Совы и жаворонки, сценарий

Глава 1

1.

Раннее, едва забрезжившее рассветом безоблачное и безлюдное весеннее утро.

Над асфальтовым полотном мелькают под стук шариков банки с аэрозольной краской. Ловкие пальцы в испачканных краской нитяных перчатках берут один, меняют на другой, раздаётся шипение баллончика, струя белого маркера ложится на асфальт сначала хаотичными потёками, но постепенно они сливаются в одно сложное пространство завитков и линий.

Ракурс резко меняется, теперь мы видим панораму жилого двора с верхней точки, откуда-то с последних этажей. По асфальту ползает крошечная фигурка девушки, вокруг неё яркая белая надпись — стилизованное название фильма. Ту же картинку мы видим на смартфоне в руках у девушки, она поднимает голову и смотрит вверх, на ней респиратор из белой ткани. На краю верхнего балкона, ведущего к лестничной клетке, закреплена миниатюрная камера.

Девушка наносит финальные штрихи, бросает последний взгляд на проделанную работу и, побросав банки в рюкзак, живо убегает в подъездную дверь. Вот она на этаже, уже без перчаток и респиратора, аккуратно протирает руки влажной салфеткой, снимает камеру с крепления, прячет в рюкзак, быстро фоткает проделанную работу на смартфон и шмыгает в лифт.

2.

Это Вася. Теперь, когда мы, наконец, видим её не обрывочными деталями, а целиком, можно её впервые разглядеть. Симпатичная, но не красавица, лет двадцати с небольшим, не слишком стройная, крепкого телосложения, среднего роста, одета более чем практично, походка мужская, сосредоточенный вид, но в общем ничего такого, что выдавало бы в ней давешнюю дворовую «бомбистку», разве что привычный слух различил бы специфический стук шариков в банках, побросанных в рюкзак.

Вася удачно вписывается со своей короткой хэбэшной курточкой и тёмными джинсами в ряды постепенно выползающих из подъездов ранних офисных клерков и редких в большом городе работяг, не обременённых необходимостью с утра втискиваться в строгий галстук. Васе нравится ходить по просыпающемуся городу, так что наступление сезона для неё — не только новые клиенты, но и этот особый запах вошедшей в пору весны, утренней прохлады и тихих звуков шуршания шин по чистому, будто умытому асфальту.

Из этого миросозерцательного настроения Васю выбивает трубный рокот стартующего байка — она рассерженно машет кулаком вослед удаляющейся горбатой спине, та, глядя в зеркало заднего вида, зачем-то машет ей приветственно рукой.

А вот и её подъезд, перед ним привычно маячит сутулая фигура Михал Михалыча — молодящегося пенсионера с третьего этажа — рядом расселся посреди тротуара двортерьер. Идёт процесс ежеутреннего моциона.

— Василиса, опять ты в такую рань?

— Михал Михалыч, я ж просила, зовите меня Васей, Василиса я только для мамы, и то когда она не в настроении.

Вася треплет барбоса по загривку, тот благосклонно вываливает язык набок и широко зевает.

— Это кто ж такой добрый, девочку Васей назвал?

— Говорят, бабушка очень настаивала.

— По папиной линии? Понимаю, это бывает, — хмыкает Михал Михалыч. — Не тяжело вставать то среди ночи, куда-то бегать?

— Да нормально, я жаворонок.

— Кто?

— Ну, жаворонок. Люди бывают совы, а бывают жаворонки. Я люблю рано вставать.

— А. Это у тебя работа такая, ранняя?

— Ага.

Михал Михалыч качает головой.

Тут между псом и Васей протискивается Митя — лет 25 хипстер на лонгборде и с характерным рюкзаком за спиной. Он на ходу так же ловко треплет собаку по холке и двигает дальше, бросив доску на асфальт и в два движения ногой набрав скорость.

Вася рефлекторно вскидывает голову, услышав треньканье шариков в банках. Или показалось?

Дальше камера следует за Митей. Тёмные и уже залитые рассветным солнцем дворы, собачники, автомобилисты и даже первые школьники из числа тех, что вынуждены вставать с родителям и плестись сначала с младшими в сад. Город оживает, а Митя, напротив, зевает и хочет спать. По его измождённому лицу сразу видно, что он ещё не ложился. И точно, едва добравшись до подъезда, он легко забегает к себе на этаж, не дожидаясь лифта, бросает в угол доску и рюкзак и как есть, в видавшей виды непритязательной полотняной куртке, валится на кушетку носом вниз, чтобы мгновенно заснуть.

Квартира его носит явные признаки недавнего поспешного переезда.

3.

Вася шуршит по квартире — все ещё спят. Складывает в мусорный пакет пустые банки, оставшиеся ставит в рядок за тумбочку, к остальным, выходит на застеленный забрызганным краской картоном балкон, чистит там насадки-кэпы, потом скидывает «рабочую» одежду и бежит в ванну умываться. Там она, с зубной щёткой во рту, конечно же, обнаруживает, что на носу у неё засохла приличная капля краски. Промычав «кто не бомбит, тот не обляпывается», Вася принимается забавно тереть нос.

Она уже в ванной, по шею в пушистой пене, продолжает яростно тереть нос, который теперь разве что не пунцовый.

Вася накручивает на голову полотенце, пристально вглядываясь в зеркало, не осталось ли ещё где краски. Показывает собственному отражению язык, убегает в свою комнату. На кухне уже кто-то возится, слышно бряканье посуды, Вася, с планшетом в руке, вытянув шею, бросает по дороге «мам, с добрым!», чтобы тут же увлечённо приняться ковырять сегодняшние фотки.

За этим занятием её и застаёт мама, аккуратно заглянувшая в полуприкрытую дверь.

— Василиса, завтракать будешь?

— Щас, пять сек.

— Смотри, остынет.

Уходит обратно.

Вася, наконец, выбирает одну из фоток своего утреннего творения и отправляет её кому-то, перед этим ловко навесив поверх пару-тройку фильтров для презентабельности.

4.

Залитая утренним солнцем кухня. За столом сидят Васина мама, вполне моложавая дама на вид не старше лет 45, сразу видно, что Вася ребёнок довольно ранний, её младший брат лет десяти и сама Вася, все увлечённо поедают болтунью, запивая её горячим какао с молоком.

Мама отвлекается первая:

— Там хоть не холодно на улице, с утра-то.

— Я в куртке хожу. Нормально.

Вступает братец:

— Не пойду в куртке, вон солнце фигачит.

— Да хоть голый иди. Только доешь сперва. Уроки сделал?

Братец делает вид, что его здесь нет. Мама разводит руками.

— Во народ. Василиса, а ты чего, как работа?

— Нормально, сегодня хоть двор попался незаставленный.

Братец намыливается слинять из-за стола.

— Куда побёг, доедай давай. Шустрый какой. У тебя ещё десять минут. (смотрит на стенные часы, потом на Васю.) Вакансии так и не смотрела?

Вася в ответ лишь помахивает кружкой.

— Какие вакансии, заборы красить?

— Ну там дизайнером чего-нибудь, у тебя же эскизов полно лежит, покажи кому, с руками оторвут.

Вася морщится. Ей не нравятся эти разговоры. Они портят ей настроение.

— Ничо не оторвут, кому это всё надо, да мне и так хорошо. Денег за сезон заработать можно, а надоест, так и буду что-то другое искать.

В комнате Васи начинает трезвонить смартфон, она тут же вскакивает и убегает.

Мама качает головой.

5.

Звонок смартфона будит Митю, тот, ворча, принимается разыскивать назойливый прибор сначала по бесчисленным карманам полувоенного покроя штанов, потом принимается шарить по кушетке, застеленной смятой и сто лет как не заправляемой простынёй и таким же пододеяльником. Вот ты где!

Дальше диалог происходит так: одна за другой следуют реплики Васи и Мити, каждый общается со своим собеседником, но их реплики, даваемые впроброс, производят ощущение, будто они разговаривают друг с другом.

— Да?

— Фотографии видели, я вам посылала?

— Конечно, всё сделано. Как договаривались.

— Ну как, вам нравится? Мне очень важно, чтобы заказчик тоже был доволен.

— Ну, я же обещал. Штучная работа, в лучшем виде. Теперь смотрите, мы с вами на сколько дней договаривались, на пять?

— Да, три дня. Но если решите пораньше, вы мне напишите, я попробую выкроить…

— Нет, я понимаю ваш энтузиазм, но пять дней более чем достаточно, вы же не хотите, чтобы в жэке начали скандалить? Сейчас с этим строго. Могут и участкового...

— Вот и замечательно. А фотографии вам на память, да. Обращайтесь снова!

— И мне тоже было очень приятно, да, оплата прошла ещё вчера, всё в порядке. Всех благ!

Оба одновременно вешают трубки, синхронно делают жест кулаком вверх-вниз «йес», потом так же разом набирают другой номер, морщатся и хором кричат в трубку:

— Где ты таких мудаков-клиентов находишь, а?

Любовь профессионала к заказчику — это святое.

6.

Дальше Вася бежит к ноутбуку хвастаться.

Открывает анонимную имидж-борду для таких же, как она, бывших райтеров, подавшихся «в коммерцию», постит туда фотки утренней бомбы, принимается обсуждать под немудрящим ником «Vasya_133» в традиционном для таких мест развязно-грубоватом тоне свои и чужие труды, жаловаться на тупых клиентов и вообще трудности простого бомбера.

Митя в это время, напротив, в сеть не бросается, а спокойно бредёт в душ, степенно потом фигачит глиной на голове «волосы дыбом», завтракает самостоятельно нажаренной яичницей и вообще производит впечатление человека, который никуда не спешит.

Вася, не отлипая от имидж-борды, садится малевать на листке в клеточку эскиз завтрашней бомбы, а в это время Митя, разительно преобразившись, надев серый рабочий комбинезон, а поверх него традиционную кислотную жилетку работников улиц, бросает в рюкзак пару банок с серой краской и, нацепив на грудь какой-то мутный бэйдж, выходит на улицу навстречу нахальному весеннему солнцу в табло. Ух, ё.

7.

Вася, наконец отвлёкшись от своих виртуальных собеседников, увлечённо рисует набросок, а в это время Митя с каменным лицом деловито водит банкой, равномерно закрашивая в тон с асфальтом собственную надпись трёхдневной давности. У профи принято убирать за собой, на то и договор с клиентом. Место проведения работ торжественно обклеено полосатой ленточкой по периметру.

— Ишь, малюет! Руки бы вам пообрывать!

Митя, не меняя индифферентного выражения лица, поднимает его навстречу женскому голосу. В каком возрасте женщины средних лет становятся сварливыми бабками? Вот прямо без перехода, как в квантовой механике.

— Гражданочка, покиньте огороженную территорию, вы мешаете проведению работ. Потравитесь же, а я потом отвечай.

Тётка опасливо отскакивает на шаг, но не сдаётся.

— А ты чо это тут раскомандовался?

Митя медленно и нехотя поднимается, суёт тётке под нос свой бэйдж с мутной фотографией и ещё более выцветшим текстом, зато с красиво и главное ярко растёкшейся по картону синей блямбой круглой печати.

— Отдел ликвидации следов вандализма ЖЭУ-38, старший маляр Сидоров, отвечаю за закраску надписей в вашем районе. Вы сами покинете или мне участковому позвонить, хулиганочку на вас оформить? У меня специально для таких случаев телефончик имеется.

Тётка резко сдаёт назад уже метра на три. Бумажки она уважает, и участкового тоже. Но оттуда продолжает что-то блеять с невнятными претензиями и посулами «дойти до Собянина». Митя уже не обращает на неё никакого внимания. Он почти закончил, пора сматываться.

Насвистывая какую-то популярную мелодию, Митя бросает последний взгляд на то, что осталось от его бомбы, и, оставив на ленточке заклеенный скотчем листок А4 «осторожно, окрашено», покидает двор.

8.

Вася заканчивает перерисовывать набросок, стило быстро и ловко шелестит по поверхности планшета, на экране появляются последние штрихи, завершающие поверх загодя подготовленной фотографии двора стилизованную надпись «Я так люблю тебя любить» с псевдорусскими завитушками. Вася прыскает в ладошку, глядя на своё творчество, ну глупость же, потом широко зевает и, сохранив картинку, отправляет её на почту заказчику.

Пока тот телится, Вася добывает себе с кухни большую чашку чая и отправляется на балкон наблюдать заходящее солнце, одновременно на балкон в рабочей своей робе выходит вернувшийся «с покраски» Митя.

Оба смотрят на закат, а потом, так же синхронно, возвращаются к компам, открывая браузеры на знакомой страничке имидж-борды.

Там идёт виртуальная баталия, все обсуждают очередную выходку некоего Чёрного Плаща. Мелькают смешные картинки с диснеевским персонажем, суть претензий собравшихся сводится к тому, что некий уже печально знаменитый товарищ принялся активно бомбить в общедоступных местах маловразумительными призывами вроде «верните воду людям», оставляя в качестве подписи трафарет, похожий на классическую накидку Красной Шапочки, только чёрную. Все жалуются на то, что господа полицейские устраивают на этого «народного героя» облавы и не дают жить нормальным бомберам.

Митя спешит встрять в перепалку, подтверждая, что ему вообще пришлось сменить район из-за этого Чёрного Плаща, совсем стало невозможно работать.

Вася, уютно забравшись с ногами в кресло и попивая остывший уже чай, внимает этим словесным баталиям без особого интереса, «у нас тут ничего такого нет, всё это глупости, какому-то одиночке очень хочется выпендриться, слава Бэнкси в попе играет». Ей поддакивают, «идейные» среди «коммерсов» почитаются за юных идиотов, хочешь творчества — всегда есть возможность райтить легально, под эгидой благоустройства спальных районов, а времена подполья давно ушли.

Вася снова широко зевает, уже девять, давно пора спать, заводит будильник на четыре утра, нервно постукивает по нему пальцем. Заказчик всё не перезванивает. Неужели сорвалось?

Наконец у Васи в комнате раздаётся долгожданный звонок смартфона.

«Всё, подтвердил? Ну, отлично».

Вася снова зевает, выглянув в коридор, звательно акцентирует внимание домашних «я спа-ать» и выключает свет.

9.

Митя по-прежнему строчит. У него на биологических часах ещё самый разгар дня. Орёт за кадром музыка, в руке банка энергетика, на экране, кроме имидж-борды, коллекция вариантов слоганов для использования по работе. Текста на все случаи жизни — от рождения ребёнка до проклятий бывшей половинке. Есть в стихах, а есть и в прозе.

Прихлёбывая из банки, Митя вальяжно печатает одним пальцем на клавиатуре очередную нетленку капслоком:

ОЛЕНЬКА, КОТЁНОК, ТЫ МОЙ САМЫЙ СЛАДКИЙ

Морщится, как от чего-то кислого, начинает мучительно править, потом со злости стирает, перематывает в раздел «бизнес-поздравлений»:

МИХАЛЫЧ, БРАТАН, ВЫЗДОРАВЛИВАЙ, ВНАТУРЕ

Вот, это другое дело. Пойдёт.

Приходит смска от агента. На сегодня отбой, заказ сорвался, Митя смотрит на часы, уже почти 11. Спать ещё рано. Хватает из холодильника вторую банку энергетика и подтаскивает кресло поближе к телевизору — раз работы нет, значит, сегодня развлекаемся. На экране оживает заставка очередного шутера.

Постреляем террористов, у-ху!

10.

По быстро темнеющим переулкам пробирается мужик неопределённого возраста в чёрном худи, чуть маловатом уже по росту, так что он кажется чуть более щуплым, чем есть на самом деле. За спиной у него рюкзак, в котором знакомо гремят шариками банки, капюшон внатяг напялен на голову, так что её приходится по возможности втягивать в плечи, в итоге вид получается не опасный, а наоборот, комичный. Фигура перебегает улицу, здесь широкая стена без окон, место хорошо просматривается, именно это ему и нужно. Ловко выхватив из кармана худи банку, он размашистыми движениями принимается бомбить. Буквы ломаные, хаотично переплетённые, капли белого маркера струйками бегут по стене, скапливаясь внизу на асфальте.

Парень бросает последний взгляд на бомбу, двумя движениями достаёт из рюкзака трафарет и банку с чёрной краской и пристраивает в углу тэг — стилизованный худи как у Красной Шапочки, только, разумеется, чёрный. Чёрный Плащ хватает манатки и стремительно уходит в ближайший палисадник, с треском ломясь через кусты.

Бомба на красной кирпичной стене гласит: «Занимайтесь любовью, а не любовью».

11.

Вася просыпается по будильнику — за окном темень. Включает ночник, таращит глаза, бредёт умываться. Возвращается уже вполне бодрая, с чашкой чего-то горячего в руках. Прихлёбывая, быстро и ловко собирается, надевает привычную рабочую одежду, хватает рюкзак, выбегает на лестничную клетку.

На улице свежо — ночной ветерок, вдали где-то ещё рычат прямотоком поздние байкеры, на улицах пусто, светофоры устало моргают жёлтым, дворники и вездесущие поливалки со своими маячками ещё не проснулись, и лишь какие-то случайные бомбилы устроили мини-пробку на случайном светофоре, который всё не желает загораться зелёным.

Вася, сверяясь с планшетом, пробирается к нужному ей адресу, ловко обходя висящие там и сям на столбах камеры. В этом деле лучше лишний раз не светиться. Впрочем, это скорее перестраховка, Вася ничего особенно не опасается, она не первый сезон в этом бизнесе.

А вот и нужные ворота, заранее подогнанная таблетка пропускает Васю внутрь, так, третий подъезд, ага.

Вася останавливается с недоумевающим выражением лица, глядя куда-то себе под ноги. Та-ак. Засада.

Уже извлечённая из рюкзака банка с белым маркером неуверенно покачивается у неё в руке. И что теперь?

12.

Утро Мити. Просыпается для своего обычного графика очень рано — не позже девяти, не умываясь, натягивает самые заношенные свои джинсы и самую нестираную футболку. Допивает вчерашний холодный кофе, хватает ключ и пару мятых купюр со стола и убредает на улицу. Спустя полчаса он уже в электричке, с интересом разглядывает в пустом тамбуре наляпанные как попало самопальные тэги, отрицательно отвечает на вопросы помятых после вчерашнего несчастных бродильцев по составу, ветер в разбитое окно треплет Мите волосы, резво стучат колёса на стыках.

Полустанок, Митя налегке чешет куда-то вглубь садовых товариществ.

13.

Вася сидит за кухонным столом с напряжённым выражением лица. Напротив нависла мама.

— Ну что такое, Вась?

— Кажется, я какую-то полную фигню спорола.

— Давай, говори.

— Сегодня пришла на место, а там уже бомба чужая.

Мама делает непонимающее лицо.

— Ну бомба, надпись.

— Это ты вот этим сейчас занимаешься? Ты у нас с Ваней кто, бомбистка?

Вася пожимает плечами.

— Работа как работа. Не хочешь, не слушай.

Мама останавливает её решительным движением.

— Ну нет, говори, что там случилось.

14.

Митя ловкими и широкими движениями, демонстрируя неплохую в этом деле практику и выработанный навык, мечет из распахнутых задних дверей «газели-буханки» пятнадцатикилограммовые мешки с сухим собачьим кормом. За кадром слышен разноголосый заливистый лай — это один из подмосковных собачьих приютов. Несколько собак носятся по выпасу неподалёку от «газели», там же собрались три слегка перезрелых гражданки с умилением на лицах. У всех троих в руках смартфоны в режиме фотоаппарата.

— Слушайте, а таскать это всё кто-нибудь будет?

Из-за газели появляется Маша, деваха едва ли двадцати лет, тоже в рабочей одежде — джинсах и куртке.

— Плюнь ты на них. Это бесполезно.

Начинает грузить мешки в большую садовую тачку.

Митя смотрит на неё уже слегка осоловелым от внезапной жары и физической работы взглядом, но по нему мы понимаем, что Митя вообще тут забыл — собачьи приюты не совсем мальчиковое времяпровождение. Спасают кабыздохов обычно девочки. Вот конкретно Митя тут по поводу Маши, только Маша про это как-то даже не думает, а сам Митя пока не решился брать быка за рога.

От мыслей по этому поводу Митю сбивает треньканье смартфона.

— Что? Какой ещё песец? Ты погоди, скажи толком… Ты чего, я ж тебе фотку присылал, ещё вчера было норма… Да. Да, съезжу посмотрю. Ты мне мозги не крути, я за свою работу отвечаю, но и сторожить ни разу не нанимался. Да, понял, перезвоню.

Митя выкидывает последний мешок с сушкой и бежит к водителю источника повышенной опасности:

— Командир, назад сразу поедешь? Закинь меня до Липецкой, будь другом.

15.

Вася хлюпает носом, у неё красные глаза, она почти плачет. Но при этом не перестаёт говорить, обращаясь к кому-то за кадром.

— Ну а что я должна была делать, два дня назад двор был совершенно пустой, я лично фоткала, что я, должна была всё бросить, наплевать на заказ, на клиента, в конце концов, это мой район, я здесь работаю, и вообще пусть сами разбираются, почему два заказа в один двор, да что там двор, подъезд один…

Общий план. Вася с красным носом сидит на приподъездной скамеечке с давешним двортерьером на поводке, а к ней, не торопясь, приближается, позвякивая непочатой стеклотарой, Михал Михалыч. Вася замечает его, быстро утирает мокрые глаза, встаёт.

— Спасибо, посторожила, а то в гастроном ему нельзя, ему там башню сносит от вида ливерной колбасы... Что ж у тебя нос такой мокрый, Вася, это вон у моего кобеля такой должен быть.

— Да чото вот простудилась, видимо.

— Эт не дело, дуй домой, весна штука такая. Продует на сквозняке, и кранты.

— Не, я лучше пойду воздухом подышу.

— Ну, как знаешь.

Берёт у Васи поводок, похлопывает её по плечу и уходит к подъезду, весело гремя тарой, явно там не молоко с кефиром.

16.

Митя нависает над асфальтированной площадкой двора на том же самом месте, где рано утром топталась Вася. Вид его мрачнее тучи.

Вид с верхних этажей: двор, перед подъездом утыканный по периметру столбиками, и потому не занятый припаркованными как попало машинами прямоугольник, в него вписана по линеечке вычерченная капитализированным трафаретом крупная веская надпись: С ЮБИЛЕЕМ, БРАТУХА, а снизу к ней неловко пристроилась витиеватая, с голубками и розанчиками свадебная бомба про «совет да любовь».

Митя присматривается к оставленному в углу тэгу — бабочка с загнутыми за спину, словно сильным ветром, усиками. Где-то он этот тэг уже видел, вот только где?

Митя решительно снимает рюкзак и принимается оттуда доставать привычные аксессуары дневной части своей работы — рабочую жилетку с бэйджем, рабочие нитяные перчатки с резиновыми вставками и банку с тёмно-серым аэрозолем под цвет мокрого асфальта.

Раздаётся характерное шипение.

17.

Вася уже не плачет, она злится. Идёт по улице и злится. Иногда останавливается, достаёт смартфон, коротко заглядывает туда, там открыта какая-то фотка, и тут же в ярости гасит экран, чуть не начиная молотить кулачками стену. Так она и идёт, не замечая на стене совсем свежие бомбы. Надписи эти явно сделаны кем-то подряд, наспех, буквально на бегу, и укладываются они в некую странную логическую линию: «Я НЕ ПРОТИВ», «Я ЗА!», «БЕСПОЛЕЗНО», «В СТЕНУ ЛБОМ», «НУЖНО УМЕТЬ», «ОБОЙТИ СИСТЕМУ», «Я СМОГ».

В какой-то момент Вася замечает всё-таки надписи, а на «я смог» останавливается и долго на неё смотрит. Пока она пялится в стену, мимо неё поспешно пробегает в обратном направлении Чёрный Плащ в традиционном капюшоне худи, натянутом на макушку, она его не замечает.

Вася проходит ещё десяток метров вдоль стены и, наконец, натыкается на знакомый тэг с «чёрной шапочкой». Тут же соображает, начинает оглядываться. Но от того уже и след простыл, зато где-то неподалёку вдруг раздаётся резкая трель свистка. Кажется, дружинникам такие снова стали выдавать, как в советские времена.

Вася в два прыжка привычно убирается в тень каких-то запущенных придворовых кустарников.

Мимо неё плотной группой пробегают несколько запыхавшихся господ полицейских почему-то в парадной форме. Праздник какой-то, что ли? За кадром слышен звук заводящегося и уезжающего байка. Вася, практически позабыв про свою злость, поспешно ретируется домой.

18.

Вечер. Вася и Митя деловито усаживаются за компьютеры с намерением изложить в имиджборде все свои попаболи и вдосталь нажаловаться на нахального противника-конкурента. Придвигаются поближе мышки и клавы, подтаскивается чай, разминаются пальцы, открываются браузеры.

Но нет. Там все активно обсуждают проделки Чёрного Плаща. Полиция на ушах, дворники на ушах, работать нереально, кого-то уже забрали под горячую руку.

Вася и Митя плюют на это дело и, так и не высказавшись, уходят спать, напоследок написав только, что на назначенную завтра сходку придут обязательно.

19.

Обоим снится один и тот же страшный сон. Будто идут они на точку ранним утром. А там уже есть надпись. Огромная, во весь двор, чёрная и страшная, в ней тысячи букв, сотни слов, все они переплетены и будто бы даже шевелятся.

Оба просыпаются в холодном поту.

20.

Традиционная хипстерская тусовка, совершенно не похожая на собрание какого-то там андеграунда. Общественность обоих полов свободно расселась на газонах и скамейках, вокруг все катаются на самокатах и лонгбордах, из портативных колонок пиликает актуальный заграничный хит-парад, в пределах видимости никто не гремит банками, архитектурные элементы фасадов не бомбит и вообще не проявляет особых творческих позывов. Люди расслабленно общаются, даже пиво никто не пьёт, только имбирный квас из ближайшей лавочки хипстерского же самопального общепита.

Общая тема для обсуждения — выходки Чёрного Плаща, но общее настроение ни разу не похоже на вчерашние гневные тёрки на имиджборде, все скорее сдержанно сочувствуют райтеру-подпольщику, даром что он им портит работу.

— Я думаю, блин, иди вон на биеннале участвуй, там таких с руками кураторы оторвут, поездишь потом по европам, с Бэнкси потусишь. Но он же, видать, идейный, бегает всё по подворотням от господ полицейских, нарывается.

И тут же переводят тему.

— Слушай, а стенку-то на Краснопресненской расписали в итоге или чего?

— Не-а, чото всё никак, я там вчера ходил мимо, тишина и благодать.

— Опять, наверное, ничего толком не согласовали, потом райтер в отказ ушёл, потом все сроки вышли…

— А кто там должен был работать?

— Не помню уже, на сайте надо посмотреть…

Дискуссия вяло уходит в сторону, кто-то уже отправился набивать сокс подальше в скверик, одни исчезают, другие приходят.

Митя, отцепившись от очередного знакомого, замечает в другой группе Васю.

— Ой, девушка, а я вас видел. Вы всё с собачкой гуляете по утрам.

Вася со скрипом вспоминает.

— А вы всё мимо ездите. Не, собачку сосед гуляет. Михал Михалыч. Я ему так, компанию составить. У меня самой нету.

— Понятно, тоже дело. Митя.

Митя протягивает Васе руку для рукопожатия. Вася её в ответ слегка неловко принимает.

— Вася.

Митя поднимает бровь.

— Василиса что ли?

— Угу. Но мне нравится Вася.

— Ну да, а то будто из «В гостях у сказки». Варвара-краса-длинная-коса.

Митя оглядывает тусовку. Чото никого нужных людей не набрелось. Продолжаем разговор.

— Бомбим?

Вася в ответ отчего-то тушуется.

— Да нет… в смысле, пару лет как завязала. Так, со знакомыми пообщаться пришла.

— Понятно. Да тут никто почти уже не в деле. Кто в профи подался, а большинство вообще подзабили. Щас или ты в системе, или слишком много шухера. Вон все как Чёрного Плаща боятся. (повышает тон) Кто Чёрного Плаща испугался?! (в ответ раздаётся пара вялых реплик «Мить да ты достал уже») Во. Да и чувство локтя изрядно утеряно в коллективе. Все такие гордые одиночки, коматозят себе по хатам, скоро вообще забудут с какого конца банку брать. Борцы за неформальное искусство, едрить. А сами не в состоянии даже банальные нормы профессионализма соблюдать.

Вася, вежливо всё это до сих пор выслушивавшая, навострилась.

Митя, замечая в её глазах интерес, подсаживается к ней и, взяв тон ниже, продолжает:

— Слышала, какая фигня в тусовке случилась?

— У вас тут и так сплошная фигня.

— Да это понятно. Свежая, короче, совсем. Один чел чужую коммерческую бомбу попортил.

Вася, даже не моргнув глазом:

— Что, прям нарочно?

— Нет, блин, нечаянно, спросонья не разглядел надпись восемь метров на два.

Вася хмыкает.

— Короче, и теперь непонятно, чего делать, это же косяк, но никто ж не признается…

— Можно подумать, «пострадавший» тоже прям в полицию побежал сдаваться. Я, мол, терпила. Там ему и дадут двушечку условно за нанесение недозволенных надписей. И штрафец припаяют.

— Да это понятно. Но делать-то чего? Это тебе не бегающий по ночам одиночка, тут уже вопрос бизнеса, если бы мне кто коммерческий заказ заруинил, мне бы это сильно не понравилось.

— А тебя тоже руинили?

Тут уже Мите настала пора сдавать назад.

— Пока нет, но кто знает. Все же вольные, блин, художники, мало ли завтра кому моча в голову стукнет. Это ж не тэги на стенах малевать, заказы знаешь, сколько народу кормят?

— А я бы не торопилась с выводами. Может, если не заострять, всё ещё и рассосётся.

— Вот и посмотрим. О, мужики, стоять, вы куда щас? Вася, айда с нами, чо тут скучать.

21.

Тихий такой квартирник. Все сидят по углам и вполголоса переговариваются, кто-то уже закемарил, кто-то задумчиво разбавляет в высоком стакане грейпфрутовый сок водой, не особо обращая внимание на основное действо. В одной из комнат прямо на табуретке усилка под бодрый ритм драм-машины негромко читает свой речитатив ярко одетый герой вечера. У него в руке шейкер, к которому он будто бы и обращается, как в микрофон выговаривая «однажды в студёную, йоу, зимнюю пору я, йоу-йоу, из лесу вышел». Остальные расселись в кружок, кто на креслах, кто вовсе на полу, внимают, покачивая в такт головами и глядя в основном куда-то внутрь себя, скорее как бы прислушиваясь к тому, что рождает произносимый текст, нежели непосредственно сосредоточась на исполнителе. Время от времени кто-то без особого повода встаёт и выходит, деловито доставая из кармана смартфон, его место тут же занимает другой слушатель.

Здесь никто особо не пьёт, видна пара банок прихваченного с собой пива, но в основном заметны характерные жестянки с энергетиком. Такой же в руках и у Мити, он что-то увлечённо строчит в смартфон, не обращая особого внимания на сидящую рядом Васю, та уютно устроилась на диванчике между ним и каким-то лысым верзилой с татуированными по запястье руками, кажется, он уже спит. Васе в целом интересно, но общее однообразие вечера под размеренное тум-тум драм-машины её явно уже давно убаюкало.

Повторно поймав себя на закрывшихся глазах и изрядно клюнув носом, Вася вполголоса что-то бормочет не слушающему её Мите и начинает пробираться к выходу, выискивая глазами закинутый куда-то рюкзак.

22.

Вася бодро топает по ночному городу, покачивая головой под застрявший в ушах ритм, тут её догоняет сообразительный Митя.

— Что, уже заскучала?

— Да не, всё было очень мило. Только я и не рассчитывала так надолго засесть. Дома будут беспокоиться.

— Понятно.

Митя пристраивается рядышком. Идут рядом.

— А ты чего сорвался?

— Ну, я ж тебя сюда приволок, надо девушку до метро… (смотрит на часы) то есть до такси довести.

Вася коротко хохочет.

— Воу-воу, полегче, ковбой. Дык это ты меня щас провожаешь, что ли? Не волнуйся, я часто по ночам брожу. Да и в такси в час ночи, поди, опаснее, чем на улице. Таксёры по жизни ребята стрёмные.

Митя сбивается на секунду, но снова догоняет.

— И не страшно? По улицам одной шастать.

— Я же бомберша, хоть и бывшая, чо тут страшного, я все закоулки в городе знаю. Да и это.

Вася на ходу делает неуловимое движение вбок, хватая Митю за ремень, разворачивая вполоборота, так что он чуть не падает, запутавшись в собственных ногах, и наносит ему в область печени три коротких показательных удара костяшками кулака на выдохе. Фух-фух-фух.

Митя икает, восстанавливая равновесие и уважительно, даже чуть опасливо глядя сбоку на Васю.

— Окей, Сара Коннор, сдаюсь-сдаюсь. Будем считать, что мы просто вместе прогуливаемся. Я ж всё равно знаю, где ты живёшь. Ты не против?

Вася качает головой.

Некоторое время идут молча. Перемигиваются светофоры, ревут проносящиеся по набережной байки.

Вася:

— Давай, что ли, и я тебя куда-нибудь позову, типа алаверды.

— Алаверды?

— Ну, от вашего стола к нашему столу. Слово такое. Короче, ответная вежливость.

— А-а, — тянет Митя, чуть запыхавшись, что-то он никак не может восстановить дыхание после показательного выступления Васи. — Ну, давай. Я как-то в общем особо ничем не занят.

— Это такой принятый нынче в обществе заменитель формулы «у меня нет постоянной девушки»?

Тот спокойно пожимает плечами.

— Да у меня и непостоянной нет, если честно. Но я имел в виду, что работа вся ночью, сама понимаешь.

Вася смущается.

— Извини. Теперь понятно. Завтра у нас что, воскресенье?

— Уже сегодня.

— Ну, да. Значит, бесплатно пустят. Ты на Гоголевском смотрел, что сейчас выставляют?

— Не слежу.

— Да я тоже, ща.

Лезет в смартфон, некоторое время на ходу тыкает в экран.

— А, ну нормально. Давай сходим, поржёшь.

Митя делает в ответ большие глаза.

— Чо, вот прям поржу?

23.

Узкая «парадная» лестница крошечного музея, где-то пролётом выше мерцают фиолетовым стробоскопом лучи проекторов, но на пути в царство мультимедийного искусства стоит охранник в чёрном пиджаке и узком галстуке. С ним безуспешно препирается Митя.

— Это вы прям щас придумали, что рюкзаки надо сдавать? Да даже в Третьяковке никто ничего сдавать не требует, что за маразм?

Охранник спокойно-индифферентен.

— Молодой человек, сдайте рюкзак в гардероб, такие правила.

Митя продолжает что-то возражать, но тут его под локоть хватает вынырнувшая откуда-то сбоку Вася и уводит за собой. Митя по инерции возмущается.

— Ишь, разошёлся, захвати заодно пару буклетов.

Вася проводит Митю за руку мимо по-прежнему безэмоционального охранника, Митя сверлит того взглядом, потом выдыхает и сосредотачивается на экспозиции.

На сегодня в программе уличное искусство — на каждой стене висит подсвеченный квадратный холст примерно метр на метр, на нём маркером изображён элемент настенной живописи, как бы вырезанный из естественного пространства, которое представлено на остальной площади стены при помощи висящего над головами посетителей проектора, который отбрасывает на голую штукатурку фактуру кирпичных стен, окон, в которые было вписано исходное граффити, а также все те его фрагменты рисунка, что не влезли непосредственно на холст. В итоге получается такая «картинка с выставки».

Митя с Васей ходят по залам, где-то задерживаясь, около чего-то даже не замедляя шага. Вокруг треплются завсегдатаи, бегают с воплями какие-то дети, с грохотом летят, споткнувшись о какой-то осветительный прибор, что-то коротит, вскрикивает нервическая тётушка-смотритель, хватаются за мобильники хипстеры. В общем, идёт обычная для такого места будничная жизнь.

Вася периодически всматривается в знакомые тэги и комментирует очередное открытие, о, а этот чувак на Стрелке райтил. Вася, разглядывая работы, время от времени посмеивается, но в основном помалкивает. Надолго застревают они лишь в одном зале, там вместо проектора ультрафиолетовая лампа, и весь окружающий холсты мир изображён флуоресцентной краской, в том числе и апокалиптическая нанесённая поверх этой светящейся осыпающейся штукатурки и щербатых кирпичей картина, центральный квадрат которой, врезанный как будто в абсолютно случайном месте поперёк всех линий, внезапно становится уже многоцветным образом, изображённым многоцветной палитрой аэрографа на холсте.

У самой последней картины выставки Вася застывает, так что прошедшему мимо Мите приходится возвращаться. Картина отличается от остальной «флуоресцентной» серии, на холсте вместо недостающей части граффити весьма детализованно и ярко нарисована та часть виртуальной «стены», которая была в момент нанесения изображения под квадратом холста. То есть светящееся изображение внутри белого подсвеченного квадрата обрывается в пустоту оригинальной, будто бы не закрашенной маркером стены.

Вася делает шаг назад и изображает двумя руками киношный жест «рамку видоискателя», заключая в неё «пустой» квадрат и так замирая.

24.

Вася и Митя бодро шагают по бульвару, моргая от внезапно яркого солнца. После музейного полумрака здесь слишком много света.

Митя доволен, ему понравилось. Вася скорее задумчива.

Митя:

— А неплохо, приятно видеть, что стритарт потихоньку проникает, как это, в академические круги, хаха.

— Угу, теперь пара человек вдосталь засветит таблом. Особенно из числа кураторов.

— С чего вдруг такой пессимизм?

— Да кто так выставки делает, что, откуда, когда, чего, где оригинал с места, где реплика по фотографии, полная каша. Некоторые тэги я и сама знаю, некоторые вообще фиг поймёшь. Почему даже на официальных выставках сплошные кликухи, дурдом.

— Ну, ты ж сама понимаешь, андеграунд, Бэнкси не велит, опять же, напишешь фамилию, свои же затюкают — подался в мэйнстрим.

— И так затюкают, что я, не в курсе что ли. Да даже не в этом дело, а дело в том, что всё по-прежнему на уровне детского сада. Уличное искусство узнало, что можно делать выставки, освоило кубизм с супрематизмом, дальше что там, передвижничество, соцарт, минимализм, Гигер, чтоб его…

— Ну да, а чего, чем плохо-то, не всё же трафаретами тэги на дверях сортиров фигачить.

— Дык понятно, вон, молодцы, инсталляции устраивают, акционизм на подходе. Такими темпами лет через десять прекрасный Бэнкси окончательно переварит всего Матисса и приступит к Тулуз-Лотреку. А где обещанный прорыв? Плетёмся в хвосте того самого мэйнстрима, отставая в лучшем случае лет на двадцать. Ты же видел — наши гении только что изобрели пиксель-арт, да моя мама этой фигнёй в молодости страдала!

Некоторое время молчат, идут.

И тут Вася вспоминает.

— А вот последняя картинка — это реально супер.

— Это которой нет?

— Именно. Которой нет. Это же прекрасно, райтеры наконец обратили внимание на стены, на которых они малюют! Дошло!

Тут наступает черёд призадуматься Мите.

— Ну, правильно, нечего стены портить!

Оба начинают дружно ржать.

У метро расстаются. Митя пытается было закинуть удочку, куда бы ещё прогуляться, но Вася твёрдо говорит, что ей ещё по магазинам надо будет зайти, «тебе будет не интересно». Митя резво соображает и тут же делает вид, что у него тоже, в общем, ещё всякие дела на сегодня. На том и расстаются, Митя только-то и поцеловал Васю на прощанье в щёку.

25.

Митя топает по району, довольный жизнью, чем-то его Вася зацепила. Чем, он ещё не до конца понимает, это слишком критичное отношение к жизни — не совсем то, что ему нравится в девушках, но… всё равно что-то в ней есть, непривычное и потому манящее. Опять же, хочется побыстрее добраться уже до дома и посмотреть про этого, что там она говорила, про Бибера, Гигера? Жалко, привычный лонгборд не с собой, пешком как всегда слишком медленно. Срезать что ли дворами?

Взгляд Мити упирается в тот самый дом, где у подъезда он недавно закрашивал чужую надпись. Наткнулся, блин. Мите не хочется, но ноги уже сами несут его туда, хоть голова и вертится по сторонам, воровато оглядываясь. Иногда полезно иметь внутренний голос. Но Митя к нему прислушиваться не привык.

И нате-пожалуйста. Поверх ровного слоя серого металлика, закрашивающего постороннюю чушь про «совет да любовь», уже красуется свежее граффити, в ломаных «трёхмерных» зигзагах которого опытный глаз Мити отчётливо распознаёт «а ты — жлоб». Митя всплескивает руками и чуть не плюётся со злости, но замирает на месте, узнавая сбоку знакомый тэг Чёрного Плаща. Неужели с самого начала это он?

Из прошлого района из-за него пришлось свалить, теперь и тут он до него дотянулся, походу, объявив Мите персональную вендетту. Ну, это мы ещё посмотрим — это, добравшись до компа, Митя изливает свою попаболь на просторах анонимной имидж-борды. Остальная публика в ответ так же анонимно кормит его ололошечками и бугагашечками.

26.

Вася всего этого не в курсе. Посмотрев скучающим взглядом на вращающиеся двери шмоточного «мегамолла», Вася разворачивается домой, настроение у неё скорее сбитое с толку. Она оглядывается по сторонам как бы в поисках опоры для своих размышлений, но весенний вечер ничего внятного не предоставляет — гуляющие парочки только заставляют её хмуриться. Так Вася механически оказывается у собственного подъезда, но и там никого, даже обычный для этого времени Михал Михалыч с барбосом отсутствует. Жаль, Вася предпочла бы поболтать с ним.

Квартира, на кухне как всегда жарка-готовка, братец ещё не нарисовался, только мама шустрит. Вася присаживается и упирается носом в стол.

— Есть будешь?

Качает головой.

— Чего задумалась?

Молчание.

— Это ты по поводу своих двухдневных погуляшек такая? Я ж вижу, колись, дочь.

— Да ничо особенного. С парнем одним познакомилась, вот сижу думаю, нафига мне это.

— Симпатичный хоть?

Кивает.

— Опять из тусовки?

— Мам. Завязывай. Хотя да.

Опять молчание.

— Ты не думай, я тебя не осуждаю. (Вася всплескивает руками «ещё чего не хватало») Да погоди ты. Главное, чтобы ты чувствовала себя счастливой, понятно? Тебя что-то смущает?

— Какой-то он тупой.

Обе смеются.

27.

Параллельный монтаж происходящего с Васей и Митей.

Вася увлечённо рисует эскизы — Митя увлечённо с кем-то болтает по телефону.

Вася укладывается спать — Митя с каким-то нездоровым азартом режется в консольную стрелялку.

Васю будит писк будильника — Митя, зевая, варит себе кофе.

Вася и Митя собирают банки в рюкзаки и выходят из дома. На улице промозгло, но без осадков.

Вася широкими движениями рисует надпись, Митя на своём лонгборде целеустремлённо и методично осматривает дворы, словно что-то разыскивая.

Вася хватает с балкона камеру и выбегает из двора, в этот же момент из другой арки во двор вкатывается Митя. Они разминулись буквально на какие-то секунды.

Митя рассматривает знакомый тэг — бабочку с длинными усами. В последний момент его начинают терзать сомнения. Но он всё-таки достаёт банку с маркером.

Вася пробегает мимо сонного озябшего Михал Михалыча, помахав ему с барбосом рукой.

Митя грузно и как-то совершенно без чувства положенного удовлетворения возвращается с дела домой и валится спать. Вася бодро вышагивает со спортивной сумкой из квартиры, вызывает лифт.

28.

Спортзал. Вялые утренние «качки» (в основном — дохлый, хотя и холёный офисный планктон) бегают на дорожках под музычку, штанги никто не тягает, станки не мучает, только какая-то девица для виду качает пресс. В углу для единоборств вообще пусто, груши висят без дела. И только в дальнем конце расстеленных матов скачет на полусогнутых Вася.

Волосы забраны в пучок, чёрная маечка в обтяжку, свободные треники, лёгкие перчатки без пальцев, глаза прищурены, в таком виде Вася выглядит очень решительно и даже воинственно. Уворачиваясь от ударов невидимого противника, она порхает влево-вправо, ныряет и отскакивает, лишь время от времени атакуя грушу комбинацией из пары-тройки ударов и тут же уходя обратно на безопасное расстояние.

Уф, Вася выдыхает и отходит в сторонку отдышаться. Вынимает из ушей пуговицы наушников, там ревёт что-то агрессивное, достаёт из заднего кармана смартфон, отвечает на звонок, тяжело отдуваясь, молча и безэмоционально выслушивает то, что говорят на том конце.

Мы видим фотку на экране смартфона, белая витиеватая надпись на асфальте «С днём рождения, мой самый сладкий» сопровождается грубым чёрным трафаретом с белой аэрозольной окантовкой «ТАКОЙ БОЛЬШОЙ». И рядом тэг «чёрная шапочка».

За кадром длинный гудок и сонный голос Мити на том конце.

— Алё?

— Мить, своди меня куда-нибудь, пожалуйста. Куда хочешь. Мне сейчас очень нужно развеяться.

— Ммм… ладно, я тут ещё типа сплю. Давай я тебя через полчаса наберу, хорошо.

Звук отбоя.

29.

Следующая сцена почти бессюжетна, это разрозненный набор кадров-скетчей, объединённых одним настроением — специфическим ощущением городского пространства, создаваемым крупными планами, деталями, необычными ракурсами, собранными воедино единым ритмом и, возможно, музыкой за кадром. В этой сцене двое героев почти теряют свою личность, становясь полуабстрактными восхищёнными наблюдателями, чьему взору благодаря определённому стечению обстоятельств стало доступно то, что не заметно другим.

Вся эта беготня сопровождается за кадром тихим смехом Васи и монологом Мити, сбивчивым и стеснительным.

— Если хочешь знать, я это ещё никому не показывал, в тусовке любят убитые снизу доверху стены, ценят изрисованные вагоны электричек, котируют «стены славы», масштаб приравнивается к величине высказывания, но мне больше нравятся такие маленькие, почти незаметные вещицы, которые превращают обычное в волшебное, не затрачивая грандиозных усилий. Уличное искусство мимолётно, чем ты заметнее, тем быстрее тебя закрасят, сотрут, растворят в серости городского пространства, но если ты делаешь что-то маленькое и незаметное, у тебя есть шанс остаться навсегда даже там, где везде понапиханы камеры и где даже самому отмороженному райтеру не придёт в голову достать из рюкзака банку с краской.

Вася и Митя бегают по Золотой миле, заглядывая в незаметные углы, с тыльной стороны оград, Митя показывает на очередной заборчик из оградительных столбиков, рыжую колонку подъёмного механизма шлагбаума, снизу стояночного паркомата, за мусорный бак — туда, куда никто обычно не смотрит. И там, к восторгу Васи, обнаруживаются трафареты-миниатюры — женский и мужской силуэт, посылающие друг другу через весь проулок крошечные телеграммы морзянкой из крошечных сердечек, целые четверостишия, по одному слову идущие вдоль всей улицы, разномастные озорные котики, семейством расселившиеся в пределах квартала за водостоками, целая картина, разрезанная на лапшу вдоль столбиков ограждения и видимая только вдоль неё, наконец, целый развёрнутый романтический комикс, по кадрику рассованный там и сям в незаметных простым прохожим местах.

Так Васе открывается невидимый, тайный мир центра города.

30.

Митя и Вася идут, держась за руки вдоль Крымского моста в сторону набережной. Теперь вполголоса говорит Вася:

— Спасибо, это здорово, что ты замечаешь такие вещи. Я в своё время и забросила бомбинг потому что решила, что всё бессмысленно, никаких перспектив у этого искусства нет, во всяком случае для меня, всё слишком невесомо, сплошной пафос, непонятный никому, кроме автора. Корябанье красивых буковок на штукатурке, которое завтра смоют или закрасят.

Теперь двое идут вдоль набережной, по залитому весенним солнцем пространству между рекой и Музеоном.

— А ведь уличное искусство — оно в этом и состоит, в таинстве преображения пространства, а не в выпячивании своего «я», смотрите, какой я независимый, андеграундный, я вне закона, я малюю на стенах красивые картинки, которые вам нафиг там не нужны! Но талант тут не в том, чтобы устраивать социальный протест в виде наскальной живописи или раскрашивать электрички, и между собой соревноваться, кто витиеватее изобразит тэг или надпись, а том, чтобы… ой!!!

Прямо посреди этого монолога вдоль набережной посреди дня включаются спрятанные между плит фонтанчики. Вася и Митя в доли секунды оказываются в облаке сверкающих брызг. С визгом, ошпаренная ледяной водой, промокшая насквозь Вася уносится подальше от нежданного аттракциона, ей вослед смотрит такой же мокрый Митя.

Они сидят, в обнимку, на деревянных настилах неподалёку, дрожа и пытаясь хоть как-то согреться. Митя, синея:

— Ч-что ж так рано-то в этом г-году.

Вася делает большие глаза и трясёт головой. Митя накинул ей на плечи свою худи, да только она тоже сырая насквозь. На носу у Васи висит большая капля воды. Тут Митя решается и, зажмурившись, осторожно целует Васю. Когда он открывает глаза, то натыкается на её внимательный взгляд. Вася:

— У меня есть одна идея. Но давай я сейчас всё-таки пойду домой и буду там изо всех сил бороться с простудой, а заодно подумаю над своей идеей. Ты завтра вечером чем-нибудь занят?

Митя тормозит.

— Эм… да вроде нет.

— Хорошо, тогда завтра с утра созвонимся. А теперь пойдём быстренько поймаем мне таксёра.

Митя моргает.

31.

По ночному городу с рёвом несётся байк, зло порыкивая на поворотах и оглушительно рокоча мимо мигающих жёлтым светофоров. Мотоцикл всё дальше углубляется в спальный район, улочки сжимаются в тисках запаркованных в два ряда машин, но двухколёсному болиду между ними не приходится протискиваться, как это вынуждены делать неуклюжие «коробочки», ловкими финтами пилот выписывает змейки по дворам, аркам, пешеходным дорожкам. Его сопровождает вой разбуженных сигнализаций.

В конце концов байк со скрежетом шипованных кроссовых шин останавливается, замолкает двигатель. Мотоциклист вешает шлем на руль, тут же привычным движением натягивая на голову капюшон. Пробирается между машин к площадке перед подъездом. Это тот самый двор, где «такой большой». Мотоциклист со злостью бьёт кулаком в армированной мотоперчатке по капоту ближайшей машины. Та тут же начинает истошно орать.

Мотоциклист ловким движением достаёт из рюкзака за спиной банку с краской.

32.

Утро. Вася копается в углу своей комнаты, перебирая какие-то мешки и коробки, откладывая в сторону найденное. Митя ещё дрыхнет, его будит звонок смартфона.

— Да. Нет, ещё сплю, чего надо? А сами что, никак? (длинная мрачная пауза под бодрое женское чириканье на той стороне) Знаешь, давай я пойму, на каком я свете и перезвоню. Всё, отбой.

Митя смотрит перед собой.

Потом набирает Васю.

— Слушай, я не знаю, что там у тебя за идея, но у меня есть какое-то время, в одно место отскочить?

— По делу?

— Ну, как, по делу… в область, к собакам, «сушку» привезли, разгрузить некому.

— К собакам?

— Ну, как бы тебе объяснить, в приют. В приют собачий. Я там как бы помогаю, что ли.

— Как интересно. Это долго?

— Да часов пять на всё. Пока дорога туда-сюда.

— А давай я с тобой. Всё равно раньше вечера ничего не выйдет.

— Что не выйдет?

— Это сюрприз. Ну так что, берёшь меня с собой?

— Погодь, ща, опять они трезвонят по второй линии, повиси сек. (возит пальцем по экрану) Насть, а Маша точно не может сама всё… а, нет её… и не будет, да? Окей, скажи там, что приеду. (переключает звонок обратно) Поехали, если не передумала, давай, встречаемся в… да, в 11 на Павелецком, у касс.

33.

Стучат колёса электрички, Митя и Вася топчутся в тамбуре, Вася в знакомом «рабочем» прикиде, Митя наоборот, скорее в привычно-цивильном, разве что кеды сменил на разбитые «говнодавы». Оба налегке, только у Васи на плече болтается небольшой весёленький «икеевский» термос.

Вася:

— Собаки когда-нибудь бомбил?

— Не то слово. В основном этим и развлекался раньше. По электричкам шастал.

— Палевно же.

— Дык в этом и фишка, движняк, пару раз с парнями на ходу выпрыгивать приходилось, роняя вандалайзеры.

— Пф, идиоты.

— Ага. Ну а чего, в башке-то кроме адреналина разве что тестостерон булькает. А вообще фигня, конечно, мы, тэггеры, ребята простые, хотя пару раз я ходил на настоящее дело, помнишь, в позапрошлое лето возле тэтэкашной эстакады в отстойнике три вагона целиком убили? Это ещё даже по телеку потом показывали, шуму было.

— Ну.

— Ну вот. Я там, так, конечно, помогал, что называется, патроны подносил ребятам, но и свой трафаретец сбоку присобачил, пока основной состав уматывал. Нас по путям потом обходчики полдня гоняли, пока мы все не рассосались. Помню, меня какой-то мрачный чел на моте буквально с забора снял, я там в колючке застрял конкретно, дырки были в джинсах с мой кулак, причём на самых интересных местах. Дал мне чел по шапке за самодеятельность и газу. Я его, кстати, на тусовках так и не встречал с тех пор ни разу.

— Гордишься приключением?

Митя пожимает плечами.

—Да чо гордиться. Но вспомнить есть чего, да. Сейчас народ трусливый стал, давно уже ничего крупного не было. А ты как, случалось собаку бомбить?

— Не, беготня по электричкам — это не моё. Не люблю слишком тесное общение с представителями власти, даже переаттестованными. Да и воняет у них в обезьянниках.

Митя хмыкает, откуда, мол, познания такие, если ничего не было. Электричка со скрипом останавливается.

34.

Добрались до приюта. Внутри привычный хоровой лай собакенов. У ворот знакомая «буханка», рядом топчется одна из великовозрастных девиц, поджидает.

— Пузиков, тебя как всегда, фиг дождёшься.

— Нечего меня дожидаться, сами бы сто раз разгрузили.

— (язвительно) Как же мы без мужского плеча, Митенька. А девушку как зовут?

— Девушку не зовут.

Митя хватает девицу за локоть и уволакивает в сторону.

— Так, Насть, оставь человека в покое, не надо её агитировать. Дай спокойно осмотреться. Вон иди собак себе гуляй.

Девица делает недовольное лицо. Митя возвращается.

— Лучше бы такие кошатницами были.

— Активная? (Митя кивает.) А чего она тебя «пузиковым» зовёт? Только не говори мне, что раньше ты был колобком, а потом схуднул.

— А что, похож? Не, это фамилия моя. И нечего ржать.

Вася прыскает в ладошку.

— Да я ничего и не ржу. Я вообще Вася. Да и фамилия у меня тоже не ахти — Тарабанова. Меня в школе Барабановой обзывали и Тарантасовой. Хотя по папе я вообще-то Ильина.

— Папа у тебя тоже, геолог глубокого залегания?

— Скорее испанский лётчик, но да, есть такое.

— Обычная история. Ладно, ты тут поброди мальца, только в разговоры с тётками не вяжись, они тут все долбанутые.

Дальше Митя занимается хозяйственными делами, Вася с некоторой опаской поглядывает на выгуливаемых дебёлых подобранных по городу двортерьеров всех мастей. Доделав дела, Митя собирается обратно.

— Мы там успеваем?

Вася бесшабашно машет рукой.

— Не парься. А ты чего тут вообще делаешь? Честно говоря, не ожидала, что ты в состоянии уживаться с этими барышнями-крестьянками на одной территории.

— Да мне пофиг на тёток.

— Так всё ради собачек?

— Ты не поверишь, но да.

Молча идут между заборов садового товарищества. Вася, негромко:

— Чувствую, это какая-то история.

— История как история. (Митя трясёт головой, ему не хочется это рассказывать, поэтому дальше он выплёвывает текст скороговоркой сквозь зубы.) Была у меня собака, метис, вот такого роста, Чапой звали, это когда я ещё бомбил по беспределу. Как-то по глупости взял её с собой, думал, выгуляю заодно, дебил, она возьми да побеги, а тут шухер, полиция, вся херня. Искал её потом, искал, так и не нашёл.

Пауза.

— Она комнатная была совсем. Такие на улице не выживают, я теперь знаю. Но я тогда объявы клеил, мотался по приютам, спрашивал, может, кто находил… пофигу. Так в общем и втянулся. Помогаю иногда блохастых раздавать или вон разгрузить, то сё.

Вздыхает.

— Это ты после того случая с бомбингом завязал?

— Да. Хотя всё равно, далеко не отошёл. Рисую теперь на заказ трафареты.

— Зачем тебе это?

— Ну, мне по-хорошему уже год как надо в универе восстанавливаться, вот, коплю потихоньку денежку. Да и вообще, мне как-то по возрасту уже с мамой жить не айс, за хату надо платить, плюс жратва-гулянки. А тут какой-никакой, а доход, плюс кому чего сверстаешь, где чего запрограммишь, учили же меня чему-то, гы-гы. Нормально, в общем, это ж скорее такое хобби, по старой памяти, не больше, а вот не отпускает. Пока не сезон, руки прям тянутся к банке. Милое дело по весне подъезд забомбить. Человеком сразу себя чувствуешь.

Вася понимающе улыбается в ответ.

35.

Вечер, Митя топчется у Васиного подъезда, на него с интересом поглядывает Михал Михалыч со своим двортерьером. Собакен с подозрением принюхивается к ботинкам Мити, те, видимо, ещё вовсю пахнут приютом. Появляется Вася, на плече у неё приличных размеров кофр из плотной чёрной парусины, в нём что-то весомо так грюкает.

— Куда это вы на ночь глядя?

— Астролябию починять, Михал Михалыч, засорилась вся.

Вася машет Мите рукой, тот, пожав плечами, догоняет в указанном направлении.

— Сумочку-то подержи.

Митя спохватывается, принимает баул, уважительно косится, нехило так нагрузила.

— Что там у тебя такое?

— Болгарка.

Митя выпучивает глаза.

— Чего-о?

— Болгарка. Может пригодиться.

— И куда это мы такие идём… с болгаркой?

— Туда (машет рукой), да ты не парься, придём, увидишь.

— Ладно.

Пожимает плечами, протягивает Васе руку, та её спокойно принимает, так и идут, помалкивая, Вася словно прислушивается к чему-то, Митя просто идёт, не пытаясь особенно рефлексировать. Вокруг носятся на самокатах и роллерсерфах подростки, дорвавшиеся до тёплой погоды, но солнце уже быстро клонится к закату, к тому же за горизонтом уже едва слышно погромыхивает. Вася с опаской косится и ускоряет шаг. Только дождя не хватало.

36.

Вася:

— Сюда.

Писк магнитного замка, скрежет доводчика, грохот двери. Сталинка. Толстые перекрытия и скрипучие лифты посреди размашистых лестничных пролётов. Едут на самый верх. Потом поднимаются ещё на пролёт к самым лифтовым механизмам, Вася достаёт из кармана переливчато звякнувший набор гнутых проволочек и принимается деловито копаться в приличных размеров ржавом амбарном замке. Морщится, лезет в любезно предоставленный Митей кофр, достаёт оттуда баллончик с химией, обильно прыскает внутрь механизма, ушко замка послушно отскакивает.

— Отлично.

Лезут в открывшуюся металлическую дверцу, там темно и что-то гремит металлом под ногами. Вася врубает диодный фонарь, ведёт Митю за собой. А вот и внешняя дверь.

— Так. Кажется, болгарка таки пригодится. Не зря тащили.

Грюк-бах, фонарь поставлен на пол и почти ничего не освещает. Митя помалкивает, озираясь. В-з-з-з-ррр, сноп искр в полумраке сверкает факелом. Грохочущий звук, кажется, заполняет всё окружающее пространство, заставляя втягивать голову в плечи. Блям-ц, и тишина.

— Иногда проще тупо ржавую петлю срезать, чем замок вскрывать. Проползай в щель, только не зацепись тут.

Митя делает, что просят, и оказывается на залитой прорывающимся сквозь грозовые закатные тучи тускло-багровым солнцем крыше. Кругом торчат ржавые железки ограждения, какие-то старые антенны и куда более свежие крепления спутниковых тарелок. Но главное — во все стороны простирается панорама таких же багровых крыш, она уходит во все стороны насколько хватает глаз, а над всем этим сияют поверх остального города сталинские высотки. И только вставным зубом поодаль торчит стеклянный островок «сити».

Появляется изрядно испачканная в ржавчине Вася.

— А кофр.

— Там полежит. Ну чего (деловито оглядывается), вроде успели по времени.

Митя хочет взять Васю за руку и что-то сказать, но та уже понеслась куда-то. Приходится догонять, всё время поглядывая под ноги, чтобы не оступиться.

— На самом деле это всё миленько, но я сюда тебя повела не за этим. Я ж тоже когда-то райтила, помнишь, ну, меня всегда смущало, что, во-первых, все будут пялиться, а я люблю рисовать для себя, а не для публики, а во-вторых, свои же заруинят через неделю, ушлёпки, а в лучшем случае закрасит жэк. И останутся от твоего писа рожки да фотки. Или вон как в музее, инсталляция, тьфу.

— Так ты что, на крышах бомбила?

— Типа того.

Вася деловито продолжает куда-то Митю волочь, что-то пристально высматривая.

— Это ж кто тебя сюда затащил. Никогда бы не подумал, что ты отмычками и болгаркой орудовать горазда.

— А я бы и сама не подумала. Это может неловко такое говорить, но раз уж спросил, меня один, скажем, хороший друг с руферами (нарочно ударяет на «а») познакомил. Там целый клуб отморозков, бэйз-джамперы всякие, мажоры сплошняком, спелеологи-альпинисты, я с ними куда только не лазила, мои райты до сих пор бы на шпиле МГУ оставались, небось закрасили всё после шухера со звездой, даже стрёмно теперь проверять. А, вот оно.

Небольшая, высотой метра полтора на два стеночка, под узким карнизом, образующим нечто вроде ниши, вся сплошь убитая маркером в четыре слоя. Пис сразу видно, что минимум года два тут пробыл. Весь серьёзно облез, внизу вообще деталей не разглядеть, где сырость доставала. Но вверху ещё можно различить цвета и детали — какая-то сложная эшеровская конструкция из человеческих тел и бетонных блоков. Выглядит от возраста как старинная икона.

— Серьёзная вещь.

— Да фигня. Облезло всё. Крыши они тоже не панацея.

— А как… хороший друг?

— Испарился, чо я ему. А мне и райтить потом надоело.

— Зря. Я смотрю, у тебя отлично получалось. Не в пример моим трафаретам.

— Тут какое дело, граффити вообще занятие для одиночек. А мне одной скучно.

Тут за кадром прилично так громыхает.

Вася внезапно меняется, придаёт своему выражению лица заговорщицкий вид, принимает залихватскую позу, выхватывает откуда-то банку с белой краской, машет ею в воздухе, как бы подманивая.

— Давай по-быстрому тут бомбанём, второй раз за два дня мокнуть мне неохота.

Митя широко улыбается.

— Что напишем?

— «Вася и Митя были тут» — подойдёт?

— Вполне!

Митя хватается за банку, но вместо того, чтобы забрать её себе, второй рукой порывисто обнимает Васю за талию и целует её в губы. Так они и стоят, прижавшись друг к другу, с нелепо отставленной на вытянутых руках банкой, пока сверху не начинают барабанить первые капли. Бегут обратно к ржавой расщелине двери, перекрикивая гром.

— Так и не забомбили!

— Фигня! Но зонтик у тебя в кофре есть?

— Обижаешь! (пауза) Конечно, нет!

В темноте чердака снова целуются. Энергично так, с мычанием, тяжёлым дыханием и шаловливыми ручками.

— Надеюсь, ты один живёшь?

— Одинёшенек!

— Это хорошо.

37.

Митя просыпается на своей кушетке. Некоторое время тупит, пялясь в окно, там рассветает. Митя отчаянно трёт глаза, для него это очень рано. Потом замирает и вопросительно косится рядом с собой. Там спит, свернувшись калачиком, Вася, немного хмурясь во сне, что-то ей не то снится.

Митя аккуратно выпрастывает ноги из-под одеяла и выскальзывает в коридор. Там он натягивает первые попавшиеся джинсы с вешалки, уже на лестничной клетке напяливает куртку и выбегает во двор. Несётся почти вприпрыжку по свежим лужам. По дороге его настигает звонок смартфона.

Довольно запыхавшийся Митя вбегает обратно в свою квартиру. В руках у него полиэтиленовый пакет, в нём яйца, какие-то булочки и упаковка молока. Сбрасывает кроссовки, с осторожным скрипом протискивается в комнату, но на кушетке Васи уже нет. Обнаруживается она на стуле перед ноутбуком, тарабанит, сидя в одних трусах в полосочку, по клавиатуре.

— Привет, Пузиков!

Митя насупливается.

— Я ж просил… это, я тут позавтракать принёс, думал, ты ещё спишь.

— Слышал, что творится? — Вася тоже чем-то взбудоражена, и ей не до Митиных обид.

Митя подсаживается боком, заметно отвлекаясь на Васину проглядывающую грудь.

— Да уже насвистели по дороге. У меня, оказывается, шесть сброшенных звонков за ночь висело. Все на ушах.

На экране страницы имидж-борды чередуются заметками новостных сайтов.

«Хулиганы раскрасили целый двор».

Вася:

— Да уж, прославились. Тусовка должна быть довольна, в кои-то веки что-то заметное в нашем болоте случилось, чего все плачут?

Видеовставка: на мобильное устройство снятый кадр — какие-то ноги, припаркованные машины, шумные переругивания за кадром, крики «вон там перекрывай», звуки работающей полицейской рации, под ногами мелькающие белые трафареты, в какой-то момент камера на мгновение останавливается, фокусируясь на плотно устилающие асфальт бомбы: там написано «нельзя брать чужое». Съёмка продолжается, поднимаясь вверх и давая, наконец, сильно заваленную панораму: тот самый двор, где рисовала сначала Вася, потом Митя, а потом появился Чёрный Плащ, по нему носятся как угорелые господа полицейские, размахивают руками «а ну прекратите снимать», но все всё равно снимают, куча народу толчётся с мобилами и планшетами. Впрочем, из видео мало что понятно.

Митя, натянуто улыбаясь:

— Угу, прославились, ты как-то слишком легкомысленно к этому относишься…

Митя под треск клавиатуры, по которой тарабанит Вася, тянется за пультом, включает телевизор на местных новостях.

Там как раз идёт репортаж. Бодрый диктор докладывает: «Сегодня на улице Чистова органами правопорядка был успешно предотвращён хулиганский акт — радикально настроенная группа с неизвестными намерениями нанесла во дворе жилого дома тысячи надписей на общей площади в сто двадцать квадратных метров, пострадал фасад дома и частные машины, которые были в нарушение правил запаркованы на тротуарах вокруг приподъездной зоны, выделенной для расположения пожарной техники, благодаря своевременному сигналу жильцов акция была прекращена, участок вокруг пострадавшего подъезда сейчас оцеплен муниципальной полицией, проводятся розыскные мероприятия, возбуждено уголовное дело по статьям «хулиганство» и «вандализм», городские депутаты уже предложили в срочном порядке ужесточить наказание, слишком мягкое, чтобы предотвратить такие злостные нарушения общественного спокойствия, зачастую, по мнению депутатов, хулиганы отделываются штрафом или даже просто составлением протокола и отпускаются».

Всё это сопровождается всё той же мутной «репортажкой» и ничего не значащими «говорящими головами» на фоне двери в префектуру. На нескольких более общих планах видно, что двор чуть не весь усижен всё теми же трафаретами, но ничего особенного не разобрать. И главное, непонятна судьба оригинальных надписей.

Митя, выключая телек и усаживаясь на кушетку.

— Ну, я же говорил. Допрыгались. Теперь по всему городу гайки завернут.

— Может и не завернут. Я вот думаю, что же это за такой райтер нахальный?

— Кто знает. Это ж вчерашняя съёмка, всё-то мы пропустили. Сейчас там наверное всё позатоптали да закрасили. Поди даже тэга с подписью не осталось. И вообще, мне не нравится, что этот отморозок машины изрисовал. И главное зачем, просто насолить? В чём мораль, в чём смысл? Что там написано, «нельзя брать чужое», это что за фигня вообще такая?.. (молчит, не дождавшись ответа Васи, продолжает) Теперь за нами ещё и обычные люди гоняться начнут. Как работать в таких условиях?

— Всё бы тебе работать… А дождь — это даже и хорошо, кажется, я догадалась… — Вася задумчиво что-то разыскивает. — А вот и ответ.

Вася поворачивает к Мите экран монитора, чтобы ему было лучше видно. Там вид этого подъезда, фото явно свежее, мокрый асфальт, жирные потёки краски трудолюбивых муниципалов, растоптанной за вчерашний день ногами. Но главное — теперь стало видно, чего хотел добиться автор своими миллионами трафаретов по всему двору. Разводы краски окончательно сложились в одну картинку — огромное поле, в котором незакрашенные области складывают знакомую «чёрную шапочку» тэга, которому добавлена внизу условной головы довольно злобная ухмылка.

Митя, выдыхая:

— Чёрный Плащ.

Вася поднимается со стула и подходит к Мите, нависая. Мите внезапно становится тяжело контролировать связность своих мыслей.

— Ну и что будете делать, воены (с акцентированным «е») коммерческого бомбинга? Он же вас разве что за яйца не схватил.

Митя трясёт головой.

— Разберёмся…

— Получается, и надписи вам портил тоже он, в рамках, так сказать, борьбы с коммерциализацией чистого искусства дворового вандализма?

Митя смотрит Васе в глаза, пытаясь понять, нет ли с той стороны подвоха. Но Вася смотрит с интересом и без сарказма.

— Я бы сказал, что да. Или кто-то, кто под него косит. В общем, будет весело, — Митя неловко хихикает. — Не всё потеряно. Мы ещё повоюем.

— Молодец! — Вася протягивает Мите руку и некоторое время её трясёт. Но Митя уже смотрит несколько не туда. Глаза его постепенно круглеют.

— Так, всё, хватит, — бормочет он и бросается целоваться.

38.

Вася, нарочито громко ворочая ключами, вваливается к себе домой с кофром на плече, гремя железом. Встречает там осуждающий взгляд мамы.

— По крышам опять?

— Мам, я большая девочка, мы же договаривались.

— Ну можно было хотя бы позвонить. Я уж думала, случилось чего.

— Я тебе смску отправила, не заставляй меня оправдываться, хорошо? Да, я была с мальчиком. Тебе нужны все подробности?

— Нет уж, уволь.

39.

Митя, нахмурясь, сортирует на балконе оставшиеся банки с чёрным маркером. Бормочет себе что-то сквозь зубы, решительный такой. Вползает обратно в комнату, на ходу натягивая валявшуюся на полу куртку, собирается уже выходить, но на полпути останавливается, подходит к кушетке, берёт оттуда мятую подушку и, закрыв глаза, изо всех сил вдыхает её запах. Стоит так секунду с закрытыми глазами, потом хватает рюкзак, лонгборд и выбегает.

40.

Параллельный монтаж под музыку — Вася бежит, Митя для перемещения использует доску, у обоих в ушах наушники смартфона, только если Вася бежит целенаправленно, как бегут на длинную дистанцию, размеренно вдыхая и выдыхая и не особо глядя по сторонам, то Митя всё время вертит головой, преодолевает какие-то шлагбаумы, мимо мотаются кинолентой бетонные блоки однообразных заборов, кирпичные стены домов, какие-то стройки и промзоны, у Васи всё иначе — сплошные улицы спальных районов. В конце оба прибегают к искомому.

Вася оказывается на «месте преступления», где творчество Чёрного Плаща от большого ума банально засыпали слоем крупного жёлтого песка, каким зимой посыпают уличный гололёд, она отгребает песок в сторону, натыкаясь на жалкие остатки своего творчества, а потом и на каракули Мити, на которых красуется наполовину закрашенный более поздним буйством трафаретов про «чужое» тэг «чёрная шапочка».

Точно такой же тэг видит перед собой и Митя. Его он и искал. Там рядом надпись «родина мать-перемать» поверх стилизованной статуи Свободы в кокошнике и с косой до пояса. Свежая совсем бомба. Митя выдыхает и сосредоточенно перечёркивает крест-накрест тэг Плаща и рисует рядом жирную латинскую литеруW.

41.

Вася подбегает обратно к своему подъезду. Там Михал Михалыч.

— Чот поздновато ты сегодня бегаешь.

— Да проспала сегодня всё.

— Ты же этот, жаворонок.

— Ха, иногда можно и совой побыть.

Убегает в дом. Там она сходу лезет в пачку своих старых эскизов «по работе», все эти «лапуся ты моя» и начинает оттуда выбирать наиболее приличное, бормоча себе под нос «что-то тут не так, ребятушки, а сову эту… да, сову эту мы ещё разъясним».

42.

Митя на улице, поглядывает по сторонам, пластикой он больше теперь похож на драг-дилера, капюшон худи наброшен, руки в карманах узких джинсов, ноги в кедах переминаются, рядом на земле привычный лонгборд. К нему подходит другой такой же щуплый хипстер, жмут руки, начинают тереть. Незнакомец суёт Мите конверт, Митя прячет его за пазуху.

— Я на некоторое время завяжу, чото стрёмно щас стало рисовать, да и дел накопилось, надо разобраться мальца.

— Да не вопрос, чувак, звони, коли снова вернёшься в тему.

— Замётано.

Расходятся, Митя пулей исчезает в переулке, напоследок ещё раз оглянувшись.

43.

За окнами темно, Вася смотрит туда, потом, с сомнением, на часы (без четверти 11), начинает тщательно собираться — банки, кэпы, фанерки с трафаретами, пара респираторов, хозяйственные перчатки, потом, подумав, фонарик. Рюкзак набивается приличный. Выбирается на цыпочках на кухню — в доме уже спят. Хватает там что-то из холодильника, кладёт в пакет, тоже суёт в рюкзак. Так же осторожно выбирается из квартиры, стараясь не греметь замками. Её провожает взгляд тревожно подглядывающей мамы.

Вася добирается до места, такой же, как обычно, подъезд, тишина, Вася осматривается, достаёт банку, раздаётся шипение.

Вася идёт по улице, оглядываясь по сторонам, ночные улицы ей не так привычны, как утренние. Слишком оживлённо.

Ещё один подъезд, ещё один рисунок.

А вот и Митя, он тоже бродит тут же недалеко по улицам, по-прежнему высматривая что-то по сторонам. Они едва разминулись.

Третий подъезд. Опять быстрый рисунок. Вася явно торопится, посматривая на часы смартфона.

Собирается, отбегает чуть в сторону, прячется под развесистым дворовым кустарником за лавочкой и начинает кого-то ждать, жуя бутерброд. Но мы видим какую-то другую тень, которая, наоборот, в отдалении наблюдает за ней самой.

В конце концов, не заметив ничего подозрительного, Вася уходит, возвращаясь к предыдущему рисунку. Там тоже ничего. Отсидевшись, Вася спешит обратно к началу своего ночного вояжа. Уже постепенно начинает светлеть. И тут ничего.

Одновременно к этому же подъезду, позёвывая, с другой стороны направляется Митя. Рокот колёс его лонгборда далеко распространяется в тишине дворов, так что его даже замечает Вася, оборачиваясь, но ничего пока не разглядев. И тут Митя останавливается — он видит на стене свежий тэг Чёрного Плаща рядом с надписью «Ищи-свищи!» Митя проводит по краске пальцем — там совсем свежая, за пальцем тянется жирный след. Посмотрев по сторонам и никого не заметив, решительным движением Митя своей банкой перечёркивает тэг Плаща, вновь оставляя рядом букву W. Между тем прямо сюда уже направляется уставшая впустую ждать Вася. И они буквально через секунду должны наткнуться один на другого, как в соседнем дворе вдруг раздаётся рёв стартующего байка, а затем, сразу, кряканье полицейского матюгальника и синие проблески маячков.

Оба, как ужаленные, бросаются бежать, причём в разные стороны.

Задумчивая и даже нахмуренная Вася, зевая с непривычки во весь рот, возвращается к своему подъезду. Поджидающий там Михал Михалыч хочет ей что-то сказать, но Вася, даже не заметив его, убегает внутрь.

44.

Вечереет. Типичная хипстерская кафешка с ньоками и удоном. У широкого окна вдоль стоечки рядом сидят Митя и Вася. Оба задумчивые и молчаливые, лениво ковыряются в плошках, передают друг другу соевый соус, что-то время от времени без особых эмоций показывают на экранах смартфонов, вяло улыбаются, их мысли явно где-то очень далеко, но обижать никто никого не хочет, сидят, отбывают положенный вечерний ритуал.

За ними внимательно наблюдает с улицы чёрный силуэт в капюшоне. Вдруг у обоих одновременно начинают звонить смартфоны, Митя и Вася синхронно берут трубки и, полуобернувшись в стороны, некоторое время разговаривают, сначала отрицательно тряся головой и даже раздражаясь, но потом одумываясь и воспринимая собеседника спокойнее. Так же почти одновременно кивают собеседнику, мол, ладно, последний разок, и вешают трубку. Некоторое время сидят и молча глядят в свои тарелки, потом Митя неуверенно мямлит: «Ну, я пойду, что ли…» и тут же оба принимаются лихорадочно собираться, будто куда-то спешили.

Наблюдатель торопится ретироваться, и мы слышим за кадром знакомый звук стартующего байка.

На улице Митя и Вася на прощание обнимаются и бегут в разные стороны.

45.

Ночь. Вася просыпается по будильнику. Быстро собирается, наскоро уписывает что-то из холодильника, на ходу накидывает куртку, гремя банками в набитом рюкзаке. Спешит на место.

На месте тихо и как-то привычно спокойно, будто не было суеты последних ночей, не было всей этой истории с Чёрным Плащом, полицейских облав и желания всё бросить и заняться чем-нибудь более приличным. Вася со вкусом дорисовывает очередную заказуху и, секунду подумав, тремя взмахами добавляет в углу свой привычный тэг — бабочку с длинными усами. Быстро побросав вещи в рюкзак, Вася обычным манером бежит наверх, забирать камеру с балкона. Там она напоследок осматривает работу и, внезапно встревожившись, зыркает по сторонам, пытаясь засечь следы посторонних. Но нет, всё чисто. Вася, всё ещё тревожась, удаляется.

Одновременно с кушетки вскакивает помятый Митя, заснувший вечером прямо в одежде. Ошалело смотрит на часы, потом в окно, где уже потихоньку светает, хватает манатки и выбегает. Взмыленный, рокоча лонгбордом, он оказывается у того же подъезда, натыкаясь там на свежую надпись Васи. Буквально с рычанием он бросается малевать.

Вася почти дошла до дома, но в последний момент она не выдерживает и поворачивает, снедаемая нехорошим предчувствием, обратно.

Митя решительными широкими мазками наносит очередной слой краски, когда за его спиной раздаётся срывающийся голос Васи:

— Это… это ты.

Толком не расслышавший за шипением баллончика Митя машинально оборачивается и натыкается на нависшую над ним фигуру.

— О, а ты что тут…

И получает на полуфразе от Васи увесистый хук справа, после чего на некоторое время садится прямо на крашеный асфальт, где сплелись две их надписи. Медленно приходит в себя, пытаясь вытрясти из головы этот противный звон. Оказывается, Вася всё ещё ему что-то выговаривает, жалко, начало неизвестно.

— …только не смей врать, что это ты — Чёрный Плащ, посмотри на себя, ты кисель, какой из тебя подпольщик. Даже сделав гадость, ты не в состоянии делать её от собственного имени, надо кем-то обязательно притворяться!

— О, класс. Моральные угрызения мне обеспечены.

Митя аккуратно поднимается на ноги, лениво разглядывая испачканные джинсы.

Лишь потратив пару секунд на осознание продолжает:

— И вообще, всё резко встало на свои места. Только ты мне не напомнишь, кто это тогда чью работу испортил? Кто всё это начал, я?

Вася на него смотрит с какой-то уже совершенно ледяной злобой:

— Один раз. Один раз я совершила ошибку. Давай, мсти мне теперь всю жизнь, козёл.

Разворачивается и уходит.

Митя осоловело смотрит ей вослед. И тут у него словно на секунду мелькает какая-то неуловимая мысль.

— Да как мы вообще… Вася! Василиса!

Делает два решительных шага в её сторону.

— Как твоего агента зовут, не Паша?

Вася, не останавливаясь и не оборачиваясь, показывает Мите средний палец.

— И не звони мне больше! Придурок.

46.

Митя на балконе, всё ещё морщась и то и дело осторожно трогая за то место, куда прилетел кулак Васи, шуршит на балконе. Со скрежетом ворочает устилающие пол картонки, шелестит огромным мусорным пакетом, куда летят старые засохшие кэпы и пустые банки. Давно надо было здесь прибраться, ещё хозяева заглянут, будет скандал. Раздаётся телефонный звонок, но Митя его, не глядя, сбрасывает.

Выкинув огромный мешок в стоящий неподалёку большой строительный контейнер, Митя возвращается к себе, лезет на антресоль, достаёт оттуда жестяную банку от каких-то специй, внутри пачка разнокалиберных денег — рублей, долларов, евро. Митя тщательно их пересчитывает, шевеля губами, прикидывает в уме сумму, потом возвращает банку на место и идёт к компу, где строчит кому-то мэйл с текстом вроде «если есть работёнка, подкинь по старой памяти». На столе у него разложены какие-то канцелярского вида бумаги, что-то про академ-отпуск. Митя их сгребает в кучку и деловито засовывает обратно в файл.

47.

Вася, наоборот, заперлась в своей комнате в каком-то оцепенении. Сидит в компьютерном вращающемся кресле с ногами, только покачивается из стороны в сторону. Из компа периодически раздаются тренькающие звуки сообщений, но она не обращает на них никакого внимания.

С кухни к её двери крадучись приближается мама, жестом шуганув саркастически глядящего на неё сына. Тот исчезает. Мама прислушивается, что там такое делается.

Вася, почуяв лишнее внимание, поднимает голову к двери и так нарочито, не столько фальшивя, сколько нарочно пережимая подачу, начинает показательно смеяться. «Ха-а-ха-ха, чотаржу!»

Мама морщится, соображая, что её засекли, и, вздохнув, так же осторожно удаляется от греха подальше.

Тогда Вася всё-таки поднимается из кресла, уходит в дальний угол комнаты, где достаёт из-за шкафа здоровенную папку формата А0, где хранятся её давние рисунки и эскизы. Кладёт на пол, сдувает нависшую клочьями пыль, раскрывает, перелистывает пару верхних, потом поднимается и берёт с полки большую толстую папку со своим недавним творчеством. Кладёт тут же рядом, на пол, ставит рядом корзину для бумаг, принимается энергично листать, целыми пачками отправляя слежавшиеся листки в корзину. Над парочкой задумывается, но всё равно бросает в корзину. Остаются всего один-два не законченных карандашных эскиза с каким-то совершенно детским лицом, недоумевающе глядящим по сторонам. Эти Вася со вздохом кладёт в большую папку, а остальное решительно выставляет в угол у двери, явно на выброс.

Идёт на кухню, присаживается. Мама её ни о чём не спрашивает, молча подсовывает чашку чая и продолжает заниматься своими делами.

— Мам, я сильно разочарована в этом мире.

— Василиса, Василиса. Мне почему-то кажется, что ты сейчас разочарована в себе.

Вася отрешённо смотрит в чашку, где плавают по кругу пузырьки пены от заварки.

48.

Митя трудится в собачьем приюте. Погода ветреная, похолодало, из-за забора летит в лицо всякий сор, Митю это раздражает, а в особенности — смех тёток в отдалении, заглушающий даже традиционный заливистый собачий лай. Митя утирает со лба пот грязной рабочей перчаткой — умахался вилами колхозную солому от валка ковырять, работа тяжёлая и неблагодарная. Надо же, ещё с утра поехать сюда было хорошей идеей.

Показалась из вольеры Маша, гремя пустыми вёдрами, отходит к колонке, принимается качать.

— Маш.

— М?

— Ты вечером чего делаешь?

— Да ничего. Сессия ещё не началась.

— Понятно. Пошли куда-ньть сходим.

— Типа куда?

— Типа сушей пожрать.

—А. Ну давай. Я только сначала домой заскочу, не в таком же виде…

— Ну да.

Митя принимается дальше за работу. О, чего-то смех затих. Митя уже оборачивается поглядеть, но натыкается на уже подобравшуюся близко Настю, аж вздрагивает.

— Чо надо опять?

— Ты не огрызайся, лучше скажи, что это ты за девку в прошлый раз приводил? Художницу.

Митя бросает короткий взгляд в сторону, но нет, Маша уже далеко, не слышит.

— Ничо не «девку». Интересовалась приютом, думает, может, волонтёром ваших собак впаривать.

— Ты смотри, водишь сюда всяких, а потом собак травят. Догхантеры не идиоты, они вот таких как раз и подсылают, «интересующихся». А ты уши развесил.

Митя взрывается, в два прыжка он уже вплотную притиснулся к Насте, нависнув над ней и шипя едва слышно ей прямо в лицо:

— Я тебя сколько раз просил в мои личные дела не лезть? Сколько раз?

Настя буквально отпрыгивает.

— Чо ты взбеленился, больной, блин. (и добавляет уже с безопасного расстояния) Лечить нервишки надо!

И живо скрывается из вида.

49.

Вася в неожиданном образе — в длинном «вечернем», хоть и без особых изысков, чёрном платье с открытой спиной. Стоит посреди людного помещения с высокими потолками и столиками с шампанским по углам. У Васи тоже бокал в руке, но она его как взяла машинально, так, наверное, ни разу и не отпила — пузырьков давно нет. Вася статуей маячит в этом людском водовороте и почти не реагирует на окружающее.

Тут на неё налетает обходительный дядечка с бородой:

— О, Василиса, привет. Как матушка поживает?

— Нормально, Фёдор Григорьич, передавала вам привет.

— Чего так формально? Фёдора достаточно, а то я сразу начинаю чувствовать себя слишком старым. Скучаешь? А, я понял, Зинаида тебя сюда и затащила? Не надо слов, я всё вижу по твоей постной физиономии. Приходится иногда и среди старпёров потереться, а как иначе? Пошли, я тебя с королём бала познакомлю.

Хватает её и тащит в освещённый софитами угол, где между двух фотографов вальяжно дефилирует солидный мужчина средних лет в белом смокинге. За ним на стенах удачно подсвечены в простых деревянных багетах какие-то, видимо, его картины.

Сделав любезное лицо и даже подставив щёку для довольно уже «расслабившегося» за вечер мокрого поцелуя, Вася задаёт герою вечеринки пару вопросов типа «а кто куратор?» и «проекции делать будете?», после чего благополучно устраняется и начинает пробираться сквозь толпу к выходу.

50.

Митя сидит в японской кафешке с Машей.

Та, как и обещала, переоделась — во что-то такое же серое, но чуть более «домашнее», кофточка вязаная, угги, волосы так же собраны в пучок, никаких следов макияжа.

Как и собирались, едят суши, больше руками, чем палочками, ведут необязательный разговор, за кадром пиликает какая-то поставленная для атмосферы японская попса, на небольшом экране за стойкой мелькают кадры из ничем не примечательного анимэ.

Маша:

— И чего, мне это всё не интересно, я там только какой научпоп смотрю, а как только маман пульт в лапки схватит, тут же к себе ухожу, не хватало ещё эти бредни слушать…

Митя, заинтересованно:

— О, научпоп — это круто, у меня, правда, телека нет, но я в «ютубе» на днях видел отличный репортаж про вклад тёмной материи в спектр реликтового излучения…

Маша бойко его перебивает:

— Ну, тёмная материя — это очень просто, даже не интересно, буквально вчера один профессор писал в фейсбучеге, частицы этой материи развёрнуты к нам перпендикулярно, вот свет сквозь неё и проходит!

Митя, слегка ошалело от такой ахинеи:

— А, ну да, в каком-то смысле так оно и происходит.

Некоторое время ещё болтают в том же духе, допивая чай, Митя машет рукой скучающему в углу мальчику-официанту с анимэшным зайчиком на фартуке. Выходят.

Митя что-то мямлит, мол, чото знобит его, простудился, наверное, в питомнике, такой ветрище. В общем, намыливается побыстрее свалить, даже делает поспешный шаг в сторону, Маша смотрит на него с недоумением, она этот манёвр не оценила, так всё хорошо было.

— Хоть до метро-то проводи.

Митя спохватывается, берёт у Маши её сумку-баул, ведёт провожать, засунув руки поглубже в карманы, и вообще имея действительно довольно болезненный вид. У метро быстро чмокает Машу в щёку, машет прощально рукой и, ссутулившись, бежит по своим делам.

51.

Вася идёт в этом своём вечернем платье по вечернему городу вдоль широкой пустой улицы, не обращая внимания на то, что для такого одеяния холодновато. Эхом раздаётся стук каблуков. Впереди почему-то маячит полицейский автобус, вокруг столпились стражи порядка, смеются, Вася подходит ближе, слышит, как в группе полиционеров какая-то активная женщина втирает им уважительно «раньше-то я ментов не любила». Вася отслеживает, наконец, чего они ржут — на той стороне на стене дома внушительного размера граффити простым плакатным шрифтом «управдом — друг человека». Вася топает дальше, не останавливаясь.

Приходит домой, такая вся злая и решительная, коротко машет рукой выглянувшей маме, не сейчас, мол, не хочу разговаривать, исчезает в комнате. Там решительно скидывает с себя платье, швыряет его как попало на спинку кровати, натягивает какую-то замызганную футболку и бросается к компьютерному столу, где сбоку в пластиковых боксах стоят, помимо всякой ерунды, листы бумаги А4. Хватает пару листков плотной бумаги для рисования и, пристроившись тут же на краешке офисного стула, принимается решительными штрихами рисовать.

За окном всё сильнее дует ветер, так что открытая форточка принимается отчётливо стучать о раму, но Вася не обращает на это никакого внимания.

В своей квартире Митя выходит на балкон, чтобы закрыть фрамугу, что-то погода совсем разгулялась. С тревогой выглядывает наружу, там свищет ветер и сверху ходят подсвеченные ночным городом мрачные тучи. Митя запирает фрамугу и ретируется обратно в помещение.

Вася закончила рисунок. Это плотно заштрихованный по контуру белый скетч — стилизованный под исполнение рублеными линиями классический анфас Че Гевары с огромным полосатым леденцом во рту, отчего выражение лица у него удивлённое.

Митя встревоженно звонит кому-то по мобиле.

В комнате Васи звенит смартфон. Её нет, только листик с эскизом остался.

52.

Ветер своими порывами вырывает из рук Васи кусок плотного картона, при помощи которого она делает контур рисунка. Струя маркера с шипением уносится невесть куда, перчатки и рукава Васиной куртки уже измазаны в белом аэрозоле, съехавшая на бок от усердия полумаска лёгкого респиратора тоже не спасает — от подбородка вниз по шее уже видны подтёки смешанного с потом красителя, но Вася продолжает, тяжело дыша, старательно малевать. Верхняя часть анфаса Че уже почти готова, она нанесена, против обыкновения, на цоколь какого-то дома, дальше рисунок должен переходить на асфальт, но там пока только какие-то черновые линии, ещё работать и работать.

А порывы ветра становятся всё сильнее, сопровождаясь уже близкими громовыми раскатами. Вася не обращает на них никакого внимания, её движения быстры и решительны, видно, что она вкладывает в них всю свою выносливость, отдавая себя процессу без остатка. И вот уже на асфальте начинает появляться нижняя часть саркастического портрета с лолли-попом, скоро уже, ну же, ну.

Яркий блиц молнии раскалывает пространство, забивая уши громовым раскатом под вой проснувшихся автомобильных сигналок. Вася не останавливается, продолжая шипеть баллончиком, но поздно, сверху уже обрушивается первый заряд весенней грозы. Крупные капли, тут же превратившиеся в полноценные струи, хлещут по Васе, заливают незаконченный рисунок, начинают расползаться разводами во все стороны, потёки краски стекают и с заливаемой стены — ураганный ветер превратил стену дождя в косые струи, вода хлещет как из поливальной машины.

Мокрая насквозь Вася, склонившаяся, стоя на коленях и облокотившись на одну руку, над исчезающим рисунком, кладёт банку в уже буквально текущий по асфальту поток воды, потом поднимает лицо вверх и начинает туда истошно орать «А-а-а-а!!!» Вода течёт по её лицу, снова сверкает молния.

53.

Вася, мокрая как мышь и вся измазанная в маркере, возвращается в свой подъезд. Она совершенно окоченела, но прижатые к груди накрест руки ни капельки не помогают согреться. В квартире тихо, все спят, глубокая ночь.

Вася, мелко дрожа и как попало покидав сырые вещи, лезет в душ и там долго отогревается, постоянно шмыгая опухшим носом, по её виду не очень понятно, это она так пытается не плакать или просто от переохлаждения.

Закутавшись в толстый махровый халат, Вася перебирается к себе в комнату, где устраивается с ногами в не слишком приспособленном для такого офисном кресле, подтаскивает большую кружку с чаем, принимается оттуда прихлёбывать. Потом обнаруживает на столе рядом с собой смартфон с неотвеченными звонками. Тянется за ним, некоторое время разглядывает — звонки от Мити. Некоторое время раздумывает, потом всё-таки жмёт на «перезвонить». На втором гудке берут трубку.

— Чего звонил? — голос у Васи очень усталый, но в общем обычный, не слишком холодный, и совершенно не агрессивный.

— Извини, я помню, ты просила не звонить…

— Ладно, поняла, звонил-то чего?

— Я это. Давай завтра встретимся где-нибудь, мне тебе два слова надо сказать.

— Мить, я устала, у меня был чудовищный день, зачем это всё?

— Вася, пожалуйста, обещаю, разговор будет строго по делу, морочить тебе голову я не собираюсь. Просто удели мне десять минут внимания, если не заинтересует, закончим на этом и всё. (пауза, Вася молчит) Хорошо?

— Ладно, я подумаю, завтра в обед тебе перезвоню.

54.

Солнечное утро. Чистый умытый город, и только клякса недорисованного Че напоминает о творившихся здесь ночью страстях. По городу с заметным напряжением на лице друг навстречу другу идут Митя и Вася. Встречаются они на дальнем плане, как контрразведчики на мосту, медленно сходясь, и остановившись в нескольких метрах.

— Зайдём?

Митя кивает на стеклянные двери кафешки. Пропускает Васю внутрь, заходя, бросает в окружающее пространство внимательный взгляд, будто подозревая слежку.

Уже внутри. Сели за столиком в дальнем тёмном углу пустого поутру заведения, заняли стулья напротив, разместившись в нарочито независимых позах «мы не вместе». Вася вертит в руках смартфон, Митя возит по столу чашечку «эспрессо». Митя начинает говорить первым.

— Чтобы не было больше недомолвок, да, это я тогда испортил твою надпись, и сделал это специально, хотя, если бы знал, что она твоя, конечно, так бы не стал поступать.

Вася смотрит, не мигая и вообще никак не реагируя.

— Но прощения мне стоит попросить не за это, а за то, что прикинулся Чёрным Плащом. Мне не нужно было использовать его тэг, жалкая попытка казаться значительнее, чем я есть. И если бы мне хватило ума на борде признаться, что это мне ты тогда… пририсовала… в общем, это всё так далеко бы не дошло, да и мы может бы не познакомились, но во всяком случае я бы не казался теперь самому себе таким ничтожеством.

Вася молчит. Митя, собравшись с мыслями, продолжает.

— Но это всё так, чтобы ты знала. В любом случае, уже поздно что-то менять. Есть только один момент, который мне во всей этой истории с самого начала не давал покоя. Чёрный Плащ тут возник неспроста, собственно, из-за его активности мне пришлось сменить район, но без толку… (пауза) Тебе не приходило в голову, что мы неспроста получали заказы не просто в один двор — в один и тот же подъезд?

Вася смотрит на Митю с подозрением.

— Ты — параноик.

— Допустим, хотя настоящий параноик бы сразу заметил, что ты вовсе не бросила райтить, как мне говорила. Но не суть. Смотри, что это?

Достаёт смартфон, показывает там фотку, там знакомый трафарет «чёрной шапочки».

— Тэг Чёрного Плаща.

— Я сфоткал его в то утро буквально за углом, в считанных метрах от точки. Краска даже не схватилась.

— Пф. Это банально. Ты его подставил, он за тобой следил. Чего б ему тебя не потретировать?

— Меня? Там сначала ты оказалась, Вась, а не я, забыла?

Вася смотрит.

— Этого парня погубит жажда славы, помяни моё слово. Я прошу тебя об одном одолжении, давай ты вот тут посидишь, а я позвоню своему агенту, и посмотрим, что будет. Ты не против? Ну и славно.

Набирает номер.

— Привет, слушай, я помню, что вчера отказался, но может заказ ещё в силе? Да, который на Братиславской. Срочно бабки понадобились, чувак, выручай. Что, ещё в силе? Ну, так я берусь. Да, прям завтра всё сделаю.

С заговорщицким видом Митя вешает трубку.

— А теперь подождём.

Расслабленно откидывается на стуле и принимается попивать кофе. Тикают в кафешке настенные часы, Вася поглядывает на смартфон. Тот молчит.

Вася уже набирает воздух, чтобы отпустить саркастическое замечание, как раздаётся звонок.

— Да, Лен, я же сказала, завязала я. Что, прям просит-просит? Сколько? Ого. Видать совсем припёрло. А другие что? Хочет, чтобы прям вот я? Нравится ему… (смотрит в глаза Мите, тот буквально сверлит Васю взглядом) Ладно, раз такое дело, но это последний раз. Где? Да скинь на мне на мыло, как обычно. Окей, завтра так завтра. Да ничо, будем считать, что ты мне должна услугу, пока-пока.

Вешает трубку.

— Братиславская.

Думает пару секунд.

— Он нас нарочно стравливает. И ему всё мало.

Митя встаёт, накидывает куртку, подсовывает под чашку расправленную сторублёвку и собирается уходить.

— Спасибо тебе, Вась, за всё, хотя ты тоже врать и горазда. Но, в общем, так мне и надо. Больше тебя беспокоить не буду, как и обещал. Теперь я сам с ним разберусь.

Вася уверенным движением хватает его за рукав.

— Я завтра с тобой пойду.

Митя молча кивает.

55.

Вася выходит из подъезда с большим жестяно дребезжащим мусорным пакетом, на вид скорее объёмным, чем тяжёлым. Там внутри тренькают шарики пустых банок. Ей навстречу ехидный Михал Михалыч со своим барбосом.

— Генеральная уборка?

— Да вот. Давно собиралась выбросить. Да всё руки не доходили.

— Что-то у тебя в последнее время лицо странное. Или решила это… завязать?

— Завязать с чем?

— С жаворонками.

— Давно пора.

Вася забрасывает пакет в мусорный бак, там уже несколько таких же, гулко громыхнули пустым алюминием. Некоторые пакеты в потёках маркера.

Вася возвращается в свою комнату. Там в рядок стоят три последних банки белого маркера. Вася оглядывается с чувством выполненного долга.

56.

Митя внимательно изучает на мониторе какую-то карту, что-то помечая для себя на бумажке.

Потом одевается и выходит из дома в «рабочем». За спиной рюкзак с банками, в руках большая и довольно палевная картонка с трафаретом, размером чуть не метр на метр.

Вася тоже собирается-одевается. Уже выходя, возвращается, берёт с собой громыхнувший железками свёрток.

57.

Ночь. Митя на месте, спрятался в тени дома, поглядывает по сторонам. Вася и Митя о чём-то быстро перешёптываются, Митя машет куда-то рукой, кивают друг другу и расходятся.

Вася подходит к искомому подъезду, осматривается, достаёт из рюкзака привычную экшн-камеру, но ставить на балкон её не идёт, а нацепляет её себе над правым ухом. Загорается красный огонёк записи.

58.

Всю сцену идёт субъективная съёмка с экнш-камеры, смонтированная максимально грубо, буквально поперёк кадра, в особо динамичных местах картинка мелькает буквально стробоскопом, не давая возможности зрителю толком ориентироваться в пространстве.

Вася водит банкой вдоль асфальта, шипит маркер.

Внезапно Вася замирает. Тишина. Она резко встаёт, оборачиваясь на арку прохода. Там стоит фигура в капюшоне. Это Чёрный Плащ.

Медленно и даже немного угрожающе он приближается, смотрит сначала на запыхавшуюся от работы Васю, потом на её надпись. Вася оборачивается и мы видим, что же она там изображает. Это гигантский тэг «белой шапочки». И почти законченная подпись «волки позорные». Чёрный плащ молча кивает, намёк понял. Потом подходит к Васе вплотную, так что она даже отшатывается, и каким-то неловким и даже извиняющимся движением стаскивает с себя капюшон. Зритель толком ничего не видит, камера смотрит под неправильным углом, но Вася явно узнаёт Плаща, бормочет:

— Какие люди.

И тут же раздаётся топот бегущих кедов. Вася оборачивается, там прискакал Митя, не запылился.

— Там это… я, походу, мальца перестарался… (отдувается, только тут замечает Плаща).

— Мить, это…

— Да я уж понял, не тупой. Ну, привет. Давно не виделись, да?

Митя явно его тоже узнал.

Пару секунд тянется молчание. Оно прерывается резким свистком дружинника, в тишине ночи он кажется очень близким и до жути пронзительным. Чёрный Плащ немедленно накидывает капюшон обратно, начиная ретироваться. Ровно туда, откуда пришёл, и откуда прискакал Митя. В арку. Митя, неуверенно:

— Эй, чувак, как тебя… ты туда зря.

Но Плащ уже скрылся. На мокром от пота лице Мити заметна некая сложная внутренняя борьба.

— А, какого чёрта, Вась, собирай быстро манатки и будь готова валить.

— А ты куда?

— За ним. (начинает удаляться) Я ж говорю, перестарался, видать, кто-то уже стукнул, там щас такая облава, ух! (уже совсем издали, шипит громким шёпотом) Никуда не ходи, я бегом!

Скрывается.

Вася быстро кидает в рюкзак банки, бежит к арке, из неё видно, что почти все окрестные фасады плотно исписаны тем самым гигантским трафаретом — стилизованной чёрной шапочкой.

— Ну, ты, Пузиков, даёшь. Весь район, блин, завандалил.

И тут вновь раздаются свистки дружинников, на этот раз не прекращающиеся и сопровождающиеся топотом большого количества ног. Вихрем проносятся мимо Митя и Плащ, хватают Васю и буквально тащат за собой.

Некоторое время бегут. Мелькают уличные фонари, раздаются свистки, лай собак из окон, какие-то случайно задетые машины принимаются истошно орать в ночи, полный бедлам и хаос.

Останавливаются, все тяжело дышат. Митя достаёт из-за пазухи клочок бумаги и принимается мучительно светить на него подсветкой экрана смартфона.

— Так, вон туда!

Снова беготня, свистки совсем рядом, крики «стоять, вон они!», прочие признаки близкой погони. Все уже совсем запыхались. И тут происходит неизбежное, кто-то спотыкается, и все трое валятся на асфальт. В итоге недолгой возни в темноте выясняется, что Вася и Митя стоят на своих, а Плащ, напротив, сидит на асфальте и ощупывает лодыжку таким нехорошим движением.

— Сам идти сможешь?

Митя разворачивает Васю к себе и начинает ей внушать:

— Так, Вася, двигай вон туда вдоль дома, одна ты спокойно оторвёшься, мы пойдём вокруг спортивной площадки, там должен быть ещё один проход.

Вася шмыгает носом и крупно показывает Мите исцарапанный при падении об асфальт кукиш.

— Во. Ты его хватай, и быстро за мной, видишь, это котельная, должна быть пожарная лестница. Не отставать!

Вася цепляет валяющийся рюкзак, доставая оттуда тот самый свёрток с железками и бежит вперёд по каким-то кустам.

Лестница быстро находится, вот только проблема — её нижний пролёт замотан ржавой проволокой, хорошо не «колючкой». Вася ловко вскарабкивается на выступ цокольного этажа и принимается деловито обкусывать проволоку извлечёнными из свёртка серьёзными такими кусачками. Потом подтягивается и лезет наверх, помогает взмыленному Мите втаскивать ковыляющего Плаща наверх, в итоге все на крыше. Погоня свистит и мелькает вокруг фонариками, но потом уносится дальше.

— Во народу нагнали, — смеётся отдышавшийся Митя. — А ты, чувак, точно попадёшь теперь в новости.

Спускаются.

Митя и Вася стоят рядом, провожая взглядами хромающего Плаща. Отойдя на некоторое расстояние, он оборачивается и напоследок всё так же молча изображает два жеста. Сначала акцентированно тыкает в их сторону указательным пальцем, а потом поднимает вверх два указательных, сводя их вместе. И машет напоследок рукой, прощаясь.

Вдали начинает тарахтеть заводимый байк.

Вася нашаривает рукой камеру и останавливает запись.

59.

Рассвет. Вася и Митя рядышком идут по утреннему городу.

Митя:

— Жалко, запись теперь стереть придётся. Странный мужик. Между прочим, это он меня тогда с забора снял, когда мы собаку убивали в отстойнике.

— Это поэтому ты его спасать бросился?

— Очень обидные слова твои. Ну не дворникам же его сдавать. И потом он нам ничего плохого в общем и не делал, провоцировал только, остальное мы сами. Чего на него злиться. А ведь ты его тоже раскусила, я же вижу. Откуда ты его знаешь?

— Это долгая история.

— А я бы послушал. Или она сильно любовная? Тогда не надо, пожалуй.

— Глупости. Я тебе потом как-нибудь расскажу. Была там одна басня о том, как руферы с райтерами район не поделили. Я ровно с тех пор и завязала с граффити. Разве что вот, денежку заработать.

— Зря ты рисовать бросила. Я ж вижу, у тебя хорошо получается, не то что у меня.

— Ты мою сегодняшнюю бомбу успел разглядеть?

— Нет, а ты сфоткала, дай глянуть.

Смотрит в экранчик, хохотнув.

— Надо нашим на борду закинуть. Реальная бомба.

— Угу, тэг не успела поставить. Где пруф, что это моё?

— Да кто ещё такой отмороженный нынче, на коммерческих площадях бомбить.

Оба, хором, на всю улицу:

— Это ж не тэги на стенах малевать!

Смеются.

Митя вдруг спохватывается.

— О, слушай, тут недалеко одна стеночка есть который год, неплохо сохранилась. Вон там, между домами. Пошли, продемонстрирую понимание высокого искусства. Это уж пис так пис. Хоть в музее выставляй. Я иногда сюда прихожу, когда настроение противное, а особенно когда заказчик дебил попадается.

Вася смотрит на Митю как-то неопределённо. То ли подозревает его в чём-то снова, то ли прикидывает, не издевается ли он. А тот ничего не замечает, идёт, размахивает руками, что-то плетёт с завидным энтузиазмом.

И вот они заворачивают в ржавые покосившиеся ворота, пробираются мимо полуразрушенной стены останков какого-то дома, надо же, почти центр, а такое попадается, вдоль ряда мусорных баков, перебираются через кучу битого кирпича, и наконец им открывается вид на убитую почти от земли до самого верха стенку, на которой изображён утренний город во всех подробностях, крыши, коты, раскрытые настежь окна и огромное встающее над всем этим солнце.

— Прям как сегодня утро, правда? Райтер вообще молодец, оно подоблезло, конечно, но так даже лучше, фактура кирпича сквозь краску лезет, как холст. Погодь, где тут год был написан, там ещё тэг стоял такой рядом…

Митя замолкает. Там и правда стоит тэг — бабочка с длинными, загнутыми как от сильного ветра усами.

Вася прыскает в ладошку.

— Ну я дебил. Мне же сразу показалось, что я твой тэг где-то видел.

Вася усилием воли делает серьёзное лицо.

— Ты не дебил. Ты просто склеротик.

Митя корчит в ответ рожу. А Вася в ответ берёт его за руку.

— Я не знаю, получится ли у нас что-нибудь, но сейчас надо поцеловаться.

И они целуются.

КОНЕЦ