, когда вы живете только для него?

— Он умер, говорю вам, повторила госпожа Марёйль.

Анета взяла за руку Жоржа Даре и отошла от скамейки, на которой сидела ее мать. Жорж понял это и пошел за нею в аллею, где она сделала несколько шагов, потупив голову.

— Зачем вы говорите таким образом? — спросила она вполголоса. — Разве вы не видите, что вы разбиваете мое сердце? И я также начинаю думать, что мой брат умер, потому что никогда не поверю, что он низко убил человека, которого вызывал на дуэль; и его отсутствие непонятно. Но если нам не придется увидеть его, я хочу, чтобы мама не знала, что он убил себя. И рассчитываю на вас, чтобы вы помогли мне скрыть его смерть.

Это было сказано со сдержанной энергией, которая глубоко взволновала Жоржа Даре. Глаза мужественной молодой девушки сверкали, и ее кроткое лицо выражало неукротимую решимость. Никогда он не видал ее такой прелестной.

— Я надеюсь, что вы не сомневаетесь в моей преданности, — сказал он с живостью. — Я готов все сделать, чтобы доказать вам, что у вас нет друга лучше меня.

— Даже если Луи жив и его обвинять?

— Клянусь вам.

— Хорошо. Я верю вам. Вы не забудете, как забыла Сесилия. А я всегда буду помнить, что вы оставались нам верны в нашем несчастье. Теперь я прошу вас сказать мне, что вы сделаете для защиты Луи. Вас допросят, говорите вы; что вы видели? Говорите без опасения. Я мужественна. Я могу слышать все. Только, говорите тихо. А то мама услышит.

— Я видел, что убийца убежал, кажется, я вам это сказал.

— Если вы его видели, то должны знать наверняка, что это не был мой брат.

— Я видел его издали... ночью... в проливной дождь... и едва мог приметить его рост и костюм.

— Но он убежал, когда вы встретили Туи?

— Да. Я даже имею сильные причины думать, что негодяй был уже очень далеко. Я потерял его из вида при входе в Булонский лес и минуту спустя, услыхал карету, отъезжавшую к Парижу. Он без сомнения сидел в ней.

— Карету!.. это странно... преступник и богат... Но пока карета увозила его, вы мне сказали, что Луи стоял под окнами ресторана, одно это обстоятельство достаточно доказывает, что он невинен.

— Есть другие, пролепетал Жорж, не желавший входить в слишком точные подробности, — а следователи подозрительны по характеру своей профессии. Луи должен будет подробно отдать отчет, как он провел время до, во время и после преступления, да, даже после, потому что у него спросят, где он провел ночь, и если он не может или не захочет этого сказать...

— Мы у него спросим, — радостно вскричала Анета, — вот он!

Жорж, стоявший спиною к улице, обернулся и в самом деле увидал Луи Марёйля, остановившегося у калитки, будто бедный молодой человек не решался войти.

— Это он, — пробормотал Даре и довольный и растревоженный, — но... он не один.

Анета не слушала его. Она бросилась обнять брата, и одним прыжком очутилась у калитки.

Госпожа Марёйль, сидевшая в беседке и подавленная горем, еще не понимала, что случилось.

Жорж спросил себя, как ему увести Луи от семейных излияний, которые непременно должны были замедлить допрос, которому он хотел подвергнуть его; но он видел возле Луи женщину в черном и под вуалью, и это привело его в глубокое изумление. Он старался объяснить себе это; он боялся угадать и так смутился, что не смел подойти.

Недолго оставался он в неизвестности, потому что незнакомка приподняла вуаль и бросилась на шею Анете, почти такой же изумленной, как и он. Эта незнакомка была вдова Эдмона Тремантена. Это была Сесилия Обрак, в трауре по своему однодневному мужу.

«Они, должно быть, помешались оба», подумал Жорж, неподвижный от изумления.

Он начал горько сожалеть, зачем пришел, и если бы мог убежать, не остался бы и минуты долее. Но из сада был только один выход, и эти неблагоразумные влюбленные загораживали дорогу Даре, который хотел бы провалиться сквозь землю.

Они его приметили и шли к нему. После первых восторгов, Анета оставила их и побежала к матери, и госпожа Марёйль шла слабыми шагами.

Что им сказать? Жорж никогда не видал в театре подобного положения, придумывал и не находил фразы, которая выразила бы сложные чувства, внушенные ему этим неожиданным возвращением, а главное этим согласием влюбленных, на другой день Булонского преступления.

Луи протянул ему руку, Сесилия улыбалась ему, совершенно так, как они сделали бы накануне до ружейного выстрела. И хотя он не имел недостатка ни в хладнокровии, ни в самоуверенности, драматический автор не знал, что ему делать. Госпожа Марёйль подошла кстати, и сцена приняла неожиданный оборот. Вдова капитана, вместо того чтобы раскрыть объятия своему сыну, остановила его движением руки и сказала строго:

— Откуда вы, милостивый государь? И что вы делали, с тех пор как я плачу? Я думала, что вас уже нет в живых, и спрашиваю себя, должна ли я радоваться, что увидела вас живым.

— Прости меня, пролепетал Луи. — Я заставил тебя страдать, но если бы ты знала...

— Я знаю, что Тремантен убит вчера, что вы исчезли уже целые сутки и смеете являться сюда с его вдовой.

Говоря таким образом, госпожа Марёйль пристально смотрела на Сесилию, которая не потупила глаз.

— Тебе, стало быть, сказали...

— Что вас видели тотчас после преступления, возле дома, где оно было совершено, да, милостивый государь. Оправдывайтесь. Вас допрашивает судья.

— Оправдываться! В чем же обвиняют меня?

— Вас обвиняют факты. Я не хотела думать, чтобы могли подозревать моего сына. Я боюсь теперь, что он виновен, и довел дерзость до того, что привел ко мне свою сообщницу.

— О, мама! — горестно пролепетала Анета.

— Милостивая государыня, — сказала Сесилия с твердостью, довершившей изумление Жоржа. — Это я должна объяснить вам поведение вашего сына и мое. Я его любила и поклялась быть его женой. Его недостойно оклеветали. Я имела слабость поверить, что он обманывал меня, и согласиться на противное для меня замужество. Я получила безыменное письмо, и те, которые написали его, настоящие убийцы моего мужа, потому что это он обманывал меня; у него была любовница, и она отмстила за то, что он бросил ее, чтобы жениться на мне. Мне позаботились дать об этом знать. Сегодня утром другое письмо открыло мне истину и сообщило, что и меня также убьют.

— Это письмо у вас? — спросил Жорж Даре.

— Нет, я его сожгла.

— Напрасно. Оно послужило бы доказательством...

— Что мой муж был убит его любовницей? Кто же будет сомневаться в этом? Знавшие его должны были знать и ее. Я одна не знала. Она угрожает мне смертью. Что мне за нужда? Не опасения смерти помешают мне, загладить вред, который я сделала вашему другу. Я никогда не переставала его любить, и выйду за него, потому что он простил мне. Я решилась броситься к ногам его матери и пришла бы одна, если бы Луи не постарался увидеться со мною. Он провел ночь под окнами дома, куда я вернулась вчера. Я увидела его, он меня позвал, я прибежала, мне хотелось выслушать его, потому что я уже не сомневалась в нем. Он объяснил мне, что мы были жертвами гнусного заговора, мы разменялись новыми клятвами, которые на этот раз будут сдержаны, потому что мы не допустим уже себя попасть в засаду, расставляемую нашими врагами, и нашей первой мыслью было освятить наш союз, испросив благословение матери Луи. Моей матери я лишилась, я на свете одна, у меня есть теперь семья, я буду вашей дочерью, а Анета будет моей сестрой.

Анета взяла за руку свою приятельницу. Анета перешла на ее сторону, тронувшись наивным красноречием вдовы Тремантена; но госпожа Марёйль, может быть, поколебавшись, не была убеждена.

Даре свалился с облаков. Он не мог опомниться от удивления, слушая эту молодую женщину, такую кроткую, такую скромную, и вдруг выказавшую такую решимость, и говорил себе:

— Эта девочка с характером; а я считал ее ничтожной.

— Вы забываете, что ваш муж еще не похоронен, и ваше место у баронессы Обрак, вашей тетки, холодно сказала госпожа Марёйль.

— Человек, обманувший меня, никогда не был моим мужем, — возразила Сесилия, не смущаясь, — а с баронессой Обрак я хочу расстаться. Она помогала ему обманывать меня, и она не имеет на меня никакого права, потому что она мне не родная тетка, а только жена моего дяди. Моим состоянием я могу располагать сама и буду жить одна до тех пор, пока Луи не женится на мне.

«Цельный характер», думал Жорж. «Какой тип для комедии и драмы!.. Я должен вывести ее на сцену, но как она может думать, что, поступая таким образом, приносит пользу своему обожателю!.. И Луи был бы безумцем, если он не невинен, потому что когда узнают, что госпожа Тремантен провела первый день своего вдовства, бегая по улицам со своим бывшим женихом, выведут заключение, что они сговорились освободиться от мужа. Решительно, я сожгу листки из тома стихотворений; так как она сожгла безыменное письмо, которое ей следовало сохранить».

— Разве таким образом вы думаете оправдать моего сына, спросила госпожа Марёйль с волнением, которое ее дочь начинала разделять.

— Но, матушка, — вскричал Луи, — я не нуждаюсь в оправдании, потому что мне не в чем упрекать себя.

Я не скрываю, что вчера вечером был в Булони и долго бродил перед домом баронессы Обрак. Я так мало скрываю это, что готов сказать следователю, который будет отыскивать убийцу. Я сегодня же был бы у него, если бы знал, где его найти.

— Вы сделали бы хорошо, — сказал Даре. — Лучше не ждать, пока вас позовут. Меня также позовут и я охотно готов это предупредить. Мы найдем следователя в здании суда и могли бы отправиться туда вместе... мы поговорим дорогой.

Анета поняла и поблагодарила Жоржа взглядом. Она знала, что ее брат имел в нем надежная друга, и ей хотелось поскорее остаться одной с матерью и Сесилией, чтобы прекратить это натянутое положение.

Они стояли все пятеро посреди аллеи. Госпожа Марёйль невидимому не была расположена смягчиться, и никто не мог бы сказать, как кончится эта семейная сцена, когда неожиданное обстоятельство прекратило ее. Калитка осталась полуотворенной. Какой-то человек, взглянув на номер дома, вошел в сад, скромно кашлянув, чтобы дать знать о себе. Никто не знал этого посетителя, который был очень хорошо одет и имел изящный вид. Но Жорж Даре отделился от группы спросить, что ему нужно.

— Я имею честь говорить с господином Марёйлем? — спросил посетитель, кланяясь очень вежливо, но искоса посматривая на группу, которая находилась несколько подальше.

Даре показалось, что этот вежливый господина знал очень хорошо, с кем имеет дело, и что вопрос, заданный им, был только формулой представления. Однако он не мог не ответить ему, и было бы неловко солгать.

— Нет, — сказал он. — Вот господин Марёйль со своей матерью и сестрой и... другой особой. Желаете, чтобы я его позвал?

— Нет, не нужно, — ответил поспешно незнакомец, — если я заговорю с ним глаз на глаз, эти дамы могут испугаться; и они могут слышать то, что я ему скажу.

— Извините, но... могу я узнать?..

— Можете. Это не секрет. И если вы пожалуете со мною...

Посетитель, не кончив фразы, смысл которой, впрочем, был достаточно ясен, подошел со шляпою в руке к Луи Марёйлю, которого начинало беспокоить его присутствие, и Жорж должен был идти за ним.

Луи отделился от группы, видя, что приближается этот незнакомец, который, по-видимому, имел дело к нему.

— Вы меня спрашиваете? — спросил он довольно резко.

— Да, — ответил посетитель, — но мне не хотелось бы вас обеспокоить. Вы в семейном кругу, как я вижу, и я прошу вас позволить мне прежде всего поклониться вашей матушке.

Он сделал, как говорил, и с непринужденностью светского человека не забыл поклониться потом и молодой девушке и молодой вдове, которые ничего не понимали в этой сцене. Анета смотрела на него с беспокойством, а Сесилия тревожно окидывала его с ног до головы; она желала, чтобы этот докучливый посетитель ушел.

— Извините меня, — сказал он, улыбаясь, — что я подхожу к вам, прежде чем был вам представлен. К несчастью я не знал никого, кто мог бы оказать мне эту услугу, а так как дело не терпит отлагательства...

— Прежде всего позвольте узнать, кто вы? — спросила госпожа Марёйль.

— Мое имя не сообщит вам ничего. Я служу в суде и пришел просить вашего сына отправиться со мною в суд.

Это был неожиданный удар. Госпоже Марёйль и ее дочь побледнели, Луи старался преодолеть свое волнение, но ему не удалось. Госпожа Тремантен лучше совладала с собой, хотя была лично заинтересована в этом вопросе. Она не показала вида, что может прийти ее очередь, и что ее присутствие в доме госпожи Марёйль на другой день после преступления может быть дурно истолковано. Она не приметила даже, что посланный из суда наблюдал за нею. Жорж тотчас понял все, и думал только о том, чтобы поддержать брата Анеты в трудном испытании, которое ему предстоит.

— Милостивый государь, — сказал он самым развязным тоном, какой только мог принять, — вы явились кстати. Мы с Луи говорили о печальном происшествии, при котором я присутствовал вчера вечером в Булони, и полагаю, что вы приехали за моим другом для того, чтобы он мог доставить сведения суду...

Посланный сделал утвердительный знак.

— Когда вы вошли, я только что предлагал ему отправиться вместе в суд, и просить, чтобы нас выслушал следователь, который ведет это дело. Луи знает очень немногое, но я видел убийцу и могу дать его приметы.

— Вы, вероятно, господин Альфред Коссад, живописец?

— Нет... Коссад тоже был там. Я Жорж Даре, драматический автор... Вижу, что вам известно дело.

— О, очень мало. Я видел случайно список свидетелей, которые будут приглашены, и прочел ваше имя.

— Когда так я могу поехать с моим другом Марёйлем, которому без меня почти нечего будет говорить.

— Извините, судебный следователь без сомнения скоро пригласить вас, но теперь он желает спросить у господина Марёйля какое-то простое сведение... Мне не поручали приглашать свидетелей и послали за господином Марёйлем частным образом.

— Не можете ли у меня спросить это сведение здесь? — спросил Даре, который находил это приглашение подозрительным.

— Нет, мне неизвестно о чем идет дело. Но если вы боитесь, что вас задержат слишком долго, я могу вас успокоить. Господин судебный следователь ждет вас в своем кабинете и задержит недолго. Может быть, минут десять. Но разговор будет наедине... Вас выслушают не как свидетеля.

— Стало быть, я буду лишний, — пробормотал Жорж.

— Я так думаю, и вам пришлось бы ждать вашего друга в коридоре на скамейке среди жандармов и обвиняемых. Вы, конечно, не желаете подвергнуться этой неприятности, которую господин Марёйль избежит, потому что будет принят немедленно.

Это было сказано так просто, что Даре, подозревавший этого человека, ободрился. Очень могло быть, что следователь захотел поговорить предварительно с человеком, на которого ему указали как на влюбленного в госпожу Тремантен, но которого не было и речи арестовать.

— Впрочем, — продолжал любезный посланный, — я могу вам сказать, чтобы отнять у вас всякое беспокойство, что следователь, приглашающий вас, должен быть вам знаком. Это господин Пьер Морна.

Лицо Сесилии прояснилось, а Жорж сказал Луи, которого имя Морна оставило равнодушным:

— Вы часто встречали госпожу Морна у баронессы Обрак, а я видал иногда господина Морна у Вердаланков. Я в восторге, что ему поручено следствие. Это следователь умный и беспристрастный...

— Вы можете прибавить: доброжелательный. Доказательством служит то, что я по его приказанию послан за господином Марёйлем. Другие действуют без всякой осторожности. Господин Морна думает, что честного человека можно допросить, не вызывая его повесткою явиться в суд. Вашему другу нельзя будет пожаловаться на него.

— Очень хорошо, — сказал Луи, — потрудитесь сообщить господину Морна, что через час я буду в его кабинете.

— Через час господина Морна там не будет. Только завтра начинается следствие. Сегодня его позовут к прокурору, поэтому он желает видеть вас немедленно. Он поручил мне привезти вас, если я застану вас дома, и так как мне посчастливилось найти вас, я позволяю себе настаивать, чтобы вы отправились со мною. Вы выиграете в этом то, что отделаетесь скорее от этого необходимого посещения. Я оставил мою карету при въезде в эту улицу, и извороты здания суда мне знакомы. Я избавлю вас от неприятности заблудиться в коридорах. Я надеюсь, что эти дамы простят мне, что я вас увезу, — любезно прибавил посланный из суда.

— Поезжайте, сын мой, — сказала госпожа Марёйль с важностью матери римлянина.

Анета пожала руку брата, давая понять, что она согласна с матерью, а Сесилия ободрила его взглядом. Она даже сказала ему:

— Возвращайтесь скорее. Вы найдете меня здесь.

Даре подумал, что лучше бы она промолчала. Но он также сказал себе:

«Должно быть, она очень уверена в себе и в нем, если так неосторожна, и я думаю, что Луи не рискует ничем, отправляясь к этому добрейшему Морна, у которого такая очаровательная жена. Если бы хотели арестовать его, не употребляли бы столько церемоний».

— Я еду с вами, — сказал Луи, которому хотелось поскорее кончить это.

Посланец судебного следователя не заставил себе повторять. Он поклонился дамам и очень вежливо простился с Жоржем Даре, который проводил своего друга до калитки.

«Однако это странно, — подумал водевилист. — Этому посланному из суда по меньшей мере лет пятьдесят. Поздно же он вступил в магистратуру».

В самом деле, этому человеку, по-видимому, было за пятьдесят, но он не казался старым. Он был среднего роста, имел бодрый вид и приятное лицо, которое несколько портили глаза, светло-серые, которые иногда сверкнут и почти тотчас угаснут, глаза инквизитора. Он носил бороду, и это навело Жоржа Даре на новое размышление.

«Я думал, что служащие в суде должны бриться, — подумал он. — Но, может быть, теперь не так строги на этот счет. Притом этот еще только кандидат. Он обрежет усы, когда его назначат помощником прокурора».

— Надеюсь, что вы останетесь с моей матерью до моего возвращения, — сказал Луи Марёйль своему другу, пожимая ему руку.

— Обещаю подождать вас, — ответил Жорж. — Конечно, господин Морна недолго вас задержит. А мне сегодня делать нечего. Не забудьте ему сказать, что я к его услугам, когда он вздумает позвать меня. Скажите ему также, что мое показание, вероятно, будет самое важное, потому что я видел то, чего не видал никто. А главное, будьте осторожны, — прибавил он тихо на ухо.

Луи успокоил его беззаботным движением руки, и догнал на улице посланного, который из скромности удалился.

Луи, опомнившись от первой минуты удивления и беспокойства, думал только о счастии быть любимым Сесилией. Этот поэт был создан таким образом, что почти уже забыл катастрофу, которой был обязан возможностью надеяться, и нисколько не заботился о том, что скажет свет о его браке с вдовою несчастного Тремантена, и о том, что подумает об этом преждевременном примирении, судебный следователь, искавший убийцу. Он даже не помнил, что по закону, жена, лишившаяся мужа, может выйти за другого только через десять месяцев.

Он видел только цель и шел к ней прямо, не сознавая того, что происходило вокруг него, и не заботясь о препятствиях, преграждавших ему путь.

— Какой любезный человек господин Жорж Даре, — сказал ему, идя по левую его сторону, посланный из суда, — и какой талантливый! Я видел намедни его последнюю пьесу. Мне никогда не было так весело. Вы очень счастливы, что знаете его! Он, кажется, ваш сосед?

— Да... Он живет недалеко отсюда, на улице Кондорсе, — рассеянно пробормотал Марёйль.

— А господин Коссад, живописец, живет на улице Дюнерре. Вы, кажется, знаете также и его?

— Гораздо меньше чем Жоржа.

— А! А я думал, что вы находитесь с ним в постоянных сношениях. Но по крайней мере вы встретили его вчера, на обеде, который кончился так дурно.

— Я встретил его... на улице. Я не был приглашен.

— Извините! Я думал... мне сказали, что вы приняты у баронессы Обрак, которая, если я не ошибаюсь, тетка новобрачной. Какое ужасное несчастье для этой молодой женщины, которая овдовела в самый день своей свадьбы! Я иногда имел честь видеть госпожу Морна, которая принимает в ней большое участие, и которая сказала мне, что она очаровательна. Я сожалею о ней от всего моего сердца.

Луи не ответил на эти слова, и посланный из суда не распространялся о качествах Сесилии Обрак.

Они дошли до конца улицы Фрошо, и там стояла карета, запряженная хорошей лошадью, но не изящная. На кучере была полинялая ливрея и не новые белые бумажные перчатки. Этот экипаж можно было принять за один из тех, которые государство отдает в распоряжение высоких сановников, пока они находятся на месте, и которые потом служат их преемникам.

Луи Марёйль, не обратил внимания на эти подробности, но он несколько удивился, увидев человека, довольно дурно одетого и неприятной наружности, подошедшего отворить дверцу. Это без сомнения был один из тех тротуарных промышленников, которые бродят вечером около театров, только за тем, чтобы заработать несколько су, помогая выходить из экипажей. Он, вероятно, проходил тут случайно и не хотел пропустить случая получить на выпивку.

Посланный из суда не обратил внимания на этого человека и все очень вежливо посадил первого Луи Марёйля, который не прекословил, не будучи расположен пускаться в излишние учтивости. Посланный потом сел сам, а человек, заперев дверцу, проворно влез на козла и уселся возле кучера. Эта бесцеремонность была странна, и Луи, сделавшись внимателен, хотел просить объяснения, но его спутник, читавший в его глазах, предупредил вопрос, с которым Луи хотел к нему обратиться.

— Это приятель кучера, — сказал он, улыбаясь. — Я приехал в казенной карете. Она находится в нашем распоряжении от десяти часов утра и до шести вечера, и совершенно справедливо, потому что нельзя требовать, чтобы мы за свой счет ездили по делам суда. Но никому из нас никогда не придет в голову показываться в Елисейских полях в этой старой колымаге. Прошу вас верить, что если бы она была моя, кучер не позволил бы себе развозить своих товарищей.

Луи остался этим удовлетворен. Он приписывал мало важности этому обстоятельству, и с нетерпением желал предаться опять мечтам о счастии, ожидавшем его после неприятного дела, избежать которого он не мог.

Посланный судебного следователя помешал ему в ту минуту, когда он хотел объяснить своей матери план, составленный им вместе с Сесилией у лестницы церкви Сен-Венсан де Поль, не подозревая, что баронесса Обрак и госпожа Морна видели их. Бедный молодой человек надеялся через час продолжать разговор и заставить свою мать разделить его безумные идеи. Он предпочитал думать о своих планах, чем поддерживать с незнакомым человеком пустой разговор; но он не знал говорливости этого человека, которому непременно хотелось разговаривать дорогой. Лошадь ехала рысью, и они доехали уже до Монмартрского предместья.

— Мы будем в суде через десять минут, — сказал ему посланный. — Но мне совестно, что я вас отвлек от семейного собрания. Эти дамы будут проклинать меня.

Так как Луи не сказал ни слова, он продолжал:

— Господин Даре указал мне на вашу матушку и вашу сестрицу, но я не смел у него спросить имя той дамы, которая была с ними. Признаться ли вам, что мне ужасно этого хотелось? Она замечательная красавица, а что еще лучше, у нее пресимпатичная физиономия. Это родственница ваша? Нет... она в глубоком трауре, а если бы она была ваша родственница, вы тоже были бы в трауре.

Луи, удивленный и оскорбленный этим нескромным вопросом, не мог однако не ответить, и ни на минуту не подумал солгать.

— Это вдова господина Тремантена, — сказал он сухо.

— Как! — вскричал посланный, — вдова Тремантена, который был убит вчера! Я могу этому поверить только потому что это говорите вы.

— Почему же?

— Но... потому что трагическая смерть ее мужа случилась так недавно!.. Извините мое удивление... я не подумал, что госпожа Тремантен без сомнения друг...

— Моей сестры, да, лучший друг.

— И ищет утешений, в которых так нуждаемся... Это очень естественно, и я выразился слишком необдуманно. Госпожа Морна не преувеличила. Эта двадцатилетняя вдова восхитительна... ведь ей, конечно, не более двадцати лет, и траур очень к ней идет.

Луи оставил без внимания эту восторженную похвалу, и посланный продолжал:

— У нее много мужества, если она могла преодолеть свою горесть, чтобы увидеться с приятельницей, потому что ее муж был убит на ее глазах и еще не похоронен. Видела она его после этого? Нет... ее, верно, увезли, и я понимаю, что она предпочла не проводить ночи возле трупа. Она, должно быть, ночевала у своей тетки, которая, кажется, жила с нею до этого несчастного брака.

Луи продолжал молчать, но он начал находить этого господина неприятным и даже более. В голове его возникло подозрение, и этот странный разговор заставил его призадуматься.

— Извините меня, — сказал ему двусмысленный кандидат для поступления в магистратуру, — я забываю, что вы сами должны быть очень огорчены, и что мои вопросы должны вас утомлять. Я замолчу. При том мы приехали к цели нашей поездки, и через минуту вам придется отвечать не мне.

Карета подъехала к Новому мосту. Это был самый кратчайший путь в здание суда, но Луи спрашивал себя, туда ли его везут. Луи мало знал здание суда и его принадлежности. В той газете, где он занимался, ему не поручали отчет о судебных делах, да и он был совершенно непригоден для этой работы. Тут требовались качества, которых совсем не было у этого восторженного поэта. Он даже редко бывал репортером, и дурно это исполнял. У него было слишком пылкое воображение, для того чтобы верно передавать факты, происходившие на его глазах. Иногда он уменьшал их, чаще преувеличивал, но никогда не видал их в настоящем виде. Особенно в этот день Луи Марёйль был в облаках. Дорогою он почти не смотрел на этого странного посланного из суда; он не обращал внимания, по какой дороге ехала карета, а теперь уже было поздно удивляться постоянным вопросам этого человека, спрашивать себя, куда он везет.

Карета от Нового моста повернула на Часовую набережную мимо новых зданий, находящихся напротив Дофинской площади. Луи не знал, с которой стороны этого сложного здания находятся кабинеты судебных следователей; он смутно вспоминал, что слышал от своих товарищей по газете, что вход туда с бульвара. Карета ехала к этому бульвару. Следовательно, не было повода беспокоиться, а между тем Луи не совсем был спокоен. Его спутник, недавно такой говорливый, теперь замолчал; он смотрел в окно и с интересом следил за крошечным пароходиком, который шел по Сене.

Вдруг карета повернула налево, въехала в проход со сводами, который выходил на набережную, и остановилась на внутреннем дворе.

— Мы приехали, — сказал кандидат. — Если вы потрудитесь выйти, я покажу вам дорогу.

Он отворил дверцу, и человек, который сидел на козлах, явился помочь ему выйти. Луи заметил тогда двух муниципальных стражей, которые стояли у входа в проход, окаймленный с обеих сторон высокими новыми зданиями. Он начал понимать.

— Куда ведете вы меня, милостивый государь?

Посланный суда уже исчез, сказав что-то мнимому приятелю кучера. Он поднялся на лестницу, которой Луи Марёйль видел только первые ступени.

— Выходите, вас ждут, — сказал этот человек, походивший на агента сыскной полиции.

Луи вышел, осмотрелся вокруг и понял все.

Он находился на дворе, где прохаживались городские сержанты, и который походил на двор тюрьмы. Он вспомнил тогда, что старая префектура полиции была перестроена несколько лет тому назад. Страшные лачуги, где находились канцелярии, заменились зданиями монументальными. Кабинет начальника сыскной полиции находится в антресольном ярусе, налево, в глубине коридора, в который агент приглашал Луи. Эта дорога окончательно ведет в уголовный суд, а иногда и на Рокегскую площадь. Все преступники проходят тут прежде вступления в тюрьму при полицейской префектуре — первую станцию этого печального пути.

— Пойдемте! — продолжал агент.

Луи хотел бы схватить его за горло, но он преодолел свой гнев и пошел. Ему хотелось объясниться с мнимым посланным из суда, который, вероятно, был полицейским комиссаром или надзирателем. Агент шел за ним очень близко. Они прошли между постами инспекторов, занимающими зал нижнего суда, и дошли до винтовой лестницы.

— Поднимайтесь, — сказал агент, посторонившись дать ему дорогу.

Полицейские всегда уступают дорогу тем, кого арестуют; но только для того, чтобы не дать им убежать.

Их вежливость не что иное, как осторожность.

Лестница привела Луи в большую переднюю, где стояли три канцелярские служителя, два старика и один молодой. В этой комнате была печка, стол и два старых кресла. Агент указал на одно кресло Луи, который не заблагорассудил сесть. Канцелярские служители видели и не это, однако рассматривали с некоторым любопытством этого молодого человека, который вошел, высоко держа голову, и не имел расстроенной физиономии обвиняемых, приводимых в это страшное место. У лестницы стоял часовой, чтобы не допустить побега. О побеге Луи и не думал. Он думал только как защитить себя и приготовлялся к этому.

Агент ускользнул в другую переднюю, которая находилась возле первой. Он вернулся через две минуты и сделал знал Луи идти за ним. Луи только этого и желал. Пройдя квадратный зал, где стояли шкафы с зелеными картонами, он очутился в кабинете, где за письменным столом сидел человек и писал. Этого человека он тотчас узнал. Это был мнимый посланный из суда.

— Наконец, милостивый государь, вы мне скажете, что значит эта неприятная шутка? — вскричал Луи Марёйль. — Вы приехали за мною от господина Морна, судебного следователя, который, как вы говорили, желал спросить у меня каких-то сведений, где он? Я хочу видеть его.

— Вы скоро увидите его, — холодно ответил сидевший человек. — Как вас зовут? Где живете вы? Ваша профессия? Это необходимая формальность. Отвечайте, мне нельзя терять времени.

— Мое имя вы знаете, и мою квартиру также, потому что забрались ко мне, чтобы завлечь меня в гнусную засаду.

— Напоминаю вам, что вы говорите с должностным лицом, и приглашаю вас переменить тон.

— Должностное лицо действует как шпион! Вы явились в звании, которое вам не принадлежит.

— Если бы я сказал вам кто я, вы, может быть, отказались бы ехать со мной, и я был бы принужден арестовать вас при вашей матери и сестре. Из уважения к ним я не сказал моего звания и оставил моих агентов на конце улицы Фрошо. Вы должны бы благодарить меня, а вы мне отвечаете оскорблением. И берегитесь ухудшить ваше положение.

— Мое положение!.. В чем же я обвинен?

— Удивляюсь, что вы спрашиваете меня, и советую вам не упорствовать в системе, которую вы приняли. Вы знаете очень хорошо, что вы обвинены в убийстве Эдмона Тремантена.

— Я!.. Но это нелепо... я приехал в Булонь в ту минуту, как преступление было уже сделано, и Жорж Даре видел, как убийца убежал.

— Вы скажете это судебному следователю, а господина Даре допросят. Мне поручено не допрашивать вас, а внести в тюремную роспись.

— Вы посадите меня в тюрьму?

— Не я вас посажу. Мне был дан приказ привезти вас. Этот приказ заменится приказом посадить вас в тюрьму. Если вы отказываетесь дать мне указания, о которых я вас спросил, я это запишу. Повторяю вам, что я не могу терять времени.

Луи страшно побледнел, но преодолел волнение, сжимавшее ему сердце, и сказал довольно твердым голосом:

— Очень хорошо. Прикажите дать мне, что нужно, чтобы написать моей матери.

— Сожалею, что не могу исполнить вашего желания. Судебный следователь решит, будете ли вы заключены в секретное отделение, и до его решения я не могу дозволить вам иметь сношения с кем бы то ни было.

Обратившись к агенту, который караулил дверь, он прибавил:

— Отведите подсудимого в тюрьму.

Луи потупил голову и не отвечал ничего. Вся его самоуверенность рушилась. Он чувствовал себя побежденным.

Через десять минут, массивная дверь тюрьмы заперлась за ним. Кончились его мечты о счастии, несчастный говорил себе, думая о Сесилии:

— Если ее обвинят в сообщничестве со мной!

Глава 4

Глава IV

Морна приехал в суд в половине первого. Он имел краткое совещание с председателем и сидел уже в своем кабинете, когда его жена еще разговаривала с Жигонде. Как предвидела его жена, его благородная совестливость заслужила ему похвалы, и следствие было поручено ему. Ему поручили трудную задачу разъяснить одно из самых запутанных дел, каких не бывало давно, и вполне полагались на его знание и беспристрастие.

Прошло уже шестнадцать часов после ружейного выстрела, преступление было сделано не в Париже, и от этого произошла потеря времени. Но не так важно было действовать скоро, как правильно, и притом ночь и утро недурно были употреблены.

Булонский полицейский комиссар докончил свое дознание на месте, и начальник сыскной полиции, которому тотчас дано было знать, на рассвете же начал собирать точные сведения об окружавших Тремантена, и об его прошлой жизни. Он исполнил это с таким усердием и так разумно, что в полдень был готов его доклад, где были указаны вероятные причины преступления и обозначены по именам те, кому было выгодно сделать это преступление. Это было как бы объяснительное предисловие для судебного следователя, который, по прочтении этого документа и краткого обозрения фактов, даст первое направление поискам.

Морна нашел этот доклад на своем письменном столе и, конечно, прежде прочел его, а потом уже позвал булонского комиссара, который ждал его приказаний.

Доклад этот был образцом ясности, доставлявший его приобрел продолжительной практикой в своей трудной обязанности, замечательную ясность ума и большую независимость в суждении. Он прямо излагал положения, воздерживался от заключений, и даже не высказывал своего личного мнения.

Он утверждал однако, что только желание мщения могло вооружить руку убийцы, и что это желание было ему внушено браком Тремантена с девицей Обрак. Убийство мужа за свадебным обедом не оставляло никакого сомнения в этом отношения, и в этой утонченной жестокости было указание, которое могло быть полезно.

Допустив эту исходную точку, можно было составить два предположения: Тремантен был убить или женщиной, ревновавшей к нему, или мужчиной, ревновавшим к Сесилии Обрак.

В подтверждение первого предположения, доклад заявлял; что у Тремантена было много любовниц всякого сословия. Он ухаживал за светскими женщинами, но бегал также и за актрисами и не пренебрегал швеями. Одна из этих любовниц была известна до сих пор, и начальник сыскной полиции не стесняясь называл ее.

Это была госпожа Вердаланк, бывшая связь которой с конторщиком ее мужа, сделалась почти гласной; но эта связь кончилась несколько лет тому назад. Следовательно, предстояло начать дознание о любовницах Тремантена, дознание продолжительное и трудное. Мимоходом в докладе говорилось, что если это дознание начнут, то, вероятно, придется отыскивать сообщника, потому что женщины не умеют обыкновения стрелять из ружья.

Второе предположение было положительнее. У Сесилии Обрак был только один обожатель, Луи Марёйль, который хотела, жениться на ней, хотя у него состояния не было, и который ненавидел своего несчастного соперника до такой степени, что вызывал его на дуэль и очень недавно.

Но, прибавлялось в докладе, Марёйль держался поодаль уже с полгода и, по-видимому, отказался от своих притязаний. Притом его прошлая жизнь была безукоризненна, он принадлежал к весьма почтенному семейству и вел правильную жизнь. Составитель доклада упоминал для памяти, что если остановиться на последнем предположении, то без сомнения придется рассмотреть, не знала ли об убийственном намерении своего свергнутого обожателя госпожа Тремантен, не по своей воле выходившая замуж. Внимательное чтение этого ясного разумного изложения привело судебного следователя в большое недоумение. Страшная проблема являлась с самого начала. Два противоположные пути могли вести к открытию истины; который выбрать?

Морна склонялся к первому. Он помнил, что говорила ему жена, советуя принять это дело, и с первого взгляда ему казалось невозможным, чтобы молодая девушка, любимая и уважаемая его милой Бертой, влюбилась в молодого человека, способного сделаться убийцей, но он теперь только понял вполне затруднения, в которые его поставит особенность его положения. Он впрочем, чувствовал себя способным преодолеть их; красная мантия судьи стоила кое-каких жертв, и он чувствовал в себе уверенность, что не ослабеет, если бы даже ему пришлось выбирать между исполнением тягостной обязанности и удовольствием не затрагивать симпатий госпожи Морна.

Прежде всего ему надо было понять, в чем дело. Доклад начальника сыскной полиции дал ему точные данные о нравственных вероятностях; но он почти не знал фактов. У него перед глазами находился протокол, довольно подробный, но сухой, как все протоколы. Ему оставалось выслушать булонского комиссара, который составил этот протокол, а потом отправиться вместе с ним на место преступления, если это может казаться полезно. Но если он хотел прежде выслушать составителя доклада, то главное затем, чтобы собрать сведения, прежде чем станет действовать. Ложный шаг мог иметь самые серьезные последствия для хода процесса, и Морна боялся обвинить невинного. На этот раз дело шло не о записных злодеях, которых не колеблются арестовать по простому подозрению, потому что их репутации нечего терять. В щекотливом деле, которое Морна должен был вести, арестовать пришлось бы только людей, занимающих в свете хорошее положение, жизнь которых всегда была безукоризненна, и этого было бы достаточно, для того чтобы сделать им неизгладимый вред. Для этого было достаточно даже и того, чтобы их имя появилось в протоколе при допросе, и прежде чем позвать комиссара, Морна, из предосторожности отослал своего письмоводителя.

Комиссар этот был человек благоразумный, может быть, чересчур убежденный в своей важности, но неспособный преувеличить ничтожные факты, с единственной целью, чтобы не вернуться с пустыми руками из поисков за убийцей. Он был не из числа тех, для кого непременно нужен виновный, чтобы выставить себя напоказ. Он сначала рассказал очень толково, как прибыв в ресторан, через десять минут после преступления, нашел Тремантена мертвым, новобрачную, оправлявшуюся от обморока, гостей вне себя от испуга, а Вердаланка в необыкновенном волнении. Этот господин сначала пристал к нему с бессвязными речами, и навязчиво помогал в первых исследованиях. Он провожал его повсюду, повторяя на все лады, что убийство его кассира не пройдет безнаказанно, что он подозревает одного человека и даст суду драгоценные указания.

— Эта настойчивость должна была показаться вам странной? — спросил Морна, вспомнивший, что прочел имя госпожи Вердаланк в докладе начальника сыскной полиции.

— Да, — ответил комиссар, — я даже спрашивал себя, не старается ли господин Вердаланк сбить меня с толку; но дело скоро изменилось. Он формально обвинил молодого человека, которого мы встретили на улице, у дверей ресторана. Сначала я не приписал этому большой важности, а после подумал, что Вердаланк мог быть прав.

— Молодой человек, говорите вы?

— Да, газетный сотрудник Луи Марёйль.

— Луи Марёйль! — вскричал Морна. — Как! Он был вчера в Булони?

— Был, и Вердаланк уверяет, что этот молодой человек делал предложение девице Обрак, которая вышла за Тремантена.

— Это не доказывает, чтобы он был виновен. Я имею сведения о нем. Они превосходны. Правда, я не понимаю, как он очутился перед домом, где было сделано преступление.

— Это не будет достаточной причиной, чтобы обвинить его, но есть много других. Я окончил мое краткое дознание и возвращался домой, чтобы написать протокол, когда житель Булони, один почтенный купец, подошел ко мне и передал слова, которые произнес Марёйль, и которые он и еще двое других слышали. Марёйль разговаривал на улице с двумя господами, которых он знает, и которые находились в числе гостей. Он спрашивал у них громко и без сомнения с намерением, кого убили, нельзя же допустить, чтобы он этого не знал, потому что люди, окружавшие его, говорили между собой об этом происшествии. Один из тех, кого он спрашивал, ответил, неизвестно почему, что пуля убила госпожу Тремантен, тогда Марёйль вскричал: «Какой же я несчастный! Я надеялся, что это был он». Именно эти самые слова слышали три свидетеля, и один из них буквально повторил мне их.

— Это странно... но я не совсем понимаю смысл этого восклицания.

— Я сам не понял сначала. Только подумав, пришел к такому заключению, что эти слова могли означать: «Я целился в мужа, которого ненавижу, а убил женщину, которую люблю». Но это с моей стороны одно предположение. Это может также означать: «Я знал, что кого-то убили, и думал, что мужа».

— Как бы то ни было, этот молодой человек говорил слегка о страшном преступлении. Но когда эта неблагоразумная фраза вырвалась у него, Вердаланк был ли тут?

— Нет. Но три свидетеля, очень достойные доверия, скажут вам, что она была сказана человеку, которого вы наверно допросите, Жоржу Даре, драматическому автору.

— Я его знаю.

— Вердаланк также его знает. Он представил мне на улице его и Коссада, исторического живописца, который также был на свадьбе. Эти два господина, в ту минуту как раздался выстрел, бросились из зала догонять убийцу. Они одни не потеряли присутствия духа, гнались за ним до входа в Булонский лес, и, возвращаясь, встретили Марейля у двери ресторана, по крайней мере так сказал мне Даре.

— Разве вы думаете, что Даре сказал вам неправду? — спросил Морна.

— Нет, потому что тогда надо предположить, что он сговорился с Марёйлем, а Вердаланк ручается за него. Впрочем, я не спрашивал у него объяснений.

Я только взял адрес его, и этого газетного сотрудника, который был мне подозрителен.

— Стало быть, вы думаете, что выстрел сделал он?

— Я не могу утверждать, что он виновен, но думаю, что его невозможно не подозревать. Нравственные улики против него. Он смертельно ненавидел Тремантена, у которого других врагов не было, как меня уверил Вердаланк, и показание Даре ничего не доказывает в его пользу, потому что, убежав от этих господ в лес, он мог вернуться в Булонь прежде них, другой дорогой, чтобы составить себе алиби. Купец, пересказавший мне слова, произнесенные им, утверждает, что Марёйль находился не более минуты перед рестораном, когда Даре подошел к нему.

Морна размышлял, и физиономия его помрачалась заметно. Он начал опасаться, чтобы второе подозрение начальника сыскной полиции не оказалось справедливо, а оно могло повести к обвинению в сообщничестве Сесилии Обрак. Но было уже поздно останавливаться.

— Этот важный пункт следует проверить, — сказал он. — Вердаланк, который имеет такое дурное мнение об этом молодом человеке, может ли предполагать, что госпожа Тремантен замешана в этом деле?

— О! Вовсе нет. Напротив он расхвалил ее мне. Она прежде имела склонность к Марёйлю, но это прошло, и она уже очень давно не виделась с ним. Она была в отчаянии от смерти мужа. Притом в нее чуть было не попала пуля, убившая его... и если вы мне позволите выразить мое личное мнение, я скажу вам, что, может быть, выстрел-то назначался ей.

Следователь поднял голову. Он охотно принял ту мысль, которая устраняла Сесилию. Госпожа Морна принимала участие в ней, но не в Луи Марёйле, и теперь оказывалось, что этого несчастного молодого человека можно было обвинить, не подвергая Сесилию подозрениям.

— Продолжайте, — сказал он. — Каким образом вели вы дознание и какие улики собрали?

— Вчера вечером я почти ничего не мог сделать. В моем распоряжении были только два инспектора, приехавшие из Парижа по другому делу и случайно находившиеся у меня, когда за мной пришли. Было бы совершенно бесполезно отыскивать убийцу в лесу. Я удостоверился только в том, что стрелять он должен был из сарая находящегося прямо напротив ресторана. Он выстрелил в окно горизонтально, и на расстоянии двадцати пяти метров.

— Из сарая, говорите вы?

— Да, сарай деревянный, в котором прежде жили работники подрядчика земляных работ, и который не сломали, когда работы кончились, сарай оставался необитаем несколько лет.

— Как же убийца туда вошел? Разве сарай отперт для всех?

Он, напротив, был всегда заперт. Но у убийцы был ключ. Он даже забыл его в двери, которую не успел запереть.

— Если так, то он пойман, потому что должны же знать, кому принадлежит сарай.

— К несчастью, нет. Или, лучше сказать, известно, что он не принадлежит никому. Земля, на которой он выстроен, принадлежит общине, а строение так ничтожно, что хозяин бросил его.

— Найдут подрядчика, который его выстроил.

— Он умер больше двадцати лет тому назад, и думают, что он подарил эту лачугу одному из своих подмастерьев, который никогда там не был; по крайней мере его там не видали никогда.

— Этого подмастерья надо отыскать.

— Я сейчас подумал об этом. К несчастью, он не тамошний, и никто не помнит его имени. Даже наверно не знают, подарил ли ему сарай его хозяин. Это только слухи, которые я не мог еще проверить.

— Это первое надо разъяснить. Убийцей может быть только хозяин или тот, кто его знает, потому что у него был ключ.

— Вы ключ увидите, он находится между вещественными доказательствами, и можете удостовериться, что он не новый, что его не употребляли давно, потому что он весь ржавый.

— А внутри сарая вы не нашли ничего?

— Решительно ничего, кроме следов. Шел сильный дождь, и около сарая земля грязная. Я мог приметить, что входило несколько человек. Есть, следы разных размеров. Разумеется, я распорядился, чтобы их не изгладили.

— Стало быть, убийца был не один?

— Продолжаю думать, что он был один. Убегая, он оставил дверь отворенной, и другие могли войти... люди, привлеченные этим происшествием; прошло более двадцати минут между выстрелом и той минутой, когда я осматривал сарай. Но сегодня утром я сделал более важное открытие.

— Какое?

— Я вернулся очень рано на место преступления и, осмотрев окно, в которое стреляли, нашел на улице между двумя камнями бумажку, которую убийца употребил вместо пыжа. Эта бумажка служит драгоценным указанием, и я хотел сам вручить ее вам. Я принес ее сюда.

— Посмотрим! — поспешно сказал Морна.

Полицейский комиссар вынул из кармана портмоне, а из него бумажку, изорванную и почерневшую от пороха.

— Это пыж, — сказал он, подавая бумажку судебному следователю, — и заметьте, что можно еще прочесть печатные литеры. Это лист, вырванный из книги.

— Да, несомненно, и даже из книги стихотворений, слова рифмуют между собой... Вы правы, это драгоценная улика.

— Тем драгоценнее, что Марейль поэт.

— Поэт! Вы сейчас сказали мне, что он сотрудник газеты.

— Он действительно занимается в редакции какой-то газеты, но он также издал том стихотворений.

— Вы откуда это знаете?

— Мне сказал Вердаланк. Он уверяет, что этот молодой человек проводит жизнь в сочинении стихов, вместо того, чтобы заниматься серьезно, и мотает на издание книг, которые не покупает никто, деньги, зарабатываемые с большим трудом его матерью и сестрой. А эта бумажка совсем новая, печать совсем свежая.

— Если действительно этот молодой человек автор книги, которую убийца разорвал, чтобы зарядить ружье, это было бы сильным подозрением против него... почти уликой. Но как это узнать? Тут остались только концы строчек, рифмы.

— Можете пригласить издателя, который пустил книгу в продажу, и типографщика. Они наверно узнают бумагу и шрифт. Они даже укажут на страницу, где находятся четыре стиха, которых у нас только конец.

— Я допрошу их завтра. Это важно, очень важно, — заключил Морна, который тотчас начал молча прохаживаться по кабинету.

Это было у него очевидный признак озабоченности, в самом деле он находился в чрезвычайном затруднении. Две улики, принесенные комиссаром, были лиственные для Луи Марёйля. С другой стороны сведения о его прошлой жизни, о поведении были благоприятны, и можно было удивляться, что молодой челок с таким хорошим отзывом в докладе начальника сыскной полиции, вдруг сделал такое смелое убийство. Судебный следователь, знавший классиков, повторил про себя известное стихотворение:

«Незначительное преступление всегда предшествует бóль­шим преступлениям. Добродетельный смертный не делается в один день вероломным убийцей».

Но несмотря на это поэтическое изречение, Морна находил Луи Марёйля в весьма дурном положении и мнился исполнять свою обязанность, рискуя огорчить юную жену.

— Вы, кажется, сказали мне, что вчера вы взяли адрес Марейля? — спросил он, вдруг остановившись. — Но сегодня утром вы разве ничего больше не сделали?

— Видевшись с прокурором, я решился зайти в контору той газеты, где пишет Марёйль. В этом часу им редактора не бывает, но конторщик мне сказал, что Марейль, против своего обыкновения, накануне не был. В суде я узнал, что вас назначили вести следствие, и не хотел заходить далее, прежде чем увижусь с вами.

— Что вы заключаете из продолжительного отсутствия этого молодого человека?

— Что его надо арестовать немедленно. Если он вернулся домой, в чем я сомневаюсь, он наверно не будет дома ночевать, потому что должен ждать, чтобы его остановили. Днем он уедет в Брюссель или в Лондон.

— Я тоже думаю, что надо спешить... не арестовать его, а допросить. Он может быть оправдается, и если это ему удастся, я не хочу сожалеть, что принял преждевременную меру. Я не задерживаю вас, потрудитесь попросить начальника сыскной полиции пожаловать сюда. Вы наверно найдете его в его кабинете, и скажите, что я желаю говорить с ним тотчас.

— Я сейчас иду, господин судебный следователь, — ответил комиссар.

Морна остался один и в большем недоумении, чем прежде. Он начал думать, что арест Луи Марёйля необходим, но хотел прежде сделать все, что было возможно, для того чтобы избежать этого. Он имел полное доверие к знанию начальника сыскной полиции. Он хотел прежде посоветоваться с ним, узнать, как он понимает это дело, и сговориться с ним, как арестовать Марёйля без огласки и без шума

Начальник сыскной полиции не замедлил явиться. Это был совсем не такой человек, как комиссар. Он был гораздо умнее, искуснее, опытнее и более приученный к делу, но также и более причудлив и доступен пристрастию.

При первых словах, которые сказал ему Морна, он очень вежливо перебил его, сообщив, что Луи Марёйль уже заключен в тюрьму, а когда судебный следователь остался этим недоволен, он прибавил:

— Я действовал по особому приказанию прокурора и думал, что вам это известно. Мне вручили приказ об аресте, который я должен был исполнить немедленно. Времени терять было нельзя, потому что обвиняемый мог бежать за границу. По этой причине прокурор не хотел откладывать.

— По крайней мере, могли предупредить меня. Я хотел сделать это распоряжение, но с некоторыми инструкциями. Семейство этого молодого человека уважаемо и имеет право на внимание.

— Я действовал очень осторожно. Я сказал, что судебный следователь желает узнать от него некоторые сведения, и просит пожаловать его в суд. Я взял с собою трех агентов, но он их не видал. Один сел на козлах возле кучера, а двое из них остались караулить возле дома; но в карету сел я один, и дорогою, он не подозревал, что я везу его в тюрьму.

— Как он держал себя?

— Прекрасно, до тех пор, пока в моем кабинете я не объявил ему, что его посадят в тюрьму. Тут он вспылил, и чуть не обругал меня, потом успокоился и хотел написать к матери, я не позволил, не зная, не заблагорассудите ли вы посадить его в секретное отделение. Тогда он смутился и вышел, потупив голову. Эта сцена происходила десять минут тому назад, потому что только что я отправил его в тюрьму, когда булонский комиссар пришел сказать мне, что вы меня ждете.

— Я вижу, что вы действовали разумно, как всегда. Теперь скажите мне ваше мнение об этом деле. Я видел ваш замечательный доклад.

— Когда я писал его, я не вполне знал обстоятельства, и поэтому ограничился общими указаниями...

— Которые будут мне очень полезны; но после того вы узнали более и можете высказать более определенное мнение. С вашей опытностью и вашим взглядом вы быстро составляете мнение об обвиняемом, судя по тому, как он держит себя и говорит.

— Не всегда. Я видел злодеев, кончивших на Рокетской площади, которые оставались очень спокойны, когда я их арестовывал. Я видел также очень честных людей, терявших голову и пускавшихся в неловкие объяснения. Вообще такие оценки очень неверны, я никогда не решаюсь высказаться.

— Но все-таки, находите ли вы Марейля виновным?

— Если принимать в соображение факты, узнанные до сих пор, то виновность его несомненна, потому что они все говорят против него.

— Вы как будто подразумеваете, что нравственные улики надо понимать в обратном смысле?

— Не совсем. Таким образом доказано, что он имел глубокую ненависть к Тремантену. Я хотел только сказать, что для полного дознания надо поискать и других указаний. У Тремантена было много врагов.

— Если вы не составили себе мнения, то по крайней мере у вас есть какое-нибудь впечатление, и я буду обязан вам, если вы сообщите его мне.

— Мое впечатление состоит в том, что это преступление сделала женщина.

— Какая-нибудь любовница, брошенная Тремантеном?

— Есть женщины с обеих сторон, — сказал начальник сыскной полиции после краткого молчания.

— Как! Вы думаете, что вдова Тремантена подстрекнула этого Марёйля убить ее мужа?

— Я не захожу так далеко... только, когда я явился вчера к матери обвиняемого, я там застал госпожу Тремантен.

— Не может быть! — вскричал пораженный Морна.

— Милостивый государь, — сказал начальник сыскной полиции, — госпожа Марёйль живет на улице Фрошо, в доме с садом. Когда я приехал, в этом саду было пять человек. Обвиняемый, его мать, сестра, его приятель Даре, и молодая женщина в глубоком трауре. Даре ее мне не назвал, хотя указал на госпожу и девицу Марёйль. Хотя мне пришло в голову, что, может быть, эта молодая женщина вдова Тремантена, я все еще сомневался, если бы Марёйль сам не сказал мне этого дорогою от его квартиры до префектуры.

— Каким же образом он объяснил вам это невероятное обстоятельство?

— Он сказал мне, как будто это было чрезвычайно естественно, что госпожа Тремантен лучший друг его сестры и пришла навестить ее.

— Через несколько часов после убийства мужа!.. Стало быть, у нее нет сердца!.. Она очень смела.

— Очевидно, что смерть Тремантена не очень ее огорчила... но смелости, признаюсь, я не вижу. Эта вдова нечувствительна и действует неумышленно, она неспособна выставлять себя напоказ, для того чтобы отклонить подозрения. Если бы она сговорилась со своим бывшим женихом, чтобы освободиться от мужа, она не показалась бы у этого жениха на другой день преступления, она подождала бы, пока утихнет тревога.

— Так вы думаете, что она не сообщница его, — сказал Морна со вздохом облегчения.

— Я почти готов это утверждать. Если она его сообщница, то она превзошла бы в смелости самых искусных злодеев, каких я знал... а я знал их много. Двадцатилетняя женщина не играет такой опасной комедии, с такой необыкновенной самонадеянностью.

— Я сам тоже думаю, но что думать об этом Марёйле, который принимает ее у себя, хотя ему известно, что случилось накануне в Булони?.. Он там был... его там видели...

— Да, булонский комиссар сообщил мне. Я не могу утверждать, что выстрелил он, но утверждаю, что если он, то он не советовался с госпожою Тремантен. Если бы я думал иначе, я приказал бы моим людям следить за нею, а я не сделал этого.

— Вы сделали хорошо. Девица Обрак, к своему несчастью вышедшая за Тремантена, принадлежит к прекрасному семейству, на которое мы должны остерегаться набрасывать бесславие. Я не стану допрашивать эту молодую женщину без решительной необходимости.

— Марёйль скажет больше, чем может сказать она. Я позволю себе также обратить ваше внимание на Даре и Коссада, которые видели многое. Их показание будет очень важно. Вся суть дела в этом.

— Я допрошу их после обвиняемого.

— Мне остается только уйти, господин судебный следователь, если я вам не нужен более. Я намерен отправиться сегодня в Булонь и постараюсь собрать новые сведения. А в нынешнее время года, ночь рано настает.

— Последний вопрос. Вы упомянули в вашем докладе о Вердаланке и его жене. Я встречался с ними в свете, и мне было бы трудно вести это дело, если они будут в нем замешаны. Как вы думаете, может ли это случиться?

— Конечно, нет. Их подозревать нельзя, потому что они оба способствовали этому браку. Госпожа Вердаланк чувствовала к Тремантену только одну дружбу. Однако было бы интересно узнать, что она думает о трагической смерти своего бывшего любовника. Может быть, она знает, каких любовниц он имел после нее.

— Вы правы. Я подумаю об этом, — прошептал Морна, которому очень хотелось посоветоваться со сведущими людьми, но который не хотел им объяснять своего плана. Он хотел сохранить себе всю честь, и чем больше дело усложнялось, чем более это подстрекало его.

Арест Луи Марёйля сильно изменил положение дела, но он не отчаивался найти Марёйля невинным, отыскать потом преступника и заслужить вместе и повышение которого добивался, и признательность Берты, принимавшей участие в Сесилии.

Ему хотелось скорее начать сражение, он был уже вооружен. Он спрятал в ящик письменного стола обвинительный пыж, подписал печатную бланку, позвал пристава и подал ему эту бумагу.

Это был приказ привести к нему Луи Марёйля. Потом он позвал своего письмоводителя, который занял свое обыкновенное место.

— Вы будете записывать вопросы, только когда я сделаю вам знак, — сказал он. — Может быть, я не начну допрашивать обвиняемого, а простой разговор записывать бесполезно.

Письмоводитель очень был рад отдохнуть. Судебный следователь имеет полное право исполнять как заблагорассудит свою страшную обязанность, и Морна намеревался обращаться с Луи Марёйлем не как с виновным.

Несмотря на улики, накопившиеся против этого несчастного молодого человека, муж Берты еще надеялся, что он, может быть, оправдается — доказав свое пребывание в другом месте — и в том случае, когда его объяснения позволят следователю освободить его тотчас же, он хотел избавить его от неприятности подписывать допрос, который останется при деле. Для этого необходимо было с самого начала придать этому допросу вид простого разговора. И чтобы не напугать обвиняемого, доброжелательный следователь не сел в свое кресло. Он начал прохаживаться по кабинету и даже стал смотреть в окно, выходившее на бульвар.

Он ждал недолго. Пристав, вместо того, чтобы вернуться с муниципальным стражем, провожавшим обвиняемого, ввел Луи Марёйля как посетителя.

Бедный молодой человек еще не оправился от полученного удара и поступок, сделанный с ним, раздражил его. Допрошенный тюремным письмоводителем, который записал его имя в роспись, где записываются имена воров, обысканный сторожами, которые принимали его за обыкновенного негодяя, он не владел собою, хотя, судя по его наружности, его заключили в отдельную комнату, а не в общий зал с мошенниками разных категорий. Лицо его, расстроенное гневом, несколько разгладилось, когда он увидал, что судебный следователь подходит к нему, а главное, когда он сказал:

— Успокойтесь, милостивый государь.

— С кем я имею честь говорить? — спросил Луи, еще не оставляя своей холодности.

— Я Морна, судебный следователь, и желаю спросить у вас некоторых объяснений.

— Я готов дать их вам; но позвольте мне сказать вам, что вашим именем страшно злоупотребляют. Какой-то полицейский являлся ко мне сейчас; он сказал мне, что вы желаете говорить со мною; я согласился следовать за ним, и вместо того, чтобы привести меня в ваш кабинет, он велел посадить меня в тюрьму. Это я должен спросить вас почему.

— Вас велено было привезти, а обвиняемых сначала отводят в тюрьму при префектуре.

— Итак, этот человек не солгал. Меня обвиняют в убийстве.

— От вас зависит оправдаться. Я пригласил вас, чтобы дать вам возможность доказать ошибку.

— А как же я докажу, позвольте спросить?

— Сказав правду. Я готов думать, что вы невинны, и не буду сомневаться в этом, когда вы откровенно ответите на вопросы, которые я задам вам.

— Я ничего лучше не желаю... когда мы будем одни, — сказал Луи Марёйль, глядя на письмоводителя, небрежно чинившего перо.

Это обидело Морна. Как ни был он снисходителен, он не мог допустить, чтобы обвиняемый учил его, и тотчас вернулся к исполнению своей обязанности.

— Судебный следователь, по закону, должен иметь письмоводителя, — сказал Морна, садясь на свое судейское место.

Он прибавил, указывая на соломенный стул.

— Садитесь.

— Стало быть, это допрос, — сказал Марёйль, — очень хорошо. Я предпочитаю это. По крайней мере, я знаю, с кем имею дело.

Было предназначено, что Луи Марёйль будет делать только неловкости. На долю его выпала довольно редкая удача иметь дело с судебным следователем, хорошо к нему расположенным, и он с первого же раза лишил себя его доброжелательства. Ответ его был дерзостью. Морна понял его намек и очень обиделся, что он сравнил его предупредительность с вероломной вежливостью начальника сыскной полиции. Это было достаточно, чтобы он переменил тон.

— Жерве, пишите! — сказал он письмоводителю.

Светский человек, самолюбие которого было оскорблено, сделался должностным лицом и пользовался правами своего звания. Марёйль сел на стул и ждал.

— Вас зовут Луи Марёйль, начал следователь, взглянув на доклад, который прочел, войдя в свой кабинет, — вам двадцать пять лет и вы живете в доме под № 19, у вашей матери?

— Да. Меня спрашивают обо всем этом в третий раз, — ответил молодой человек с глухим гневом.

— Ваша профессия?

— Литератор.

— Вы сотрудник газеты?

— Да, но я занимаюсь также беллетристикой.

— Вы пишите фельетонные романы?

— Нет, стихи. Я издал том стихотворений.

— Недавно?

— Три недели тому назад. Могу я узнать, отчего вам интересны эти подробности, не относящиеся к делу?

— Спрашивать должен я, — сухо ответил Морна. — Не забывайте этого. Вы следите, Жерве?

Письмоводитель утвердительно кивнул головой, судебный следователь продолжал:

— Теперь, когда вы ответили на формальные вопросы, я перехожу к допросу. Вы были вчера вечером в Булони на Сене. Несколько человек видели вас там, и говорили с вами на улице, где находится ресторан Кабассоля?

— Я этого не отвергаю.

— В котором часу приехали вы в Булонь?

— Право не знаю... кажется, к десяти часам.

— Каким путем?

— По железной дороге до Отёйля. Оттуда пришел пешком.

— Прямо к ресторану Кабассоля?

— Да. Я спросил, где он, мне указали, и я без труда нашел его. У двери была толпа.

— Зачем вы искали ресторан, где праздновалась свадьба господина Тремантена?

— Вы это знаете очень хорошо. Следовательно, мне не к чему отвечать.

— Я знаю, что вы надеялись жениться на девице Обрак и ненавидели честного человека, которого она предпочла вам. Это не объясняет, зачем вы ездили вчера вечером в Булонь. Напротив, все должно было удалить вас от места, где праздновалась свадьба, раздражавшая вас.

— Думайте, что хотите. Я не обязан давать вам отчет в чувстве, побудившем меня. Я буду молчать каждый раз, когда вы заговорите со мной об особе, имя которой вы произнесли.

Морна невольно вздрогнул. Ему казалось, что Марёйль угадал щекотливый пункт в этом деле, и не хотел примешивать к этому госпожу Тремантен.

— Остерегайтесь, — сказал он. — Вы вступаете на очень дурной путь, отказываясь отвечать мне.

— Я буду отвечать о фактах, а больше ни о чем.

— Сознайтесь, однако, что вы вызывали на дуэль господина Тремантена не очень давно.

— Сознаюсь. Это факт.

— И те странные слова, которые вы сказали одному из ваших друзей, Даре, встретившему вас у дверей ресторана в ту минуту, когда было сделано преступление, тоже факт. Он вам сказал, вероятно, для того чтобы испытать вас, что убийца убил госпожу Тремантен. А вы вскричали: «а я надеялся, что это был он». Что значили эти слова?

— Я не буду объяснять их вам.

— Вы упорно стоите на опасной системе. Напрасно.

— Я буду отдавать отчет только в моих поступках. Повторяю вам.

— Хорошо! Скажите мне, что вы делали с той минуты как примешались к людям, столпившимся на улице. Я уже знаю, что к вам подходил один из ваших друзей, господин Даре.

— И живописец господин Коссад, которого я знаю гораздо меньше. Я разменялся с ними несколькими словами. К нам подошел полицейский комиссар, с банкиром. Вердаланком, у которого служил господин Тремантен. Этот комиссар спросил мое имя и мой адрес у господина Даре, который дал их. Вероятно, по милости этого комиссара я и арестован.

— Потом что было?

— Ничего. Эти господа удалились, Даре и Коссад пошли, кажется, в дом. Другие, вероятно, пошли отыскивать убийцу.

— А вы? Вы не остались тут?

— Нет. Я вернулся в Париж.

— И отправились... в редакцию газеты.

— Нет.

— Однако вы там работаете каждый вечер, так как газета выходит утром.

— Я не был расположен работать и предупредил редактора, что я не приду.

— Так вы вернулись домой?

Марёйль впервые после начала этого допроса заметно смутился.

— Нет, — сказал он после довольно продолжительной нерешимости.

— Однако, вы были там, когда начальник сыскной полиции приехал туда.

— Я только что пришел.

— Так вы ночевали не дома?

— Вероятно, с нетерпением сказал Марёйль.

— Как вы провели ночь?

— Прогуливался.

— До часа пополудни другого дня? Согласитесь, что это неправдоподобно.

Марёйль ничего не отвечал. Настала минута заговорить с ним о присутствие Сесилии на улице Фрошо. Морна это чувствовал и хотел бы избежать этого жгучего вопроса. Он даже спрашивал себя, не лучше ли собрать сведения от других. Допросить, например, Даре, который был у госпожи Марёйль в одно время с молодой вдовой. Он сказал однако, чтобы разведать осторожно:

— Когда вы приняли начальника сыскной полиции, вы были не одни. С вами были ваша сестра, ваша мать, ваш друг...

— И девица Обрак, — перебил Марёйль, — вы к этому клоните? Ну, я говорю вам это, потому что вы это уже знали. Та, которую вы называете госпожою Тремантен, была у моей матери. Она пришла туда со мной, и я ходил за ней... Допросите ее, если хотите знать, зачем она пришла... и арестуйте ее, если смеете.

— Не об этом идет речь, — пролепетал Морна, поставленный в тупик этим неожиданном ответом.

Он сделал знак своему письмоводителю, который понял, что следователь не хотел записывать этой запальчивой выходки обвиняемого. Ему вдруг пришло в голову, что Марёйль, назвав Сесилию, надеялся привести его в смущение, может быть, даже напугать; Марёйль должен был знать, что госпожа Морна хорошо знала девицу Обрак. Эта тактика доказывала, что Марёйль был виновен, и допускала соображения, что молодая женщина не была его сообщницей.

— Госпожа Тремантен к делу не привлечена, — продолжал Морна. — Вернемся к фактам, так как вы желаете отвечать только на факты. Вы знаете, как господин Тремантен был убит?

— Выстрелом из ружья, сказали мне. У меня никогда не было огнестрельного оружия, а если бы и было, то я не сумел бы употребить его.

Следователь медленно выдвинул ящик письменного стола, вынул спрятанный туда пыж и развернул, глядя на обвиняемого со вниманием.

Марёйль не потупил глаз и не изменился в лице. Он как будто не понял.

— Знаете вы, что это? — спросил его Морна.

— Это что? — спросил Марёйль без малейшего волнения.

— Вы видите, — ответил Морна, — бумажка, разорванная и смятая, вырванная из книги.

— Ну-с?

— Ну, если судить по словам, которые можно еще прочесть на этом лоскутке, это была книга стихотворений. Остаются рифмованные строчки.

— Мне-то что до этого за дело? — пробормотал молодой человек, пожимая плечами.

— Я желаю знать, ваши ли это стихотворения? — холодно продолжал Морна.

Чем более обвиняемый раздражался, тем холоднее становился следователь.

— Если вы покажете мне эту бумажку, я, может быть, вам скажу, в типографии ли моего издателя напечатана она.

— Посмотрите, — сказал Морна, положив ее на стол, но не выпуская из рук.

Он держал ее под своим пальцем, и Марёйль без труда угадал, почему.

— Не бойтесь, — сказал он, — я не имею ни малейшего желания захватить этот печатный лоскуток, которому вы приписываете столько важности. Я могу рассмотреть его, не дотрагиваясь.

— Рассмотрите.

— Я узнаю бумагу, шрифт, даже рифмы — они довольно пошлы... и мне немножко тяжело признаться, что они мои.

— Так этот лоскуток...

— Находится наверху страницы 99, номер еще тут... тома стихотворений, изданных мною.

— Вы в этом уверены?

— Положительно. Я знаю свои стихи наизусть, и могу, если вы желаете, прочесть вам дополнение к этим четырем изорванным строчкам.

— Этого не нужно. Для меня довольно того, что вы признаете себя автором книги, к которой они принадлежали.

— Я не намерен отпираться от этого, потому что она продается очень хорошо.

— Предупреждаю вас, что ваш ответ будет записан в протоколе допроса.

— Я этого жду.

Письмоводитель уже записывал на гербовом листе.

— Я жду также продолжения, — беззаботно продолжал Марёйль.

— Вы не уверите меня, что не понимаете, куда клонятся мои вопросы. Эта бумажка пыж.

— Пыж? — повторил Марёйль.

— Да, пыж, чтобы зарядить ружье.

— А! Я думал, что ружья заряжаются патронами.

— Это так, но ружье, из которого стрелял убийца, сделано по старой системе, потому что этот пыж был поднят на улице, под окнами ресторана Кабассоля и почернел от пороха.

— Верю вам, а сам не имею никакого понятия об употреблении огнестрельного оружия, как я уже вам сказал.

— Однако вы, я полагаю, отбывали воинскую повинность?

— Да, сознаюсь даже, что я был очень плохой солдат, потому что у меня не было призвания к военной службе. Я замечу однако, что пыж не вкладывали в шаспо, которое давали мне, а так как я никогда не охотился, то в первый раз вижу то, что вы показываете мне.

Это было сказано развязным и насмешливым тоном, который в высшей степени удивил Морна. Он спрашивал себя, происходит ли этот вид презрительной самоуверенности от сознания, что не в чем упрекать себя, или это комедия, которая была бы верхом наглости.

— Как объясняете вы, — спросил он, — что человек, убивший господина Тремантена, зарядил свое ружье листком из вашей книги?

— Я этого не объясняю, — сухо ответил Марейль.

— Однако вы чувствуете, что это улика против вас, и улика очень важная.

— Я совсем этого не вижу. Экземпляры моей книги не все остались в лавке моего издателя. Первое издание почти все вышло, а его было напечатано полторы тысячи. Стало быть, книга находится в руках многих. Ее покупали многие, и я раздарил ее многим моим друзьям, я даже дарил ее простым знакомым.

— Итак вы говорите, что она могла находиться у убийцы, и что он именно ее употребил для того чтобы зарядить ружье? Сознайтесь, что это была бы странная случайность.

— Если только не расчет с его стороны.

— Что хотите вы сказать?

— Что если кому-нибудь понадобилось навлечь на меня подозрения, которые могли пасть на него, и он выбрал самое лучшее средство, чтобы достигнуть своей цели.

— Вы, стало быть, предполагаете, что ему были известны те особенные отношения, в которых вы находились с Тремантеном, и что он предвидел, что вас обвинят.

— Почему же и нет? Многие знали, что я имел ссору с господином Тремантеном, что я вызывал его на дуэль, и что он отказался. Этого достаточно, чтобы меня обвинили в преступлении, которого я не делал. Доказательством служит то, что вы арестовали меня.

Это рассуждение поразило Морна, который примечал, что чем более он наступал на обвиняемого, тем лучше тот защищался. Сначала сбитый с толку, он мало-помалу оправился, и теперь боролся шаг за шагом, может быть, лучше чем адвокат. Была ли это притворная невинность? Следователь готов был думать наоборот.

— Я позволю себе даже прибавить, — продолжал Марёйль, — что если бы у меня достало низости убить кого-нибудь, то, конечно, не нашлось бы столько глупости, чтобы засунуть в дуло моего ружья бумажку, вырванную из книги. Это было бы все равно, что употребить мою визитную карточку.

На этот раз Марейль попал метко, и Морна, вместо того чтобы продолжать наступать на него, принялся размышлять.

— Кому вы раздарили вашу книгу? — спросил он после некоторого молчания.

— У меня не осталось списка, — равнодушно ответил Марёйль, — и я не угадываю цели вашего вопроса.

— Цель, однако, очень ясна, и я вас спрашиваю об этом для вашей же пользы. Я согласен, что ваша гипотеза основательна, что убийца придумал эту гнусную хитрость, что он вырвал лист из вашей книги, для того чтобы вас погубить. Я должен вывести из этого два заключения. Во-первых, что эта книга была у него, а во-вторых, что он знал вас очень хорошо. Следовательно, этого злодея надо отыскивать между теми, которые получили книгу от вас.

— Я этого не опровергаю.

— Назовите же их.

— Во-первых, я не могу припомнить всех, а тех, кого помню, не назову.

— Почему?

— Потому что это может послужить вам к обвинению невинного. Довольно, что вы обвинили меня. Я уверен, что оправдаюсь, потому что я не боюсь. Другой, так же мало виновный, как и я, может быть, смутится и будет защищаться дурно.

— А разве вы думаете, что защищаетесь хорошо?

— Не знаю, и для меня это все равно. На моей стороне моя совесть, и я говорю то, что должен говорить.

Вы можете оставить меня в тюрьме, но не можете доказать мне, что я убил господина Тремантена. Я ненавидел его. В этом я признаюсь; но мысль убить его никогда не приходила мне в голову.

— Я понимаю, что вы протестуете. Это преступление гнусное. Убить человека, в день его свадьбы, в присутствии той, на которой он женился!.. величайшие злодеи никогда не делали ничего похожего на такое зверство. Но протесты не доводы, и вы должны доказать, что вас там не было в ту минуту, когда стреляли.

— Спросите Даре и Коссада, они вам скажут, что я уже вам сказал. Может быть, вы окажете им честь поверить их показанию.

Морна замолчал. Ответ Марейля внушил ему одну мысль. Он написал очень короткое письмо, встал, отдал его приставу, который пришел на его звонок и что-то сказал ему шепотом. Потом, вернувшись к Луи Марёйлю, который не трогался с места, он сказал:

— Мне не о чем более спрашивать вас.

— Вы отсылаете меня в тюрьму? — спросил обвиняемый без малейшего волнения.

— Нет.

— Как! Я свободен?

— Нет еще. Я, как вы просите, сведу вас с господином Даре и господином Коссадом. В этом кабинете мне остается сделать вам только один вопрос. Вы мне сказали, что не ложились в эту ночь?

— Да.

— Стало быть, вы одеты так, как вчера вечером в Булони?

— Да... Я возвращался домой, когда ваш агент остановил меня, я не имел причины переодеваться, прежде чем вернусь домой. Это хорошо для записных мошенников облекаться в новый костюм, чтобы их не узнали.

— Очень хорошо. Вот все что я хотел знать. Вы можете уйти.

Луи из гордости не спросил, куда его отведут. Он пошел за приставом, который ждал его у дверей, и вышел, не поклонившись следователю. В коридоре стоял муниципальный страж, который привел его из тюрьмы, пристав шепнул несколько слов на ухо этому стражу и ушел передать кому следует поручение, данное судебным следователем.

Луи остался один со своим караульным, который сделал ему знак идти вперед, и очень близко пошел за ним. Они прошли по длинным коридорам и спустились с лестницы довольно узкой, по которой они поднялись, когда шли сюда. Луи не сомневался, что его опять ведут в тюрьму. Он уже проходил боковой двор и знал, что эта лестница ведет туда. Но когда они дошли до нижнего жилья, страж повел его в караульню, где два городских сержанта курили трубку, и любезно пригласил его сесть на деревянную скамейку не весьма привлекательной наружности.

Марёйль не воспользовался позволением и ждал стоя, что сделают с ним. Он приготовился ко всему, кроме одного испытания, и начал опасаться, чтобы следователь не подвергнул его именно тому — не свел его на очную ставку с Сесилией. Он предпочел скорее умереть, чем явиться перед нею с полицейскими агентами и спрашивал себя с искренним ужасом, не обратятся ли подозрения на вдову Тремантена.

Минут через двадцать, которые показались ему очень продолжительными, он услышал, как перед дверью остановился экипаж, и угадал, что это для него.

На этот раз это была не административная карета, а четырехместный фиакр; на козлах сидел агент, и внутри два агента. Надо было ехать, он покорился, но имел мужество не расспрашивать полицейских, провожавших его, и фиакр выехал со двора на набережную. В эту минуту с другой стороны обширных зданий суда, в ворота со сводами, которые выходят на другую набережную, административная карета увезла Судебного следователя, начальника сыскной полиции и булонского комиссара. Они знали очень хорошо, зачем едут, и не стесняясь разговаривали о том, что решил Морна.

— Итак, — говорил он, — вы думаете, что ваш комиссар найдет этих господ дома?

— Живописца Коссада непременно, — ответил начальник сыскной полиции, — он весь день проводит в своей мастерской. Другого, может быть, придется отыскивать подольше. Но я оставил агентов на улице Фрошо, и один из них очень смышлен. Если Даре ушел от Марёйлей, то этот агент будет знать, куда он пошел. Меня не удивит, если Даре проводил госпожу Тремантен к баронессе Обрак.

— Если он и был, то надеюсь не остался там.

— Это невероятно; но после моего ухода, госпожа Тремантен наверно сказала, где встретила Марёйля, и он должен будет сказать это вам, когда вы станете допрашивать его как свидетеля.

— Сегодня я соберу только сведения. Я хочу, чтобы он и приятель его Коссад объяснили мне то, что случилось после ружейного выстрела на том самом месте... я хочу пройти с ними по дороге, по которой они бежали за убегавшим человеком, видеть то самое место, где они потеряли его из вида.

— Это очень важно для проверки алиби, на которое ссылается обвиняемый, — сказал комиссар.

— Мы можем в ожидании его прибытия осмотреть сарай, откуда был сделан выстрел.

— Господин судебный следователь позволил мне взять ключ, который я присоединил к протоколу, — сказал комиссар.

— Я полагаю вы приняли меры, для того чтобы после вас никто не входил в этот сарай?

— Я поставил там двух жандармов. Один провел ночь у дверей, другой под окном. Мы найдем следы такими, как я их видел вчера вечером.

— Вы мне сказали, спросил Морна, — что Вердаланк помогал вам в поисках?

— Нельзя сказать, чтобы помогал. Он выказал большое усердие и сообщил мне о Марёйле указания, которые я принял в соображение, но он скорее мешал мне. Он прицепился ко мне. Если бы я позволил ему, он пошел бы за мною повсюду, допрашивал бы и составил протокол. Я умерил его пыл и не пустил в сарай.

— Вы сделали очень хорошо. У него должны быть об этом деле предвзятые идеи; и этого достаточно для того, чтобы я очень осторожно относился к его личному мнению о подсудимом. Притом я знаю его и мне известно, что кроме способностей к финансовым операциям, он не умен.

Начальник сыскной полиции и комиссар не противоречили следователю. Теперь было не время рассуждать об юридических вероятностях, и разговор принял другой оборот. Серьезные обязанности, которыми занимались эти господа, не мешали им заниматься чем, что не входило в их профессию. Начальник человек умный и любезный рассказал несколько историй, которых в его памяти был богатый запас, и успел рассмешить даже Морна, который, однако, не был расположен забавляться. Карета ехала по той самой дороге, по которой Луи Марёйль, но его словак приехал в Булонь. Там, где Коссад и Даре сели на конно-железную дорогу, веселые разговоры остановились. Надо было несколько собраться с силами перед дознанием таким важным.

Эти господа вышли из кареты у дверей ресторана Кабассоля, и только что комиссар вышел, к нему подошли надзиратели, помогавшие ему накануне. Они доложили ему, что нового не случилось ничего, и что они его ждали, чтобы осматривать лес.

— Пойдемте прежде в зал, где Тремантен был убит, — сказал судебный следователь.

Хозяин ресторана был уже тут с белым колпаком в руке и поспешил проводить их на первый этаж. С обеденного стола все было уже снято, но на том месте, где сидел новобрачный, на скатерти оставались следы крови, а стекло в окне, выбитое пулей, не было еще вставлено. Комиссар обратил внимание Морна, что окно было наравне и напротив запертых ставен, закрывавших единственное отверстие сарая, находившегося по другую сторону улицы, на невысоком откосе.

— Где сидела госпожа Тремантен? — спросил судебный следователь.

— Здесь, — ответил комиссар, указывая да один стул. — Вы увидите, что она сидела как раз на дороге, и пуля должна была почти коснуться ее волос. Тремантен сидел по другую сторону стола, напротив своей жены, и в ту минуту, когда сделан был выстрел, он встал провозгласить тост. Пуля ударила его в сердце, следовательно, она должна была пролететь немножко повыше госпожи Тремантен.

Судебный следователь и начальник сыскной полиции переглянулись. Им обоим пришла одна и та же мысль, уже приходившая комиссару.

— Мне хотелось бы собственными глазами отдать себе отчет в положении, которое занимали супруги, — сказал Морна.

— Это очень легко, — ответил начальник сыскной полиции, — Я немного выше новобрачной. Господин комиссар станет на то место, где находился новобрачный.

Сделали так, и Морна, наклонившись, удостоверился, что прямая линия, проведенная от разбитого стекла к груди комиссара, проходила на два или на три дюйма выше головы начальника сыскной полиции.

— Ловкий или неловкий был выстрел? — сказал начальник сыскной полиции, — другими словами, в кого целились? Все заключается в этом. Если в новобрачную, то не Марёйль стрелял. Он в нее влюблен и надеется жениться, когда пройдут установленные десять месяцев. Если, напротив, целились в новобрачного, то обвиняемый может быть виновен, но это вряд ли. И вопрос не будет решен. Надо искать в другом месте.

— Я сам так думаю, — сказал Морна. — Мы осмотрим сарай. Обвиняемый приедет пока мы там, и если ваши люди привезут Даре и Коссада, мы можем сделать проверки, которые разъяснят важные пункты.

Эти господа вышли из ресторана и прошли улицу с двумя надзирателями, ожидавшими их. Выбраться на откос было не так легко, потому что земля, смоченная вчерашним дождем, обваливалась под их ногами, и не без труда добрались они до двери сарая, которую караулил жандарм. Комиссар принес ключ и отпер.

— О! о! — сказал начальник сыскной полиции, — сюда входили многие, как я вижу. Нам трудно будет здесь разобраться между всеми этими следами.

— Не считая того, что и наши здесь останутся, — сказал комиссар. — Грязь не высохла в ночь, и мы шли по грязи.

— Это ничего. Только не надо смешивать следы. И это будет не так трудно, как я думал, потому что я примечаю, что вчерашние следы все идут в одну сторону. И следы эти совершенно ясны. Когда окно там будет отворено, мы прочтем все как в книге. Сначала рассмотрим предисловие.

Книга была верное выражение. На снегу или в грязи, преступники сами печатают свое осуждение. Только потребен опытный взгляд, чтобы разобрать эту тарабарщину, когда следов много.

Начальник сыскной полиции был первый мастер в искусстве разрешать эти проблемы. Он стал на колени, чтобы рассмотреть следы поближе, и после минутной проверки и сравнения приподнялся, говоря:

— Сюда входило четверо, и в числе их одна женщина.

— Женщина! — вскричал Морна.

— Точно так. И женщина, которая носит ботинки с каблуками. Посмотрите... Каблуки ясно обозначаются.

— Это правда, — пробормотал судебный следователь.

— И ноги замечательно малы. Другие шаги мужские; на двоих была тонкая обувь, и мне кажется, что они вошли вместе, шаги идут рядом, четвертый человек шел по линии менее правильной, у него обувь была толще.

— Надо вам знать, — сказал комиссар, — что дверь оставалась отворенной до моего прихода. Это, может быть, шаги булонцев, которые собрались около сарая после происшествия. В сарай можно было входить всем, некоторые, может быть, и входили.

— Вы застали бы их, когда пришли.

— А я не застал никого, это правда. Но я входил.

— Я это знаю. Вот ваши шаги. Они гораздо больше других. Когда я говорил о четырех, я вас не считал. Вы входили один, не правда ли?

— Да, я оставил у дверей Вердаланка и моих людей. Я тотчас понял, что очень важно не стереть и не перепутать следы, и позаботился идти с боку.

— Вы доходили до окна и прямо вернулись к двери. Вот ваши следы. Надо заметить теперь, что и другие поступили так же, как и вы. Любопытные шагали бы во все стороны. А эти только вошли и вышли. Они без сомнения торопились.

— Но, — сказал Морна, внимательно следивший за этими выводами, — вы, однако, не предполагаете, чтобы убийца был не один, когда выстрелил.

— Нет. Этого допустить нельзя. С собою никого не берешь, когда собираешься убить кого-нибудь. Однако я уверен в том, что говорю. Тут есть что-то непонятное для меня, что, может быть, разъяснится следствием. Окно было отворено, кажется, когда пришел господин комиссар?

— Да, я затворил его.

— Ну, я его отворю. Нам нужен свет, чтобы кончить проверку.

Никто не может заменить нас самих, и начальник сыскной полиции не хотел, чтобы неловкий агент перепутал следы. Он прошел первое отделение, не наступая на следы, и на цыпочках вошел во второе, где было темнее, потому что оно было дальше от двери. Когда он отворил ставни, дневной свет осветил внутренность сарая. Морна оставался на пороге с комиссаром. Они подошли к начальнику сыскной полиции, который уже принялся за дело, рассматривая и считая следы.

— Это странно, — сказал он, — все шаги идут к окну, только два человека, вошедшие вместе, немножко уклонились направо и налево, прежде чем вышли. Маленькая нога, и нога в толстой обуви, прямо прошли от двери к окну и от окна к двери.

— Что же заключаете вы из этого? — спросил судебный следователь, которому эти подробные проверки начали казаться пустыми.

— До сих пор ничего. Эти признаки могут быть полезны впоследствии. Но вот карета, я примечаю моего секретаря, он не потерял времени, он приехал прежде обвиняемого, и везет нам какого-то господина, который должен быть Коссад, потому что я его не знаю, а Даре я знаю. Я скажу, чтобы он подождал.

— Этого не нужно. Я могу допросить его здесь. И лучше будет, если я спрошу его в отсутствии обвиняемого.

— Так я подам знак моему секретарю.

Это действительно Коссад вышел из фиакра, и с весьма недовольным видом. Его увезли из мастерской, и это не нравилось ему по многим причинам. Во-первых, он не любил, чтобы его отрывали от работы; потом, и главное, он предвидел, что его заставят говорить, что он знал; он боялся обвинить человека, в котором принимал участие его друг Даре, и вместе с тем твердо решился не лгать.

Начальник сыскной полиции встретил его у дверей сарая и в двух словах объяснил ему, в чем дело.

— Я вас провожу к господину судебному следователю, — сказал он. — Попрошу вас ступать так, чтобы не стереть следы, которые вы видите там на полу.

— Это мои следы, — необдуманно вскричал Коссад.

— Вы, стало быть, входили сюда?

— Да... вчера вечером.

— Один?

— Нет, с Даре. Мы возвращались с погони за убийцей Тремантена.

— Пожалуйте. Господин судебный следователь должен выслушать вас.

Коссад, уже сожалевший, что сказал слишком много, пошел с начальником сыскной полиции к Морна, которого никогда не видал.

— Мы уже немножко подвинулись, — сказал начальник сыскной полиции, потирая себе руки. — Господин Коссад узнал следы свои и господина Даре. Из четырех входивших человек, остается узнать только двоих.

— Милостивый государь, — сказал судебный следователь, которому хотелось действовать аккуратнее, — я послал за вами для того, чтобы спросить у вас сведений о происшествиях, о которых мне сообщил господин булонский комиссар.

— Я узнаю его, — пробормотал Коссад.

— Я также послал за господином Даре, но, может быть, его не найдут, и до его приезда я прошу вас сказать мне, что вы видели после ужасного происшествия, при котором вы присутствовали.

— Я видел человека, который бежал. Даре говорил это вчера вот этому господину. Я могу только повторить, что сказал Даре.

— За этим человеком вы гнались?

— До рубежа леса. Там, я поскользнулся и упал. Мой друг помог мне встать. В это время бежавший исчез. Мы устали, и отказались догонять его.

— И вернулись в ресторан?

— Немедленно.

— В какое время входили вы в этот сарай?

Коссад колебался. Он чувствовал, что судебный следовать заставит его дойти до конца пути, на который он вошел, и что, дополнив свое показание, он навлечет подозрения на Луи Марёйля. Он еще не знал, что несчастный молодой человек был уже арестован, потому что не видал Даре со вчерашнего дня, а секретарь начальника сыскной полиции не сказал ничего.

— Милостивый государь, — сказал он после краткого молчания, которое было замечено, — мы вошли сюда по возвращении с нашей неудавшейся погони. Даре думал, что ружейный выстрел был сделан из этого окна, и убедил меня зайти сюда. Мы нашли дверь отворенной, а сарай пустым.

— Стало быть, вы вышли из сарая, когда я заговорил с вами на улице? — спросил комиссар. — Почему же вы не сказали мне?

— Потому что вы меня не спрашивали.

— Потом вы разговаривали с молодым человеком, — продолжал Морна, — литератором, которого знает ваш друг.

— С Луи Марёйлем; да. Он был еще тут, когда господин комиссар с нами заговорил.

— Но сейчас оставил вас?

— Да. И тогда, забрав наши пальто и шляпы, которые оставили в ресторане, мы отправились в Париж, по конно-железной дороге.

— Вы наверно удивились, найдя господина Марёйля у дверей того дома, где убили мужа девицы Обрак?

— Он объяснил Даре, что, проходя по улице, услыхал крики и увидал толпу людей, и что тогда подошел из любопытства.

— Это очень хорошо. Но он не объяснил вам, почему он приехал в Булонь?

— Вот он, — сказал начальник сыскной полиции, стоявший у окна. — Фиакр тащился долго, но все-таки он приехал. Какие будут приказания, господин судебный следователь?

— Прикажите вашим людям привести обвиняемого.

Коссад вздрогнул. Он понимал, что его поставят на очную ставку с Марёйлем, который решительно был обвинен. И перспектива этой очной ставки нисколько не улыбалась ему. Но Морна сделал ему только ничтожные вопросы; он надеялся, что к нему не станут больше приставать, и обещал себе рассказать все, что знал, не иначе как если его припрут к стене. Молчать, это не значит лгать, говорил он себе, проклиная баронессу Обрак, которая пригласила его на этот трагический свадебный обед.

Луи Марёйль явился в сопровождении двух агентов. Начальник сыскной полиции встретил его у дверей, и сам проводил к судебному следователю, указывая куда идти. Он оберегал следы. Луи был бледен; но сохранял свой гордый вид. Он кивнул головой Коссаду и ждал.

— Вы понимаете, зачем я велел привести вас сюда, — сказал Морна.

— Так же мало понимаю, как и то, зачем вы арестовали меня, — холодно ответил обвиняемый.

Судебный следователь не стал спорить. Взглядом он пригласил своего разумного помощника выйти на сцену.

— Потрудитесь поставить ногу на этот след, — сказал начальник сыскной полиции, наклоняясь.

Марёйль сказал с презрительной улыбкой:

— На этот раз я понимаю. Вы хотите знать, придется ли моя нога по этим следам. Проверять бесполезно. Эти следы сделал я.

— Вы признаетесь, что вы входили сюда?

— Почему же мне не признаться?

— С господами Коссадом и Даре, может быть?

— Нет. Эти господа подошли ко мне на улице минуту спустя; но в этом сарае не было никого.

— Зачем вы сюда входили?

— Я хотел видеть, что происходит в доме напротив. Я выглянул в это окно и вышел почти тотчас.

Коссад перевел дух. Откровенное признание Марёйля выводило его из затруднения. Марёйль не видал его. Марёйль не знал, что он спрятался с Даре, чтобы подстерегать за ним. И Марёйль сознался, что он входил. Ничто не принуждало более Коссада показывать против него.

— Вы не сказали мне этого в моем кабинете, — сказал Морна.

— Я вам сказал бы, если бы вы меня спросили. Это факт. А я вам объявил, что о фактах отвечать буду.

Судебный следователь взглянул на начальника сыскной полиции, прочел на его лице, что и он также поражен ясностью этих ответов, и подумал, что настала минута придать допросу другой оборот.

— Милостивый государь, обратился он к Коссаду. — Вы наверно заметили наружность и костюм человека, за которым вы гнались?

— Я видел его издали, и это было ночью. Я заметил только его рост. Он был не высок и худощав.

— Как обвиняемый, — сказал вполголоса комиссар.

— Я приметил также, что он держал в руке ружье, шляпа на нем была низенькая.

— Все так, как у обвиняемого.

— Он ускользнул от вас при входе в лес? — спросил Морна.

— Да, он бросился по аллее, которая должна вести на арену скачек.

— Как вы думаете, между той минутой, когда вы потеряли его из вида, и той когда вы подошли к господину Марёйлю у дверей ресторана, человек, за которым вы гнались, успел вернуться до того дома, где стояли вы?

— Я ничего не могу утверждать, — ответил Коссад, понимавший очень хорошо важность этого вопроса. — Однако я с трудом бы этому поверил. Он должен был сделать обход, чтобы не встретиться с нами, и отсюда до леса далеко.

— Расстояние будет вымерено. Сколько времени употребили вы на то, чтобы догнать его?

— Не могу сказать наверно... может быть, четверть часа, но я должен прибавить, что как только мы потеряли его из вида, мы услыхали стук кареты и оба сейчас подумали, что эта карета ждала его, чтобы отвезти в Париж.

— Вы уверены, что слышали стук кареты? — спросил начальник сыскной полиции.

— Вполне. А так как шел проливной дождь, можно сказать наверно, что никто не прогуливался в карете по Булонскому лесу в такую погоду, какая была вчера.

Луи Марёйль бесстрастно присутствовал при этом разговоре. Как если бы дело шло не о его чести и жизни.

Начальник сыскной полиции подошел к судебному следователю, сказал ему шепотом несколько слов и прошел с ним в первое отделение, оставив обвиняемого под надзором комиссара.

— Какое ваше мнение? — спросил Морна.

— Я убежден, что Луи Марёйль говорит правду. Он невинен.

— Кто же сделал выстрел?

— Женщина.

— Но с ружьем в руке видели бежавшего мужчину.

— Женщину, переодетую мужчиной. К несчастью для нее и к счастью для обвиняемого, она осталась в своих ботинках, и следы ее шагов в сарае выдали ее. Остается только отыскать ее... и я берусь за это.

— Мне кажется, что вы немножко самоуверенно утверждаете, — сказал судебный следователь, — следы шагов не есть достаточные улики.

— Благоволите сообразить, — ответил начальник сыскной полиции, — что до сих пор я не ошибался. Коссад и сам обвиняемый подтвердили то, что я сказал, рассмотрев эти следы. Четыре человека входили сюда. Мы знаем троих, но их собственному признанию. Остается четвертый. Несомненно, что это женщина.

— Согласен, но сомнительно, она ли выстрелила. Это даже невероятно. Между любопытными, привлеченными этим происшествием, наверно были женщины. Одной из них могло прийти в голову осмотреть внутренность этого сарая.

— Когда же? Луи Марёйль входил сюда и оставался некоторое время. Коссад и Даре приходили потом и также оставались. Они встретили бы эту любопытную. Притом, женщины, собирающиеся на улице у дверей дома, где совершено преступление, не носят такой щегольской обуви. Может быть, во всей Булони не найдется такой маленькой ноги, как та, след которой остался на полу сарая.

— Но... это переодеванье?.. На чем вы основываете ваше утверждение, что бежавший с ружьем в руке был не мужчина?

— Коссад вам сказал, что он был худощав и небольшого роста. Все женщины кажутся малы, когда наденут мужское платье. Он был в низкой шляпе, переодевающиеся женщины не надевают других шляп.

— И вы думаете, что эта женщина переоделась, чтобы приехать в Булонь. Теперь не карнавал. А в другое время жителям Парижа запрещено показываться в костюме другого пола.

— Поэтому она и не пришла пешком.

— Вы думаете, что стук, слышанный Коссадом...

— Был стуком кареты, которая ждала в лесу и привезла ее домой.

— Фиакр... У нас есть исходная точка для наших розысков. Надо собрать сведения. Кучера найдут.

— Я сделаю необходимые распоряжения, но боюсь, что мы не доберемся ни до чего. Эта карета, должно быть, господская.

— Стало быть, по вашему мнению, эта женщина богата?

— Я положительно в этом убежден. Только я не уверен, к какой общественной категории принадлежала эта брошенная любовница Тремантена. У него были любовницы всех сословий. Ботинки с высокими каблуками как будто указывают на кокотку. Но теперь и знатные дамы усвоили моды этих девиц. Надо отыскивать в одном из этих двух классов, потому что это наверно не работница. Модистки не разъезжают в каретах.

Морна размышлял, физиономия его ясно говорила, что эти замечания делали на него сильное впечатление.

— Придется начинать новое дознание, — сказал начальник сыскной полиции, — но не о фактах. Все обстоятельства преступления теперь разъяснены. Не в Булони надо теперь искать, а в Париже, в среде Тремантена. Это протянется долго, но я уверен, что буду иметь успех. Я уже имею общие данные.

— Какие?

— Эта женщина должна быть замечательно умна и одарена необыкновенной энергией. Очевидно также, что ее положение и жизнь, которую она ведет, ставят ее выше подозрений. Она играла бы в слишком опасную игру, если бы ее поведение подало повод к клевете. Если она действовала так смело, это оттого, что она опиралась на свою безукоризненную репутацию. Преступники низшего сословия не действуют с такою смелостью и с такой точностью. А она действовала, надо сказать, мастерски.

— Она, однако, должна была доверить кому-нибудь свои планы... своему кучеру, например, если ваши предположения справедливы.

— Непременно. И с этой стороны можно надеяться на нескромность. Но и без того я думаю истина разоблачится. Надо только узнать, как она достала ключ от этого сарая. И для этого надо обратиться к хозяину.

— Булонскому комиссару пришло в голову то же, что и вам. Он осведомлялся, и никто не мог ему сказать имя человека, которому принадлежит это деревянное строение. Оно было выстроено тридцать лет тому назад подрядчиком земляных работ. Он умер после того и, кажется, подарил сарай одному из своих работников, который исчез.

— Это затруднение преодолеть легко. Если здешняя мэрия не может этого сделать, в Париже найдутся бумаги, подписанные подрядчиком. Впрочем, невозможно, чтобы здесь не нашлось никого, кто бы его помнил. Такие розыски сделать очень легко. Если бы они были поручены мне, я очень скоро разузнал бы.

— Прошу вас заняться этим прежде всего. Но, в ожидании результата, скажите мне откровенно, что вы думаете о следствии, начатом против этого молодого человека?

— Если вы удостаиваете меня чести дать совет, я должен вам ответить, что, по моему мнению, слишком поспешили арестовать его; предположив даже, что этот молодой человек виновен, кажется, можно было бы оставить его на свободе. Это было бы даже хорошо, я мог бы надзирать за ним, без его ведома, и если выстрел сделал он, он сам изменил бы себе каким-нибудь неосторожным поступком. Вы предпочли круто повернуть дело, и напрасно.

— Эту ошибку можно поправить, — пробормотал судебный следователь. — Я не могу освободить его за недостатком доказательств, но могу отдать его на поруки.

— Это было бы прекрасно, как мне кажется, не так полезно, как могло бы быть, потому что он теперь предупрежден и будет остерегаться, однако, надзор, которым я его окружу, может быть, приведет нас к положительной уверенности. Но вот мой секретарь ведет к нам какого-то господина, только не Даре.

Судебный следователь и начальник сыскной полиции разговаривали в первом отделении, возле входной двери, перед которой прохаживался жандарму. Во втором отделении они оставили Луи Марёйля и Коссада, которых присутствие Булонского комиссара принуждало к молчанию, и которым, впрочем, не о чем было разговаривать, потому что они мало знали друг друга, и мало питали сочувствия один к другому.

Господин, которого увидал начальник сыскной полиции, подходил с одним из надзирателей, находившихся в распоряжении комиссара. Это был человек лет шестидесяти, высокий и массивный, немножко сгорбленный, но еще твердый на ногах; то, что называется добрый старик. Одет он был в сюртук из хорошего толстого сукна, устарелый покрой которого не показывал никакого притязания на щегольство. С первого взгляда угадывался работник, наживший достаток и сделавшийся домохозяином в парижском округе, он поклонился этим господам без всякого замешательства и очевидно пришел с намерением с ними говорить.

— Что такое, Пигаш? — обратился к надзирателю начальник сыскной полиции, знавший по имени всех своих подчиненных.

— Один здешний господин желает сообщить какое-то сведение господину комиссару.

— Очень хорошо. Оставь нас. Войдите, милостивый государь, и скажите господину судебному следователю, кто вы и что вы знаете.

Пришедший снова поклонился и начал:

— Извините меня, господа, что я явился без зова. Я Жан Бигорно, домохозяин в Булони на набережной Четвертое Сентября. Господин Булонский комиссар знает меня хорошо, я слышал, что отыскивают, кому принадлежит этот сарай, а как я в то время работал у подрядчика, который выстроил его...

— Очень хорошо. Как его звали?

— Фовель. Мы его называли дядя Фовель, потому что он был предобрый и негордый.

— Он умер?

— Да, в 1863. Он был не очень, богат, а все-таки накопил кое-что. Он приобрел бы гораздо больше, если бы не был так честен. Я вот знаю другого, который...

— Стало быть, этот сарай должен принадлежать наследникам Фовеля?

— Он оставил только одну дочь, которая не потребовала этого сарая.

— Он, говорят, подарил его при жизни кому-то? Кажется, своему подмастерью?

— Да, но этот подмастерье был не такой как все, это был господин. Говорили, что он воспитывался в казенной школе и был выключен по какому-то гадкому делу. Он знал не меньше инженеров путей сообщения и говорил как профессор, несмотря на свою молодость. Ему было не более двадцати пяти лет, когда умер дядя Фовель, и работал он у него полтора года.

— Его имя вы помните?

— Еще бы! Это имя не такое как у всех, пресмешное! Гарнарош... Пьер Гарнарош.

— И... он исчез?

— Давно, после войны, его в Булони не видали. Еще и прежде он уже здесь не жил, но приезжал несколько раз. Я встречал его то в самой лучшей здешней кофейне, где он пил дорогие вина и был одет как принц; то в блузе у прилавка кабачка, куда ходят выпить все здешние негодяи. Надо вам сказать, господа, что хотя Гарнарош был хорошо воспитан, это был просто каналья. Фовель часто говорил ему, что он кончит дурно.

— И делал ему подарки? Это странно!

— О! Подарок был не велик. Сарай, где шел дождь, как на улице, куда клали только заступы, лопатки и тачки. Гарнарош, однако, здесь ночевал, потому что ему нечем было платить за квартиру. Все деньги, которые он зарабатывал, шли на кутежи. Хозяин подарил ему сарай из сострадания.

— Но если сарай был в плохом состоянии двадцать лет тому назад, как же он не развалился?

— Гарнарош его поправил. В то время были у него деньги.

— Стало быть, он постоянно в нем жил?

— Нет. Злые языки утверждали, будто он принимает здесь женщин тайком. Я забыл вам сказать, что он был очень хорош собой, ростом годен в кирасиры, а лицо кружило голову всем девушкам.

— А... никогда не видали тех, кого он приводил? — спросил комиссар, искоса глядя на Бигорно.

— Не думаю. Может быть, он не приводил никого. Говорили также, что он занимается контрабандой и прячет здесь товар.

— Вы говорите, что после войны он здесь не был?

— Никогда. Я все думал, что он связался с федералистами, и что его расстреляли.

— Это может быть; но он должен был оставить ключ кому-нибудь, потому что вчера вечером сюда кто-то входил, чтобы сделать выстрел из ружья.

— Который убил новобрачного в зале Кабассоля на сто приборов. Я узнал это сегодня и сейчас подумал о Гарнароше.

— Вы сейчас сказали, что думаете, что он расстрелян.

— Я наверняка этого не знаю. Притом он мог отдать ключ своей возлюбленной.

После этого ответа, начальник сыскной полиции отвел судебного следователя несколько подальше и сказал ему вполголоса:

— Позвольте мне спросить вас, что вы думаете об этих сведениях, данных несомненно искренно?

— Я думаю, что они подтверждают ваше мнение, — ответил Морна.

— Для меня дело теперь ясно как день. Этот Гарнарош пользовался полученным образованием и своими физическими преимуществами. Он запросто мог быть любовником светской женщины и назначать ей свидания в этом сарае, который, может быть, тогда был меблирован. Когда связь кончилась, у этой женщины мог остаться ключ, и она могла впоследствии сделаться любовницей Тремантена, который также был счастливый волокита. Когда она узнала, что по странной случайности свадебный обед давался напротив брошенного сарая, куда она могла войти, когда хотела, то воспользовалась этим случаем, чтобы отмстить.

— Это может быть, но это не сообщает, нам кто она.

— Мы доберемся до нее. Я ручаюсь. Если Гарнарош жив, я его отыщу, и он должен будет сказать... хотя бы для того, чтобы доказать, что убийца не он. Как только он назовет мне женщину, или женщин, которых принимал здесь, остальное пойдет само собой. Если он умер, тогда будет труднее, но я не отчаиваюсь успеть. Я обращусь к другим. Подрядчик, который нанимал Гарнароша и принимал в нем участие, должен был знать, какую жизнь он вел...

— Но этого подрядчика уже нет в живых девятнадцать лет, а женщина, которая была любовницей Гарнароша в 1863 году, должна быть старухой.

— Я твердо убежден, что та, которая убила Тремантена, не молода. Молодая легко утешилась бы в потере его. Женщина пожилая понимает, что не найдет кем заменить бросившего ее любовника и становится беспощадна к неверному. Подрядчик Фовель умер, это правда, но он оставил дочь, и Бигорно, очевидно знавший ее, скажет нам, где она. Я отправлюсь к ней и допрошу.

— Это стоит испытать, каков бы ни был результат, мне кажется, доказано, что Луи Марёйль никогда не имел никаких сношений с этим Гарнарошем.

— Он только что родился, когда эти люди работали в Булони; откуда он мог достать ключ от этого сарая, о существовании которого он не знал? Этот ключ старый и заржавленный, следовательно, убийца не сделал его по слепку, снятому с замка, и следовательно, против подсудимого остается один наружный признак, а этого слишком мало. Перед присяжными обвинение не выдержит.

— Поэтому я освобожу его на поруки и позабочусь поставить цифру поручительства соразмерно с состоянием его матери, которая не богата.

— Она будет очень рада увидеть сына. Мне остается только спросить у этого доброго человека адрес наследницы Фовеля, умершего подрядчика.

Во время этого разговора между двумя должностными лицами, Бигорно ждал спокойно, со шляпою в руке, чтобы ему позволили уйти.

— Милостивый государь, — сказал начальник сыскной полиции, — мы воспользуемся вашими показаниями, и я прошу вас дополнить их. У Фовеля была дочь, которая, кажется, жива?

— Единственная дочь, которая уже не молода, но жива и здорова. Она вдова.

— Как звали ее мужа?

— Она вышла за офицера, у которого не было ничего кроме эполет. Фовель не был доволен этим браком — за подпоручика Марёйля, который был уже капитан, когда его убили во время осады.

— Марёйля! — вскричал Морна. — Вы говорите, что дочь подрядчика Фовеля госпожа Марёйль?

— Да, — ответил Бигорно, удивленный действием, которое произвело это сведение. — Я знаю ее хорошо, и она также меня знает, хотя давно не видала меня. Я встретил ее последний раз два года тому назад, на улице Монмартр.

— Она вдова?

— Да. И с тем, что отец оставил ей, едва есть чем жить, потому что у нее двое детей, сын и дочь.

— Вы их знаете?

— Нет. Я видел сына, когда он был маленький; но в то время, когда я работал у Фовеля, дочь еще не родилась. Мать говорила мне, что ее дочь зарабатывает деньги, расписывая веера, а сын пишет в газетах.

Следователь посмотрел на начальника сыскной полиции, который казался несколько смущенным. Его система рушилась, и невинность подсудимого нельзя было уже доказывать. Простодушные показания Бигорно поднимали вопрос сызнова.

— В таком случае, — продолжал начальник сыскной полиции, — вы думаете, что эта дама может нам сказать, куда девался Пьер Гарнарош, любимец ее отца?

— Этого я не знаю, господа, — ответил Бигорно. — Госпожа Марёйль должна была видеть его в то время. Муж ее стоял с полком в Париже в том году, когда старик Фовель умер. Но мне кажется, что Гарнарош не очень нравился ей; Марёйль, офицер, терпеть его не мог, и я не думаю, чтобы его вдова зналась с таким негодяем. Но все-таки, может быть, она знает, жив ли он еще и что делает.

— Где она живет?

— Не могу сказать вам наверно. Это, должно быть, со стороны Монмартра. Фовель всегда жил в тех кварталах.

Сомневаться более не было возможно. Луи Марёйль был внуком подрядчика, который выстроил сарай и подарил его своему подмастерью. Следовательно, Луи Марёйль мог достать ключ от сарая.

— Благодарю вас, за ваше добровольное показание, — сказал судебный следователь. — Я воспользуюсь сведениями, которые вы мне сообщили, и очень скоро выслушаю вас в моем кабинете. А пока, воздержитесь от разговоров с вашими друзьями о лицах, названных вами. Чтобы не стеснять действий суда, вам надо молчать.

— Я буду молчать. Я не принадлежу к партии негодяев, и отдал бы сто франков из собственного кармана, только бы нашли убийцу.

После этого похвального желания, Жан Бигорно поклонился и вышел.

— Ну? — спросил Морна. — Не думаете ли вы, что вид дела изменился после показания этого добряка?

— Вполне, — сказал начальник сыскной полиции. — Я начинаю думать, что я попал на ложный путь. Дадите вы мне позволение сделать в вашем присутствии несколько вопросов обвиняемому?

— Да, я даже предпочитаю, чтобы допросили его вы.

Два должностные лица перешли во второе отделение сарая. Их там ждали с нетерпением. Коссад ходил взад и вперед; Луи стоял, прислонившись к перегородке, скрестив руки и высоко держа голову. Комиссар стал у отворенного окна, спиною к любопытным, которых слухи, уже распространившиеся о прибытии полиции, привлекли на улицу.

— Могу я уйти? — спросил Коссад.

— Можете, — ответил Морна после минутного размышления. — Потрудитесь, однако, подождать на улице, или в ресторане, если вы предпочитаете, пока я кончу допрашивать обвиняемого. Может быть, вы будете мне еще нужны до возвращения в Париж.

Коссад вышел, потихоньку ворча, а начальник сыскной полиции сказал вдруг Марёйлю:

— Вы знаете Гарнароша?

Луи не смутился, но он сделал движение, не укрывшееся от опытных глаз начальника сыскной полиции.

— Я говорил иногда с человеком, который носит это имя, но знаю его очень мало. Это бывший подмастерье, который служил у моего деда, и который видел меня в детстве, как он уверяет. Он пользуется этим воспоминанием, чтобы подходить ко мне, когда увидит меня на улице, но никогда не был у меня.

— Ваш дед был господин Фовель, подрядчик?

— Да... мне было шесть лет, когда я его лишился.

— Он принимал большое участие в этом подмастерье и помогал ему?

— Не знаю.

— Но ваша мать должна это знать?

— Вероятно. Вы можете спросить у нее.

— Когда встретили вы этого Гарнароша в последний раз?

— Несколько месяцев тому назад, в Пале-Рояле, сколько я помню.

— Вы знаете его адрес?

— Нет.

— Вы знаете по крайней мере, что он делает?

— И этого не знаю. Я помню, однако, он говорил, что он управляющий или лесничий где-то, не очень далеко от Парижа.

— Он должен был назвать место.

— Может быть, но я не обратил на это внимания.

— Память, верно, вернется к вам.

— Не думаю.

— Для вашей пользы было бы хорошо, если бы она вернулась.

Марёйль промолчал, и по знаку Морна начальник сыскной полиции позвал надзирателя, который караулил входную дверь.

— Милостивый государь, — сказал судебный следователь обвиняемому, — вас отвезут в тюрьму. Я снова завтра допрошу вас. Утро вечера мудренее. Желаю найти вас более расположенным отвечать мне.

Луи повернулся спиною к Морна, не сказав ни одного слова, и сам пошел к надзирателю, который проводил его к фиакру, занятому агентом.

— Один из здешних обывателей, обратился начальник сыскной полиции к комиссару, — вывел нас из затруднения. Мы теперь знаем имя подрядчика и подмастерья. Если бы вы просто тотчас отправились к булонскому сборщику податей, вы сейчас узнали бы, кому принадлежит сарай. Кто-нибудь платит же за него налог. Лучше поздно, чем никогда; и я прошу вас сегодня же узнать, не Гарнарош ли это, и где он живет.

— Непременно, — пробормотал комиссар, немножко сконфузившись, что раньше не подумал о таком удобном способе.

— Я отложу до другого дня, — сказал ему судебный следователь, — проверки, которые нам остается сделать на месте. Они не так нужны, и гораздо важнее узнать, в чьи руки попал ключ от этого сарая. Пока мы измеряем дорогу, по которой пробежал убийца, и вернулся ли он сюда, добежав до рубежа леса, потрудитесь осмотреть кусты, в которые он мог бросить свое оружие, и сообщить мне в точности все, что вам придется узнать.

Комиссар ушел, немножко приуныв и очень недовольный, что не первый выслушал показания Жана Бигорно. Начальник сыскной полиции дал ему уйти и сказал Морна:

— Я, может быть, ошибаюсь опять, но у меня есть предчувствие, что обвиняемый не обращался к Гарнарошу за ключом. Он не смутился, когда я с ним заговорил ни с того ни с сего об этом человеке, и ничто не принуждало его отвечать мне, что он видел его недавно. Я скорее думаю, что он просто нашел этот ключ у своей матери. У покойного Фовеля должен был остаться ключ и наверно с ярлыком: ключ от булонского сарая или что-нибудь в этом роде, и я не буду удивляться, если эта находка дала молодому человеку мысль сделать выстрел, так искусно им исполненный. А вопрос о ружье и о карете, стоявшей в лесу, все остается. Это надо разъяснить.

— Итак, — спросил судебный следователь, — вы отказываетесь от другого предположения? Оно, однако, было правдоподобно.

— Оно и остается таким, и я не бросаю его окончательно. Мы только начинаем дознание, и без сомнения узнаем что-нибудь новое. Важнее всего захватить этого Гарнароша, я этим займусь. Если действительно он управляющий в каком-нибудь замке, может быть, владетельница этого замка была любовницей Тремантена, и тогда все объяснится. Если это мщение женщины, то эта женщина должна принадлежать к хорошему обществу. Я сначала полагал, что это кокотка, но недостаточно обдумал. Кокотки не убивают любовника, который бросает их. Они предпочитают обобрать его. Это безопаснее и прибыльнее.

Морна без сомнения воспользовался этими здравыми размышлениями, но ничего не ответил начальнику сыскной полиции. Ему было немножко унизительно, что он играл вторую роль в этом трудном дознании. Получение места судьи казалось ему не так верно, и он примечал со всех сторон подводные скалы, о которых не думал.

С удовольствием сел он в экипаж, ему хотелось поскорее вернуться домой и посоветоваться со своей женой.

Глава 5

Глава V

Прошла неделя, Луи Марёйль находился уже не в тюрьме при префектуре, а в Мазасе. Его мать и сестра проводили жизнь в слезах, но горе не мешало им действовать. Друг их Даре прилежно навещал их. Он наконец убедился, что Луи мог упрекать себя только в неосторожности, что Тремантен был убит одною из своих бывших любовниц, и эту любовницу он отыскивал. Он стал часто бывать в свете. Он почти каждый вечер бывал в тех домах, которые посещал кассир, и там, не подавая вида, наблюдал и прислушивался.

Госпожа Морна, которую он встретил у Вердаланков, и которая горячо интересовалась Сесилией Обрак, соблаговолила сказать ему, что Морна, ее муж, не нашел никаких неопровержимых доказательств против молодого Марёйля, и что это несчастное дело может быть прекращено за неимением причин.

Водевилист был допрошен судебным следователем и хорошо выпутался из этого трудного испытания, он мог, не солгав, умолчать о разорванных листках, поднятых им в сарае. Он убежден, что экземпляр стихотворений, один листок которого убийца употребил вместо пыжа, был куплен светской женщиной, и надеется, что изорванная книга случайно найдется в каком-нибудь будуаре. Надежда обманчивая, потому что женщина, воспользовавшаяся этой книгой, вероятно, с намерением, наверно книгу сожгла.

Коссад не разделял его планов. Коссад сердился на своего друга за то, что он припутал его к истории, которая уже заставила его потерять много времени. Он был принужден опять приехать в Булонь, на этот раз с Даре, которого агенты не нашли в день первого осмотра места. Друзья прошли в сопровождении начальника сыскной полиции дорогу от ресторана до леса, кусты, по соседству с Лоншанским ипподромом и пустырем, на котором был выстроен сарай, откуда стрелял убийца. И все это понапрасну. Ни ружья, ни кареты не нашли следов. А о возможности возвращения человека, который убежал, ничего не узнали положительного. Существуют сомнения.

Коссада раздражили все эти поездки, которые мешают ему работать. Он боится не кончить свою картину к выставке в будущем году, он бесится от всего сердца, и если не поссорился с Даре, то это потому что дружба их прочна. Молодая вдова Тремантена прервала все сношения с баронессой Обрак вследствие неприличного шага, который компрометировал ее и ее обожателя. В тот день она не вернулась к своей тетке, а еще менее пожелала она вернуться в ту квартиру на улице Отвиль, где должна была жить со своим мужем. Она смело предложила госпоже Марёйль остаться у нее. А так как у госпожи Марёйль достало здравого смысла не согласиться на это, Сесилия, не колеблясь, отдалась под покровительство Даре, которого знала очень мало, но который в глазах ее имел то достоинство, что энергически взял сторону Луи; а Даре нанял для нее прекрасную меблированную квартиру в одном очень приличном доме, на бульваре Гаусман.

Это неблагоразумное поведение произвело результат, который предвидеть было легко. На молодую женщину стали указывать пальцами порядочные люди. Баронесса закрывает себе лицо, когда говорят о ней. Госпожа Вердаланк произносит ее имя не иначе, как стыдливо краснея. Вердаланк приходит в неистовый гнев против этой вдовы, слишком скоро утешившейся, и нисколько не стесняясь, намекает, что если Марёйль убийца, то Сесилия может быть его сообщницей.

Одна госпожа Морна не повернулась спиною к госпоже Тремантен. Она защищает ее, почти ободряет. Она добилась от своего мужа, чтобы Сесилию не допрашивали. Мало того, она навещает ее, несмотря на возражения своего мужа; она утешает ее, успокаивает, и не обнаруживая тайн дознания, дает понять, что невинность Луи Марёйля будет признана, что он недолго останется в тюрьме. И между людьми, окружающими ее, она не скрывает этого, напротив, она хвастается этим. Она говорит везде, что надо хвалить молодую вдову за то, что она не выказывает горести, которую не чувствует, и что ничто не принуждает ее оплакивать Тремантена, который обманывал ее, женясь на ней, потому что у него была любовница. А репутация госпожи Морна была так безукоризненна, что никто не позволил себе осуждать ее, и даже спорить с нею.

Ея муж не так уверен как она. Он не мог еще составить себе убеждения, и желание повышения не затемнило его рассудок, который говорит ему, что виновность обвиняемого не доказана и, может быть, не будет доказана никогда. Чтобы освободить его, он ждет разъяснений, которые не являются. Он с огорчением узнал, что попал на одно из тех уголовных дел, где нравственные причины играют первую роль. Материальные факты были рассмотрены, свидетели допрошены, но власть следователя не простирается на совесть. Он не может заставить виновных выдать себя, не может читать в их сердце. Исходная точка преступления ускользает от Морна, а дознание о любовницах Тремантена не входит в его подсудную область. Приближается минута, когда он должен будет признаться в своем бессилии и отказаться от дознания. Но между помощниками правосудия, есть один человек, который не унывает. Начальник сыскной полиции ищет безостановочно, и его искусство состоит в том, чтобы думали, что он перестал искать. По наружности он остался при том, где был после показания Жана Бигорно, и последнее официальное сведение было им снято у сборщика податей. Этот сборщик объявил, что пошлину за сарай всегда платил Пьер Гарнарош, но вот уже два года, на нем числится недоимка, и место жительства Гарнароша неизвестно, так что сарай скоро будет продан в пользу казны. Что касается ключа, то начальник сыскной полиции удостоверился, что мать обвиняемого никогда не имела его в руках. Госпожа Марёйль, допрошенная об ее отношениях с Гарнарошем, ответила с ясностью, не оставившей никакого сомнения в ее искренности. Этот человек, по ее словам, был большой негодяй, которого ее отец взял из сострадания, и который никогда не был у нее после смерти ее отца. Она знала, что он позволял себе подходить к ее сыну на улице, но она убедила Луи бесцеремонно отвадить его от этого в первый раз как он вздумает сделать это опять.

Следовательно, надо было предположить, что обвиняемый мог достать ключ только от Гарнароша, и что между этими двумя людьми, так мало похожими друг на друга, существовало согласие. Чтобы удостовериться в этом, прежде всего надо было отыскать Гарнароша, и начальник сыскной полиции не щадил для этого трудов. Самые искусные его сыщики отыскивали его осторожно и в городе, и за городом. Но ни в Париже, ни в окрестных замках не нашли никаких полезных указаний. Все более и более становится очевидным, что переменив занятие, Гарнарош переменил также и имя. Следовательно, приходится разузнавать о прошлой жизни управляющих и лесничих в окружности пятнадцати миль около столицы, и это протянется долго.

Остается случай, развязывающий самое сложное положение, и на который самые искусные полицейские всегда рассчитывают, когда взвешивают и за и против успех какого-нибудь дела.

Настал вечер первого представления пьесы, в которой Жорж Даре был главным сотрудником, хотя его имя стояло третьим на афише. Эта пьеса была волшебная, где была всякая всячина: куплеты, женщины и декорации. Теперь мода на эти попури. Даре был на них мастер и получал много денег в ожидании, пока составит себе литературное имя настоящими комедиями.

В другое время это первое представление было бы для него событием; но сердце заставляло его забывать о выгоде, и, чтобы не оставлять госпожу Марёйль и ее дочь в тех печальных обстоятельствах, в каких они находились, он предоставил своим сотрудникам наблюдать за последними репетициями. Но так как тот, кто желает пользоваться честью и выгодами, должен участвовать и в трудах, он не мог не присутствовать при представлении, которое должно было решить участь пьесы. Сама Анета Марёйль просила его об этом, а для того, чтобы этот вечер не вполне отвлек его от дорогих для него забот, он послал ложу госпоже Морна и госпоже Вердаланк и кресло начальнику сыскной полиции, который принял его, чтобы дать другу обвиняемого знак своего сочувствия.

Даже Коссад позволил себе увлечься. Он занял место в оркестре возле своего товарища Даре, которому хотелось говорить с кем-нибудь во время этого страшного испытания — менее страшного, однако, чем допросы в кабинете судебного следователя.

Недоставало только Сесилии; и если автор не предложил ей бенуарной ложи, то потому что опасался, чтобы она не довела забвения приличия до того, чтобы показаться в театре через неделю после смерти мужа.

Пьеса давалась в одном из бульварных театров; самом большом и самом старинном, который наиболее насчитывает происшествий в своей истории, блистательных успехов, громких падений и разрушительных пожаров — Порт Сен-Мартен, в котором явилась «Нельская Башня», который сгорел в 1871 и который после своего последнего возобновления перестал давать исключительно драмы, давая место и более современному роду пьес.

Зала обширна, и когда полна, авторам достается хорошая доля, следовательно, Жорж Даре играл большую партию, и почти был уверен, что выиграет ее. Его пьеса была составлена по лучшим принципам хороших сочинителей и достаточно приправлена остроумными словами. Содержатель, знавший в этом толк, рассчитывал на сто представлений.

В этот вечер театр был полон. Его наружный фасад сверкал огнями, и публика обычная на этих празднествах стекалась массами, патентованные критики, редакторы газет, записные франты и модные девицы, не считая добрых буржуа, охотников до первых представлений и не пропускавших ни одного, в смутной надежде прочесть свое имя в отчете о представлении, на третьей странице модной газеты.

Даре и неразлучный с ним Альфред Коссад уселись в углу оркестра возле выхода и следили с интересом за суетой, которая всегда бывает при входе зрителей, пробирающихся на свои места, при стуке запирающихся дверей и скамеек, на которые натыкаются.

Даре был на сцене и поручил своим двум сотрудникам наблюдать за эффектом. Они удивлялись, что он бросает поле сражения в ту минуту, когда завязывается действие, но они его извиняли, потому что считали его влюбленным и не ошибались. Только женщины, которую он любил, в зале не было, и он захотел сохранить свободу своих движений для того чтобы ухаживать за ней. Анета Марёйль плакала с матерью, пока Жорж искал в зале тех, кто мог помочь ему спасти Луи, хотя не все они были его друзья.

— А! — сказал он, толкнув локтем Коссада. — Вот входят Вердаланки. Я был уверен, что они воспользуются моей ложей.

— Что за смешная мысль послать им ложу! — пробормотал живописец. — Муж похож на Прюдома, а жена на модную вывеску. Но они не одни. Кто это еще садится спереди ложи? Э, да это старая дура, баронесса.

— Какая баронесса?

— Баронесса Обрак, тетка Сесилии. Я не знал, что она так дружна с Вердаланками.

— Она поссорилась с племянницей, а так как они очень враждебно относятся к этой бедной молодой женщине, она, весьма естественно, сблизилась с ними.

— Надо сознаться также, что госпожа Тремантен сделала все, чтобы пойти наперекор своей родственнице и свету вообще. Я знаю, что она не любила своего мужа, но ее не принуждали выйти за него.

— Этот брак устроили Вердаланки, с помощью тетки, и старуха Вердаланк, если у нее есть сердце, должна раскаиваться, что уговорила на этот брак своего бывшего любовника.

— Разве это справедливо, что он был ее любовником?

— Никто в этом не сомневается, моншер, начальник сыскной полиции говорил мне это еще третьего дня.

— Как! Ты ведаешься с этим полицейским?

— Этот полицейский и добрейший, и умный человек.

— Который посадил в тюрьму твоего друга Марёйля!

— И который выпустит его на этих днях. Он исполнил полученное приказание, но он не верит виновности Марёйля и отыскивает ту тварь, которая выстрелила из ружья. Ты это знаешь, ты был при том, когда он приметил следы ее шагов в сарае. Я послал ему кресло, и он принял его. Ты можешь видеть его здесь, на одном ряду с нами, по другую сторону оркестра.

— Недостает только, чтобы ты пригласил на первое представление судебного следователя.

— Я пригласил его. Пустая ложа напротив нас, его ложа. Я сомневаюсь, чтобы он приехал, но надеюсь, что приедет его жена. Его жена за нас; то есть за Луи Марёйля. Она взяла под свое покровительство молодую вдову, что очень великодушно с ее стороны, потому что ее муж, как следователь, мог бы остаться этим недоволен.

— Хочешь знать, что я думаю об этом Морна? Нет? Ну, я все-таки тебе скажу. Это совершеннейший дурак. У него нет собственного мнения, и начальник сыскной полиции водит его за нос.

— Тем лучше. Если бы мы имели дело с упрямым следователем, Луи попал бы под суд, а Луи невинен. Я за это поручусь.

— А я нет, — сказал Коссад с иронической гримасой.

— Прекрасно! Я не буду стараться обратить тебя. Поговорим о другом. Хочешь? Вот отворяют ложу в бенуаре. Двое влюбленных, которые приехали посмотреть на мою пьесу.

— До сих пор я вижу только одну женщину за решеткой. Я не различаю ее лица, но вижу блеск ее глаз. Она не хочет, чтобы видели ее, но она хочет видеть, потому что прижалась лицом к решетке. Честное слово, прям будто она смотрит на нас.

— Она смотрит на меня. Ее любовник, который, должно быть, сидит сзади, верно сказал ей, что я автор пьесы.

— Фанфарон! Подними-ка нос и скажи мне, не твоя ли это госпожа Морна явилась в пустой ложе, которую ты мне показывал.

— Она сама, монтер... Как ты ее находишь?

— Она великолепна в своем черном вырезном платье. Какие плечи! Какая характерная голова... только я дам ей тридцать шесть лет, не торгуясь.

— И не очень ошибешься. Она должна нравиться тебе. Ты ведь любишь зрелые плоды. Какая драматическая актриса вышла бы из этой жены судебного следователя! О! о! Она не одна... и с нею приехал не муж. Где это она выкопала своего кавалера?

— В египетском музее, должно быть, он похож на мумию.

— Дурно сохранившуюся. Я в первый раз вижу этого человека. Это, конечно, уж не друг ее мужа.

— Верно то, что он ее не компрометирует. Ему семьдесят пять лет. А! Вердаланки и баронесса кланяются ей.

— Но старик не отвечает на поклон. Стало быть, он их не знает.

— Все действующие лица в Булонском деле собрались здесь. Посмотри на этого человека, который прокрадывается на балкон под ложей госпожи Морна, и который удивляется, что занимает такое хорошее место.

— Это работник в сюртуке. Это доказывает, что у него есть вкус, потому что он заплатил деньги за то, чтобы присутствовать при первом представлении пьесы твоего друга. Вот какую публику я люблю!

— Моншер, этот человек известен и Морна, и начальнику сыскной полиции. Намедни, пока я ждал в сарае, когда этим господам заблагорассудится обратиться ко мне, он пришел рассказать многое множество всякого, не слышанного мною, потому что я был слишком далеко, но должно быть что-то очень интересное, потому что они слушали его минут двадцать.

— Ты уверен, что это он?

— Совершенно уверен. У него такая голова, которая не забывается.

— Теперь я понимаю, почему начальник сыскной полиции просил меня подарить ему кресло в первой галерее, для одного господина, которого он иначе не назвал мне.

— Прекрасно. Твой зритель шпион. Я так и думал.

— Совсем нет. Это просто свидетель, который, может быть, окажет нам хорошую услугу. Начальник сыскной полиции сказал мне, что очень важно отыскать хозяина сарая, и я подозреваю, что он намерен для этого воспользоваться этим булонским туземцем.

— Разве он надеется, что хозяин сарая будет сегодня в театре?

— В этом не было бы ничего удивительного. Госпожа Марёйль говорила мне об этом человеке. Это бывший подмастерье ее отца, который взял подряд на земляные работы в парижском округе и приобрел на этом небольшое состояние, которое оставил ей. Этот подмастерье нечто вроде разорившегося господина, который брался за все ремесла; неизвестно куда он девался. Думают, что он живет в деревне, и часто приезжает развлекаться в Париж.

— А так как твоя пьеса очень интересна, по твоему мнению, ты заключаешь, что он приедет сегодня в театр Порт Сен-Мартен. Я желаю этой удачи твоему любимцу Марёйлю. Но вот стукнули три раза. Теперь надо повернуться спиною к зрительницам и сесть оценивать твое мастерское произведение.

Так и сделал Жорж Даре, не без некоторого сожаления, потому что уже привык к сильным ощущениям, которые внушает авторам новичкам поднятие занавеси, и предчувствовал, что в зале произойдут, прежде чем кончится представление, интересные вещи.

Оркестр начал блестящую увертюру, и публика наконец уселась, когда один запоздалый зритель явился в конце того ряда кресел, где сидели оба друга, и принялся исполнять трудный маневр, состоящий в том, чтобы дойти до своего места, когда все другие заняты.

— Будьте же осторожны! — вскричал Коссад, которому этот господин наступил на ногу.

— Вы не очень терпеливы, — возразил пришедший поздно, продолжая подвигаться и не заботясь о выговорах, которые раздавались на его пути.

Чтобы занять свое место, он усвоил себе ухватки кабана, выскакивающего из кустов. Он без сомнения рассчитывал на долготерпение зрителей, которых толкал, и не ошибался. Никто не захочет начинать ссору с невежей, в ту минуту, когда начинается спектакль. Но Коссад остался недоволен.

— В какое время живем мы! — говорил он сквозь зубы. — Прежде публика на первом представлении состояла из людей хорошо воспитанных, теперь приходят грубияны, которые наступают вам на ноги и не трудятся даже извиниться.

— Действительно, — пробормотал Даре, — этот человек не благовоспитанный. Это житель сельский. Это видно по его манерам. Но человек он не дурной, потому что мои пьесы ему нравятся. Я побьюсь об заклад, что он нарочно приехал из своей провинции.

— Лучше бы сделал, если бы остался там, — проворчал Коссад, который сердился.

Человек, на которого он сердился, составлял какое-то пятно в креслах оркестра, не потому чтобы он не умел держать себя, или чтобы имел пошлый вид. Напротив это был человек высокого роста, и с таким лицом, которое нигде не осталось бы непримеченным. Голова у него была львиная, с густой рыжей гривой и с двумя голубыми глазами тревожно подвижными. Физиономия истерзанная, все страсти оставили отпечаток на этой странной маске. Его можно бы принять за художника, если бы не странный костюм — нечто вроде охотничьей жакетки, застегнутой на груди, панталоны почти в обтяжку, на голове жокейская или егерская шапочка, которую он снял, когда уже сел.

— Не занимайся им, — проворчал Даре, — и сохрани твое внимание для мастерского произведения, которым тебя угостят.

Занавесь, поднявшись, обнаружила декорацию, представляющую фантастические виноградники, где каждую лозу представляла женщина с обнаженной шеей. Пьеса под заглавием «Больные виноградники», в воспоминание одной известной пьесы, в которой шла речь, пятьдесят лет тому назад, о болезни картофеля, была составлена по одному образцу со своей предшественницей, с тою разницей, что страшная филоксера играла здесь главную роль.

Одна великолепная женщина представляла здесь микроскопическое и опустошительное насекомое, которое скоро помешает нам пить французские вина, если его не уймут, и с первой сцены объявляла о своих виновных намерениях, распевая куплет. Она намеревалась напасть врасплох на бедные спящие лозы и вероломно уколоть их золотой иглой, которую держал в руке, и которою махала, чтобы показать свои белые руки и свой роскошный торс. Перед Филоксером предстала полная блондинка, а лозы, которым она угрожала, были отобраны из хорошеньких девушек, желающих выставлять свои прелести на театральных подмостках.

Зрители прельстились зрелищем, и одобрительный говор пробежал по залу. Лорнетки были пущены в ход на оркестр, а в ложах скромно аплодировали; та, которую занимали Вердаланки и баронесса Обрак, не последняя изъявила свое одобрение.

— Жорж Даре решительно очень умен, — прошептала госпожа Вердаланк под своим веером, — и я уже забываю, что нам не следовало быть здесь сегодня.

— Почему же? — серьезно спросил банкир. — Это правда, что бедного Тремантена только что похоронили, но он нам не родственник, и мы можем бывать в театре, не нарушая приличий. Кодекс светских людей формален на этот счет, и он так же всемогущ, как и свод законов. Ссылаюсь на баронессу.

— О! Я держу себя, как хочу, — сказала тетка Сесилии Обрак, — и очень мало забочусь о том, что скажут. Тремантен сделался моим племянником по жене, это правда, но моя милая племянница позаботилась освободить меня от всех уз, связывающих еще меня с нею. И я могу позволить себе делать то, что сделала бы она, если бы в ней не оставалось еще хоть сколько-нибудь стыдливости, и то еще я не знаю, может быть, она и в театре сегодня, тайком. Автор пьесы теперь ее лучший друг.

— Я не понимаю поведения Даре, — вскричал Вердаланк. — Он сделался защитником этого негодяя, который сидит в тюрьме и будет отдан под суд, это несомненно. Напрасно я доказывал ему, что Марёйль убил моего кассира, он ничего не хотел слушать.

— Не будем говорить дурно о Даре, который прислал нам лучшую ложу в театре, — сказала госпожа Вердаланк, — притом уверяют, что он влюблен в девицу Марёйль, а я всегда извиняю влюбленных.

— Стало быть, вы извиняете также и мою племянницу, потому что она без ума от этого жалкого рифмоплета! — вскричала баронесса, — когда я подумаю, что мы ей доказали так ясно, как день, что он насмехался над нею с комедианткой.

— И она поверила, потому что просила вас не принимать его, прибавила госпожа Вердаланк.

— Совершенно так. Объясните мне теперь, каким образом у него достало дерзости подсматривать под моими окнами за Сесилией на другой день ее вдовства; зачем она пошла к нему, что он мог сказать ей, чтобы уговорить ее следовать за ним?

— Разве справедливо, что все это произошло таким образом?

— Ничего не может быть справедливее. Госпожа Морна была у меня, когда все это случилось... а что превосходит все, то это то, что госпожа Морна приняла сторону моей племянницы. Она навещает ее в той меблированной квартире, где эта дура поселилась, чтобы лучше походить, на кокотку.

— Жена судебного следователя, какой скандал! — произнес Вердаланк. — Стало быть, ее муж не имеет над ней никакой власти.

— О, это умнейшая женщина! — сказала баронесса. — Я всегда думала, что она водит мужа за нос. Между нами, она гораздо его умнее.

— Я готов разделить это мнение. Этот Морна всегда казался мне довольно жалким человеком. И состояние почти все женино. Отец ее, д’Арламп, которого я знал хорошо, много нажил на подрядах. Он оставил капиталы и недвижимые имущества, два дома в Париже, поместье в Бри, не считая того, чего мы не знаем.

— И он воспитал свою дочь Бог знает как! — продолжала госпожа Вердаланк, — еще чудо, что из нее не вышло ничего дурного. Но она привыкла поступать по-своему. Поэтому я побьюсь об заклад, что она не спросила у Морна позволения провести вечер в театре Порт Сен-Мартен.

— Верно, Даре послал ей ложу, — заметила баронесса.

— Вероятно. Этот молодой человек позволяет себе все и прав, потому что она приняла его вежливость. Но мне хотелось бы знать с кем она.

— Я могу вам сказать. Этот гадкий старик, которого она привезла с собой, шарлатан гомеопат, которого этот бедный Обрак, отец Сесилии, очень не любил. Они ужасно ссорились и дошли даже до ругательств.

— Каким же это образом госпожа Морна, которая покровительствует Сесилии, сошлась с врагом ее отца?

— Кажется, он ее жилец. Она взяла его в провожатые, потому что он был у нее под рукой.

— Все равно, странная у нее была мысль. У него такой испуганный вид, как у совы, которую вытащили из гнезда на яркое солнце.

Этими фразами разменивались шепотом сидевшие в ложе, и это не мешало Вердаланку пристально лорнировать актрису, которая представляла филоксеру.

— Я, кажется, не ошибаюсь, — прошептал он. — Это та самая, которую мы застали раз вечером в разговоре с Марёйлем в креслах оркестра в этом самом театре.

— Да. Я узнаю ее теперь, — сказала баронесса. — Я должна показать ее госпоже Морна в доказательство того, что эта сумасбродная Сесилия была одурачена уверениями в любви Марёйля.

— Я не думаю, чтобы госпожа Морна пришла к нам в ложу. Что она сделает со своим гомеопатом? Надеюсь, что она не приведет его сюда.

— О, нет, но я пойду к ней в следующем антракте. Мне будет очень весело подразнить ее, насчет ее сношений с моей племянницей. А когда этот старый дурак Жигонде узнает, что я невестка его бывшего врага, он занеможет.

— Его зовут Жигонде, — сказала, смеясь, госпожа Вердаланк. — Имечко вполне ему подходящее. Но позвольте мне, милая баронесса, послушать куплеты, которые поет бургундская лоза. Эта девочка очень мила, и голос у нее почти верный.

Разговор остановился и не продолжался до конца действия, которое кончилось при громе рукоплесканий клаки.

Это была та минута, когда зрители, сидящие внизу, встают и оборачиваются к ложам; та минута, когда люди, которые не могли видеться во время представления, узнают друг друга.

— Не находите ли вы, милая мадам Вердаланк, что теперь все мужчины безобразны? — сказала баронесса, глядя на мужчин в оркестре, которые как будто выставили себя напоказ для зрительниц в ложах.

Антракт назначался очень короткий и режиссер тремя ударами за занавесью, предупредил публику, что занавесь скоро поднимется, так что немногие оставили свои места.

— Вы слишком строги, баронесса, — возразила госпожа Вердаланк, рассмотрев в трубку всех, которые стояли лицом к ложам, — вот хотя бы Жорж Даре, он недурен.

— В нем недостает представительности. Друг его Коссад лучше него. В нем по крайней мере есть хоть полнота, а ваш Даре сухопарый.

— Вы, кажется, хорошо знаете этого Коссада.

— Нельзя сказать, что хорошо; он когда-то был дружен с моим деверем, который имел притязание любить искусство и страсть снимать с себя портреты

Обрак заказал ему портрет свой и дочери. Чего это ему стоило! Портреты еще у меня, но я не оставлю их у себя. Я не хочу видеть Сесилию даже на портрете.

— Я понимаю это, и нахожу, что мы слишком занимаемся ею. Эта женщина утопающая, и не наше дело стараться вытащить ее. Но вы сейчас говорили о безобразии мужчин. Я сейчас покажу вам одного, который непохож на своих соседей. Посмотрите на этого высокого косматого человека, который красуется посреди оркестра, в одном ряду с Даре и Коссадом, и который смотрит на нас с пристальным вниманием. Он очень красив.

— Да, у него очень оригинальная голова... столько же оригинальная, как и костюм. Но уверены ли вы, что он интересуется нами, милая мадам Вердаланк?

— Разве вы не видите, что он не спускает глаз с нашей ложи?

— Или с другой, — сказала вполголоса баронесса, которая не так была уверена в могуществе своих прелестей, как госпожа Вердаланк.

— Мы это узнаем, — ответила жена банкира, — вот он направляется к выходу. Не сомневайтесь, что он придет сюда.

— Как? Вы думаете, что он осмелится?

— Я думаю, что он покажется на минуту в первой галерее, чтобы показать себя... и нас увидеть ближе.

— Может быть, его привлекает блеск ваших брильянтов, — лукаво заметила баронесса. — И на вашем месте, если бы я встретилась с ним вечером на улице, так разряженная, как вы, то была бы не очень спокойна. Он немножко похож на разбойника в своей шапочке и бархатных штанах.

— Скорее на смотрителя за охотой. Я не нахожу в нем ничего страшного.

— Право, милостивая государыня, — сказал Вердаланк своим густым басом, — вы делаете слишком большую честь этому фанфарону, замечая его. Это какой-нибудь фигурант из маленького театра.

Жена пожала плечами, при этой выходке своего мужа, а баронесса улыбнулась, думая о супружеских несчастиях этого финансиста, который имел несчастье жениться на женщине, очень чувствительной к физическим преимуществам мужчин.

Минуту спустя случилось то, что предвидела госпожа Вердаланк. Молодчик, которого она заметила, явился у входа в коридор, отворенный среди галереи, и стоял там, упорно устремив глаза на ложи с правой стороны.

— Он лучше, чем я думала, и старше, — прошептала баронесса, которая была такой же знаток, как и ее приятельница.

— Лета не значат ничего. Я никогда не любила молокососов, — сказала со вздохом бывшая любовница Тремантена, который в молодости был бородат, как сапер.

Она принялась исподтишка строить глазки оригинальному красавцу, стоявшему в десяти шагах от нее. Он сначала не приметил этого. Он как будто искал кого-то, и его внимание было отвлечено другим. Но наконец он приметил проделки этой толстой дамы, плечи которой, покрытые драгоценными камнями, сияли как витрина ювелира, и не остался равнодушен к этому. Тотчас установилось перемигиванье, так что Вердаланк, сидевший в глубине ложи, не мог видеть ничего. Другие видели, хотя сидели гораздо дальше. Даре и Коссад со своих кресел в оркестре наперерыв лорнировали такую нескладную парочку и тихо сообщали друг другу свои впечатления.

— Моншер, — говорил Жорж, — наглец, наступивший тебе на ногу, находится в самых прекрасных отношениях с госпожой Вердаланк. Они перемигиваются как голубки.

— Дурные знакомства у твоей финансистки, — сказал с насмешкой Коссад. — Должно быть, этот молодец живет на ее счет, с чем я его и поздравляю; но она должна бы одевать его приличнее. Он похож на главного конюха или на псаря... Скажи-ка, мне пришло в голову, не управляющий ли это поместьем, принадлежащим этой даме, которая поместила его там в награду за его услуги?

— У Вердаланков нет ни поместий, ни замков.

— Все равно, если бы твой приятель начальник сыскной полиции был зорок, он издали уловил бы их пантомиму и был бы уже там, чтобы наблюдать за этими влюбленными.

— Как! Мы думаешь, что этот человек в охотничьей жакетке — тот пропавший подмастерье, у которого был ключ от сарая?

— Почему же и нет? Он соответствует тому понятию, которое я составил себе о нем, по сведениям, которые ты сообщил мне.

— Но когда так... стало быть, госпожа Вердаланк была...

— Неизвестная женщина, убившая Тремантена? Ты знаешь, что это невозможно, потому что она сидела по правую его руку, когда в него попал выстрел. Но она могла поручить какой-нибудь женщине это гадкое дело. Весь вопрос сейчас в том, чтобы узнать, не Гарнарош ли тот человек, который в эту минуту строит глазки супруге банкира?

— Это неправдоподобно. Но я не прочь удостовериться в этом, когда он опять сядет на свое место...

— Он не вернется сюда... по крайней мере для этой картины. Разве ты не видишь, как капельмейстер ударяет по пюпитру своим смычком? Надо садиться, монтер. Спектакль в зрительном зале прекращается, когда поднимается занавесь. Это жаль. Мне хотелось бы видеть конец той немой сцены, которая происходит в первой галерее.

— И мне также; но мне пришло в голову, что если это Гарнарош, то булонский обитатель, которому я послал кресло, увидал бы его уже. Где же этот добрый человек? Я уже не вижу его на балконе.

— Кто знает? Он, может быть, узнал негодяя и ждет его в коридоре. Если я угадал, они непременно переговорят, вот этот красавец с рыжей гривой решается убраться, придверница галереи выпроваживает его, и он, кажется, недоволен.

— Ба! Он уйдет в фойе или станет бродить около ложи Вердаланков. Мне хочется сказать о его проделках начальнику сыскной полиции.

— Пусть это останется до будущего антракта. Начинают, и я надеюсь, что ты будешь сидеть спокойно. Мне уже надоели эти помехи, и если этот скот, который наступил мне на ногу, вздумает вернуться на свое место, теперь, когда все уже сидят, я подставлю ему ногу, чтобы он не прошел.

Коссаду не пришлось прибегать к этому. Человек в охотничьей жакетке и не думал сходить в оркестр. Как Даре предвидел, он бродил по коридорам первого яруса; но эта прогулка очевидно имела цель, потому что он ходил от ложи к ложе, прикладываясь глазами к круглым отверстиям в дверях. Он искал кого-то, это было несомненно, кого-то примеченного им, пока он стоял у входа в галерею, и которого надеялся сыскать, рассматривая каждую ложу одну после другой. Обычный посетитель театра не затруднился бы. Но этот искатель, конечно, бывал тут не часто и не сосчитал отделений, из которых одно занимали Вердаланки, так что номера составляли для него недостаточное указание. А некоторые из отверстий, в которые он смотрел, были закрыты зеленой занавесью, которую он, впрочем, отдергивал, нисколько не стесняясь. Придверницы, собравшиеся в коридоре, наблюдая за ним, удивляясь его странному костюму, и одна из них, заинтересованная его странными ухватками, отделилась от группы спросить, чего он хочет. Может быть, она надеялась, что он заплатит серебряной монетой за сведения, сообщенные ему, но он принял ее так, что отбил охоту подойти к нему в другой раз, и невозмутимо продолжал свой осмотр.

В зале смеялись и аплодировали, зрители в ложах были внимательны к тому, что происходит на сцене, и не слышали легкого шума, который произвел этот нескромный любопытник, приподнимая занавеси. Если бы госпожа Вердаланк это приметила, она непременно вскрикнула бы от удивления и волнения; но в эту минуту она слушала пьесу, и пьеса интересовала ее. Незнакомец дошел уже до седьмой двери и приложился лицом к отверстию, когда его ударили по плечу. Он вдруг обернулся и отступил от удивления, очутившись лицом к лицу с Жаном Бигорно.

— Это ты, мой милый, — вскричал старый булонский обыватель, — мне показалось, что я узнал тебя, но наверняка я не знал. Я говорил себе — это Гарнароша я вижу там, у входа в галерею... это его голова... только он одевается не так... и чтобы увидеть тебя поближе, я оставил мое место.

— Лучше бы остались там, — возразил Гарнарош с угрюмым видом. — Я за вами не бегаю. И если бы я знал, что встречу вас здесь...

— Ты не пришел бы? Почему же? Ведь мы всегда были с тобою добрыми друзьями? Мы давно уже не попивали вместе, это правда, но это не моя вина, если ты не бываешь более в Булони. У нас говорят, что ты умер.

— Пусть их говорят. Я туда уже не вернусь.

— Тем хуже. О тебе пожалеют у нас. Чем ты занимаешься теперь?

— Живу своим доходом.

— Так у тебя есть доход?

— Стало быть, если я им живу.

— Теперь я не удивляюсь, что ты остаешься в Париже. В Булони невесело... особенно зимой... Но ты разве забыл, что у тебя есть собственность у нас?.. Тебе следовало бы продать твой сарай... Я думаю, что он не служит тебе ни к чему.

— Какой сарай?

— Притворяйся невинным... который напротив ресторана Кабассоля. Сколько раз в былые времена ты там кутил.

— Может быть, но теперь я кутить больше не буду.

— Стало быть, ты остепенился. Ты хорошо поступил.

— Забавляться хорошо в молодых летах; но тебе уже ведь должно быть сорок пять. Надо же когда-нибудь покончить. Тебе надо бы жениться, если ты богат!

— Ну, дядя Бигорно, долго еще вы будете надоедать мне вашими советами?

— Не сердись, мой милый. Я для твоей же пользы пришел поговорить с тобою. Я подумал: он, может быть, не знает, что его ищут...

— Кто же ищет меня?

— Полицейский комиссар! Ты наверно догадываешься, почему.

— Нет!

— Ты разве не читаешь газет?

— Никогда. Политика мне надоела.

— Речь идет не о политике. Если бы ты читал газеты, ты знал бы, что в зале ресторана Кабассоля убили одного господина.

— А мне что до того!

— Натурально, если ты его не знаешь. Но ружейный выстрел, убивший его, был сделан из сарая, который наш хозяин Фовель отказал тебе, когда умер.

— Стало быть, тот, кто выстрелил, выбил дверь? Сарай был заперт.

— Вот в том-то и штука, мой миленький. Мне приятно, что ты отвечаешь таким образом, потому я вижу, что у тебя на совести ничего нет.

— Разве меня обвиняют? — спросил Гарнарош совсем другим тоном.

— Это очень может случиться. Но так как я тебя нашел, я тебе скажу, в чем дело состоит. Только нам здесь нехорошо разговаривать, в зале есть шпионы.

— Пойдемте в фойе. Пока играют, там нет никого.

— Проводи меня, я не знаю где это.

Гарнарош тотчас направился к выходу из коридора, но прежде бросил взгляд на дверь той ложи, возле которой застал его Бигорно.

Когда они остались одни в фойе, Бигорно продолжал:

— Это я причиной, что полиция отыскивает тебя, и я хочу, чтобы ты остерегался, потому что теперь я уверен, что ты ни при чем в этой скверной истории, и если я причинил тебе вред, то хочу загладить его. Вот в чем дело. Полицейские комиссары, судебные следователи и весь синклит нагрянули в Булонь на другой день после убийства. Надо тебе сказать, что накануне нашли сарай отворенным и ключ в замке. Тогда стали искать хозяина сарая, и никто не мог назвать его, потому что у нас теперь немногие помнят Фовеля и тебя. Я вспомнил и пришел вывести их из затруднения. Я рассказал им что знал. Я не думал повредить тебе, потому что не знал наверняка, жив ли ты еще.

— Что же вы им сказали обо мне? — спросил Гарнарош, нахмурив брови.

— Немногое. Я им сказал, что ты исчез после войны; но что до войны ты много раз приходил ночевать в твой сарай, и не всегда один. А так как они взяли себе в голову, что выстрел сделала женщина...

— Женщина? — повторил Гарнарош, на которого, очевидно, это сведение произвело впечатление.

— Да, женщина... кажется, в сарае нашли ее следы, и думают, что ключ ей отдал ты. Я сам тоже думаю, и если бы даже это было справедливо, это еще не доказывает, чтобы ты был виновен, потому что ты мог отдать ключ твоей приятельнице, которая попросила бы у тебя, не говоря, что она хочет сделать с этим ключом.

— Но... кого же убили?

— Одного господина, который венчался утром и давал свадебный обед у Кабассоля. Ты понимаешь... тотчас подумали, что он бросил любовницу для законной жены, и что эта любовница отмстила за себя. Но ты тут не причем. Этот господин ничего тебе не сделал.

— Как его звали?

— Я не очень хорошо запомнил его имя. Что-то вроде Тримулена или Троматена... но я слышал, что он был кассиром в каком-то банке, что даже за обед заплатил банкир... но пятнадцати франков с персоны, все люди богатейшие, как кажется.

— Тремантен, может быть? — спросил Гарнарош очень взволнованный.

— Кажется, так.

— Высокого роста и брюнет?

— Этого я не знаю. Я его не видал. Меня не было, когда его убили, а тело увезли в Париж через час, но ты разве его знал, если знаешь его имя?

— Нет... я только слышал о нем.

В Гарнароше с некоторых пор сделалась перемена, и его волнение не укрылось от Бигорно, который сказал:

— Послушай, мой милый, я не спрашиваю у тебя твоих секретов, но мне сдается, что ты знаешь, кому ты отдал ключ... и без большой хитрости можно угадать, что ты отдал ключ женщине. Если стреляла она, я уверен, что она не советовалась с тобою, но это не помешает, что ты можешь попасть в неловкое положение. Поэтому будь я на твоем месте, я сказал бы правду следователю и оставил бы эту бабу выпутываться как она может.

— Вы ошибаетесь, — ответил Гарнарош нетвердым голосом, — я ключа не давал...

— Однако он у тебя был, и другого ключа не было...

— Я давно потерял его.

— Стало быть, его нашла та, которая воспользовалась им... и догадалась, что это ключ от сарая. Никогда полиция этому не поверит. Лучше тебе признаться во всем... тем более, что я слышал, что внук Фовеля арестован.

— Луи Марёйль? Вы сейчас сказали, что обвиняли женщину... Я не понимаю.

— И я также не понимаю, но это так. Может быть, бедный молодой человек имел сношения с той женщиной, которую ищут. Помнишь, этот мальчик, который иногда приходил на работу со своим дедом.

— Я его видел три месяца тому назад и говорил с ним в Пале-Рояльском саду...

— А мать его ты также встречал?

— Нет. Я не был у нее с тех пор как умер ее отец, она не любила меня.

— Следователь, может быть, вообразил, что ты отдал ключ Луи Марёйлю. Ты знаешь, правда ли это, и если он невинен, ты не можешь допустить, чтобы его осудили, когда ты имеешь средства спасти его.

Гарнарош опустил голову и не отвечал.

— Подумай, — продолжал Бигорно, — что полиция имеет твои приметы и она наконец подцепит тебя. Начальник сыскной полиции здесь.

— Начальник?

— Да, тот, который распоряжается всеми шпионами. Он сидит в оркестре, и я не удивился бы, если бы узнал, что он прислал мне билет... ты понимаешь, что я не покупал его в кассе... Он, может быть, сказал себе, что ты придешь в театр. Он знает, что ты любишь забавляться, ему известно также, что я знаю тебя, и если он видел, что я вышел...

— Так зачем же вы подошли говорить со мной?

— Я хотел предупредить тебя. А теперь я советую тебе убираться, если только ты не решишься назвать ему злодейку, которая воспользовалась ключом.

Гарнарош находился в необыкновенном волнении. Он очевидно не решался последовать совету Бигорно и спрашивал себя, что ему теперь делать.

— Ты напрасно хочешь навлечь на себя беду из-за женщины, ничего не стоящей, — продолжал Бигорно, — а еще напраснее оставляешь в беде других. Но если ты не хочешь сказать правду, беги, мой милый, давно пора.

— Обещайте мне не говорить, что видели меня?

— Нет. Я лгать не хочу. Но если у меня спросят, что я думаю о твоем деле, я скажу, что считаю тебя невинным. А что касается до того, что тебя могут захватить, ты можешь быть спокоен, потому что я не знаю, где ты живешь.

— Прощайте, раз уж так... и благодарю, — сказал Гарнарош, выбегая из фойе.

Бигорно не старался удерживать его. Ему хотелось, чтобы он избавился от полиции, потому что он был искренно убежден, что его бывший товарищ, о котором он был не совсем хорошего мнения, был невиновен в этом деле, и извинял его, что он не хочет донести на женщину с ключом.

Этот добрый человек пошел занять свое место на балконе, когда в коридоре, где он встретил Гарнароша, к нему подошел начальник сыскной полиции и сказал ему:

— Здравствуйте, господин Бигорно, я вас искал.

— Много чести для меня, — ответил добряк. — Я не думал, что вы видели меня.

— Видел. Я знал, что вы здесь. Это я просил автора пьесы послать вам кресло на балконе. А так как мне хотелось с вами поговорить, я оставил свое место, когда приметил, что вы оставили ваше. Я думал, что вам здесь скучно и вы уходите.

— Опасности нет. Я не так часто имею случай бывать в театре и никогда так не забавлялся как сегодня.

— В самом деле?.. ну, этого не подумаешь. Вы вышли именно в ту минуту, когда началось второе действие.

— В зале так жарко, мне хотелось освежиться. Я прошел в фойе.

— Один? — спросил начальник сыскной полиции, глядя прямо в глаза Бигорно.

— Нет, — ответил после минутной нерешимости булонский обыватель, — я увидал в коридоре знакомого.

— Высокого человека с рыжими волосами и в жокейской шапочке?

— Вы заметили его?

— Еще бы, он довольно примечателен... и целых десять минут стоял среди галереи... Что вы с ним сделали?

— Ничего, он ушел.

— Как, ушел! Вы хотите сказать, что он вернулся на свое место?

— Нет... он ушел совсем... и не вернется.

— Почему?.. Вы должны это знать.

— Я думаю, потому что он не хотел встретиться с вами.

— Стало быть, это Гарнарош.

— Да. Я очень удивился, увидав его здесь.

— Так удивились, что дали ему убежать, вместо того, чтобы привести его ко мне. Но он не должен быть далеко.

— Извините... я думаю, что он не останавливался у дверей театра, так как я ему сказал, что вы его ищете. Это и заставило его бежать.

— Вы правы, он уже далеко, и мне не к чему посылать за ним моих агентов, холодно сказал начальник сыскной полиции. — Знаете ли, господин Бигорно, прибавил он после минутного молчания, — что вы поставили себя в весьма неприятное положение, и что от меня будет зависеть указать на вас судебному следователю, как на находящегося в соглашении с человеком, замешанным в убийстве.

— Я этого не боюсь, — ответил Бигорно, нисколько не смутившись. — Я первый сообщил вам, неделю тому назад, что сарай принадлежал Гарнарошу. Но мне не поручали арестовать его.

— Вы по крайней мере могли не предупреждать его, что я здесь. На прошлой неделе вы были расположены помогать суду и хвастались, что не принадлежите к партии негодяев, сегодня же вы поступили наоборот.

— Я вам скажу... это от того, что я его расспросил... и судя по его ответам, убедился, что ему не в чем упрекать себя... Он, кажется, не ахти что такое... но выстрел сделал не он. Он даже не знал, что у Кабассоля убит человек.

— И вы взяли на себя сообщить ему это. Вы вмешались не в свое дело, господин Бигорно, и можете в этом раскаяться. Я буду принужден отдать отчет в вашем поступке.

— В моем поступке! Но я его не скрываю и готов сказать все, что произошло между Гарнарошем и мною.

— Говорите.

— Во-первых, я подошел к нему от того, что хотел посмотреть, как он это примет. Я не говорил с ним лет двенадцать и думал, что он будет остерегаться меня. Это было бы признаком, что он не чувствует себя невинным. Но нет... он меня принял почти как собаку в кегельной игре, потому что я ему помешал... он перемигивался с женщинами в ложах... и притом, когда я рассказал ему историю ружейного выстрела, он выслушал меня спокойно. Это заинтересовало его, но не смутило. Тогда я заговорил ему о ключе. Он ответил мне, что потерял его, и я догадался, что он лжет.

— Еще бы! Он отдал ключ своей любовнице, и эта женщина убила кассира Вердаланка. Гарнарош ее сообщник.

— Если бы вы его послушали, вы подумали бы как я, что эта мошенница не сказала ему, зачем ей нужен ключ. На лице его написано, что он вовсе ничего не знает, и что он страшно сердится на нее за то, что она впутала его. Но я вижу, как это случилось. Это, должно быть, одна из его прежних... с которыми он кутил в сарае, она его бросила и взяла другого. Он, верно, встретился с нею, а она обещала ему прийти, когда-нибудь вечером провести час или два в сарае. Он поверил вранью и дал ей ключ. Он ждал, что она напишет и назначит ему свидание. А когда я ему сказал, к чему послужил ключ, он такую рожу состроил! Если бы он увидал эту женщину в ту минуту, ей пришлось бы провести неприятную четверть часа.

Начальник сыскной полиции выслушал очень внимательно рассуждения Бигорно, и удивляясь проницательности добряка, не мог не находить, что его рассуждения логичны. Со своим природным здравым смыслом Бигорно дошел до того же заключения, как самый искусный и опытный полицейский, начальник сыскной полиции сказал ему очень смягченным тоном:

— Если он хочет заставить эту мошенницу поплатиться за злую шутку, которую она сыграла с ним, ему стоит только донести не нее.

— Я так ему и советовал, — ответил тотчас Бигорно. — И именно тут догадался я, что коснулся чувствительной струны. Уж в каком же он был состоянии!.. Хотел и не хотел... наверно он еще пристрастен к этой злосчастной бабе, потому что в конце концов решился бежать, только бы не называть ее... Однако я сказал ему, что обвиняют внука нашего бывшего хозяина, и это произвело на него странное действие. Он поклялся мне, что совсем не был у госпожи Марёйль после смерти Фовеля. Он подумает и, может быть, решится сказать правду, чтобы не допустить осудить невинного.

— Я на это не рассчитываю. Спросили вы у него, где он живет и чем занимается?

— Да. Он мне отвечал, что он живет своими доходами, и я видел хорошо, что ничего больше от него не добьюсь. Но мне пришла одна мысль... может быть, она глупа...

— Посмотрим вашу мысль.

— Ну, я сказал себе, что эта женщина должна быть здесь, в ложе, что он пошел в галерею для того, чтобы поближе на нее взглянуть.

— Стало быть, эта женщина...

— Высшего полета. Только такие женщины ездят на первое представление.

— А вы заметили ту, которою он занимался?

— Нет. Я был слишком далеко. Возле того места где он стоял, были только старухи. Но когда я встретил его в коридоре, он стоял, приложившись лицом к двери одной ложи.

— Какой? — спросил с живостью начальник сыскной полиции.

— Не могу вам сказать. Двери всех лож похожи одна на другую, а я не обратил внимания на номер. Это с той стороны, где мы стоим.

В эту минуту действие кончилось, и зрители в галерее начали расходиться по коридорам. Начальник сыскной полиции хотел еще о многом расспросить Бигорно и уводил его в какой-нибудь угол, где бы они могли поговорить спокойно, когда дверь одной ложи возле них отворилась. Оттуда вышла баронесса Обрак с Вердаланком, и начальник сыскной полиции угадал без труда, что она хочет посетить кого-нибудь в одной из соседних лож. Начальник сыскной полиции знал по наружности баронессу и банкира. Он знал также госпожу Вердаланк, потому что с тех пор как он вел дознание о лицах той среды, в которой жил красавец Тремантен, он времени не потерял, и его осторожные разыскания сообщили ему многое. Он заметил присутствие в театре женщины, слывшей первой любовницей будущего кассира, и заметил, что она перемигивалась с высоким молодчиком, костюм и наружность которого привлекли его внимание. Он теперь знал, кто был этот человек, и ясные ответы Бигорно только подтвердили его подозрения. Он спрашивал себя, не был ли Гарнарош предшественником Тремантена в милостях госпожи Вердаланк, которая, может быть, давно обеспечила ему скромное положение, нечто вроде отставки с пенсией после известного числа служебных лет. Если допустить, что это предположение было основательно, то преступление и подробности исполнения достаточно объяснялись. Госпожа Вердаланк могла взять у своего бывшего любовника ключ от сарая, не говоря ему о том, что хочет сделать с этим ключом, и отдала его кому-нибудь, находившемуся в зависимости у нее и не очень совестливому — по всей вероятности женщине. В Париже найдутся такие, которые убьют из-за денег, а госпожа Вердаланк была настолько богата, что могла заплатить щедро. Начальник сыскной полиции даже осторожно собрал сведения о прислуге госпожи Вердаланк и велел наблюдать за горничной и кухаркой.

Госпожа Вердаланк присутствовала при свадебном обеде; она даже сидела за столом возле Эдмона Тремантена, и этот неопровержимый факт не совсем согласовался с предположениями начальника сыскной полиции, но и не расстраивал их вполне, потому что он был убежден, что пуля, поразившая Тремантена, назначалась Сесилии Обрак. Он воздвиг на этом фундаменте целое здание правдоподобных предположений. Он говорил себе, что госпожа Вердаланк не могла открыто противиться браку, устроенному ее мужем, что она должна была беситься, видя, что человек, которого она еще любила неистово, как любят старухи, женится на молодой и хорошенькой особе, и что, скрывая свой гнев, она поклялась отмстить, не неверному, но ненавистной сопернице.

Весь этот план, который он приписывал ей, был очень черен и очень смел для доброй буржуа, которая до сих пор осторожно обманывала своего мужа, и было непонятно, что она так скоро утешилась в неловкости, стоившей жизни ее обожаемому любовнику. Но искусный сыщик принимал ее за женщину исключительно энергичную и верил справедливости пословицы: В тихом омуте черти водятся. Бигорно ничего этого не знал; Бигорно не мог даже указать, какая именно ложа занимала так Гарнароша. Он как будто даже думал, что это не та, где сидели Вердаланки. Начальнику сыскной полиции теперь оставалось осмотреть другие ложи и, увидев баронессу Обрак под руку с банкиром, он тотчас вздумал следовать за ней. Они, очевидно, шли нанести визит к знакомым, и вместо того, чтобы направиться в фойе, пошли по коридору первого яруса и смотрели номера на дверях. Именно теперь не надо терять их из вида, чтобы узнать к кому они идут. Чтобы наблюдать за ними, начальнику сыскной полиции не нужен был Бигорно, и он поспешил отпустить его, прося не покидать зал до конца спектакля. Бигорно ушел, ничего не обещая; он угадывал, что полиция хочет сделать из него деятельного помощника, и эта роль не нравилась ему.

Начальник сыскной полиции скрылся как мог между гуляющими, которые начали расхаживать по коридору, и увидал, что Вердаланк велел отворить себе ложу, занятую одной дамой и одним господином.

После обмена любезностями, продолжавшегося несколько минут, баронесса Обрак вошла в ложу одна, а Вердаланк вернулся к жене. В эту минуту к начальнику сыскной полиции подошел Даре, который имел смутную надежду встретить человека в охотничьей жакетке и которому хотелось сообщить свои подозрения начальнику сыскной полиции. Коссад, не разделявший идей своего друга, спокойно остался на своем месте.

— Что же, видели вы булонского туземца, которому я дал место на балконе? — спросил Даре. — Когда вы оставили ваше место, я подумал, что вы идете к нему...

— Вы угадали, и мы сейчас поговорим об этом, — ответил начальник сыскной полиции, — но прежде позвольте спросить — это господин Вердаланк отвел в эту ложу одну даму?

— Баронессу Обрак?.. Он... я очень рад, что он не приметил меня, потому что он прицепился бы ко мне... а он надоедает мне.

— Можете вы мне сказать, кто занимает ложу, где он оставил баронессу?

— Старого господина я совсем не знаю, а дама в черном платье госпожа Морна. Это я послал ложу ее мужу. Я не ласкал себя надеждой, что он будет. Моя пьеса написана не для членов суда.

— А жена приехала без него, — пробормотал начальник.

— О! Она почти всегда выезжает одна.

— Заметили вы этого высокого человека, который стоял с четверть часа у входа в галерею, выставляя напоказ свой торс и лорнируя женщин?

— А! Кажется, я его заметил. Он сначала вошел в оркестр, наступил на ногу Коссаду, который взбесился на него до такой степени, что уверяет, будто этот невежа должен быть знаменитый Гарнарош, хозяин сарая.

— Господин Коссад не ошибается. Это сам Гарнарош.

— Вот счастье-то! Так вы его подцепили?

— К несчастью, нет, и он уже далеко отсюда. Я опоздал.

— Как же вы знаете, что это он?

— Бигорно с ним говорил и дал ему уйти. Этот добряк, вместо того чтобы оказаться мне полезным, сделал мне вред, сказав этому Гарнарошу, что его ищут, он даже рассказал ему историю выстрела, сделанного из сарая, так что теперь негодяй остерегается. Это мне урок, никогда не полагаться на людей не нашего ремесла.

— Черт возьми, я сожалею, что послал ему кресло.

— Но я ему обязан теперь тем, что знаю Гарнароша. У меня его приметы в голове, и завтра их будут знать все сыщики. Притом я почти убежден, что негодяй попадется сам.

— Здесь?

— Нет, у женщины, которая взяла ключ от сарая.

— Для этого надо знать, где она живет.

— Я это узнаю, может быть, сегодня же. Она сидит в одной из лож с правой стороны. Только надо знать, в которой.

— Дело в том, что он сейчас не спускал глаз с госпожи Вердаланк, и Коссад, у которого воображение решительно слишком пылкое, старался убедить меня, что эта достопочтенная старушка была любовницей этого негодяя.

— Может быть, она и была когда-то, но теперь не об этом речь идет. Хотите оказать мне услугу?

— Очень охотно.

— И в тоже время вы окажете услугу Луи Марёйлю.

— Что же я должен сделать?

— В таких ли вы отношениях с госпожою Морна, чтобы могли явиться в ее ложу?

— Я с нею не короток, но часто встречал ее у Вердаланков, а так как она сделала мне честь принять ложу, которую я ей послал, я могу пойти поклониться ей.

— Надо воспользоваться, пока у нее баронесса Обрак. Вы направите разговор на человека, который делал глазки зрительницам в ложах, и по ответам этих дам узнаете, заметили ли они его. Вы можете даже назвать при них Гарнароша.

— И потом рассказать вам о моих впечатлениях... черт возьми, я...

— Вы не желаете заниматься делом, которое не входит в ваши обязанности... Я это понимаю, и если бы дело шло не о том, чтобы доказать невинность вашего друга, клянусь вам, что я к вам не обратился бы, но вы принимаете участие в этом молодом человеке и...

— Вы правы, — сказал Жорж Даре. — Цель оправдывает средства. Где я вас найду?

— В фойе, по окончании этого действия.

Верно Жорж Даре очень любил Луи Марёйля, а главное Анету Марёйль, потому что поручение, принятое им, не принадлежало к числу тех, за которые может взяться охотно порядочный человек, и чтобы успокоит свою совесть, он был принужден сослаться на аксиому, составляющую часть доктрины иезуитов. Он хотел достигнуть цели и не слишком присматривался к выбору средств, потому что целью было освобождение хорошего человека, сестра которого была ему дорога. И он был бы доволен этим результатом, потому что, сказать по правде, он нисколько не интересовался тем, чтобы смерть Тремантена была отмщена. Если он исполнял желание начальника сыскной полиции, то не для того, чтобы помочь найти виновных, но чтобы помочь спасти невинного. Он, впрочем, очень хорошо понял данные ему инструкции, и у него было достаточно тонкости, такта и ума, чтобы ловко исполнить их. Он считал госпожу Морна умной женщиной, и разговор с нею не затруднял его. Она умела обходиться со всеми любезно, и он знал, что она с самого начала приняла сторону Сесилии Обрак, следовательно, он мог рассчитывать, что на сведения она не поскупится, если только знает что-нибудь. Чтобы воспользоваться антрактом, во время которого легче разговаривать, он не ждал, чтобы войти в ложу, пока удалится начальник сыскной полиции.

Войдя в ложу, Жорж очутился почти нос к носу с Жигонде, который уступил свое место баронессе спереди ложи, и казался погруженным в глубокие размышления. Старик поднял голову и посмотрел на посетителя с изумленным видом. Баронесса, казалось, также удивлена и не совсем довольна; но госпожа Морна приняла Даре с заметной любезностью.

— Как вы милы, что пришли известить меня, — сказала она, протягивая ему руку. — Я с нетерпением желала поздравить вас. Ваша пьеса очаровательна, и я не знаю, как благодарить вас за любезность, с какою вы прислали мне эту ложу.

— Я должен благодарить вас за то, что вы приняли ее, — ответил Жорж, обмениваясь обычными вежливостями. — Я сожалею, что господин Морна не приехал, но понимаю, что ему не захотелось слушать такой вздор.

— О, совсем не то! Пьеса наполнена остротами, которые очень позабавили бы его, но у него теперь есть занятия, поглощающие все его время. Он проводит целый день в суде, а когда возвращается вечером домой, запирается в своем кабинете для рассмотрения дела. Я совсем его не вижу. Но позвольте мне представить вас баронессе Обрак, которую вы уже встречали у мадам Вердаланк, и господину Жигонде, моему соседу, первоклассному ученому, которого я имею честь иметь жильцом, и который скоро будет членом Института.

Разменялись приветствиями, а затем наступили молчание. Наблюдали друг за другом. Баронесса обмахивалась веером. Жигонде, который смотрел на нее недоброжелательно по милости имени, которое она носила, уткнул подбородок в галстук и еще более сморщил лицо, обычное выражение которого и без того было не очень приятно. Одна госпожа Морна оставалась приветлива и весела как всегда.

— Знаете ли, — сказала она, улыбаясь, — что мадам Вердаланк будет завидовать, если вы не нанесете ей визита, когда оставите нас!.. О, после этого действия, я желаю, чтобы вы остались у нас как можно дольше.

— Я имею намерение навестить ее, — пробормотал Даре, — хотя я боюсь, что между нами есть некоторое охлаждение.

— Охлаждение? С которых пор?

— После происшествия, которое столько лиц повергло в горесть. Один из моих лучших друзей обвинен в преступлении... Я, конечно, взял его под свою защиту, и знаю, что господин Вердаланк очень ему враждебен... надеюсь, однако, что мы не поссорились, потому что он оказал мне честь принять ложу, которую я отдал в его распоряжение.

— Вы совсем помиритесь, когда ошибка, которой господин Марёйль сделался жертвой, будет признана... и кажется, я могу вам сообщить, что это сделается скоро.

— Вот это уверение, слышанное от вас, сделает трех счастливиц, если вы дадите мне позволение повторить его.

— Мадам и мадмуазель Марёйль? Не только я даю вам позволение, но прошу вас об этом. Мой муж не сказал бы вам этого... он должностное лицо... Но я не принимала присяги хранить тайны следствия и могу вам сказать, что против вашего друга нет никаких серьезных улик, и что он был бы уже свободен, если бы некоторые еще темные пункты разъяснились.

— Как, любезная мадам Морна!? — вскричала баронесса. — Вы интересуетесь человеком, который был причиною сумасбродств моей несчастной племянницы.

— Я всегда на стороне влюбленных, — кротко сказала госпожа Морна.

— Влюбленных искренно, и я также; но этот презренный молодой человек насмехался над Сесилией, ухаживая за нею из-за ее состояния. Не говорила ли я вам, что он бегал за актрисами?

— Говорили, но я этому не поверила.

— Убедитесь ли вы, когда я укажу вам его любовницу? Вы сейчас видели ее на сцене. Это полная блондинка, которая представляет филоксеру. И между нами, если бы господин Морна вызвал ее к допросу, он скоро бы узнал и поведение, и чувства молодого Марёйля.

— Извините, — с живостью сказал Жорж Даре, — я знаю эту девицу, она играет во всех моих пьесах. Я могу вас уверить, что она живет с первым комиком труппы и до безумия влюблена в этого актера. Она не станет обманывать его из-за ничего, а у Луи Марёйля никогда не было денег. Те, кто распространили слухи, что он любовник этой женщины, оклеветали его, и я не стану удивляться, если это было сделано с намерением.

Баронесса выпрямилась с оскорбленным видом и, не удостаивая ответом защитника Луи Марёйля, обратилась к госпоже Морна:

— Извините, что я побеспокоила вас. Я имею несчастье не соглашаться с мосьё Даре и не желаю спорить с ним. Я вернусь к мадам Вердаланк.

— Как вам угодно, — сухо ответила Берта.

Тетка Сесилии Обрак встала, как будто ее дернули за пружинку, и Жорж также должен был встать, чтобы пропустить ее; но он хотел быть вежливым до конца.

— Позвольте мне, — сказал он, — предложить вам мою руку, и проводить вас до вашей ложи. Мы служим не одному делу, но я тем не менее к вашим услугам.

— Благодарю, я и одна дойду; наша ложа в двух шагах.

После этого отказа, резко произнесенного, баронесса Обрак вышла, как выходят на сцене в драмах после размолвки.

— Какая дура! — вскричала госпожа Морна, когда раздражительная баронесса хлопнула дверью. — Вы были очень добры, любезный мосьё Даре, что предложили ей ваши услуги. Она и ее друзья, Вердаланки, поклялись погубить мосьё Марёйля, и я не жалею, что разошлась с ними. Впрочем, она, может быть, этого и искала, потому что, спрашиваю себя, зачем она сюда пришла?

— Она, верно, хотела сделать неприятность мне, — проворчал Жигонде.

Жорж не понял, но госпожа Морна сказала ему, смеясь:

— Мосьё Жигонде когда-то был недоволен отцом Сесилии, и баронесса, которая это знает, и может быть хотела подразнить моего соседа, потому что до вашего прихода она говорила и кстати, и некстати о покойном докторе Обраке.

— Она способна на это, — сказал Жорж, с любопытством смотря на этого злопамятного человека, который думал только о своем прежнем неудовольствии на человека, уже не существовавшего. — Эти господа имели без сомнения ученые споры, прибавил он, обращаясь к Жигонде.

— Ссору, милостивый государь, — ответил с жаром гомеопат, — смертельную борьбу, где не я одержал верх, потому что мой противник употребил нечестное оружие.

— В самом деле?.. а я думал, что господин Обрак был хороший человек.

— В жизни обыкновенной может быть, но как медик, это был злодей. Он причиной, что моему великому открытию не был дан ход.

— Осмелюсь спросить, в чем оно состояло?

— Я не стану вам объяснять... это было бы слишком долго... притом мадам Морна знает.

— Не берусь объяснять, мосьё Даре, — весело сказала Берта. — Забудьте на минуту об этом, любезный сосед, и поговорим о предметах менее ученых. Там в бенуаре одна ложа интересует меня.

— У которой поднята решетка? — спросил Жорж. — Она заинтересовала также Коссада и меня. Она занята женщиной, которая прячется...

— Пряталась, потому что она решается показаться... она опускает решетку... Ах, Боже мой! Это Сесилия! — вскричала госпожа Морна.

— Мадам Тремантен? — прошептал Жорж. — Нет, нет, это невозможно... однако...

— Говорю вам, что это она, — продолжала госпожа Морна, направив свою зрительную трубку на ложу в бенуаре. — Она прячется в глубине ложи, но я узнаю ее, и очень жалею, что она здесь. На этот раз, неприличие слишком велико и ее тетка будет иметь основательную причину разглагольствовать против нее.

— Если она уже забыла смерть своего мужа, она должна бы по крайней мере помнить, что Луи Марёйль еще в тюрьме.

— Я должна хорошенько побранить ее, и пошла бы к ней сейчас, но баронесса и Вердаланки станут толковать о моем отсутствии. Только бы они не приметили Сесилию!.. Вам бы пойти к ней и сказать, чтобы она уехала.

— Это будет еще хуже. Бог знает, что подумают эти люди! И притом мне не удастся заставить ее уехать. Она приехала посмотреть мою пьесу и захочет остаться до конца. И я должен бы догадаться, что она сделает эту неосторожность; она закидала меня, по поводу первого представления кучею вопросов, цель которых я не угадывал... Она не посмела просить у меня ложу, но сама взяла ее.

— Чтобы показать вам, как она интересуется успехами лучшего друга и самого преданного защитника любимого ею человека... Бедное дитя!.. у меня недостанет духа осуждать ее, но я обязана предупредить ее, что она очень себе вредит... Я завтра увижусь с нею.

— И я также... Неприятнее всего то, что начальник сыскной полиции, арестовавший Луи Марёйля, здесь и знает ее, хотелось бы мне надеяться, что он ее не заметил, но у него хорошие глаза, и в эту минуту он занят только делом по убийству Тремантена... А! Наконец, она решается поднять решетку.

— Это очень хорошо, и я не понимаю, зачем она опустила ее на минуту... Разве только затем, чтобы бросить вызов общественному мнению.

Жорж не находил разумного объяснения этому безрассудному поступку и молчал.

— Это живой портрет ее низкого отца, — пробормотал сквозь зубы Жигонде, взявший трубку, которую госпожа Морна положила на закраину ложи. — Мне было бы приятно попробовать на ней...

— Ваш яд, перебила, улыбаясь, Берта Морна, — право, любезный сосед, вы свирепы, и я ни за что не познакомлю вас с моей молодой приятельницей.

Даре слушал, не понимая, но мстительный старик объяснился яснее.

— Признаюсь, — сказал он с сухим хохотом, — что сейчас, видя, как эта женщина, исполняя роль филоксеры, машет своей золотой иглой, я говорил себе, что достаточно омочить острие этого инструмента в каплю крови одного из моих кроликов и слегка уколоть одну из девиц, которых мы видим на сцене... опыт будет убедителен... три тысячи человек могут доказать, что он удался... и мои собратья не посмели бы отрицать очевидность.

— В таком случае, — сказал Жорж, которому хотелось посмеяться над этим оригиналом, — вы мне советуете сделать это изменение в моей пьесе? Сознаюсь, что это было бы очень эффектно, но волшебное представление не есть мелодрама, и потом нам будет трудно набрать фигуранток.

— Не переменить ли нам разговор? — перебила госпожа Морна. — Вы говорили, что полицейский, занимающийся этим делом, здесь в театре. Мой муж говорил мне о нем... это начальник сыскной полиции и очень искусно умеет разрешать самые запутанные дела, и я очень была рада узнать, что он верит невинности вашего друга... Не оттого ли он в театре, чтобы захватить настоящего виновника преступления?

— Да... он не скрыл от меня своего плана... и сейчас сказал мне, что, кажется, держит руководительную нить. Вы без сомнения знаете, что самое важное было отыскать хозяина сарая, где убийца спрятался, чтобы выстрелить в господина Тремантена.

— Боже мой, нет, мой муж не сообщает мне ход следствия, а я не позволяю себе расспрашивать его. Стало быть, этот хозяин сарая и сделал преступление.

— Или облегчил исполнение, отдав кому-нибудь ключ от этого сарая. К несчастью, этот человек давно уехал из Булони, и неизвестно куда он девался. Однако его важно было допросить, и его деятельно отыскивали. Счастливый случай привел его сюда сегодня и его узнал булонский обыватель, который прежде был с ним знаком.

— Так он арестован?

— Нет еще. Он узнал, что полиция отыскивает его, и улепетнул. Это доказывает, что у него совесть не чиста. Но его поймают, потому что имеются очень точные его приметы. Начальник сыскной полиции видел его, и я видел и вы сами, может, быть заметили.

— Я! — вскричала жена судебного следователя. — Как заметила бы я его?.. Я его не знаю.

— Он одет не как все, и кроме того, не похож ни на кого. Представьте себе великана, мохнатого как меровингский король, не безобразного вместе с тем... и с головою героя романа... Коссад чуть было не снял с него портрет в три штриха карандашом в своем карманном альбоме.

— Вы, стало быть, были соседями этого таинственного лица?

— Он сидел в оркестре в одном ряду с нами. Но не остался там. Он вышел после первой картины и стал у входа в галерею.

— Не рыжие ли у него волосы, круглая большая голова и на этой голове жокейская шапочка? — спросил Жигонде.

— Именно.

— Так это он несколько минут смотрел сюда?

— Я на это не обратила внимания, — пробормотала Берта.

— Потому что вы сидели к нему спиной, но я находился прямо против него, и очень хорошо видел его проделки... и Вердаланки также это приметили, потому что он как будто относился больше всего к ним.

— Это мнение начальника сыскной полиции и мое, — ответил Жорж.

— Зачем вы не сказали баронессе Обрак об этом странном эпизоде? — спросила госпожа Морна.

— Хотел, но она ушла так скоро.

— Да... она рассердилась на такие пустяки, что ее дурное расположение духа было, может быть, одним предлогом, чтобы избежать ответа на вопрос, который она предчувствовала.

— Очень может быть... и в таком случае позволительно предполагать, что мадам Вердаланк была когда-то в отношениях с этим подозрительным человеком.

— О! Какая идея!

— Идея не моя, а начальника сыскной полиции, который наблюдает за всем, и скоро узнает, в чем дело.

— Как! Он будет разузнавать поведение женщины, которая была первым другом и покровительницей Тремантена?

— Боюсь. Полицейские подозревают все, и дознание, начатое сегодня, будет доведено до конца.

— Но где же эта бедная мадам Вердаланк могла познакомиться с таким человеком, который, конечно, не принадлежит к тому обществу, в котором она живет.

— Мне сказали, что это негодяй, который был отвергнут своими и был принужден занимать места ниже тех, на которые имел право по рождению и воспитанию. Он был когда-то работником или подмастерьем.

— Стало быть, он не мог встречать Вердаланков, которые видаются только с людьми богатыми.

— Почему знать? Бывают странные случайности, и особенно в Париже эти случайности не очень редки. Этот человек, когда был помоложе, должен был быть гораздо красивее Тремантена.

— Как это зло, — улыбаясь, сказала госпожа Морна. — Я снисходительна и не хочу верить злословию. Скажите мне лучше, как зовут человека, которого подозревают, как мне кажется, немножко легкомысленно.

— Его зовут Гарнарош.

— Какое странное имя!

— Имя, которое очень к нему идет, потому что все в нем странно, наружность, манера держать себя, присутствие в театре в день первого представления и внезапное исчезновение. Он должен был заплатить очень дорого за свое место, и уехал, не дождавшись третьего действия.

— Напрасно, — сказала госпожа Морна. — И я не хочу удерживать вас долее. Ваш друг ждет вас в оркестре и, может быть, вы найдете способ растолковать Сесилии, что ее место не здесь.

— Я отчаиваюсь преуспеть в этом, но я нисколько не желаю вас стеснять, — сказал Даре, несколько удивленный, что его вдруг выпроваживают.

Он встал, поклонился и вышел, узнав не более того, что знал при входе в ложу.

«Эта женщина капризна, — думал он. — Она казалась в восторге, увидев меня, и располагала оставить меня в своей ложе весь вечер. Ветер вдруг повернул в другую сторону. Прям будто теперь ей вдруг захотелось остаться глаз на глаз с этим старым отравителем».

Глава 6

Глава VI

Госпожа Морна любила театр, и пьеса не докучала ей, но разговаривая с Даре, она столько узнала, что чувствовала себя нерасположенной наслаждаться остротами, которые он разбросал в своей пьесе, и восхищаться ослепительными декорациями, которые беспрестанно сменялись в каждой картине.

Она думала о Сесилии, о госпоже Вердаланк, о начальнике сыскной полиции, который, может быть, наблюдал за ними обеими, и ей хотелось поскорее увидать своего мужа, которого она оставила дома занятого изучением дела Марёйля. Ей хотелось главное узнать, что он подумает о новых явившихся признаках, которых, вероятно, он еще не знал. Она стремилась вернуться домой, и как только Жорж Даре вышел из ложи, она заговорила с Жигонде об отъезде. Она объявила ему, что устала, и не хочет дождаться конца действия, но не хочет лишить его удовольствия видеть пьесу до конца и предоставляет ему остаться. На это старик поспешил ответить, что спектакль интересует его очень мало и он поскорее желает вернуться домой, где его ждали кролики. Он говорил правду, потому что госпожа Морна должна была употребить все влияние, какое она имела на своего жильца, с тех пор как приняла его под свое покровительство, для того, чтобы он решился выехать из дома. Он заставил долго просить себя, прежде чем надел старый черный фрак, которого не надевал уже много лет, и согласился только для того, чтобы не огорчить свою благодетельницу, которую не хотел отпустить одну в театр, и которая выбрала его своим кавалером. Для него желания госпожи Морна были приказаниями, и, пожертвовав ей вечером, который он предпочел бы посвятить своим дорогим опытам, он теперь ни за что не хотел отпустить ее одну. А так как она желала, чтобы не заметили ее отъезда, она воспользовалась той минутой, когда одна интересная сцена занимала внимание публики.

Жигонде, еще не забывший вежливости, помог ей надеть шубку и предложил руку. Они не встретили ни в коридорах, ни на лестнице ни одного знакомого лица, и когда вышли на бульвар, Жигонде сумел найти фиакр. Госпожа Морна приехала в своей карете, но она отослала ее, а улица Тюрень была слишком далеко, для того, чтобы она могла дойти туда пешком. Она села в фиакр со своим жильцом, и они поехали к Тамильскому бульвару, не обменявшись ни одним словом. Жигонде был неразговорчив, если не направить его на предмет, относившийся к его ученым трудам, а госпожа Морна в этот вечер была слишком озабочена, для того чтобы находить удовольствие в обыкновенном разговоре. Она, однако, сжалилась над стариком, который не смел произнести слова, и, помолчав несколько минут, сказала:

— Знаете ли, любезный сосед, что вы испугали Даре вашими угрозами против этой бедной Сесилии Обрак!

— Я не угрожал ей, — пробормотал Жигонде. — Я выразил желание, вот и все.

— Желание убийственное. Вы объявили, что нашли бы удовольствие уколоть ее отравленной иглой. Я знаю, что вы этого не сделаете, но говорить таких вещей не следует. Если бы с этой молодой женщиной случилось что-нибудь... если бы она скоропостижно умерла, и доктора не могли бы определить причину ее смерти, Даре, который ей друг, был бы способен обвинить вас.

— Он мог бы обвинить меня, но не доказать, что я виновен, если бы я даже виновен был. Мой яд не оставляет следов. Я имел уже честь говорить вам в тот день, когда вы побеспокоились войти ко мне. Я, впрочем, и не думаю убивать дочь этого негодяя Обрака, но не пожалею о ней, если другой убьет ее. Тот, кто стрелял в ее мужа, лучше бы сделал, если бы стрелял в нее, или просто взял с моего стола скляночку из синего стекла и обмакнул в нее...

— Молчите. Вы говорите ужас что такое.

Жигонде замолчал. Фиакр остановился. Приехали.

Старик вышел первый и любезно подал руку госпоже Морна, которая немало удивилась, когда вышла из кареты, увидев человека, так прижавшегося у ворот, что его нельзя было отличить от стены. Ворота были широкие, высокие, какие делались прежде в старых отелях, в которых жили в Маре чины судебного ведомства в прошлом царствовании, потому что дом, купленный отцом госпожи Морна, принадлежал до революции советнику Парижского Парламента. Они выходили под свод, который на один метр выдавался на тротуар, и под этим сводом было так темно, что Жигонде, вечно погруженный в ученую мечтательность, не заметил человека, спрятавшегося там. Он протягивал уже руку к звонку, когда человек этот вдруг вышел из темноты. Старый ученый попятился в испуге, и без стыда спрятался за госпожу Морна, которая не потерялась так, как он. На человеке этом была широкая шинель, воротник которой он поднял, так что его лица почти не было видно; хотя он держал себя не задорно, эта встреча была не успокоительна.

— Что вам угодно от меня? — храбро спросила жена судебного следователя.

— Я хочу с вами говорить, — ответил этот таинственный незнакомец, поместившись таким образом, что свет от газового рожка освещал его черты.

Госпожа Морна не дрогнула; она, конечно, узнала его и ожидала этой странной просьбы.

— Сделайте мне одолжение заплатите извозчику и отошлите его, — сказала она Жигонде.

Пока изумленный гомеопат шарил в кармане и брал сдачи, госпожа Морна отошла на несколько шагов, чтобы поговорить с человеком, который шел за ней, не прибавив ни одного слова. Жигонде ничего не понимал и, отослав фиакр, с беспокойством ждал конца этого странного приключения. Разговор казался ему продолжительным, а между тем он длился не более минуты. Госпожа Морна вернулась к нему, оставив незнакомца на тротуаре.

— Вы мне друг, — сказала она своему жильцу. — Могу я рассчитывать на вашу преданность и скромность?

— Неужели вы сомневаетесь? — пробормотал Жигонде.

— Нет. И именно потому что не сомневаюсь, прошу вас оказать мне услугу.

— Я к вашим услугам.

— Мне нужно сейчас поговорить наедине с человеком, который подошел ко мне. Речь идет о спасении чести и, может быть, жизни — одной женщины.

— Дочери Обрака, возможно?

— Нет. Женщины, которая не друг мне, но не заслуживает участи, угрожающей ей. Я не могу продолжать на улице начатый разговор. Не могу продолжать его и у себя, и мне хотелось бы продолжать его у вас.

— Сделайте одолжение. Но не боитесь ли вы, чтобы ваш привратник...

— Он дремлет и подумает, что этот человек идет к вам вместе с вами. Если мы встретим кого-нибудь на лестнице, вы заговорите с этим человеком, а остальное я беру на себя. Прошу вас позвонить.

Жигонде повиновался и ворота отворились.

Незнакомец знал, что он должен делать. Он поспешно подошел и стал возле старика, не опустив капюшона шинели. Госпожа Морна вошла первая и прямо в ложу привратника, дремавшего в кресле у горевшего камина. Он встал, узнав хозяйку дома, но она сделала ему знак сесть и позаботилась остановиться перед окошечком. Когда она отошла, ответив наклонением головы на многократные поклоны служителя, которому платила за то, чтобы он караулил ее недвижимость, незнакомец и Жигонде уже прошли.

Лестница была освещена, но жильцы дома все имели привычку ложиться рано, и теперь все благополучно дошли до четвертого этажа. Жигонде, исполняя полученные инструкции, шел возле человека с капюшоном и не смел на него смотреть, до того он был поражен. А прислуги у него не было, и он должен был сам зажечь себе свечу, чтобы осветить ту жалкую квартиру, где уже принимал госпожу Морна.

— Теперь, любезный сосед, — сказала она, — я прошу вас оставить меня одну с этим господином.

— Я пройду в мой кабинет, — пробормотал старик.

— Нет. Мы туда пойдем. Я буду вам очень обязана, если вы подождете меня здесь.

Жигонде это не очень нравилось, потому что он не любил показывать тайны своей лаборатории, но он ни в чем не мог отказать женщине, которая была его кредиторша, и понимал хорошо, что, занимая его квартиру, она лишает себя права требовать от него уплаты его долга. Он послушно исполнил ее желание. Он зажег лампу, поставленную на письменный стол, подвинул два стула, и вернулся в гостиную, где незнакомец стоял неподвижно как статуя командора.

— Благодарю, — сказала госпожа Морна, указывая незнакомцу на дверь кабинета.

Он вошел туда, она за ним, позаботившись повернуть ключ в замке.

Они были наконец одни, и она знала, что Жигонде хорошо караулит в первой комнате. Гость, которого она привела, отбросил назад капюшон, закрывавший ему голову, и обнаружил энергическую физиономию Гарнароша. Они разменялись продолжительным взглядом, прежде чем словами, и госпожа Морна заговорила первая.

— Зачем вы уехали из Апремона? — спросила она его холодно.

— Чтобы видеть вас, — ответил Гарнарош, не смутившись.

— Я запретила вам это.

— Знаю. Но я не мог выдержать более.

— Чего же вам недостает там? Кажется, я вам устроила жизнь довольно широко.

— Я был бы доволен ею вполне, если бы вы удостаивали разделять ее со мною иногда.

— Вы забываете, что это невозможно.

— Это было еще невозможнее пятнадцать лет тому назад, однако вы находили возможность уходить из дома вашего отца.

— Время это уже прошло. Вы приняли условия, которые я предложила вам, и я удивляюсь, что вы теперь нарушили их, когда исполняли так долго.

— Все может надоесть.

— Ваш ответ не объясняет мне, каким образом вы угадали, что я буду сегодня в театре.

— Я не угадал. Я вас искал уже много лет. Я был двадцать раз в Париже в надежде встретиться с вами. И вы отдадите мне справедливость, что я не старался компрометировать вас, бродя около вашего дома. Сегодня вечером я бродил по бульвару в ту минуту, когда вы вошли в Норт Сен-Мартен. Случай был слишком хорош. Я с большим трудом достал себе билет, но, заплатив очень дорого, наконец достал. С того места, какое я занимал, я мог видеть вас в вашей ложе.

— И, конечно, намеревались подойти ко мне? Я должна благодарить вас, что вы не позволили себе этой смелости. Но вы сделали хуже, ожидая меня у ворот моего дома.

— Нет, потому что старик, который провожал вас, конечно, не приятель вашего мужа, потому что вы принимаете меня в его квартире. Я, впрочем, не пришел бы, если бы не имел положительной надобности говорить с вами.

— Что же вы желаете сказать мне?

— Вы должны догадываться сами.

— Вовсе нет.

— Если бы вы не догадывались, вы не привели бы меня сюда.

— Я привела вас, для того чтобы прекратить преследование, которое могло продолжиться и которого я не потерплю. Я не могла объясняться с вами на тротуаре и запретить вам раз навсегда следовать за мной.

— Вы разве думаете, что я принужден повиноваться вам?

— Я думаю, что вы не настолько сумасбродны, чтобы нарушить условия, заключенные со мною. Это слишком дорого обошлось бы вам.

— Вам обойдется еще дороже, если вы выведете меня из терпения. Не я завишу от вас, а вы от меня.

— Что хотите вы сказать! — вскричала госпожа Морна, побледнев от гнева или волнения. — Уж не осмелитесь ли вы угрожать мне донести моему мужу о проступке, который я совершила, прежде чем вышла за него? Если вы настолько гнусны, чтобы решиться на такую гнусность, вы не добьетесь ничего кроме стыда. Он не поверит вам.

— Будь я способен на это, — холодно ответил Гарнарош, — я не ждал бы так долго. Мне стоило только написать, а доказать я имел возможность. Я сдержал обещание, и никогда не нарушил бы его, если бы сегодня вечером не вошел в театр.

— Я не понимаю.

— Сейчас поймете. Я думал только о вас; и для меня было бы довольно посмотреть на вас, если бы вы удостоили подать мне знак, что вы не совсем меня забыли...

— Я вас не видала.

— А я думал, что вы с намерением повертывались ко мне спиной; но не ваше равнодушие заставило меня решиться ждать вас у ваших ворот.

— А что же такое?

— Я встретил в коридоре первого яруса одного булонского жителя, который сообщил мне, что случилось неделю тому назад в ресторане Кабассоля.

— Там убили мужа одной молодой женщины, в которой я принимаю участие. Я это знаю, но не угадываю, куда клонится ваша речь.

— Вы удивляете меня. Я льстил себя мыслью, что вы не забыли сарая, куда когда-то приходили.

— Положим, что я и помню.

— А оттуда раздался выстрел, убивший этого человека.

— Ну так что же?

— И этого человека вы, кажется, знали.

— Очень мало, он был кассир банкира Вердаланка, жену которого я часто встречаю. Я его видала, но никогда не принимала у себя.

— И он никогда не был вашим любовником? — медленно спросил Гарнарош.

— Этот вопрос дерзок, и я не унижу себя ответом на него.

— Я же ведь был.

— Еще недоставало, чтобы вы меня упрекали в этом.

— Я вас не упрекаю. Я и теперь бы этого желал. Но дайте мне кончить. Знаете ли вы, кого обвиняют в этом убийстве?

— Очень хорошо. Обвиняют одного молодого человека, Луи Марёйля.

— Внука этого доброго Фовеля, который дал мне кусок хлеба, когда меня прогнали из дома д’Арлампа, вашего отца. Из секретаря я сделался подмастерьем по земляным работам. Падение было сильное, но я не забыл, что без Фовеля я, возможно, умер бы с голода, и не хочу, чтобы сын его дочери был осужден несправедливо, потому что ведь он невиновен, не так ли?

— Я в этом убеждена.

— А между тем он в тюрьме и не выйдет оттуда, пока не найдут виновного.

— Я думаю, что вы ошибаетесь. Но прошу вас вернуться к предмету, о котором мы говорили сейчас. Какое отношение находится между преступлением в Булони и вашим поступком со мной?

— Разве вы не знаете, что отыскивают меня?

— Вас? Зачем?

— Затем, что сарай, где спрятался убийца, принадлежит мне.

— Я думаю вам будет легко доказать, что вы были в Апремоне в день преступления.

— Да, но... меня спросят, куда девался ключ.

— Вы скажете.

— И вы подаете мне этот совет? Вы забываете, что я оставил его вам, когда вы перестали приходить под эту деревянную кровлю, где вам прежде так нравилось.

— Я действительно об этом забыла. Зачем вы напоминаете мне?

— Затем, чтобы показать каково ваше положение; если я скажу судебному следователю или полицейскому комиссару, что этот ключ находится у вас более пятнадцати лет, вас немедленно арестуют.

— Арестуют!.. меня!.. вы помешались.

— Разве вы не знаете, что выстрел был сделан женщиной?

— Кто вам это сказал?

— Булонский обыватель, Бигорно, который работал вместе со мною у Фовеля, и он прибавил, что эта женщина, должно быть, была моей любовницей; он помнит, что прежде сарай часто освещался по вечерам, и не скрыл этого обстоятельства от тех, кто допрашивал его. Они из этого заключили, что женщина, приходившая ко мне, имела ключ, и что воспользовалась им, для того чтобы войти в сарай, где и спряталась, для того чтобы выстрелить. Этот ключ у вас.

— Был, это правда, но теперь его нет. Зачем я его сохраняла бы? Он не был больше нужен, потому что все между нами прервалось.

— Он у вас был. Этого достаточно, для того чтобы вас подозревали.

— Докажите, что он у меня был. Если вы станете утверждать, я буду отпираться. Между вашими уверениями и моими никто колебаться не станет.

— Вы думаете? Я предупреждаю вас, что если вы не оставили у себя ключа, я оставил письма Берты д’Арламп, мне стоит только показать их.

— Вот теперь вы опять мне угрожаете употребить во зло слабость, которую я имела к вам. Зачем же вы сейчас протестовали против гнусных намерений, которые я приписывала вам. Ну, ступайте к моему мужу; отдайте ему эти письма, которые вы поклялись сжечь.

— Я отдам их не вашему мужу.

— Кому же?

— Полицейскому, который арестует меня.

— Так вы действуете таким образом из опасения быть арестованным?.. От вас зависит, чтобы этого не случилось никогда. Вы давно переменили имя, и если опасаетесь, что вас будут искать в апремонских лесах, вам стоит только отправиться за границу. Я готова доставить вам средства и обеспечить вашу жизнь за границей.

— Благодарю. Мне надоела уже ваша милостыня, и я за себя не боюсь.

— Чего же вы хотите от меня?

— Свободы Луи Марёйля.

— Он будет свободен завтра.

— Вы почему это знаете?

Госпожа Морна колебалась. Положение было так натянуто, что надо было кончить.

— Мне сказал мой муж, — пролепетала она.

— Ваш муж? А он почему знает?

— Ему поручено следствие, и он понял, что попал на фальшивую дорогу, он завтра прекратит дело по обвинению этого молодого человека. Довольны вы теперь?

— Нет, — ответил Гарнарош. — Мне надо еще знать, что вы сделали с ключом.

— Я бросила его в Сену.

— Вы этого не сказали бы следователю. Если бы вы бросили его в реку, им не отворили бы сарая. Я, пожалуй, мог бы поверить, что вы дали его кому-нибудь.

— А если в самом деле дала... женщине, которая выпросила у меня, не говоря, что хочет сделать с ним...

— Под каким предлогом?.. и каким образом могла она знать, что ключ у вас?

— Предположите, что одна из моих приятельниц призналась мне, что у нее есть любовник, и что она ищет места, где могла бы видаться с ним. Предположите, что я вспомнила тогда о булонском сарае и о ключе, оставшемся в моем ящике... Предположите, что я сделала ошибку и отдала ей ключ, и после, когда я уже не думала об этой неосторожности, я узнала, что преступление было сделано, и что дознание находится в руках моего мужа. Представьте себе, как я должна была страдать, и станете ли вы упрекать меня за то, что я не выдала эту женщину?

— Да, потому что дело шло о спасении невинного.

— Вы забываете, что я не могла донести на нее, не выдав самое себя. Я была бы принуждена сказать, каким образом был у меня этот ключ. Мне оставалось только или молчать, или убить себя.

— И вы предпочли молчать.

— Да, потому что я хотела употребить для освобождения Луи Марёйля мое влияние на моего мужа. Я достигла моей цели, но убить себя я могу всегда. Время еще не ушло. И я убью себя. Не сомневайтесь в этом, если вы исполните ваше намерение. Моя смерть зависит от вас. Моя участь в ваших руках.

— Не вашей смерти хочу я, — сказал Гарнарош глухим голосом.

— Чего же вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы... я хочу, чтобы вы сделались опять... моей любовницей.

— Вы хотите, чтобы я сделалась вашей любовницей! — вскричала госпожа Морна. — Вы знаете, что это невозможно.

— Почему невозможно? — сказал Гарнарош, глаза которого сверкнули. — Потому что вы разлюбили меня? Что мне за нужда! Я еще вас люблю. Вы можете принадлежать мне.

— Итак, вы намерены воспользоваться моим положением, чтобы насильно обладать мной? Вы даете мне выбирать между бесславием и постыдным поступком, и уверяете будто любите меня!.. Разве вы не чувствуете, что я могла бы вернуться к вам добровольно, если бы вам удалось пробудить во мне страсть, которую отсутствие охладило. И что если я поддамся вашим угрозам, я буду презирать самое себя.

— Вы!.. вернулись бы ко мне!.. Уже пятнадцать лет как вы меня забыли, и я должен обуздывать себя в той пустыне, куда вы меня запрятали. Я довольно ждал, и теперь уже мне нет времени ждать... Неужели вы думаете, что я стану ухаживать за вами? Ваши люди прогонят меня, если я позволю себе явиться к вам, а агенты, которые меня ищут, схватят меня за ворот, если я покажусь в Париже. Это чудо, что они не арестовали меня сегодня. Говорю вам, я хочу, чтобы вы принадлежали мне, и это будет.

— И это вы говорите со мною таким образом, — сказала печально госпожа Морна, — а прежде клялись принадлежать мне до конца вашей жизни... вы повторяли мне сто раз, — «что ни случилось бы, где бы я ни был, скажите одно слово, сделайте знак, и я явлюсь, если буду вам нужен, и вы найдете меня всегда готовым умереть за вас».

— Я это говорил тогда и сделал бы, но я не предвидел, как вы поступите со мной.

— На что вы можете пожаловаться с моей стороны? Не сделала ли я для вас всего, что могла сделать?

— Ах! Вы думаете, что расквитались со мною, потому что обеспечили мне существование, сделав меня управителем одного из ваших поместий, за десять миль от Парижа. Я был вашим любовником, вы сделали из меня смотрителя за охотой.

— Вы сами просили меня об этом.

— Потому что я любил вас так, что готов был принести себя в жертву вашему честолюбию. Напомнить мне вам историю нас обоих? Я был секретарем у вашего отца, когда вы отдались мне. Он стал подозревать и прогнал меня. Я сделался работником, вы еще любили меня и наши сношения продолжались. В то время вы не боялись назначать мне свидания в сарае, который я меблировал, чтобы принимать вас, и куда благодаря сообщничеству горничной, вы очень хорошо уходили на ночь из родительского дома.

— Я обожала вас, — прошептала госпожа Морна.

— Нет, я нравился вам, и только... потом настал день, когда я перестал вам нравиться. Тогда вы вздумали выйти замуж и освободиться от меня. Вы предложили мне удалиться, жить в лесу, в поместье, которое досталось вам от вашей матери. Я согласился, так как вы позволили мне надеяться, что не все кончено между нами. Я был так безумен, что положился на ваши обещания. Сдержали вы их?

— Я не могла.

— Полноте! Вы не убедите меня, что вам было труднее обманывать бдительность вашего мужа, чем отца. Апремон не так далеко, и господин Морна никогда не был в том охотничьем павильоне, куда вы меня запрятали. Притом Париж велик, и ничто не мешало мне приехать сюда, если бы вы вызвали меня. Скажите мне прямо правду. Скажите, что вы взяли другого любовника, и что прошлое стесняло вас.

— Вы ошибаетесь. Я никого не любила, кроме вас.

— Зачем же вы не вышли за меня? Я был не хуже вас, и не хуже того судейского лица, за которого вы вышли. Я был лучшего происхождения и умнее его. А мои юношеские проступки были не серьезнее ваших. Я был беден и выбит из своей колеи, это правда. Вы могли возвысить меня, сделавшись моей женой. Вы предпочли поступить со мною, как с лакеем, которому отказывают от места. Вы бросили мне кусок хлеба, чтобы купить мое молчание, и думали, что я буду молчать из опасения лишиться куска хлеба. Вы не угадали, что я терпел, потому что еще надеялся, и что, наконец, терпение мое лопнет. Ну, узнайте же меня. Я пришел умолять вас. Теперь я могу говорить повелительно, потому что вы зависите от меня, и ничто меня не остановит.

— Почему вы знаете, что я не сожалею о моем прежнем намерении? Я ничего не знала о жизни, и думала, что тайны сердца излечиваются. После того, я оценила потерянную мною любовь. Было слишком поздно. Я никогда не осмеливалась спрашивать вас, желаете ли вы еще моей любви.

Гарнарош вздрогнул и пристально посмотрел на госпожу Морна. Они оба стояли у стола, на котором были навалены бумаги и склянки Жигонде. И свет лампы, зажженной Жигонде, слабо освещал этот кабинет, заваленный книгами и ретортами. Они были слишком далеко от двери, и говорили так тихо, что старик не мог слышать их.

— Докажите, что вы не лжете, — сказал Гарнарош голосом, дрожавшим от волнения, — будьте моей.

— Нет, — сказала госпожа Морна, — вы подумаете, я уступаю, потому что боюсь. А если я и уступлю, то что же будет с нами? Я не могла бы видеться с вами, не подвергнув вас опасностям, которых вы не избежали. Если вы продолжите ваше пребывание в Париже, вас непременно арестуют, а если бы я поехала в Апремон, то навела на ваш след людей, которые вас ищут. В театре могли заметить, что вы занимались мною, и почем знать, не наблюдают ли и за мною?

— Сегодня за вами не наблюдают, и я уверен, что за мною не следили.

— Надеюсь, но...

— Ничто не помешает вам выйти со мною.

— Теперь!.. Что вы это?

— Теперь не более десяти часов, а представление кончится после полночи. Вы скажете вашему мужу, что оставались до конца. Этот старик, который позволил вам принять меня в своей квартире, не станет противоречить вам, я полагаю. Если бы он внушал вам недоверие и не находился у вас в зависимости, вы не привели бы меня к нему.

— Я уверена в его скромности, но... куда хотите вы вести меня?

— В дом, куда никто не входит кроме меня. Я нанял его месяц тому назад, чтобы иметь пристанище в Париже. Он находится на набережной Вальми, стоит одиноко, и ключ у меня одного.

— А если я соглашусь на вашу просьбу?

— Я уеду нынешнюю же ночь в Апремон или за границу, если вы потребуете, и потом буду ждать ваших приказаний.

Госпожа Морна потупила глаза и правою рукою рассеянно перебирала вещи, находившиеся на рабочем столе Жигонде.

— Поклянитесь мне, что вы уедете и вернетесь только в тот день, когда я вас призову.

— Клянусь.

— Поклянитесь мне также, что вы удержите меня не долее двух часов.

— Клянусь.

— И отпустите меня вернуться одну.

— Клянусь повиноваться тебе, Берта. Клянусь, что с этой минуты я буду твоим рабом, как и прежде.

— Это хорошо, Пьер. Я вам верю. Пойдемте, и не говорите ни слова этому человеку. Предоставьте мне поговорить с ним.

Гарнарош хотел опять уверять в своей положительной покорности, но она закрыла ему рот рукой и сказала тихо:

— Пройдите первый и не останавливайтесь.

Гарнарош тихо отворил дверь, и Берта обернулась, протянув руку, будто хотела погасить лампу. Гарнарош не мог ее видеть. Тут стояла синяя склянка, та склянка, в которой находился яд, открытый старым безумцем Жигонде. Она взяла ее и сжала в левой руке.

Это было сделано в несколько секунд, и она вошла в гостиную почти в одно время со своим бывшим любовником. Жигонде спал в кресле. Он проснулся теперь и с испугом смотрел на Гарнароша, который медленно шел к выходной двери.

— Я буду просить вас еще об одолжении, — сказала ему госпожа Морна.

Жигонде, еще немножко сонный, пролепетал уверение в преданности, которое госпожа Морна прервала, сказав ему отрывисто:

— Мой муж к вам не придет, а если встретит, расспрашивать не станет; но если вдруг вы с ним заговорите, прошу вас не сообщать ему, что мы скучали в театре и не остались до конца.

— Конечно, не буду, — пролепетал старик, взяв лампу, чтобы проводить госпожу Морна на площадку.

Гарнарош был уже там, он прошел как тень и отворил дверь без шума.

— Не беспокойтесь, любезный сосед, — сказала Берта. — Не трогайтесь с места и забудьте все, что вы видели сегодня.

Жигонде остался, а госпожа Морна тихо вышла из его квартиры. Газ был еще зажжен, и спускаться с лестницы было несколько опасно. Надо было пройти мимо квартиры, где Морна занимался делами в ожидании возвращения жены, и если бы какой-нибудь лакей вздумал выйти, Берта пришла бы в затруднение; не оттого что она проводила Жигонде до четвертого этажа, и она могла бы сделать вид, будто не знает человека, который шел впереди нее, но она была бы принуждена вернуться домой за неимением предлога выехать в такое позднее время.

Ей посчастливилось дойти до нижнего жилья благополучно. Там пришлось исполнить трудную проделку, но за это взялся Гарнарош. Он пошел вперед, и прямо постучался в окошечко иривратницкой, закрыв его своей высокой фигурой, между тем как Берта Морна, наклонившись, проскользнула до ворот. Привратник, все сонный, дернул шнурок, отворявший ворота, и даже не обернулся.

Через минуту Берта и ее бывший любовник шли по улице Тюрень. В квартале Маре ложатся рано, прохожих было мало, тем более что было холодно, и ноябрьский туман медленно спускался на город.

— Мы найдем карету на бульваре, — сказал Гарнарош.

— Я предпочитаю идти пешком, — ответила госпожа Морна.

— Зачем терять время? Мы можем располагать только двумя часами, а набережная Вальми не очень близко отсюда.

— Надо предвидеть все. Если мой муж узнает, что я выезжала, он, может быть, захочет навести тайное дознание... Все полицейские агенты находятся теперь в его распоряжении... Прежде всего начальник их вздумает расспросить кучеров фиакров и может узнать, что один из них возил господина и даму к отдельно стоящему дому...

— Однако, чтобы вернуться домой, вам надо же будет взять фиакр.

— Нет, это было бы еще хуже, потому что он привез бы меня к моему дому. Я вернусь пешком.

— Вы можете выйти, прежде чем доедете до вашего дома. Но я согласен, что ваш план вернее... с условием, однако, что я провожу вас. Вы одна можете подвергнуться неприятным встречам в этом пустом квартале.

— Вы меня проводите до улицы Тюрень. Но поспешим, прошу вас. Дайте мне вашу руку, друг мой.

Гарнарош задрожал от удовольствия, почувствовав прикосновение руки, до которой он не дотрагивался с тех отдаленных времен, когда Берта д'Арламп, заранее ощипывала свой венок из померанцевых цветов.

Этот странный безалаберник не солгал, сказав ей, что в его изгнании жизнь проходила в сожалениях об его молодой и прелестной любовнице. Время не утишило его страсть. Ему все представлялась прежняя Берта, и он клялся себе, что будет еще обладать ею, не зная как, доберется до нее. Раз двадцать он старался говорить с ней без свидетелей, потому что так любил ее, что не хотел компрометировать, и все случай ускользал от него. Поэтому, когда в этом театре, куда он вошел, для того чтобы любоваться ею весь вечер, он выслушал то, что сообщил ему Бигорно, Гарнарош вздумал воспользоваться этим, для того чтобы принудить госпожу Морна возобновить с ним связь. История с ключом открыла ему целые горизонты. Он помнил очень хорошо, что этот ключ остался у Берты. Он не знал, Берта ли убила Тремантена, имя которого он узнал, проследив его до его квартиры, в один вечер, когда видел его в ложе госпожи Морна во Французском театре, куда он время от времени являлся освежиться в цивилизованной жизни; но он знал, что виновная или нет, а Берта потеряет репутацию, если он выскажется. И не размышляя о том, что было гнусного в этом особенном виде шантажа, он отправился ждать ее у ее дома, чтобы предложить ей условия. Что ему была за нужда, если его арестуют, он знал, что может доказать свое пребывание в другом месте, и надеялся, что не будет арестован, не сомневаясь, что Берта примет его условия, и очень желал уехать за границу, только с тем, чтобы она приехала к нему туда, после того, как примирение совершится. В течение пятнадцати лет он скопил настолько, чтобы жить в достатке, управляя один небольшим поместьем, доходы с которого Берта отдала ему.

После разговора глаз на глаз в кабинете Жигонде, Гарнарош не думал, что убийство сделала Берта, но зная, что держит ее в своих руках, решился неумолимо воспользоваться властью, которую имел над ней. Если бы он мог прочесть в сердце своей бывшей любовницы, он был бы не так уверен.

Берта ненавидела его столько же, сколько прежде любила; Берта чувствовала, что находится в его власти, и гордость ее возмущалась при мысли, что этот человек, которому она платила за молчание, мог одним словом заставить ее мужа постыдно прогнать ее. И возможность этой катастрофы пугала ее гораздо более, чем последствия обвинения, против которого она приготовилась защищаться. От нее зависело избежать двойной опасности, угрожавшей ей. Ей стоило только уступить. Гарнарош тотчас же сделается ее рабом. Но мысль взять его опять в любовники была ей противна. Ее неукротимый характер отказывался покориться. Она предпочитала смерть унижению. А смерть была у нее в руках. Провожая ее из театра, Жигонде сказал ей о склянке из синего стекла, наполненной ядом, который он дистиллировал таким ученым образом, и который производил такое страшное действие. Эта склянка находилась на глазах Берты, пока Гарнарош предписывал ей свои дерзкие условия. Ей стоило только протянуть руку и взять ее. Искушение было слишком сильно. Она поддалась ему.

Теперь, когда яд был у нее, она думала только о том, как употребить его. Внизу лестницы, пока Гарнарош будил привратника, она раскупорила склянку и вытащила из головы очень острую шпильку, которую обмакнула в убийственную жидкость и оставила в склянке. Взяв Гарнароша под руку правою рукою, она сжимала склянку и шпильку левою рукою.

«Я его убью, когда мы придем на пустую набережную», подумала она.

Он с любовью прижимался к ней и шептал ей на ухо страстные слова. Они шли таким образом рядом, скрываясь в тени домов, она молчаливая и внимательная, он взволнованный и болтливый как юноша, идущий на первое любовное свидание. Он вел ее, она шла, не зная дороги, и уверенная, что он выбрал кратчайший путь, чтобы дойти поскорее до этого дома, где мечтал возобновить на одну ночь свою старую любовь. Они шли по улице Шарло, которая ведет к бульвару и которая многолюднее других улиц квартала. Берта говорила себе:

«Когда настанет минута, я высвобожу свою руку под первым представившимся предлогом. Я возьму шпильку, он этого не приметит, потому что я выберу такое место, где будет темно... она уже имела время напитаться ядом, и уколю его в руку».

Потом вдруг она вспомнила объяснения Жигонде в тот день, когда пришла в первый раз. Действие его дьявольского изобретения было верно, но не всегда одинаково. В зависимости от того, от которого кролика была взята кровь, эта кровь убивала медленно или тотчас. Какой силы был яд, заключавшийся в склянке синего стекла? При тех убийственных планах, внушаемых гневом и опасностью госпоже Морна, вопрос стоил того, чтобы она подумала о нем, прежде чем исполнить. Жигонде не сказал наверно. Если этот яд был мгновенный, Берта достигнет своей цели, которая состояла в том, чтобы немедленно освободиться от Гарнароша, и освободиться не рискуя ни чем, потому что была уверена в скромности старого дистиллятора ядов, и никто не подумает обвинить ее в смерти человека, труп которого будет поднят у тумбы. Если, напротив, смерть должна произойти медленно, убийство становилось почти бесполезно, потому что Гарнарош мог быть арестован с минуты на минуту. Он поклялся уехать за границу на другой же день, но клятвы влюбленных так же плохо исполняются, как и клятвы пьяниц. Берта это знала и чувствовала, что, уступив ему на одну ночь, она только поощрит его остаться во Франции. А если арестованный Гарнарош и не будет говорить, Берта все-таки погибнет, потому что очень скоро узнают, что владелец Булонского сарая сделался управляющим небольшого поместья, принадлежащего госпоже Морна, дочери д’Арлампа, у которого был когда-то секретарем этот самый Гарнарош. Этого было достаточно, для того чтобы стали подозревать ее, если не в убийстве Тремантена, то по крайней мере в том, что она была любовницей негодяя низкого звания, а такие поступки свет осуждает, а муж не прощает. Притом ничто не ручалось госпоже Морна, что Гарнарош будет молчать до конца.

Конечно, он не думал теперь доносить на женщину, которую когда-то обожал и которая возбуждала еще в нем страстные порывы, но не всегда же будет так. Он, может быть, захочет оправдаться насчет своей бывшей любовницы; его могут запутать коварными допросами; он, может быть, также захочет мстить, потому что нелегко было уколоть его так, чтобы он этого не приметил, а он был достаточно чуток, чтобы угадать в этом уколе покушение на убийство.

Берта говорила себе все это, идя под руку с этим человеком, который не внушал ей ни малейшего сострадания. Он нарушил условие добровольного соглашения обеих сторон. Она соображала, что он поставил себя вне закона, и сердце ее не забилось быстрее при мысли, что она собственною рукою его казнит. Берта была женщина твердая, и Гарнарош один на свете знал ее хорошо. Ни ее приятельницы, ни муж, ни отец, никогда не подозревали, сколько было в ней холодной решимости и неукротимой энергии.

Но в эту минуту Гарнарош находился под обаянием и был далек от мысли, что подвергает опасности свою жизнь, провожая госпожу Морна в домик, нанятый им на берегу канала, в смутной надежде, что она придет к нему туда когда-нибудь. Никогда она не казалась ему прекраснее, никогда не возбуждала в нем более желаний. Красота ее созрела от лет, не испортившись; стан пополнел, на лице не было ни морщинки. И час, которого он ждал столько лет, наконец пробьет. Берта будет принадлежать ему, и цепь, опять скрепленная, уже не разорвется.

Он ускорял шаги, чтобы дойти скорее; он бежал бы, если бы Берта захотела следовать за ним, и бесился, что не может взять фиакр. Ни он, ни она не имели охоты говорить, и едва разменивались несколькими словами.

Однако, пройдя Тампльский бульвар, они дошли до площадки, покрывающей канал до Бастильской площади, Берта Морна почувствовала, что минута приближалась, и что пора приготовить удар и отвлечь внимание Гарнароша.

— Далеко еще нам идти? — спросила она.

— Через пять минут мы будем дома, — ответил влюбленный.

Она тихо высвободила свою руку.

— Мне хотелось бы идти одной, — прошептала она.

Когда удивленный Гарнарош остановился, она продолжала:

— О! Только несколько шагов. Я отвыкла ходить под руку.

— Ты никогда не ходила со мною под руку, — весело ответил бывший подмастерье. — Такой бедняк, как я, не мог провожать по улицам девицу д’Арламп!

Это «ты» возмутило ее, последняя нерешимость исчезла. Скорее все, чем оставаться во власти этого человека. Площадка была пуста, и туман все более сгущался. Берта сочла бесполезным дольше ждать. У нее достало ловкости и хладнокровия держать в левой руке откупоренную склянку, в которую была воткнута шпилька, а стеклянную пробку она спрятала в правой руке.

— Если бы было светлее, я мог бы указать тебе дом, куда мы идем, — продолжал Гарнарош. — Но ничего не видно в десяти шагах. Лучше возьми меня опять под руку.

Берта успела вытащить шпильку и заткнуть склянку, которую спрятала в свой корсаж. Она сделала вид, будто прикалывает мантилью, покрывавшую ей голову — она вышла без шляпки, так, как была одета в театре.

— Вы правы, друг мой, — сказала она. — Я с трудом держусь на ногах на этой скользкой мостовой. Позвольте мне только приколоть к волосам эти кружева. Это будет сделано очень скоро.

Это в самом деле было сделано очень скоро. Она протянула свою руку, обтянутую перчаткой, Гарнарошу, который перчаток не носил, и уколола глубоко средний палец, так глубоко, что у него вырвалось восклицание, довольно похожее на ругательство.

— Я вас уколола? — сказала Берта голосом, обнаруживавшим ее беспокойство. — Извините меня. Я забыла, что еще держу эту проклятую шпильку, которую вынула из волос.

Она бросила ее далеко с гневным движением.

— Ничего, — сказал Гарнарош. — Я сам виноват. Я так одичал, живя в лесах, что разучился подавать руку женщине. Вместо того чтобы тихо дотронуться до твоей руки, я так схватил ее, что твоя шпилька вонзилась до самой кости. Поделом мне. Пойдем, моя дорогая, и не оставляй меня более.

Берта, которая надеялась, что он упадет, повиновалась как осужденная, дающая палачу связать себя. Попытка не удалась. Жигонде солгал. Его яд не убивал как молния. Она теперь находилась во власти Гарнароша. Она должна идти за ним, подчиняться свиданию, которое ужасало ее, и подвергаться всем опасностям новой связи, которую он хотел ей навязать. Если бы она могла убежать от него, то бросилась бы в канал, но он крепко держал ее на этот раз. Он пожимал ей руку и говорил нежные слова.

Сколько времени шли они таким образом? Она этого не знала. Она растерялась и машинально позволяла вести себя. Вдруг Гарнарош остановился.

— Это странно, — пробормотал он, поднося руку ко лбу. — Я что-то совсем ошалел... О! Это пройдет... мы пришли... Видишь эту стену?.. дверь там... и...

Он не кончил. Голос его замер в горле. Он зашатался и упал на грязную мостовую. Берта отскочила назад, чтобы не допустить, чтобы он вцепился в ее одежду. Он не шевелился. Она не имела мужества наклониться к нему, чтобы удостовериться, мертв ли он. Она убежала, не оглядываясь и не спрашивая себя, по какой дороге бежит.

Случай привел ее на площадь Шато-д’О. Там она несколько пришла в себя, сумела избежать встречи с прохожими и найти улицу Шарло, которая прямо привела к двери ее дома. Она позвонила, привратник заставил ее ждать, прежде чем дернул за шнурок, отворявший ворота. Наконец они отворились, и она обрадовалась, увидав, что газ погашен. Она настолько знала сени и лестницу, что могла вернуться домой без огня. И когда горничная, не ложившаяся спать и ждавшая ее, встретила ее, Берта Морна сумела придать своему лицу его обычное выражение.

— Где барин? — спросила она спокойно.

— В своем кабинете.

— Придите раздеть меня, потом, доложите ему, что я разделась.

Берта подумала обо всем. Она не хотела, чтобы ее муж приметил, что она шла по грязи.

Глава 7

Глава VII

Сесилия Обрак была не сумасшедшая, как думала баронесса. Сесилия узнала от Луи Марёйля на другой день после смерти ее мужа, что этот муж был недостоин ее, и что ее тетка вместе с Вердаланками разыграла постыдную комедию. Она узнала, что Луи никогда не переставал любить ее, что его мнимая связь с актрисой была выдумана госпожою Вердаланк и ее глупым мужем, который написал безыменное письмо, где Луи выдавали за самого низкого интригана. Сесилия, ни в чем другом непохожая на Берту Морна, была также энергична и решительна как она. Она решилась тотчас же разойтись с теткой и со светом, и не заботиться о том, что будут говорить; жить независимо, как молодая девушка свободной Америки, и ждать спокойно и доверчиво, чтобы ее жених, жених, которого она выбрала и не переставала любить, был ей возвращен. Когда все, даже Даре, сомневались в его невинности, она никогда в ней не сомневалась. Она не переставала ни на одну минуту успокаивать мать, сестру и друзей Луи Марёйля, которые почти отчаивались увидеть его.

Госпожа Морна немало способствовала к тому, чтобы поддержать ее в этом жестоком испытании, и Сесилия была ей глубоко признательна за это. Она, впрочем, так устроила свою жизнь, чтобы не подавать никакого повода к злословию. Меблированная квартира, которую Даре нанял для нее, находилась в первом этаже очень порядочного дома. Квартиру эту занимало английское семейство, которое проводило зиму в Ницце и сберегало деньги за наем квартиры. Сесилии там служила старая экономка, воспитавшая ее и ни на минуту не поколебавшаяся в выборе между дочерью покойного доктора Обрака и несносной баронессой. Она не принимала никого кроме госпожи Морна и Даре, который занял место ее покровителя и советника. Она выходила только к госпоже Марёйль, которая не бывала у нее, потому что не одобряла этого смелого поступка и не хотела поощрять его своим присутствием.

Сесилия почувствовала к этому доброму Жоржу, не оставлявшему друзей в несчастье, горячую привязанность и мечтает о том, как бы породниться с ним. Она говорит с ним только об Анете Марёйль, а со своей милой пансионской подругой только о Жорже Даре. Она хочет соединить их, и кажется, план удастся. Они любят друг друга, и если еще не объяснились, то это потому, что в доме на улице Фрошо царствует горесть и там осмеливаются говорить только об отсутствующем. Сесилия не побоялась сделать неосторожность, чтобы насладиться триумфом автора «Больных Виноградников». Она непременно хотела присутствовать при этом триумфе и потащила с собой Викторию, свою преданную экономку. Она вошла в театр под вуалью и спряталась за решеткой бенуара. Потом настала минута, когда она не выдержала и решилась показаться. Увидав Даре в ложе госпожи Морна, она не могла устоять от желания улыбнуться двум единственным лицам, которые остались верны Луи. Результат был самый прискорбный, потому что другие заметили ее, и Даре разбранил ее на другой день; но она не заботилась о мнении супругов Вердаланк, и в ее настоящем положении ей было мало нужды до того, что в обществе будут говорить о ней. Она опирается на свою совесть и на свою веру. Она верит твердо, что ее горести прекратятся, что Луи Марёйль скоро сделается свободен, и что она выйдет за него прежде положенного года.

Жорж принес ей приятное известие и, не входя в бесполезные подробности, сообщил, что напали на след настоящего убийцы, и что дело приняло лучший оборот. Он не счел за нужное говорить ей, что подозревают женщину, но обещал прийти на следующий день, и дал ей понять, что этот день займет место между самыми счастливыми днями.

Теперь полдень, и она ждет его у окна, выходящего на Гаусманский бульвар. Она позавтракала, оделась для выхода, потому что хочет просить Жоржа проводить ее к госпоже Марёйль, которую не видала после первого представления пьесы Даре, то есть уже два дня. Это первое представление кончилось триумфом. Даре был позван первый, и имя его приветствовали тройным взрывом аплодисментов. Пьеса дойдет до сотого представления. Это говорят все в один голос, и крупная сумма увеличит через три месяца капитал счастливого автора.

«Анета будет богата», подумала Сесилия: «богаче меня, и это справедливо, потому что я ее не стою; но она не будет любима более меня. Если Луи захочет, мы будем жить вместе. У нас будет большой дом в квартале художников. Его мать будет жить с нами...»

Эти мечты о счастии были прерваны громким звонком.

— Это Жорж, — сказала Сесилия, вставая.

Она прислушалась, пока Виктория ходила отворять посетителю. Но Сесилия не услыхала чистого и звонкого голоса Даре, и дверь в гостиную не отворилась. Экономка, вероятно, переговаривалась с незнакомым человеком, и Сесилия печально вернулась на свое место у окна, когда Виктория вошла, держа в руках какую-то вещь, завернутую в серую бумагу.

— Мне отдали это, чтобы подать вам, — сказала она, положив сверток на столик.

— Кто? — спросила Сесилия, обманутая в ожидании.

— Комиссионер.

— Это странно, я ничего не покупала.

— Я спросила от кого он. Он отвечал, что ему отдали этот сверток на улице.

— И он ушел?

— Да... Ему заплатили, и я подумала, что это прислал или мосьё Даре или мадмуазель Марёйль.

— Хорошо... Я посмотрю... Оставьте меня...

Виктория ушла, а Сесилия не спешила развязать сверток. Подарки не интересовали ее. Однако она вспомнила, что сестра Луи недавно говорила ей о веере, который она разрисовала и из которого должно было выйти мастерское произведение.

«Виктория права, — подумала она. — Этот подарок сделала мне моя милая Анета... сюрприз... не тот, которого я жду каждый день. Но, может быть, это счастливое предзнаменование. Счастье никогда не приходит одно».

Она развязала розовый шнурок, которым был завязан сверток. Очень удивилась она, найдя под бумагой футляр черного сафьяна, который по форме не походил на веерный.

— Нет, — прошептала она, — это не веер.

Она раскрыла футляр и увидела, что в нем лежит ожерелье, но ожерелье совсем особенного рода, из полированного золота со странными украшениями, с серебряными подвесками, попеременно со стальными иглами, такой же искусной работы, как итальянская шкатулка, времен Возрождения. Все это вместе было оригинально и прелестно.

— Это просто чудо! — вскричала Сесилия. — Наверно ничего подобного не найдешь во всем Париже. Таким образом работают только в диких странах, в Черногории, на Кавказе... французский работник не сумеет сделать такое ожерелье... Его привез с Востока какой-нибудь собиратель редкостей. Но кто прислал мне это... Конечно, не Анета... Если бы у нее была эта иностранная вещь, она показала бы мне ее. Не Жорж ли?.. да... Жорж прошлым летом был в Иллирии, в Далмации и в разных других странах, куда никто не ездит. Это он купил. Только у художника может быть столько вкуса... А так как Анете он еще не может делать подарков, то он вздумал сделать мне.

Она вынула ожерелье из футляра и рассмотрела его вблизи.

— Работа необыкновенно тонкая, — сказала она, — и эта смесь металлов производит самый удачный эффект... Но мне пришло в голову, если он посылает мне это ожерелье, не хочет ли он этим сказать, — не плачьте и нарядитесь, чтобы принять отсутствующего?.. Не придет ли он? Не смею надеяться, но Жорж придет... Он всегда приходит в это время. Через несколько минут он будет здесь... Я хочу, чтобы он увидал свое ожерелье на мне.

Она стала перед зеркалом, и искала замочек золотой цепи, чтобы раскрыть ее. Она не нашла его. Звенья были близко прикреплены одно к другому, и должно быть, где-нибудь была скрытая пружина, которую следовало прижать. Другого способа не было найти эту пружину, как прижать каждое колечко, украшенное подвесками или иглами, и Сесилия горячо принялась за эту трудную работу. Она очень удивилась, что не могла найти этой пружины, когда очень близко рассматривала эту необыкновенную вещицу. Ожерелья делаются для того, чтобы их носили на шее, а, для того чтобы их надеть, надо их раскрыть. А это ожерелье как будто было все цельное, и Сесилия начала думать, что оно годится только для выставки в витрине как предмет искусства.

Однако, щупая его и перебирая пальцами, колечко за колечком, как богомолка четки, она наконец приметила почти незаметную смычку, которая скрывалась между двумя кольцами, и, поднеся к глазам, увидала, что эта смычка окружена маленькими очень острыми иглами. Это открытие очень ее заинтересовало, и ей пришло в голову, что, может быть, это черногорский или иллирийский обычай, что-то вроде испытания тому лицу, которому дарят такой подарок, который, вероятно, в тех отдаленных краях обычный подарок жениха невесте. Сесилия была не такая женщина, чтобы остановиться перед таким затруднением, а опасность уколоть себе пальцы не пугала ее. Она хотела нарядиться в это ожерелье и посмотреться в зеркало, хороший ли оно имеет вид на ее белой коже. Она хотела прижать пружину, рискуя, что иглы вонзятся в ее руку, когда дверь вдруг отворилась. Сесилия обернулась на этот шум, и вскрикнула от радости. Это вошел Жорж, с веселым лицом. Она побежала к нему спросить, какие известия он привез; но он не дал ей времени заговорить, и как бы прочтя ее мысль на лице, вскричал:

— Прекрасные! Превосходные!

— Он свободен?

— Нет еще, но это не замедлит. Его невинность доказана... доказана вполне... остальное только вопрос времени...

— Опять ждать! — печально проговорила Сесилия.

— О, недолго! Мне бы следовало сказать несколько дней... может быть, несколько часов.

— Как! Я могу надеяться увидеть его сегодня?

— Это зависит от судебного следователя, который расположен как нельзя лучше, а также от начальника сыскной полиции... Ждут его доклада, и он обещал мне, что сделает это скоро... Я не удивлюсь, если злодейка, из-за которой посадили в тюрьму нашего бедного Луи, будет арестована сегодня.

— Так это женщина?

— Да, и, весьма вероятно, женщина светская. Эта знают наверняка. Начальник сыскной полиции уверил меня в этом, не называя ее.

— Как же это узнали?

— Случилось непредвиденное обстоятельство. Преступница, так сказать, сама выдала себя... невольно, разумеется... Это перст Божий, как говорится. Но к чему вам рассказывать эту историю, когда Луи спасен.

— Я хочу знать ее... хочу знать, кому я обязана счастьем опять сойтись с ним.

— Человеку очень умному, этому начальнику сыскной полиции, о котором я вам говорил. Третьего дня он пригласил в театр булонского обывателя, который давно знал хозяина сарая, где спрятался убийца. Этот хозяин исчез из Булони уже пятнадцать лет, и его не могли найти. Случай привел его на первое представление моей пьесы. Мои произведения нравились ему, кажется. Я увидал его в оркестре, не подозревая, что это он, а заметил я его по странности костюма...

— Не было ли на нем охотничьей жакетки и жокейской шапочки?

— Именно. Булонский обыватель узнал его, подошел в коридоре первых лож и имел глупость дать ему уйти, предупредив, что полиция ищет его. Начальник сыскной полиции отчаялся уже найти его, когда вчера утром на набережной Вальми, подняли труп человека, приметы которого согласовались с приметами человека, которого накануне мы видели в театре.

— Как! И его также убили.

— Еще неизвестно. На теле его не было ран. Но как все заставляет думать, что он умер неестественной смертью, думают, что он был отравлен. Теперь должны знать, потому что сегодня утром вскрыли его тело.

— И неужели эта женщина, чтобы освободиться от своего сообщника, решилась... Это невероятно.

— Напротив очень вероятно. Но главное состоит в том, что в карманах этого человека нашли бумаги, но которым узнают все... Старый паспорт на имя Гарнароша, которое он прежде носил, когда жил в Булони, и дозволение охотиться на другое имя, без сомнения то, которое он принял в своем новом местопребывании, маленькой общине в окрестностях Шантильи. Начальник сыскной полиции немедленно отправился туда, и дознание, сделанное им на месте, должно дать важные результаты. Узнают, кому принадлежит имение, которым управлял этот Гарнарош, и может быть, захватят переписку. Это заняло весь день доброго начальника сыскной полиции, но он должен был вернуться вчера вечером; я увижу его сегодня, и он, конечно, не откажется сообщить мне, как идет это дело.

— И вы льстите себя надеждой, что он в тоже время сообщит вам, что судебный следователь признал невинность Луи?

— Я в этом убежден.

— Мне хотелось бы разделить ваши иллюзии, друг мой, но я боюсь, что вы ошибаетесь. Я тоже обманывала себя... воображала, что присылка этой вещицы служит предзнаменованием счастья.

— Какую же вещицу вам прислали? — спросил Жорж, не понимавший ничего.

— Вы должны знать, так как вы сделали мне этот подарок.

— Какой подарок?

— Зачем отпираться. Я приняла его с радостью и любовалась им в ту минуту, когда вы пришли. Я хотела надеть его да шею в честь вашу...

— Что надеть?

— Это ожерелье, — ответила Сесилия, показывая ему золотую и стальную цепь, которую держала еще в руке. — Вы привезли ее еще из вашего путешествия по берегам Адриатического моря... Я угадала...

— Я ничего не привозил, ничего вам не присылал.

— Как! Это не вы?.. кто же, когда так?

— Не могу догадаться. Позвольте мне рассмотреть эту вещь... Это очень интересно, право... но я не видел ничего подобного в тех странах, где был нынешним летом... И вы говорите, что тот, кто прислал вам ее, не назвал себя?

— При посылке не было письма, ее принес комиссионер.

— Черт возьми! Но... не совсем ловко принимать подарок от неизвестного, — сказал весело Жорж Даре, — это даже иногда опасно... Это ожерелье все из стальных игл и похоже на орудие пытки.

— Оно тем оригинальнее. Я с трудом нашла пружинку, на которую надо нажать, чтобы расстегнуть его.

— Но вы его не расстегивали?

— Нет. Это довольно большой труд, которому вы помешали.

— Советую вам не брать в руки это ожерелье, — сказал Жорж, рассмотрев вблизи скрепу. — Этот подарок мне подозрителен.

— Вы думаете, что он отравлен? — спросила Сесилия, улыбаясь.

— Неизвестно. Я слышал третьего дня, в театре, в ложе госпожи Морна, как безумный старик рассказывал, что он изобрел яд, убивающий одним уколом.

— Я его знаю. Это доктор?

— Да. Гомеопат, который когда-то имел большую ссору с вашим отцом и не желает вам добра.

— Что же я сделала ему?

— Вы — ничего, но он ненавидел доктора Обрака, а ненависть ученых упорна. Этот ужасный старик сказал при мне, что с чрезвычайным удовольствием попробовал бы на вас, дочери его бывшего врага, составленный им яд.

— Если бы он имел намерение это сделать, он не сказал бы.

— Может быть... Но как бы то ни было, я умоляю вас не дотрагиваться до этого ожерелья. Я положу его в футляр и намерен разузнать, кто прислал его. И даже, если вы мне позволите, я отнесу ею начальнику сыскной полиции, который гораздо лучше меня умеет разъяснять тайны.

— К чему? — сказала со вздохом Сесилия. — Зачем мне знать, кто прислал это ожерелье? Я никогда не буду носить его, потому что оно не от вас.

— Может быть, лучше, если вы оставите его у себя, — заметил Жорж, — и покажете после. Обещайте мне только, что вы не дотронетесь до него.

— Я даже не хочу его видеть, — сказала молодая женщина, подходя к столу, чтобы закрыть футляр, который Даре оставил открытым.

В эту минуту вошла Виктория и сказала что-то на ухо своей барыне, которая ответила ей громко:

— Ты знаешь, для нее я всегда дома.

Обратившись к Жоржу, Сесилия прибавила:

— Это госпожа Морна. Вы позволите мне принять ее.

— Как же! Я очень рад видеть ее... и мне любопытно узнать, как идут дела Луи.

Экономка впустила госпожу Морна, которая подошла с улыбкой на губах поцеловать Сесилию в лоб. Даре она пожала руку по-английски.

— Он спасен! — сказала она.

— Кто? — вскричали в один голос Сесилия и Жорж.

— Ваш друг, любезный мосьё Даре, ваш жених, милое дитя. Мой муж вчера подписал прекращение его дела. Он сообщил мне это приятное известие сегодня утром за завтраком, и я поспешила к вам. Я хотела первая сообщить об этом вам.

— Благодарю! О! Благодарю! — пролепетала Сесилия, задыхаясь от волнения и радости. — Я предчувствовала, что обязана вам моим счастьем.

— Не мне вы обязаны им, милая малютка; мой муж следователь добросовестный, а мосьё Марёйль был подозреваем несправедливо. Истина не могла не обнаружиться. Ошибка продолжалась слишком долго.

— Она и теперь продолжалась бы, если бы случай не помог нам, — сказал Жорж сквозь зубы.

— Но наконец она разъяснилась. Обстоятельства, по види­мости обвинявшие этого молодого человека, были разъяснены. Таким образом теперь доказано неопровержимо, что он прибыл в Булонь через десять минут, после того как преступление было совершено, а не вернулся к матери, потому что провел ночь под окнами квартиры баронессы Обрак.

— А этот пыж, который подняли на улице перед рестораном Кабассоля, и который был сделан из листка, вырванного из книги, изданной Луи? — спросил Даре после некоторой нерешимости.

— Мой муж говорил мне об этом. Он сначала принял это за важную улику, но рассудил, что много экземпляров этой книги было продано издателем или подарено автором друзьям или знакомым. Что притом мосьё Марёйль не был бы так безумен, чтобы сделать пыж из листка своей книги, а напротив настоящий преступник хотел навлечь подозрение на молодого человека, которого брак нашей милой Сесилии привел в отчаяние. Мнимая улика против него обратилась в его пользу. Если бы он подарил мне свои стихотворения, ничто не помешало бы мне вырвать листок и сделать пыж для огнестрельного оружия, если бы я имела причину убить Тремантена... и то, чего не сделала я, мог сделать другой...

— Стало быть, я хорошо сделал, сохранив листки, которые нашел в сарае! — вскричал Даре. — Я должен отослать их господину Морна. Они, может быть, помогут ему отыскать преступника. Если найдут где-нибудь неполный экземпляр, стоит только проверить, не тех ли листиков недостает, которые я бережно сохранил, и покажу, когда захотят.

— Это у вас прекрасная мысль... только невероятно, чтобы тот, кто разорвал книгу, забыл сжечь такую опасную улику.

— В самом деле... он должен был бросить в огонь то, что осталось от книги. Но есть другие способы уличить его. Теперь начальник сыскной полиции должен его знать. Без сомнения господин Морна, прочтя его доклад, решился освободить Луи.

— Я... я не думаю, — сказала Берта Морна, на лице которой выразилось удивление. — Если мой муж видел вчера начальника сыскной полиции, он сказал бы мне сегодня.

— Но по крайней мере он сказал вам о странной находке его агентов?..

— Нет... какой находке?

— Стало быть, он еще не знает, потому что она имеет огромную важность... Да и действительно, когда я видел начальника сыскной полиции, он, кажется, хотел прежде кончить свое дознание, а потом уже отдать отчет судебному следователю... Может быть, он еще не вернулся.

— О чем идет речь?

— Вы помните человека, который имел неосторожность показаться в театре в первое представление моей пьесы, и которого называли хозяином сарая, от которого у убийцы был ключ?..

— Я помню, что в моей ложе вы рассказывали мне что-то в этом роде, но я не видала этого человека.

— А я его видел, видел и начальник сыскной полиции и не мог ошибиться, когда ему показали труп. Это действительно Гарнароша, бывшего подмастерья, служившего в Булони у деда Луи Марёйля, этого таинственного негодяя нашли мертвым на набережной Вальми.

Берта Морна не дрогнула. Правда, она ждала этого сообщения и успела приготовиться.

— А! — сказала она холодно, — какое странное совпадение. Знают, ли как он умер?

— Вчера не знали. Поговаривали о яде...

— Отравленный человек в театр не пойдет, — возразила Берта с улыбкой, несколько принужденной.

— Его могли отравить после, и, если верить ученому старику, который разглагольствовал в вашей ложе, ничего не может быть легче, чем отправить человека на тот свет в несколько секунд.

— Я надеюсь, что вы не приняли за серьезные слова хвастовство Жигонде. Он полупомешанный и беспрестанно хвастается своими открытиями, которые существуют только в его воображении. Он проводит жизнь в умерщвлении несчастных кроликов и надеется уверить своих собратьев, которые насмехаются над ним, что кровь утих бедных животных убийственный яд для людей. Но никто его не слушает и никто его не боится.

— Я его не боюсь, но не положился бы на него. Этот старик мстителен, и меня мороз подирал по коже, когда он принялся угрожать нашему другу.

— Этой милой Сесилии нечего опасаться, клянусь вам. Гнев моего соседа изливается в словах, но он неспособен перейти от слов к действию.

— Я этому верю. Однако сейчас, перед вашим приездом, я спрашивал себя, не этот ли сумасшедший старик прислал мадмуазель Обрак странный подарок, полученный ею.

— Подарок? — спросила Берта с удивленным видом.

— Да, — сказала Сесилия, — это ожерелье принес комиссионер и не сказал от кого. Я думала, что это прислал мне мосьё Жорж, но он отпирается... не вы ли, милая мадам Морна?

— Нет... к несчастью, потому что эта вещь чудной работы, и имеет большую художественную ценность, — сказала Берта, взяв футляр. — Признаюсь, на вашем месте я не старалась бы угадать безымянного дарителя и оставила бы ее у себя... Какой очаровательный убор для вашего траура, прям будто нарочно сделан для вдовы... Золото не блестящее, камней драгоценных нет, только матовые тоны и скромные украшения. Право, мне хотелось бы надеть его на шею.

— Пожалуйста, не делайте этого! — вскричал Даре.— Эти стальные иглы не предвещают мне ничего хорошего. Если Жигонде вздумал обмакнуть их в какую-нибудь ядовитую смесь...

— Вы, право, слишком осторожны, и чтобы успокоить вас я испробую на себе эти иглы, которые уколоть не могут, заметьте, потому что концы округлены...

Это ожерелье не суждено было надеть никому, потому что в ту минуту, когда Берта взяла его, экономка опять вошла в гостиную и опять сказала Сесилии что-то шепотом. Сесилия смотрела на нее и как будто не понимала. Жорж, свидетель этой маленькой сцены, тоже не понимал, а Берта держала ожерелье в руке, не стараясь расстегнуть и не думая класть его в футляр, который все стоял на столе.

— Почему ты не спросила, как зовут этого господина? — вскричала Сесилия.

— Я спрашивала, — ответила Виктория, — но он уверяет, что вы его не знаете, что он пришел по делу очень важному.

— Хотите, я его приму? — спросил Жорж Даре.

— Я уже попросила бы вас спросить, чего он хочет, — сказала Сесилия, — если бы он пришел ко мне, но он желает говорить не со мною, и я...

— Если я вас стесняю, милое дитя, я уйду, — перебила Берта Морна.

— Но этот господин спрашивает вас.

— Меня? Не может быть! Ваша горничная ошибается. Каким образом он узнал, что я здесь?

— Он, кажется, был у вас, — сказала экономка. — Ему сказали, что вы выехали к госпоже Тремантен.

— Но это преследование какое-то!.. Что может от меня хотеть этот неизвестный посетитель?.. Какой он имеет вид?

— Очень порядочный. Лицо у него очень приятное.

— Я не спрашиваю вас, хорош ли он собой. Это господин?

— Да. Он хорошо одет, и вид у него благородный.

— Тогда мы можем велеть принять его, не так ли, милая Сесилия? У меня пет от вас секретов, и мы попросим его объяснить нам цель его посещения. Это нас позабавит может быть, и если бы действительно дело шло о вещах серьезных, мне будет приятно посоветоваться с вами, прежде чем я приму какое-нибудь решение.

— Извините, робко сказала Виктория, — этот господин объяснил мне, что хочет говорить с вами наедине.

— Ах! Он очень требователен. И я...

— Он прибавил, что если вы не желаете принять его здесь, он подождет вас на лестнице, и что вы пожалеете, что вы поставили его в необходимость выбрать место не совсем приличное для разговора... То, что он должен сказать вам, не терпит замедления.

— Угрозы! Пожалуйста, прогоните его, это какой-нибудь нищий, который старается напугать меня. Я хочу доказать ему, что он дурно взялся за это, и что такими поступками ничего от меня не добьется.

— Вы хорошо сделали бы, не согласившись, если бы было так, как вы думаете, — сказал Жорж. — Но кто знает, может быть, этот человек пришел сообщить нам известие о Луи, и если так, вы пожалеете, что не приняли его.

Сесилия не сказала ничего, но смотрела на Берту Морна с умоляющим видом.

— И ничего нет легче, как согласиться на требуемый им разговор наедине, — продолжал Жорж, — без всякого для вас беспокойства. Мы уйдем в соседнюю комнату и там примем других гостей менее неожиданных... мадам и мадмуазель Марёйль.

— Возможно ли это? — вскричала Сесилия. — Они дали мне эту надежду.

— Ступайте, милое дитя, — сказала Берта. — Я приду к вам, когда кончу с этим господином.

Сесилия не заставила себя просить и пошла за Жоржем, отворившим столовую, через которую надо было пройти в маленькую гостиную, где молодая женщина предпочтительно любила сидеть.

— Просите его, — сказала Берта экономке, положив ожерелье в футляр.

Она не потеряла хладнокровия, но начинала беспокоиться и желала прекратить неизвестность.

Вошедший посетитель был ей незнаком в том смысле, что она не могла назвать его, но ей казалось, что она уже встречала его где-то.

— Вы желали меня видеть? — сказала она, — чего вам угодно от меня?

— Милостивая государыня, — сказал этот человек с холодной вежливостью, — я должен говорить с вами о ваших прежних отношениях к Пьеру Гарнарошу.

Берта страшно побледнела, но не потупила глаз.

— Я не знаю, что вы хотите сказать, — возразила она.

— Я помогу вашим воспоминаниям. Пьер Гарнарош был секретарем у господина д’Арлампа, вашего отца, который прогнал его по причинам, о которых я могу не напоминать вам. Потом он поступил на службу к подрядчику и оставался у него несколько лет, потом его состояние вдруг улучшилось и...

— И вы позволяете себе беспокоить меня, для того чтобы рассказать биографию этого человека?

— Нет. Напротив, чтобы говорить с вами об его смерти. Вчера утром на набережной Вальми подняли его труп.

— Господин Даре сообщил мне об этом происшествии, нисколько меня не интересующем.

— Оно покажется вам более интересным, когда я вам скажу, что из бумаг, найденных на Гарнароше, узнали те, которые искали его, то новое имя, которым он заменил свое прежнее, и то местопребывание, в которое он удалился.

— А!.. что же далее? — спокойно спросила Берта Морна, делавшая чрезвычайное усилие преодолеть свое волнение.

— Он называл себя Роланом, — продолжал посетитель, — и жил в имении Гранкло, в общине Апремон. Он жил там один, доходом, который получал с имения, хотя не был ни владельцем, ни фермером этого довольно важного имения. Вы знаете лучше всех, кому оно принадлежит, потому что отдали его ему бесплатно и без позволения вашего мужа, который предоставил вам управлять вашим имением, и очень удивился бы, узнав, как вы этим пользуетесь.

— Вы, без сомнения, намерены сообщить ему об этом? — спросила Берта, глядя пристально на своего собеседника.

Когда он ответил утвердительным знаком, она продолжала:

— Очень хорошо. Я понимаю. Во что вы цените ваше молчание?

— Ни во что. От вас зависит, чтобы я молчал. Если вы ответите откровенно на вопросы, которые я вам предложу, я не сообщу никому тех сведений, которые вы мне дадите.

— Что же вы хотите знать?

— Я хочу знать, кто убил этого человека.

— И вы обращаетесь ко мне!

— Да. Вы были его любовницей, и вы последнее лицо, видевшее его.

— Это неправда.

— Вашу связь с ним вы не можете отрицать. У меня есть двадцать ваших писем, не оставляющих никакого сомнения на этот счет. Гарнарош сделал ошибку, сохранив их, и я их взял.

— Скажите лучше, что вы их украли.

— О! Вы можете оскорблять меня. Вы должны отвечать мне. Отпираетесь вы, что третьего дня, уехав из театра, где провели часть вечера, вы видели Гарнароша, который ждал вас в условленном месте?

— Решительно отпираюсь.

— Вас узнали, когда вы шли с ним под руку по Тампльскому бульвару, а два часа спустя, он был мертв.

— Это ошибка.

— Нет. Это были вы. И человек, с которым вы шли, умер неестественной смертью. Он был убит.

— И в этом преступлении вы обвиняете меня?

— Его убили не кинжалом, не выстрелом, а оружием, которым может управлять женщина... отравленной шпилькой...

— Вы выдумываете какой-то мрачный роман.

— Нет... шпильку нашли возле трупа. Яд исследовали. Его свойство и способ употребления узнали. Знают даже, кто его составил.

— Но чего же вы хотите наконец?

— Получить от вас искреннее и полное сознание. Это единственный способ спасения, остающийся вам, но если вы хотите прибегнуть к нему, вам нельзя терять ни одной минуты.

— Кто вы? Почему вы говорите со мною таким образом?

— Я начальник сыскной полиции.

До сих пор Берта не терялась. Страшным открытиям, которые ей сообщал холодно и безжалостно этот незнакомец, она противопоставляла медный лоб. Она думала, что он занимается шантажем, и приготовлялась уговариваться с ним о цене за его молчание. Но когда он сказал свое звание, она поняла, что погибла.

— Я жду вашего решения, — продолжал начальник сыскной полиции.

— Вы видели моего мужа? — спросила она с усилием.

— Нет. Господин Морна даже не знает, что я поехал произвести дознание в Гранкло. Он даже не знает, что Гарнарош умер. Агенты, поднявшие труп на набережной, не знали, что этот человек играл роль в булонском преступлении. Я не сказал ничего и решился действовать один. Я имел на это право, чтобы отдать отчет... и мой доклад еще не составлен.

— Однако вы приехали с улицы Тюрень... там только могли вам сказать, что я поехала к госпоже Тремантен.

— Я действительно был у вас прямо с железной дороги, по приезде из Апремона. Если бы я хотел видеть господина Морна, я отправился бы в здание суда. Он сейчас там. Но я желал прежде видеть вас.

— Почему, позвольте спросить? Вы разве принимаете участие в моем положении?

— Кто может не принять в нем участия? Я не знаю положения более ужасного. Я не желал бы допустить страшной огласки... огласки, которая займет весь Париж и навсегда обесславит одного из самых уважаемых членов Сенского трибунала.

— Если и допустить, что я обманула моего мужа, он не будет обесславлен через это. Я знаю некоторых из его коллег, с которыми случилось то же самое, и которые все-таки остаются людьми уважаемыми.

— Никто из них не женат на женщине, которая совершила два умышленных убийства, на женщине, которая попадет в уголовный суд и кончит жизнь на Рокетской площади или в тюрьме.

— Два убийства! Я!.. Вы сошли с ума! Кого же это я убила, позвольте узнать?

— Третьего дня, после театра, вы убили вашего бывшего любовника, Гарнароша, вы укололи его в руку отравленной шпилькой, яд вы взяли у господина Жигонде, вашего жильца, который все еще разыскивает склянку, украденную вами. Я допрашивал его, и он признался во всем. Я знаю, что Гарнарош был у него вместе с вами; с вами и вышел.

— Ну, да! Это правда, — сказала Берта глухим голосом, — я убила этого негодяя, потому что он хотел принудить меня возобновить с ним сношения, внушавшие мне отвращение. Я убила его в нескольких шагах от дома, куда он меня увлекал.

— Нет, вы убили его, потому что он мог сказать, что когда вы с ним разошлись, то оставили у себя ключ от сарая, откуда был сделан выстрел.

— Вы не подозреваете, я полагаю, что этот выстрел сделала я?

— Я не подозреваю. Я убежден. Сказать вам номер фиакра, который вы наняли на почасовую оплату на Тамильском бульваре и который привез вас в Лоншан, где ждал вас, и отвез опять в Париж? Кучер, дуралей, пришел рассказать мне, что в тот вечер он взял даму, закутанную в меховой плащ, а что в Булонском лесу вместо дамы из его фиакра вышел мужчина, который через три четверти часа вернулся запыхавшись и велел отвезти себя на Тюльерийскую набережную, к Сольферинскому мосту, и что там вместо мужчины опять очутилась женщина, та самая, которая села к нему на Тампльском бульваре. Она расплатилась с ним по-царски и пошла на мост со свертком в руках, который бросила в Сену, в котором находился ее мужской костюм и ружье... красивое одноствольное ружье, которое нашли сегодня утром, и которое господин д’Арламп купил когда-то для своей дочери Берты, имевшей большую наклонность к мужским упражнениям. Достаточно ли я знаю и нужно ли мне входить в большие подробности?.. Назвать ли мне вам дом с двумя воротами, выходящий на две улицы, дом, в который вы входили с одной стороны, а господин Тремантен с другой?

— Нет... нет... довольно! — пролепетала Берта Морна, ошеломленная такою массой доказательств.

— Извините; этого недовольно.

— Чего же вы еще хотите?

— Я вам сказал. Я хочу полного признания. Господин Тремантен был вашим любовником, и вы его убили. Почему вы его убили?

— Потому что его брак был гнусной изменой. Он поклялся мне никогда меня не оставлять; и обманул недостойным образом. Я умоляла его не жениться на Сесилии Обрак... Я знала его, и оскорбление, которое он мне нанес, было более кровавой обидой, чем если бы он выбрал незнакомую... Я умоляла его на коленях... Я плакала... Он не сжалился надо мною... Я не сжалилась над ним...

— Однако вы любили его.

— До безумия. Я охотно отдала бы мою жизнь, чтобы спасти жизнь его.

— Стало быть, вы стреляли не в него? — сказал начальник сыскной полиции, глядя на Берту глазами, которые умели читать в сердцах.

Она вздрогнула и смутилась в первый раз.

— Вы целились в его жену, и ваша рука дрогнула... Пуля пролетела слишком высоко, не коснулась головы вашей соперницы, а пронзила сердце вашего любовника...

— Ах! Вы сам дьявол! — прошептала Берта Морна.

— Может быть. Я знаю также, зачем вы здесь, у молодой женщины, в которую вы не попали. Вы не прощаете ей, что она осталась жива, и осудили ее на смерть. Вы втерлись в ее короткость, притворяясь, будто приняли защиту любимого ею человека, заступались перед вашим мужем за Луи Марёйля, сделав прежде все, чтобы его сочли виновным, для того чтобы убить ее вернее и безнаказаннее. Чем хотели вы убить ее?.. Отравленной шпилькой, как убили Гарнароша?

Берта, голова которой была склоненной, наконец выпрямилась и сказала:

— Прекратим этот разговор. Вот уже десять минут вы смешиваете и оскорбления, и участие. Вы без сомнения имеете цель, которой я не примечаю, потому что вы могли бы исполнить вашу обязанность без всяких фраз. Ничто не мешает вам донести на меня. Доносите, если хотите, но не терзайте меня.

— Итак, вы мне советуете сказать господину Морна, который еще ничего не знает: ваша жена преступница вдвойне; она тот убийца, которого отыскиваете вы, и вы судебный следователь посадили в тюрьму невинного.

— Но что бы я ни сказала или ни сделала, вы ведь молчать не будете.

— Буду, только в одном случае.

— В каком?

— Мне нечего указывать вам. Я думал, что вы меня поймете.

Берта, побледнела. Она поняла.

— Вы мне обещаете, что если я исчезну, вы сохраните обо мне полное молчание?

— Я могу вам это обещать, потому что невинность Луи Марёйля признана. Вот все чего я хочу. Я держусь такого мнения, что не всегда общество должно отправлять правосудие. И преступник имеет право заплатить свой долг, как он хочет, и по-моему лучше, чтобы он не публично загладил свое преступление, потому что в таком случае его стыд отражается на близких ему.

— Понимаю, я могу умереть так, чтобы не угадали, что моя смерть была добровольная. Дайте мне честное слово, что о самоубийстве не будет и речи, когда я перестану существовать.

— Клянусь вам, что я не скажу, но не от меня зависит, чтобы другие не сказали.

— Никто и не подумает, если вы не измените мне. Моя карета ждет меня у подъезда. Эта квартира в первом этаже. Я успею еще выйти на улицу и сесть в карету. Мой кучер не приметит ничего, и когда приедет на улицу Тюрень, он найдет меня мертвой. На моем теле не будет никаких ран. Доктора скажут, что я умерла от какой-нибудь болезни.

Говоря это, Берта Морна взяла ожерелье из футляра, которое начальник сыскной полиции не приметил. Она отыскала застежку и сказала твердым голосом:

— Прощайте. Вспомните, что вы поклялись.

— Что вы делаете? — вскричал начальник сыскной полиции.

— Уже сделано, — ответила Берта, указывая на большой палец правой руки, на котором виднелась капля крови.

— Как! Это ожерелье...

— Я надеялась, что оно убьет Сесилию... а оно убило меня. Проводите меня до кареты и помогите мне сесть. Мне остается жить только пять минут, а я не хочу умереть здесь.

Начальник сыскной полиции не мог не почувствовать некоторого волнения, но не показал его и не растерялся, потому что опять положил в футляр ожерелье, которое Берта Морна бросила на стол, после того, как смертельно уколола себя, а футляр положил в свой карман. Может быть, в нем осталось некоторое сомнение в действительности самоубийства, совершившегося на его глазах, потому что он сказал:

— Я к вашим услугам, и провожу вас тем охотнее, что не желаю, чтобы знали, что я был в этом доме. Господин Даре знает меня. Он не должен меня видеть. Я выйду с вами и оставлю вас у подъезда. Позвольте мне только напомнить вам, что мы не должны более встречаться, что не случилось бы. Я взял на себя предупредить вас. А завтра, мне останется только исполнить мой долг.

— Не бойтесь ничего, — сказала с горечью Берта Морна. — Яд, который течет в моих жилах, верен и быстр. Я не приеду к себе живая. Вы обещали мне молчать. Полагаюсь на это.

— Я опять обещаю вам молчать и сжечь ваши письма к Гарнарошу, — ответил начальник сыскной полиции, серьезно и печально как судья, произносящий смертельный приговор. — Пойдемте.

Сказать по правде, он сам не был спокоен за себя, потому что взял на себя тяжелую обязанность, убедив эту женщину избавиться от ожидавшего ее наказания и упростив для нее способы избежать правосудия. Но он узнал во время продолжительного исполнения своих щекотливых обязанностей, что бывают случаи, когда следует отступать от буквального исполнения закона. Он чувствовал, что действовал к лучшему, и кончив это дело не гласно, жертвовал своим самолюбием, потому что в окружном суде оно выставило бы ярко искусного сыщика, который первый направил следствие на прямой путь. Он, впрочем, был готов отвечать за свои поступки, и ему нечего было опасаться, чтобы Морна упрекнул его за то, что он спас его имя от постыдного уголовного процесса.

Осужденная вышла первая, и имела хладнокровие сказать экономке Сесилии, что полученные ею известия принуждают ее ехать, не простившись с ее госпожой. Начальник сыскной полиции, шедший за нею, мог уйти инкогнито, как пришел. Кучер госпожи Морна не заметил его, потому что она одна села в свою карету, между тем как начальник удалялся, держась близ домов. Один человек, однако, увидал его, человек, знавший их обоих, и которого они не видали, потому что он шел пешком, по противоположному тротуару и смотрел издали на дом, в котором жила Сесилия.

Луи Марёйль, освобожденный утром, поспешил сначала к матери, которая с большим трудом отпустила его. С улицы Фрошо он пошел на улицу Кондорсе к Даре, которого не застал и которого с восторгом увидал в окне первого этажа, в ту минуту, когда поднял глаза прочесть номер дома на Гаусманском бульваре. Конечно, он не останавливался наблюдать за госпожою Морна и начальником сыскной полиции, которых приметил в ту минуту, когда они расставались. Окно тотчас отворилось, Сесилия показалась в нем возле Жоржа, и Луи бросился на лестницу.

Есть радости, которых нельзя изображать, восторги, которые не описываются. Сесилия бросилась на шею своему жениху, без церемонии, и расцеловала его от всего сердца. Жорж был почти так же взволнован, как и она. И они почти все трое говорили в одно время. Более четверти часа не могли они оправиться, и как только к Сесилии вернулось некоторое хладнокровие, она сказала Луи:

— Пойдемте поблагодарим мадам Морна, которая так горячо защищала вас перед своим мужем.

— Мадам Морна? — повторил Марёйль. — Но она уехала. Она садилась в карету в ту минуту, когда я пришел.

— В самом деле... ее кареты уже нет здесь, — сказал Жорж.

— Уехала... не простившись со мною, — проговорила Сесилия. — А я так радовалась, что могу представить вас ей...

— Господин, который так настойчиво желал говорить с нею наедине, верно, увез ее скорее, чем она желала, — заметил Даре.

— Если речь идет о человеке, который вышел из дома в одно время с нею, — сказал Луи, — то я его знаю, и вы его также знаете.

— В самом деле?.. Кто же это?

— А тот негодяй полицейский, который арестовал меня в саду моей матери, назвавшись посланным от суда. Вы были при том, Жорж... и вы также, Сесилия...

— Как! Начальник сыскной полиции? — вскричал Даре. — Это невозможно... вы, должно быть, ошиблись, любезный Луи.

— Я уверен, что узнал его.

— Так я уже тут ничего не понимаю. Что у него могло быть дело к судебному следователю, это естественно... но к жене следователя непонятно... и настойчивость, с какою он не хотел сказать свое имя, тоже очень странна... стало быть, он желал скрыть от нас свое посещение.

— Он желал также, чтобы его не видали вместе с мадам Морна, потому что как только он вышел из дома, он ушел, не поклонившись ей.

— Час от часу страннее. Заметьте, что он вчера вечером вернулся оттуда, где наверно нашел положительные указания о женщине, любовником которой был этот Гарнарош... Прежде всего он, кажется, должен бы явиться в кабинет Морна, а вместо того, чтобы отправиться в здание суда, он поехал на улицу Тюрень и спросил госпожу Морна. Ее не было дома, ему сказали, что она здесь, и не теряя ни секунды, он приехал к ней сюда... Он не мог бы действовать иначе, если бы она была виновна.

— О! Жорж!.. что за идея! — пролепетала Сесилия.

— Ко мне пришла другая... это ожерелье...

— Ну.

— Ведь я вам говорил, что мадам Морна знакома с отравителем Жигонде, кто знает, не она ли прислала вам это ожерелье? Оно осталось на столе в гостиной... Пойдемте, я хочу его взять и отнести начальнику сыскной полиции, который велит осмотреть его.

Не ожидая ответа, Жорж поспешно прошел через столовую в гостиную, Сесилия и Луи пошли за ним. Футляра там уже не было; на белой кашемировой скатерти, покрывавшей стол, было еще свежее пятно крови.

— Она укололась, — вскричала Сесилия.

— Нет, она убила себя, — сказал Жорж Даре. — Она сама наказала себя.

Берта Морна заплатила свой долг. Она умерла в карете, которая везла ее домой, а начальник сыскной полиции сдержал слово. Никто никогда не узнал и не узнает, как жила эта женщина, которой никогда не коснулось подозрение.

Жорж угадал истину, но Жорж будет молчать.

Сесилия и Луи не хотели этому поверить, и они все трое думают только о своем счастии. Через шесть недель Анета Марёйль сделается госпожою Даре, а через десять месяцев Луи Марёйль женится на Сесилии Обрак.

Жигонде также мог бы рассказать, но Жигонде боится компрометировать себя.

О преступлении в Булони давно перестали говорить. Дело это отчислено, то есть забыто. Морна искренно оплакал свою жену.

Так все происходит в свете.