Следствие ведут Зна… Дело об убийстве Л.Абалкина.

Вместо предисловия

Скажем сразу, чтобы закрыть вопросы: мы, как и многие люди нашего поколения, очень любим книги Стругацких, мы выросли на них, и считаем авторов гениями. Но недавно, решив перечитать любимые книги уже в весьма солидном возрасте, внезапно осознали, что не можем увидеть их прежними глазами. Книги оказались местами наивными, местами – наполненными логическими ляпами и несоответствиями. Конечно, проще всего было бы взглянуть на ситуацию через призму герменевтики и объяснить всё временем, когда произведения были написаны, и взглядами авторов, но мы слишком уважаем АБС, чтобы сказать что-то в духе: «Да тут они просто ошиблись». В конце концов, кто такие Стругацкие как писатели, и кто – мы!.. И неожиданно возникла мысль: а что, если все кажущиеся «ляпы» и неточности – вовсе не ляпы, а намёк на второй, а то и третий слой повествования? Если эти истории – совсем другие истории[1]?

И мы решили: а давайте рассмотрим текст не как выдуманную историю, которую рассказывают авторы, а как документальное повествование. Свидетельские показания, если хотите. Попробуем в них разобраться и установить истину, насколько это возможно. И то, что родилось, как своего рода шутка, превратилось в интересную литературную игру. Результаты которой мы и представили в этом рассказе.

Цитаты из книг Аркадия и Бориса Стругацких «Жук в муравейнике», «Волны гасят ветер» и «Малыш» в тексте выделены курсивом.

_____________________________________________________

[1] Кстати... Кому интересно, как можно совершенно по-новому прочитать известное классическое произведение, рекомендуем книгу А. Баркова «Прогулки с Евгением Онегиным».

Глава 1

– Что скажете, Павел Павлович?

– Что скажу?.. – он сцепил руки на столе, подбирая слова. Было сложно. Знаменский до сих пор не понял, как с ними говорить. Хотя ему за эти дни уже раз сто было сказано: «Чувствуйте себя, как дома», но толку в этих заверениях…Всё ещё нет нет да закрадывалась мысль: может, это, предсмертный бред? Но всё вокруг было таким реальным! И проблема у товарищей была реальная. Реальнее некуда. – Боюсь, Михаил Альбертович, вас расстроить.

– Мы где-то ошиблись?

– Ошиблись? – Знаменский всё-таки не удержался. – Товарищ Сидоров, если вы занимаетесь обеспечением порядка в обществе, вас поганой метлой гнать надо, извините за грубость.

– Простите?..

– А нечего прощать! Вы меня вытащили для чего? Чтобы я вам помог в одном деле разобраться, а тут придётся настоящие Авгиевы конюшни разгребать!

Годы службы приучили не повышать голос без необходимости, обычно напряженных интонаций хватало, но сейчас он чувствовал, что готов сорваться.

– Вы что-нибудь о законности слышали? Ладно, чёрт с ней, с законностью в академическом понимании, а о социалистической законности, о той законности, которой нас учит Партия, вы слышали? Где этот человек? – Знаменский ткнул пальцем в папку на столе.

Папка тоже была как настоящая. Хотя почему – как? Настоящей и была, просто выглядела нарочито правильной, и это несколько… раздражало. Потому что Знаменский уже знал: её сделали специально для него. Чтобы ему было удобнее и привычнее работать.

Он попал сюда неделю назад, и первые сутки просто приходил в себя. Лежал, смотрел в потолок, ходил по палате, вспоминал и думал. Пытался понять, что происходит. Он отчётливо помнил, как его всё-таки достали люди Коваля. Вот уж никогда не предполагал, что полковника милиции убьют вот так, железякой по голове. И ведь сначала повалили, и только после того, как избили и передали привет, ударили не то обрезком трубы, не то куском арматуры. А потом… Потом была сплошная круговерть, которой он, коммунист по убеждениям, понять не мог. Что он видел? Рай с ангелами? Ад с чертями? Восприятие и воспоминания смешались, перепутались. Наверное, вот это как раз и был предсмертный бред. А всё остальное представляло собой самую что ни на есть реальную реальность, в которой ему теперь предстояло жить и работать. А потом к нему пришёл Сидоров, Михаил Альбертович, и объяснил, что произошло.

Первое, что испытал Знаменский, это приступ счастья. Неужели, несмотря ни на что, они построили коммунизм?! Чистый светлый город, полное отсутствие преступности, бесплатная еда, одежда. Нужды в машинах просто нет, а если надо, можно взять на любой стоянке глайдер и лететь куда потребуется. И люди вокруг светлые, улыбаются и здороваются. Но потом эйфория отступила и в сияющей картинке начали проявиться детали… странные. Или просто непривычные. Знаменский не видел на улице детей и самих по себе, и в семьях. Он вообще не видел семей. Парочки попадались, а вот семьи – нет. Ни одной мамочки с коляской или с малышом, который деловито топает, держась за родительские пальцы. За два дня прогулок по городу – а он и раньше любил погулять, – Знаменский увидел всего пару подростков. Он решил, что детишки, наверное, в садах-пятидневках, училищах или школах-интернатах, как в царской России. Но отсутствие детворы как-то неприятно… нет, не пугало. Тревожило.

Когда он более-менее освоился, снова появился Сидоров и повёз его в Управление. Так Знаменский впервые познакомился с кабиной нуль- транспортировки. Это было быстро, необычно и очень эффектно. Так может, он зря… Нет, не зря. Другой город, но вокруг та же картина. Счастливые улыбающиеся люди от двадцати до сорока, ну, может, пятидесяти. Странно и неприятно. Он привык к детскому смеху, к соседям, которые то ругаются, то что-то отмечают. Это было как… Да, пожалуй, как белый шум, которого не замечаешь, но без него становится тревожно, и тишина начинает давить.

Знаменский не особо вникал в тонкости рассказа Сидорова. Зина наверняка разобралась бы, но увы… увы. А Сашка, наверное, сразу прервал, попросив не выражаться, а то тут какие-то флуктуации поля, квантовая нестабильность или запутанность… Умные слова всегда приводили Сашку в состояние запутанности, а иногда и нестабильности. Знаменский улыбнулся. Томин всегда старался казаться простым и недалёким мильтоном, чтобы никто и не подумал, что за плечами ВШМ и целая куча курсов повышения квалификации, а потом так вообще юрфак. Даже когда Сашка вернулся из Франции, где служил в Интерполе, он совсем не изменился. Остался таким же весельчаком и балагуром, ну разве что, когда Зиночку вспоминали, сдвигал брови и хмурился, переживая.

Так что всё, что он понял со слов товарища Сидорова, это что каким-то образом он попал сюда, в далёкое будущее. Его вылечили, даже омолодили – Знаменский с некоторым удовольствием в который раз посмотрел на свои руки. Интеллигент, как в шутку иногда называл его Сашка. У того-то лапищи такие, что быка задушит, глазом не моргнёт, а у Знаменский оружия тяжелее ручки в руках отродясь не было. Сколько раз он стрелял? Только на обязательных занятиях в тире и на зачётах. Хотя стрелял неплохо, чего уж там...

Знаменский тряхнул головой, возвращаясь к реальности:

– Так вот, товарищ Сидоров, всё, что у вас тут творится, это бардак и беззаконие, анархия.

– Но…

– Никаких «но». Вот смотрите, этот ваш Сикорски убил человека. На основании чего?

– Его можно понять… – Сидоров почесал подбородок. – Видите ли, Павел Павлович, Абалкин… Он же не землянин, не наш.

– Я тоже не ваш! Я неандерталец по сравнению с вами. Из того, что вы мне наговорили по дороге, я не понял ни слова. Меня тоже могут убить просто потому, что я не ваш?

– Ну вы скажете, вы другой случай…

– Да? А кто вам… Нет, не вам, а тому же… э-э… – Знаменский открыл папку и ткнул пальцем – вот, Камерреру. Что, если этому Каммереру взбредёт в голову, что я тоже эксперимент Странников, или что я хочу разрушить вашу сладкую и сытую жизнь?!

– Но… – Сидоров на глазах терял спокойную уверенность, с которой начал разговор. Злорадствовать нехорошо, но справиться с эмоциями было трудно. А чего Сидоров ожидал? Что Знаменский сейчас скажет: «Ах, какие вы молодцы, всё правильно сделали, вот только тут и тут немножечко ошиблись»? Так, что ли? Ну уж нет, товарищи потомки, вызвали милицию, значит, работаем.

– А я её разрушу, Михаил Альбертович, я научу вас Партию любить! Да в тридцатые законности и порядка было больше, чем у вас! – Судя по глазам Сидорова, про «тридцатые» он не понял, и Знаменский притормозил: – В общем, так. Хотите, чтобы я с этим разбирался, мне нужны полномочия. Письменные, Михаил Альбертович, или как они у вас тут называются. Чтобы я мог куда угодно войти и с кем угодно говорить, – Знаменский демонстративно взял папку, уселся поудобнее и приступил было к чтению, но поднял голову и в упор глянул на Сидорова: – Вы ещё тут, Михаил Альбертович? Мне нужны полномочия в письменном виде, без них я и шагу не сделаю.

Пожалуй, второй раз в жизни Знаменский увидел, как у человека реально, а не на красивых словах, отвисла челюсть. Он не удивился бы, пойди физиономия ошарашенного Сидорова красными пятнами, но тот быстро взял себя в руки, рассмеялся, несколько вымученно – или Знаменскому это только показалось? – и восхищённо покачал головой:

– Ну, вы даёте! Меня так со времён интерната не отчитывали!.. Хорошо, будут в письменном виде, раз моего слова мало.

– Это нужно не мне, Михаил Альбертович, – Знаменский отложил в памяти слова про интернат. Выходит, идеи коллективного воспитания, которые Знаменский и у педагогов, и у фантастов в своё время встречал, стали реальностью? Это многое объясняло, но отсутствие мамочек и совсем маленьких детей оставалось загадкой. – Это нужно вам и тем, с кем я буду общаться. А я вашему слову верю, я вообще людям верить приучен.

– При вашей-то работе?

– Именно при моей. У нас иначе никак. Как без веры в людей работать? Никак, товарищ Сидоров. Но я очень не люблю, когда меня обманывают. Всё, идите, проп… – Знаменский осёкся, сообразив, что чуть не брякнул: «Пропуск я вам подписал». Кстати, надо будет этим озаботиться, а то заходи кто хочешь, бери что хочешь. А тут документы, секретные причём. – Идите, Михаил Альбертович, я пока почитаю. И попросите принести бумагу, или на чём вы тут пишете…

Глава 2

Линия доставки была бы невероятно удобной штукой… Если бы работала. Знаменский вроде всё делал правильно, но добыть чашку кофе никак не получалось. Он в нужном порядке нажимал на кнопочки, пару раз, чувствуя себя на редкость глупо, поднял шторку окошка выдачи и заглянул внутрь. Никакой реакции. Пришлось констатировать, что сладить с чудо-техникой у него не получится, и вызвать помощь в лице Григория Серосовина, серьёзного молодого человека, про которого Сидоров сказал: «Обращайтесь, если что».

Серьёзный Григорий пришёл и спас Знаменского, а заодно объяснил, почему линия доставки не слушалась.

– Это потому, что ваш идентификатор в БВИ не обработан. Вам же полномочия только завели.

– Я думал, это мгновенно, – слова Григория порядком удивили. Интересно получается: не угодил человечеству, отключили тебя от линии доставки, и даже чашку кофе не получишь? Понятно, как в таком обществе преступность естественным путём вымерла - от голода…

– Быстро, но не мгновенно. Думаю, уже к вечеру ваши данные будут обработаны и внесены. А пока – вот, – Григорий набрал комбинацию, поднял шторку линии доставки и извлёк чашечку кофе. Чашечка была маленькая, но запах от неё шёл просто головокружительный. Григорий поставил кофе перед Знаменским и удивлённо поднял глаза:

– Ничего себе… И когда вы успели? А зачем столько?

Куча исписанных и исчёрканных схемками и таблицами листов на столе действительно впечатляла.

– Ох… Григорий, у вас такой бардак именно потому, что ничего не систематизировано. А если и систематизировано, то у каждого в голове, по отдельности. Когда дело на составные раскладываешь, каждый эпизод изучаешь и со всех сторон рассматриваешь, вот тогда концы с концами сами срастаются. А у вас – каждый сам по себе, вот и не сходится ничего.

У Знаменского у самого пока ничего толком не сходилось, но основные моменты он для себя уже выделил и примерно представлял, какие должны быть следующие шаги.

– Покажете потом? – у Григория загорелись глаза. Знаменский вздохнул про себя: «Эх, потомки, потомки…», но вслух сказал совсем другое:

– Конечно. И покажу, и научу, если время будет. Там Каммерер пришёл?

– Да. Через несколько минут будет.

* * *

– Присаживайтесь, товарищ Каммерер.

Знаменский потратил несколько минут на подготовку мизансцены. Это оказалось неожиданно сложной задачей: если дома… вернее, в своём времени, он примерно представлял, как и с кем говорить, где поставить стул, убрать документы на столе или оставить, но здесь… В конце концов он очистил стол, оставив только папку с основными документами. И, похоже, не прогадал. Пусть на миг, но папочка эта чем-то Каммерера зацепила. Уж больно подозрительный взгляд он на неё бросил. Знать бы ещё, чем…

Интересно, сколько этому типу лет? Высокий, широкоплечий, открытое доброжелательное лицо, взгляд… Немного детский. Наивный, что ли? Странно. Слишком странно – при его-то биографии. И улыбка. Тоже открытая и доброжелательная. И вот тут он зря, переборщил. Интересно, почему? Или – зачем?

– Спасибо, – Каммерер уселся на предложенный стул, снова покосился на папку. – Но я не совсем понимаю…

– Вас вызвали, чтобы вы помогли прояснить следствию некоторые моменты в имеющемся деле. Заодно мы установим степень вашего участия в совершённом преступлении.

Наверное, здесь только один человек из ста, если не из тысячи, мог понять, о чём говорит Знаменский. Каммерер – понял, и в открытом детском взгляде мелькнуло что-то совсем не наивное. Знаменский много отдал бы, чтобы узнать, о чём Каммерер сейчас подумал.

– Простите?..

– Павел Павлович. Можно просто Пал Палыч.

– Простите, Пал Палыч, в каком деле и что вообще происходит? – ну вот, и взгляд изменился, и улыбка с физиономии сползла. Теперь и поговорить можно. Знаменский не любил, когда его за дурака считают. И пусть иной раз он специально вёл себя так, чтобы всерьёз не воспринимали, но и тогда старался дураком не выглядеть.

– Поймёте. Надеюсь. Итак, ваш начальник поручил вам найти некоего Льва Абалкина. Он объяснил, зачем, почему?

– Простите, я не уверен в вашем уровне допуска.

Вот как знал, что пригодится! Знаменский протянул Каммереру документ, заверенный председателем Мирового Совета. Как Сидоров его заполучил, учитывая, что изначально всё было его личной самодеятельностью, Знаменский не знал и знать не хотел. Вот интересно, с местным отсутствием бюрократии, – а в представлении Знаменского её тут просто не было, – Каммерер подпись Председателя хоть раз видел? А тот пробежал документ глазами, потом перечитал ещё раз, очень внимательно. Явно решил что-то про себя и кивнул:

– Да. Объяснил. Он сказал, что Абалкин – Подкидыш Странников, что он пытал Тристана, узнал тайну своей личности, нелегально прибыл на Землю и не прошёл регистрацию…

Знаменский вынул из папки чистый лист бумаги… то есть местной не то пластмассы, не то чего-то вроде, нарисовал на нём причудливую закорючку, щёлкнул кнопкой ручки. Её тоже сделал Григорий, специально для него, всё в той же линии доставки. Так было привычней работать. Ох, и намучились они, выясняя, в каких музеях лежит исторический образец! Получилось не совсем то, что нужно, но, как и местный кофе, вполне справлялось со своими задачами. Знаменский надеялся, что эта ручка окажется прочной: с его привычкой постоянно щёлкать кнопкой и всячески вертеть ручки в пальцах они почему-то долго не жили.

Он поднял взгляд на Каммерера. А парень растерялся и с каждым словом говорил всё медленнее. Интересно. Похоже, он впервые проговорил всё это вслух, и понял, что звучат эти слова, мягко говоря, странно. Чтобы не сказать – «глупо».

– Найти человека несложно, – Знаменский это первым делом проверил. – Есть БВИ, есть личные средства коммуникации… Да он даже глайдер не возьмёт без идентификации, продукты не закажет, разве не так? – Знаменский покосился на чашечку из-под кофе. Напиток, кстати, показался ему странным: вроде кофе, а вроде и не совсем. Но сейчас разбираться в тонкостях представлений потомков о кофе было некогда.

– Так, – растерянно подтвердил Каммерер. Знаменский нарисовал следующую закорючку. Эта походила на летящую птицу. Прикинул: переигрывает? Да вроде нет. – Экселенц настаивал, что всё надо делать скрытно, он даже запретил обращаться к некоторым свидетелям…

– Вам не показалось это странным? – Знаменский окончательно убедился, что его вопросы нервируют собеседника. Прекрасно, пусть нервничает. А то распустились тут, понимаешь…

– Показалось. Но он мой начальник, мы через такое с ним прошли, вам и не снилось. А что вы там постоянно записываете?

– Мне много чего не снилось, но я даже в вещие сны не верю, не говоря уж про обычные… Итак, вы посчитали всё это странным, но из-за авторитета Сикорски не поставили об этом в известность вышестоящее начальство? – Знаменский старательно нарисовал новую закорючку и поставил рядом три восклицательных знака. Вопрос про записи он решил оставить без внимания: свидетель отвечал слишком… правильно, чуть ли не заучено, так что пусть подёргается.

– Получается, что так.

– Я правильно понимаю, что в БВИ попадают только те сведения, которые человек сам хочет о себе сообщить?

– Да, относительно личности человека – да. Это охраняется законом «О Тайне личности».

– Всё у вас этим законом охраняется и объясняется, прям пятьдесят восьмая статья какая-то... – Знаменский помолчал, сообразив, что свидетель его не поймёт. – А вам не кажется, что, если Лев Абалкин решил сохранить в тайне свой прилёт и своё местонахождение, то попытки его найти нарушают этот самый закон?

– Но он же Подкидыш!

Знаменский не понимал. То, как в этом деле использовался закон «О Тайне личности», не укладывалось в голове. Прямо по старой поговорке: «Закон – что дышло, как повернул, так оно и вышло». С одной стороны, выходило, что под этот Закон всё на свете подвести можно. С другой – получалось, что в отношении Подкидышей он работает как-то очень… выборочно, что ли? Как в старой юмореске про композитора-самоучку: «Здесь играем, здесь не играем, а здесь жирное пятно – в ноты рыбу заворачивали…»

– И что? Он что-то сделал во вред обществу? Или – самоотверженно трудился на его благо? Каков его индекс социальной значимости?

Знаменский уже выяснил, что положение в обществе определяется неким индексом, который вычислялся каким-то невероятно сложным способом, в эту математику даже вникать не хотелось. Если же не лезть в вычисления, то суть проста: делаешь хорошо обществу – индекс растёт. Делаешь плохо – падает. Индекс социальной значимости не влиял на доступ к материальным благам, а влиял на положение в обществе и на доступ к информации, главной ценности мира будущего. Чем выше индекс – тем более ответственные решения вправе принимать человек. Вот только ответственность – это способность не только принять жёсткое решение, но и способность это решение не принять. В последние годы многое стали рассекречивать, и Знаменскому как-то попалась на глаза история о том, как однажды офицер, отвечающий за пуск ракет… Точно, Петров Станислав… А отчество? Знаменский покрутил в пальцах ручку, вспоминая. Точно, Петров Станислав Евграфович. Он был оперативным дежурным и получил сигнал о старте ракет со стороны США. И Петров решил – не активировать ответный удар... или как там оно правильно называется. Он не стал пороть горячку, а провёл анализ поступающих данных и понял – это ошибка. И не начал третью мировую войну.

Вопрос об индексе социальной значимости Абалкина, похоже, удивил Каммерера. Он задумался и неуверенно протянул:

– Достаточно высокий.

– У человека, которому доверяют работать с жителями другой планеты, которого обучают боевым искусствам, которого учат убивать, скрываться и так далее, у такого человека должен быть очень высокий уровень. Я прав?

– Ну… да.

– Итак, ваш начальник попросил вас тайно вторгнуться в тайну личности землянина с высоким индексом доверия. Я помню, что он неземного происхождения, но юридический его статус именно таков. В чём я не прав?

– Ну… получается, что так, – Каммерер напрягся, и Знаменский решил сбавить обороны:

– Ну, Максим… Вы же не против, если я по имени?.. Не переживайте вы так. У вашего начальника высочайший индекс… был. Всё-таки он член Мирового Совета, его просьба для вас равносильна приказу…

Интересно, сообразит или нет? Поймёт, как был не прав, или ухватится за эту мысль – «Я просто выполнял приказ» – как за соломинку? Это ведь так просто.

– Я должен был подумать… – Камеррер наморщил лоб, потом стукнул кулаком по столу. А кулак-то у него ого-го, даст по голове, и привет. Но не дурак, вроде в целом толковый парень. Может, привлечь к работе? Нет, пока рано, пусть в кадровом резерве побудет, думать начнёт.

– Должны были, но не подумали. Оставим пока это, – Знаменский отложил ручку, сцепил пальцы перед собой. – С вашего позволения, вернёмся к гибели Тристана. Следствие проводилось? Хотя бы служебная проверка?

– Поисковая операция, но тела не нашли.

– Сикорски об этом знал?

– Конечно. Он считал, что Абалкин пытал Тристана, выяснил подробности о себе, узнал его номер…

– И в одиночку спрятал тело так, что вы, со своими методами, не нашли даже его следов?

– Если дело было в городе… Да, странно. Тристан врач, не прогрессор, ему нечего делать в городе. Разве что имперцы его поймали…

– Максим, давайте оставим это для другого дела. Итак, никаких фактов, говорящих о том, что Абалкин пытал и убил Тристана, нет?

– Да получается, что так, – Каммерер уставился в пол. Правда понимает или притворяется? Похоже, что правда. Хорошо.

– Что же, Максим… На сегодня всё. Идите в ка… идите домой – и думайте. Вспоминайте. Вы виноваты и понимаете это. Но вина это не только ваша. К счастью, вы не убивали, хоть и могли предотвратить убийство. Моя задача не головы рубить, а сделать так, чтобы такого больше не повторилось. И вы можете мне помочь. А, да… Не покидайте город, вы можете мне понадобиться.

Каммерер вышел. Знаменский вытащил из стола свои пометки, снова начал их перебирать. Что-то не складывалось. Абалкин просто не мог попасть на Землю, никак. Но попал. Надо было сесть и подумать. И собрать недостающие данные.

Знаменский поискал на коммутаторе нужную кнопку и вызвал Серосовина.

– Григорий, мне нужен начальник станции «Саракш-2». Не тот, который нынешний, а… – Знаменский нашёл листок с личными данными фигурантов, – Белов.

– Это он и был, он сейчас на Саракше, Павел Павлович.

– Так пускай прилетит. У меня есть к нему вопросы, и решать их по телефону… или как тут у вас называется, я не хочу, – тем более что на прежнюю работу этот Белов больше не вернётся, скорее всего, добавил Знаменский про себя.

– Понял, Павел Павлович.

Всё страньше и страньше – или как там говорила Алиса в Зазеркалье? Надо сесть и подумать, Пал Палыч. Привычка беседовать с самим собой появилась недавно. Раньше они собирались втроём и обсуждали, проводя эдакий мозговой штурм, но Зина погибла в автокатастрофе, Сашка пошёл на повышение, а потом вообще укатил в Леон по линии МВД, в Интерполе трудиться. Ох, он там и натрудился... Знаменский улыбнулся, вспоминая Сашкины истории, потом снова помрачнел. Надо работать.

Итак, что мы имеем? Рудольф Сикорски, он же Экселенц. Опытный оперативник, разведчик и контрразведчик. Сделал имя на противодействии Странникам. Наверное, со Странников и Сикорски и надо начать.

Знаменский пододвинул документы, которые подобрал по его запросу Григорий.

Мысль о том, что именно Сикорски, глава КОМКОН-2, член Мирового Совета, забыл на Саракше, не давала Знаменскому покоя с момента первого ознакомления с делом. Саракш никак не мог угрожать безопасности Земли, вот совсем. Это как… Ну, как если бы Юрий Владимирович пошёл закладывать тайник где-нибудь в ФРГ, или Николай Анисимович[1] стал лично ловить карманников на Ленинградском вокзале. И тем не менее, Сикорски там был. Со слов Каммерера, занимался подготовкой спасения планеты. А от чего её было спасать? Нет, насколько понял Знаменский, ситуация на этом самом Саракше и правда была печальная: мир, переживший атомную войну… Но почему этим занимался КОМКОН-2, а не КОМКОН-1? Комиссия по контролю, а не Комиссия по контактам? Что там было контролировать? ____________________________________________________________

[1] Юрий Владимирович Андропов – Председатель Комитета государственной безопасности СССР (1967–1982). Николай Анисимович Щёлоков – Министр внутренних дел СССР (1966–1982), по инициативе которого в 1971 года начали снимать телесериал «Следствие ведут ЗнаТоКи».

Глава 3

– Григорий, скажите, а что вообще Сикорски делал на Саракше?

– То есть? – похоже, вопрос сбил правильного и серьёзного Григория с толку.

– Сами смотрите, – Знаменский достал свои записи. – На тот момент Сикорски уже был руководителем КОМКОН-2. Что ему делать прогрессором на Саракше?

– Тогда вообще ещё такого термина не было. Каммерер у нас первый прогрессор, можно сказать.

– Да? – Знаменский покрутил ручку. Этак она долго не проживёт. – Погодите. Вы сказали – термина не было. Но само… явление такое было? Тот же Сикорски на Саракше – кем был?

– Хм… Не знаю, – Гриша задумался. – А ведь и правда… Но вообще работой на других планетах занимались научные работники ИЭИ – Института экспериментальной истории.

Знаменский попытался было осмыслить термин «экспериментальная история», понял, что это выше его понимания, и решил не ломать голову над оксюмороном, а вернуться к делам.

– Историки широкого профиля? И швец, и жнец, и на дуде игрец…

– Что, простите?

– В смысле, и боевик, и учёный, и математик.

– Вроде того.

– И что, нормально работали? С ума никто не сошёл? – Знаменский спросил почти в шутку, не рассчитывая на ответ, но тут Григорий всё так же серьёзно ответил:

– Бывало. Вон, однажды наш сотрудник в Арканаре такое устроил… Как танком прокатился, пришлось полгорода усыпляющим газом залить… Нервы сдали. Сначала просмотрели приход фашизма, а он предупреждал, но его не слушали, потом у него любимую убили… Всё-таки в Средневековье работать очень тяжело. Менталитет другой, психология другая…

– Понятно, но вернёмся к Сико… Погодите. Вы сказали – фашизм? В Средневековье?

– Вот и вы заметили, хотя базовой теории не знаете.

– Я знаю марксизм-ленинизм, нас этому в школе милиции учили. Для возникновения фашизма необходима буржуазия, капитализм, рабочий класс… Могу я получить документы по этому вашему Арканару?..

* * *

– Максим, прошу прощения, что не даю отдохнуть, мне нужна ваша помощь. Вы же неофициально считаетесь первым прогрессором?

– Да.

– Вот, посмотрите. Что скажете о цивилизации с такими признаками?

Читал Каммерер быстро, буквально пролистывал листы. Иногда возвращался к началу, сверял что-то. С документами работать умеет, это хорошо. Интересно, подтвердит выводы или нет?

– Павел Павлович…

– Можно просто Пал Палыч.

– Пал Палыч, я не понимаю, как мы это проворонили. Тут поработали прогрессоры, причём топорно поработали. Таким анахронизмам неоткуда взяться в цивилизации на этом уровне развития. Сами посудите, чтобы делать колючую проволоку, нужна потребность. Ограждать рудники? Глупости. На Саракше я проходил проволочные заграждения. Без пулемётов они бесполезны. И… – во взгляде Максима появилось что-то… Не понимание, нет, скорее – догадка. И эта догадка Максиму явно не понравилась. – Это не могло быть нашим воздействием. Мы не вмешивались в развитие так грубо. Одно дело ввести моду на носовые платки, и совсем другое – наладить производство оконного стекла и всего остального… Странники?

– Если бы всё было так просто… Так что не будем спешить с выводами. Вы хорошо знаете Саракш?

– Смею надеяться, что да. То есть как там сейчас, я не в курсе, но на момент моей работы я знал его очень хорошо.

– А теперь, после того как посмотрели вот эти материалы, можете сказать – там были анахронизмы?

– Э-э… Пожалуй, что… Да. Одна только их система строения вселенной чего стоит! А если добавить атомные реакторы, баллистику… да и в бытовом плане, тоже много чего найти можно. Думаете… Думаете, Экселенц потому там и оказался?

– А есть ещё варианты? Но у меня вопрос другого плана. Кто был в курсе истории с Подкидышами на момент событий?

– Ограниченный круг лиц. Всего… Восемнадцать человек, может, чуть больше. Горбовский, Комов, Сикорски, Блерк, Фокин, Александров, Бадер… Это те, кого я знаю. Можно поднять протоколы заседания комиссии. Ну… Бромберг, конечно, но для него это всего лишь эпизод, да и, несмотря на всё, он не болтал об этом.

– Комов, глава КОМКОНа-1?

– Да. Только тогда он ещё не был главой КОМКОН.

– Так почему Саракшем занимался Сикорски, а не Комов? – Знаменский с интересом смотрел за реакцией собеседника. Мелькнуло у него в глазах что-то этакое, и Знаменский понял. – Или Комов тоже занимался, – это уже не было вопросом.

– Комов… – Максим замешкался, потом решительно сказал: – Присматривал, скажем так. А Сикорски… В свете того, что вы мне сейчас показали, думаю, он продолжал работать по Странникам.

– Напрашивается другой вопрос. Именно Сикорски сформулировал правила по Подкидышам, так? И именно КОМКОН-2 их курировал. Верно?

– Да, так и есть.

– Максим, а вам не кажется странным, что при всём этом Абалкин попадает и на Надежду, и на Саракш. То есть туда, где влияние Странников чёткое и выраженное? Это же как человека со слабым иммунитетом отправлять в инфекционную больницу!

Максим задумался. Знаменский с интересом ждал, что тот ответит. Интересно, это он «присматривал» за Сикорски на Саракше? А ведь такое вполне возможно. Знаменский не успел додумать эту мысль, как Максим заговорил:

– А ведь и правда. «Голован в космосе» – это программа Комова, на Саракше. Абалкина все прочили в зоопсихологи с детства. Так вот, программу свернули, Комова, Абалкина и голована по имени Щекн Итрч спешно отправили на Надежду. И это не решение Комова… Абалкин писал и Бадеру, и Горбовскому… Они входили в комиссию по Подкидышам.

Про голованов Знаменский читал, смотрел видео и фотографии. Так что вопросов задавать не стал.

– Подлить вам масла в огонь?

– В смыс... А, понял. Давайте, чего уж там!

– Процитируете лист 66, записка для Сикорски. У вас же отменная память.

– Запросто… «Руди! Чтобы ты не беспокоился. Божьим попущением на Гиганде встретились двое наших близнецов. Уверяю тебя – совершенная случайность и без последствий. Если не веришь, загляни в 07 и 11. Меры уже приняты». И слово «совершенная» подчёркнуто несколько раз, насколько я помню. А… Ох ты ж!..

– Заметили? Егермейстер Абалкин пристраивает курьером в банк своего бедного родственника Корнея Яшмаа. «Совершенно случайно». Вы верите в такие случайности, Максим? Случайная встреча – это когда мы с вами будем разбросаны по вселенной, а через десять лет пересечёмся, скажем, на Арбате, потому что я на старости решил прогуляться и поностальгировать, а вы побежали за матрёшками для своей внучки. Кстати, у вас есть дети?

– Дети? А при чем тут дети?

– Забудьте. Так что скажете?

– Яшмаа и Абалкин – это КОМКОН. Это Комов и Атос, в смысле Сидоров, Вандерхузе. И… Погодите. Подпись под документом – это точно не подпись Комова. Это Бадер или Вандерхузе. Это шестьдесят третий год, примерно тогда Комов стал начальником КОМКОНа. Свернуть операцию и отправить его на Надежду мог только Совет. И Сикорски об этом не знал? Он с Саракша улетел в шестьдесят пятом.

– Вот что, Максим…– Знаменский принял решение. – С этого момента вы переходите в моё распоряжение. Я человек старорежимный, так что имейте в виду, за нарушение тайны следствия я вас четвертую. Будете дворником на Пандоре работать, если что.

– А что там дворникам делать?

– Не знаю, но придумаю. Тюрем у нас нет, смертной казни тоже, но тупой и безответственной работой я вас обеспечу. Я могу простить ошибки, даже глупость, но оборотня в своей команде я сотру в порошок. Ясно?

– Да.

Максим весь словно подобрался. Похоже, ему совсем не понравились выводы, которые вытанцовывались из этой истории.

– Согласны? – неужели ответит, как надо?

– Так точно!

А ничего, толк будет. Знаменский спрятал улыбку, серьёзно сказал:

– Тогда для начала соберите материалы на психологов, тех, кто проводил эксперименты с детонаторами и Подкидышами.

Это было важно, но Знаменский никак не мог отбросить мысль о том, кто свернул операцию «Голован в космосе». Почему-то это было очень важно. Знаменский покрутил мысль и так, и этак, и неожиданно понял. Ведь что произошло? Комова, без пяти минут руководителя КОМКОНа-1, взяли за шкирку, прервали перспективную программу и швырнули на Надежду со всей командой. Кто-то очень важный принял решение. Очень важный.

Глава 4

– Григорий, когда Белов прилетает?

– Через шесть часов.

– Хорошо, я прогуляюсь. Предупреди за полчаса.

Ноги сами принесли на площадь Звезды – красивую, просторную, наполненную светом и воздухом. Но сейчас любоваться архитектурой не хотелось, и Знаменский быстро прошёл к Музею внеземных культур. Он с удовольствием изучил бы экспозицию поподробнее, но не сейчас. Он, как мог, попытался восстановить путь, которым двигался Абалкин. Это оказалось несложно. Интересно, у потомков где-нибудь вообще есть ограничения на вход в служебные помещения? И что это – высочайший уровень доверия к людям или потрясающая беспечность? Или и то, и другое? Может, поживи он тут подольше, сумеет разобраться.

Знаменский толкнул дверь в кабинет Глумовой. Пустые столы. Стеллажи вдоль стен, уставленные инопланетными диковинами. Интересно, кстати, где она сейчас и кто тут теперь работает? Какие-то приборы у дальней стены. Вот в этом кресле сидел журналист Каммерер, когда говорил с ней. И тот самый роковой стол напротив входа. Не хватает силуэта, обведённого мелом… Странно, всё странно. Абалкин лежал за столом, на спине. Знаменский обогнул стол и лёг. Три выстрела в грудь спереди. Логично? А вот шиш. И детонатор лежал под рукой, в нескольких сантиметрах, значит, он выкатился из руки. Двадцать шестой калибр… Да как Абалкин вообще на спине оказался?

Знаменский встал, по привычке поддёрнул несуществующие стрелки на брюках. Итак, Абалкин идёт к Сикорски от стола. Бах. Останавливается? Нет, делает ещё шаг. Бах, бах. Абалкин оседает, заваливается на бок или падает вперёд. «Герцог» – двадцать шестого калибра, останавливающего действия, считай, нет. Да, будь это охотничий двадцать шестой калибр, эффект был бы другой, но тогда тут кровищи было бы… Да и не говорил бы после этого Абалкин, нечем было бы.

Но вообще странно: от пуль такого калибра сразу не умирают. Только если попали удачно, но тогда смерть быстрая. Не мгновенная, но быстрая. И, главное – никаких шкрябаней по полу и чтения стихов.

То есть что получается? Три пули из «герцога» Абалкина не должны были убить. Тот же Максим – а Знаменский изучил его «боевой путь» перед тем, как предложил работать вместе, – получил на Саракше минимум три смертельных ранения. Не считая всего остального. Потом встал, отряхнулся и пошёл к революционерам. И там, кстати, был армейский пистолет, минимум тридцать восьмого калибра, а судя по останавливающему действию, – смог свалить идущего и наклонённого вперёд человека, – так вообще сорок пятого. А здесь всего три пули шесть с половиной, ну шесть и шесть миллиметра. И Абалкин, который по сравнению с тогдашним Максимом – тигр против котёнка. Желай Сикорски убить Абалкина, стрелял бы в голову. И ещё момент. Знаменский вспомнил строки отчёта: «Я шагнул к Абалкину и опустился возле него на корточки (Экселенц каркнул мне что-то предостерегающее)»… То есть что, Сикорски был уверен, что Абалкин ещё живой?

Вообще странно получается. Вроде хотел убить, а вроде и… Не хотел? Но почему тогда умер Абалкин?

* * *

– Пал Палыч, – в интеркоме раздался голос Гриши. – Белов поднимается.

– Отлично.

Знаменский убрал лишние папки, исчёрканный листок, положил новый лист, который он по привычке называл бумагой, хотя даже дорогой и редкий финский ватман из его времён не был таким чистым, гладким и приятным в работе.

Дверь открылась, Знаменский встал навстречу мужчине средних лет… Наверное. Определять на взгляд возраст местных Знаменский так и не научился.

– Игорь Семёнович, рад, что откликнулись на мою просьбу, – он протянул руку, и Белов ответил на пожатие. Хорошо ответил, крепко и уверенно. – Знаменский, Павел Павлович. Можно просто Пал Палыч.

– На вашу просьбу попробуй не откликнись, – Белов коротко улыбнулся. Пока он производил приятное впечатление. Посмотрим, что будет дальше.

– Ну что вы, сказали бы, что у вас дела, я сам бы прилетел.

– Ага, и стали бы трепать нервы моим ребятам?

– А есть с чего? Да вы не переживайте, я своё ещё наверстаю, – Знаменский отодвинул стул, уселся сам, глядя на Белова. Тот явно не знал, чего ожидать, но держался вроде уверенно. Его понять можно: вряд ли здесь часто сталкиваются с особыми уполномоченными Совета.

– Это и настораживает.

Знаменский кивнул, поправил листы перед собой, щёлкнул ручкой и нарисовал маленькую закорючку. Потом написал: «Белов Игорь Семёнович». Белов слегка наклонил голову, пытаясь прочитать. Знаменский перестал улыбаться.

– Итак, Игорь Семёнович, приступим. У вас на базе есть представитель КОМКОН-2, так?

– Да. Франсуа Бельнье, позывной Слон.

– Хорошо. На базе все знают, какое ведомство он представляет?

– Э-э… Понял. Не могу точно сказать, думаю, большая часть не знает. Это не скрывается, но и не афишируется. В свободное время он отвечает за один из узлов связи, очень грамотный специалист. Собственно, других и не держим.

– Гурон, Абалкин, тоже был грамотным?

– Да. Отличный прогрессор. Работать в Островной Империи не просто, да какой там… это адски сложно!

– А Тристан?

– Лоффенфельд? Это наш выездной врач. Опытный специалист, хорошо тренированный, хотя, конечно, он не прогрессор – в том плане, что не владеет… не владел навыками, которые необходимы в их работе.

– Что вы сделали, когда Гурон прибыл на базу на боте Тристана, один?

Белов задумался, вспоминая.

– Опросил, отправил к медикам. Организовал спасательную экспедицию. Но им не удалось вытащить тело.

– А они его хоть видели?

– Нет.

Знаменский прикусил язык, чтобы не сказать, что он думает о таком отношении к работе. Нет тела – нет дела, а здесь ведь даже прямых фактов нет, вся информация о том, что Тристан убит – со слов Абалкина, который, как ни крути, лицо заинтересованное. И как тут работать?

– Дальше?

– Гурон был на грани психического спазма и по его просьбе мы отправили его на Землю, рейсовым 611.

– Что было потом?

– В смысле?

– Давайте я вам помогу. После этого вы сообщили Слону о произошедшем, так?

– Да.

– Игорь Семёнович, давайте восстановим события. Вот донесение Слона:

«01.06. — 13.01. СЛОН — СТРАННИКУ.

НА ВАШ ЗАПРОС О ТРИСТАНЕ ОТ 01.06. — 07.11. СООБЩАЮ:

31.05 — 19.34. ЗДЕСЬ ПОЛУЧЕНА ИНФОРМАЦИЯ КОМАНДИРА БАЗЫ САРАКШ-2. ЦИТИРУЮ: ПРОВАЛ ГУРОНА (АБАЛКИН, ШИФРОВАЛЬЩИК ШТАБА ГРУППЫ ФЛОТОВ "Ц" ОСТРОВНОЙ ИМПЕРИИ). 28.05 ТРИСТАН (ЛОФФЕНФЕЛЬД, ВЫЕЗДНОЙ ВРАЧ БАЗЫ) ВЫЛЕТЕЛ ДЛЯ РЕГУЛЯРНОГО МЕДОСМОТРА ГУРОНА. СЕГОДНЯ 29.05 — 17.13 НА ЕГО БОТЕ ПРИБЫЛ НА БАЗУ ГУРОН. ПО ЕГО СЛОВАМ, ТРИСТАН ПРИ НЕИЗВЕСТНЫХ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАХ БЫЛ СХВАЧЕН И УБИТ КОНТРРАЗВЕДКОЙ ШТАБА "Ц". ПЫТАЯСЬ СПАСТИ ТЕЛО ТРИСТАНА И ДОСТАВИТЬ ЕГО НА БАЗУ, ГУРОН РАСКРЫЛ СЕБЯ. СПАСТИ ТЕЛО ЕМУ НЕ УДАЛОСЬ. ПРИ ПРОРЫВЕ ГУРОН ФИЗИЧЕСКИ НЕ ПОСТРАДАЛ, НО НАХОДИТСЯ НА ГРАНИ ПСИХИЧЕСКОГО СПАЗМА. ПО ЕГО НАСТОЯТЕЛЬНОЙ ПРОСЬБЕ НАПРАВЛЯЕТСЯ НА ЗЕМЛЮ РЕЙСОВЫМ 611. ЦИТАТА ОКОНЧЕНА.» Всё верно?

– Да. Но я не понимаю…

– Дальше, – Знаменский решил, что Белов обойдётся без объяснений. – Итак, 28.05 Тристан покинул базу, а спустя сутки, вечером 29-го числа, на базу прибыл Гурон, на боте Тристана. Сообщил, что того взяла контрразведка и убила. Он пытался спасти тело Лоффенфельда, но его раскрыли, и он бежал. Так?

– Всё верно.

– И вы спустя двое суток сообщили об этом представителю КОМКОН-2.

– Да.

Похоже, Белову стало неуютно. Вот интересно, почему? Эти люди – прекрасные люди, скорее всего, отличные профессионалы, – во всём, что касалось истории с Абалкиным, городили нелепость на нелепость, и не понимали этого. И понимать начинали, похоже, только когда появлялся кто-то, кто, как котят, брал их за шкирку и тыкал носом в очевидное. Вот и Белов, похоже, начал что-то соображать.

– Не волнуйтесь Игорь Семёнович, пока рано. Итак, вы отправили Абалкина на Землю. Вот копия донесения: «СПРАВКА: 611 ПРИБЫЛ НА ЗЕМЛЮ 30.05. 22.32. АБАЛКИН НА СВЯЗЬ С КОМКОНОМ НЕ ВЫХОДИЛ, НА ЗЕМЛЕ К МОМЕНТУ СЕГОДНЯ 12.53 НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН. НА ОСТАНОВКАХ ПО МАРШРУТУ 611 (ПАНДОРА, КУРОРТ) НА ТОТ ЖЕ МОМЕНТ НЕ ЗАРЕГИСТРИРОВАН ТАКЖЕ. СЛОН.» Вот теперь начинайте.

– Что начинать?

– Нервничать, Игорь Семёнович, нервничать. Вы понимаете, что это такое?

– Признаю, это моя оплошность, но…

– Оплошность? Это преступная халатность, в лучшем случае. В худшем – должностное преступление, – Белов, похоже, не сразу понял, о чём говорит Знаменский, а потом переменился в лице и замер. А Знаменский продолжал: – Это сокрытие информации, которую вы были обязаны доложить. Ладно, давайте посмотрим, чем можно вам помочь. Что дали результаты служебной проверки?

– Какой?

– Что значит – «какой»? Вы же провели проверку, как контрразведка узнала о месте посадки и маршруте Тристана? Раз Абалкин смог улететь на его боте, значит, он не был замечен средствами ПВО. Где, как, при каких обстоятельствах был схвачен Тристан, как такое стало возможно…

– Э-э-э… – Белов, похоже, вообще перестал что-то понимать, и Знаменский решил его добить:

– Вы что-нибудь о миграции птиц знаете?

– Никогда этим не интересовался.

– Григорий, – Знаменский уже привычным жестом нажал на клавишу интеркома. – Гриша, подскажите, должность контролёра миграционных путей воробьёв на Пандоре ещё вакантна? – вчера вечером Знаменский почитал в БВИ про Пандору, и решил, что это место идеально подходит, чтобы пугать фигурантов.

– Пал Палыч, там не воробьи, но я понял, о чём вы. Да, – умение Гриши ничему не удивляться приводило в восторг.

– Сообщите им, что нас есть подходящий кандидат.

– Хорошо, Пал Палыч, но это ответственная работа.

– С такой ответственностью, думаю он справится. Хотя, если у них есть что-то другое, пусть список обновят. Мы им скоро все должности укомплектуем.

К Белову, наконец, вернулся дар речи.

– Я не совсем понимаю…

– А чего вы не понимаете, товарищ Белов? У вас погиб выездной врач, погиб при рядовом медосмотре на выезде. Оперативник в состоянии тяжёлого… как вы сказали… психического спазма. Вместо того, чтобы отправить его к психиатру, обеспечить все необходимые условия для стабилизации, провести в это время служебную проверку и незамедлительно доложить о ЧП, вы скрываете информацию, а оперативника быстренько отправляете на Землю. А вы знали, что Абалкину фактически запрещено прилетать на Землю?

– Ну… Не так категорично, но в его состоянии…

– А как? Вот если я вас настоятельно попрошу никуда из города не отлучаться, вы как на это отреагируете? Плюнете и поедете по своим делам?

– Ну-у…

– А тут вы плюнули на решение членов Мирового Совета. О какой ответственности с вашей стороны может идти речь? Я буду настаивать на полной проверке вашей деятельности. История с Тристаном всплыла только из-за того, что его подопечный был на особом учёте, так сказать. А сколько ещё таких Тристанов зарыто на вашем Саракше? Вы могли, да какой там, вы обязаны были отправить в контрразведку штаба «Ц» людей, с парализаторами, сонным газом, с чем угодно. Они должны были достать тело Тристана, ваш врач обязан был установить причину смерти, каким воздействиям он подвергался, что от него узнали и узнали ли местные! – На самом деле Знаменский сомневался, что нападение на этот самый «Штаб "Ц"», было бы правильной идеей, но и поступать так, как поступил Белов, тоже нельзя. – А вы? Вы спустили всё на тормозах, надеясь, что пронесёт. Не пронесло, гражданин Белов. Город не покидать. Это не просьба, это распоряжение Совета в моём лице. Покинете, пеняйте на себя. Свободны… пока что. И ещё вопрос… – Знаменский выдержал паузу. – Кто вас попросил об этом?

Это был выстрел наугад, но ответ Белова заставил порадоваться, что опыт работы приучил держать лицо.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Свободны.

Попросил, кто-то его попросил. Будь иначе, Белов ответил бы просто: «Никто». Или переспросил: «В смысле?» Или уточнил: «О чём попросил?» С другой стороны, малюсенькую заминку и странную формулировку к делу не пришьёшь, это наблюдение, не более того. Не более того? Нет, брат, это подтверждение логических выводов.

Белов не сделал очевидных действий, которые обязан был сделать. Обязан не по закону, а по здравому смыслу. У него захватили агента, при рядовой, даже рутинной, операции. Значит, знали. Знали, откуда выйдет, куда пойдёт. А это означает, что Гурона – Абалкина – расшифровали задолго до этого. Его вели, за ним следили, и когда настал момент, его связного взяли. Именно связного, ведь ни одной контрразведке мира не придёт в голову, что это не связник, а врач, прибывший для медосмотра. Да любой глава резидентуры, – а начальник станции Саракш-2 таковым и является, – должен был носом землю рыть и в лепёшку расшибаться, но выяснить все подробности. Ведь раз вычислили одного, то и других вычислят.

Опять же, вопрос: на чём Белова подловили, кто и, главное, когда. Сколько дезы уже слито? А ведь при этом этот Белов не дурак. Даже переживает, хороший в общем-то человек, но… Ладно, немного пометёт дорожки метлой, подумает, на пользу пойдёт. Главное, понимает, в чем виноват. Тут другое важно… Как бы не случилось с ним чего. Он ведь знает того, кто его попросил. Он свидетель. Так что и правда, мести ему дорожки на Пандоре или ещё где. Подальше от прогрессоров, от Мирового Совета.

Знаменский никогда не умел работать для галочки. Не мог он просто отработать своё и забыть. Ему была нужна полная картина. Формально-то всё вроде ясно: Сикорски спровоцировал и убил Абалкина, но почему так странно? Общая картина не складывалась, и это беспокоило.

Глава 5

Если смотреть только на внешнюю сторону событий, то всё вроде логично. Абалкин допросил и убил Тристана, узнал, что ему нельзя на Землю, в силу своей психической неустойчивости – или в силу того, что в нём заработала пресловутая программа Странников, именно на Землю и полетел, Сикорски предпочёл не поднимать шума и паники, попытался решить вопрос, но не получилось... Логично? На первый взгляд – да. А на второй или третий? Нет.

Во-первых, с чего вдруг Абалкин вообще взялся копать своё прошлое? Ответ, который предлагает «официальная» версия – заработала программа. Но принять такое объяснение – это всё равно, что объяснить все события вмешательством высших сил, а такое Знаменского категорически не устраивало.

Куда проще и естественнее предположить, что Абалкина что-то спровоцировало. А что? Ответ, в общем-то, очевиден: он что-то узнал о себе. Но что касательно своего прошлого он мог узнать, сидя в этом самом штабе «Ц»?

Что-то сболтнул Тристан? Версия так себе, на самом деле. С чего ему при рядовом медосмотре браться рассуждать на абстрактные темы? Если только… Если только его кто-то об этом попросил. Или приказал.

Стоп, брат. Не увлекайся. Теория заговора ничем не лучше таинственной программы, превратившей человека в автомат Странников. Но ведь некто высокопоставленный, облечённый властью и доверием, постоянно маячит где-то на горизонте. Кто-то свернул операцию «Голован в космосе». Кто-то приказал Белову придержать информацию, слегка отступить от стандартного протокола. А если у них стандартных протоколов нет, так тут вообще всё просто. Но кто этот «облечённый властью», пока можно только гадать.

Ладно, что у нас дальше? Абалкин прилетает на Землю – и не идёт к начальству. Ни к прямому, ни к непосредственному. С одной стороны, логично – если он считает, что ему врали, то… Стоп.

Знаменский начал рыться в записях. Странно. Судя по количеству и тону докладных, который писал Абалкин, был он импульсивен и за словом в карман не лез. Всё его предшествующее поведение говорило, что он пойдёт открывать двери с ноги, бить морды и бросать в лицо неудобные вопросы. А вместо этого он начинает что-то вроде собственного расследования. А что он пытается выяснить?

Очередная папка, очередные показания…

Каммерер:

«– Ну, Лев, вы, брат, по молодости лет ни черта, видно, не поняли в тогдашней субординации. Единственно, что я тогда для вас делал, это обеспечивал безопасность, транспорт и продовольствие… да и то…

– И поставляли идеи!...

– Погодите, Лев! Это Комова идея! Да мне вообще было на вас всех наплевать!..»

Майя Глумова:

«– … Ведь я его спрашивала: где ты был, что делал… Но он отмахивался и кричал, что это все чушь, ерунда… Он ни о чем не расспрашивал! Он рассказывал, вспоминал, рисовал, спорил… как мальчишка… Оказывается, он все помнит! Чуть ли не каждый день! Где стоял он, где стояла я, что сказал Рекс, как смотрел Вольф… Я ничего не помнила, а он все кричал на меня и заставлял вспоминать, и я вспоминала… И как он радовался, когда я вспоминала что-нибудь такое, чего не помнил он сам!..

– Это всё – о детстве?

– Ну конечно! Ведь я же вам говорю, это никого не касается, это только наше с ним!.. Он и правда был как сумасшедший… У меня уже не было сил, я засыпала, а он будил меня и кричал в ухо: а кто тогда свалился с качелей? И если я вспоминала, он хватал меня в охапку, бегал со мною по дому и орал: правильно, всё так и было, правильно!..»

Учитель Абалкина:

«…Едва поздоровавшись, фактически не давши старому учителю раскрыть рта и не тратя времени на объятия, он обрушился на старика с саркастическими благодарностями. Он язвительно благодарил несчастного Сергея Павловича за те неимоверные усилия, которые тот якобы приложил, чтобы убедить комиссию по распределению направить абитуриента Абалкина не в Институт зоопсихологии, куда абитуриент по глупости и неопытности намеревался поступить, а в школу Прогрессоров, каковые усилия увенчались блистательным успехом и сделали всю дальнейшую жизнь Льва Абалкина столь безмятежной и счастливой.

Потрясённый старик за столь наглое извращение истины закатил, естественно, своему бывшему ученику оплеуху. Приведя его таким образом в подобающее состояние молчания и внимания, он спокойно объяснил ему, что на самом деле все было наоборот…

– И что же он?

– Этот дурачок поцеловал мне руку и бросился к своему глайдеру...»

Если не вдаваться в детали, получается, что Абалкин действительно пытался узнать правду о своём детстве. И в этом нет ничего криминального. Более того, это вполне объяснимое и понятное желание человека, который узнал, что ему лгали всю жизнь.

И вот опять тот же самый мучительный вопрос: как он это узнал? От кого? Даже если от Тристана, то что с чего Абалкин начал задавать именно эти вопросы, выпытывать телефон Сикорски... Повод для этого должен был появиться ещё до начала разговора. Или остаётся предположить, что Абалкин что-то услышал, сходу, не разобравшись, скрутил Тристана и начал допрашивать, нарушая ленинские нормы следствия. Нет, брат, были у него какие основания для этого. Ещё до начала разговора, до их встречи с Тристаном должны были быть! Какие-то подозрения, догадки – которым неоткуда было взяться в Островной Империи.

Голован Щекн Итрч:

«– Как тебе показалось, он сильно изменился за эти пятнадцать лет?

– Это тоже неинтересно.

– Нет. Это очень интересно. Я тоже видел его недавно и обнаружил, что он сильно изменился. Но я — землянин, а мне надо знать твоё мнение.

– Моё мнение: да.

– Вот видишь! И в чем же он, по-твоему, изменился?

– Ему больше нет дела до народа Голованов…

–…Народ Земли не вмешивается в дела народа Голованов. Народ Голованов не вмешивается в дела народа Земли. Так было, так есть и так будет. Дело Льва Абалкина есть дело народа Земли. Это решено. А потому. Не ищи того, чего нет. Народ Голованов никогда не даст убежища Льву Абалкину… Он спросил меня, есть ли разница между ним и другими людьми, с которыми я работал. Точно такой же вопрос, который задавал мне ты...».

Вот это серьёзно. И просто идеально вписывается в версию «автомата Странников». А если её отбросить? Если предположить другую трактовку?

Прошло пятнадцать лет. За это время любой человек изменится, и Абалкин изменился. Стал другим... Что там говорила Майя про его практику? Или каникулы? Вернулся совершенно другим? Знаменский снова полез в записи.

«А в последний его год, когда она вернулась с каникул, ничего уже не было. Что-то случилось… Он посмотрел сквозь неё и отвернулся. И больше уже не смотрел на неё. Она перестала существовать для него, как и все остальные. Он утратил свою вещь и примирился с потерей. А когда он снова вспомнил о ней, все уже было по-другому. Жизнь уже навсегда перестала быть таинственным лесом, в котором он был владыкой, а она – самым ценным, что он имел. Они уже начали превращать его, он был уже почти Прогрессор, он уже на полпути в другой мир, где предают и мучают друг друга. И видно было, что он стоит на этом пути твёрдой ногой, он оказался хорошим учеником, старательным и способным…»

Так что же произошло? Его действительно как-то… обработали? А, может, всё проще, и Абалкин – личность нестабильная или нестойкая. Но тогда из него бы не вышел Прогрессор, судя по всему. Или... Нет, брат. Всё не так. Не нестабильная. Гибкая, адаптивная – или как там оно называется у психологов? Ну да, а как иначе он столько мог прослужить в этой Островной Империи?

Помнится, проходил у них по одному делу ветеран-афганец... А ведь всего год провёл там, а тут пятнадцать лет в чужой стране, на другой планете, среди врагов, по сути. Тут и не захочешь, а изменишься. И… Знаменский снова перечитал отчёт Каммерера. Н-да. Вот оно, предвзятое мнение. Ведь голован не сказал, что Абалкин перестал быть человеком, что с ним случилось что-то… этакое. Абалкину всего лишь не стало дела до народа Голованов – как раньше не стало дела до Майи Глумовой. И на вопрос Каммерера Щекн не ответил! Вернее, ответил, но как!

«– Теперь отвечай на мой вопрос.

– Отвечаю. Он спросил меня, есть ли разница между ним и другими людьми, с которыми я работал. Точно такой же вопрос, который задавал мне ты».

Голован ни слова не сказал о главном: о том, как он сам ответил на этот вопрос Абалкина. Зато его слова – «дело Льва Абалкина есть дело народа Земли. Это решено», – говорят, похоже, о том, что Абалкин для него землянин. Землянин, личность которого претерпела изменения за время службы в тяжёлых, даже экстремальных условиях. Будь он не землянином, у Щекна не было бы оснований для отказа, тогда бы Абалкин был «не народом Земли». Логично?

Не очень, на самом деле. Но на фоне всего остального… Пожалуй, примем как рабочую гипотезу.

Итак, Абалкин на Земле, никому не доверяет, в одиночку пытается раскопать тайну своей личности. Ключевую информацию он получает от этого… Бромберга, и… с этого момент у него нет вариантов. Он идёт в Музей, чтобы достать детонатор, там его ждёт Сикорски, чтобы убить. Но если смотреть объективно, то при такой последовательности действий Сикорски при всём желании не мог убить Абалкина! Стрелял в корпус, а не в голову, не сделал контрольного выстрела… То есть – что? Хотел ранить? Тяжело, серьёзно ранить, но не убить. Зачем?

Глава 6

Знаменский в который раз пролистывал страницы дела. Ничего не сходилось. Сикорски умный, хитрый оперативник, нелегал. Дураки в таких условиях просто не выживают. И что, он не смог убрать Абалкина проще и чище? Или, например… Не сообразил заменить детонаторы на подделку? Кстати сказать, нет абсолютно никакой информации о том, был у Абалкина настоящий детонатор или копия. Ведь судя по показаниям Каммерера – «пальцы его правой руки бессильно и упрямо скребли по полу, словно пытались дотянуться до лежащего в сантиметре от них серого диска детонатора» – эта штуковина уже побывала в руках Абалкина. Любые другие объяснения именно такого расположения вещдоков будут настолько притянутыми за уши, что рассматривать их всерьёз… несерьёзно. Так что получается?

Мог Абалкин отличить поддельные детонаторы от настоящих? Мог. Если только он автомат Странников и чуял, что ему нужно. Но мы эту версию в самом начале отбросили, так, брат? А чисто визуально? Настоящих детонаторов Абалкин не видел, знает о них только со слов Бромберга, ну, может, Глумова ещё что-то рассказала. С нынешними технологиями сделать точную копию – раз плюнуть… Да, по здешним правилам и законам заменить оригинал на копии нельзя, но – помилуйте! – тут такая система охраны… вернее, её отсутствие, что подменить что угодно на что угодно можно без особого труда.

И что нам это даёт? Ничего. Потому что на деле никто, кроме одного-единственного человека, не знает, какой именно детонатор был в руках у Абалкина – копия или оригинал. А спрашивать Сикорски… Пожалуй, рано пока. Значит, прекращаем гадать на кофейной гуще.

Кстати, вот ещё вопрос. Все земляне – высокоорганизованные существа. В плане психики. Тот же Каммерер, попав на Саракш в свои двадцать или сколько там ему было?.. Двадцать пять? Так вот, даже он смог себя э-э… стабилизировать. Тогда почему прогрессор Абалкин не смог? Почему вёл себя, как истеричная девка? Он же разведчик уровня Максима Максимовича. Логика подсказывает – он должен был взять себя в руки, он один против всех, это его работа. Но он этого не делает. Почему, что мешает? Дело не в психике, тут у него все отлично, иначе не был бы прогрессором. Тогда что? Всё та же программа Странников? А, может быть, есть другие объяснения?

Что может так расшатать психику? Наркотики, психотропные вещества, яд, болезнь. Вроде при недостатке каких-то витаминов такое может быть. Зиночка, Зиночка, как же тебя не хватает… Предположим, Абалкин болен, он становится агрессивным, импульсивным. Объяснение – да, вполне, но разве можно отравить нынешнего землянина?

Кстати, а почему Абалкина не спасли? Рядом были Каммерер, Серосовин. Тот же Максим умеет лечить, но он даже не попытался, хотя Абалкин был жив. Не захотел? Чушь! Не так они тут устроены, да и по отчётам видно, что Максим не хотел его гибели. Значит, не смог? Три дырки от 26 калибра? Мозг не затронут, дать минуты жизни, пока примчатся медики, а современная медицина вытянет. Тогда почему?..

Знаменский подавил желание вскочить и заходить по кабинету. Мозг не затронут… А если затронут? Если токсическое или какое-нибудь… бактериальное, вирусное поражение затронуло мозг, и вытягивать там просто нечего?

Ответ был где-то в показаниях. В той первой папке, которую приготовил для Знаменского Сидоров. Какая-то мелочь, которая скользнула мимо, не привлекла внимания – но отложилась в подсознании. Где же это…

Вот. «Лицо его по-прежнему оставалось неподвижным, но на матово-бледных щеках проступили серые пятна, словно следы старых лишаев, — он сделался похож на пандейского дервиша»…

Знаменский ещё раз внимательно перечитал справку БВИ. Серые пятна на коже могли быть симптомами восьми инопланетных заболеваний, которыми люди, впрочем, всё равно не болели, а ещё – одним из возможных признаков отравления анилином, нитритами серебра и ещё пятью минеральными ядами и тяжёлыми металлами.

Заманчивая версия, но, во-первых, помимо серой бледности и пятен на лице, у таких отравлений есть куча других симптомов, и на первом месте стоит гастрит и, пардон, понос с рвотой. А ничего подобного у Абалкина не наблюдалось. А во-вторых – и это главное! – кому придёт в голову травить человека при том, что сейчас тут все приходят какую-то фукамизацию. После которой человек может эти самые тяжёлые металлы на завтрак кушать, анилином запивая. Собственно, только поэтому Максим выжил на Саракше. Так что, мысль об отравлении – чушь? Похоже на то.

Для очистки совести Знаменский запросил у БВИ данные по фукамизации. Он заранее приготовился утонуть в непонятных медицинских терминах, но нужную и важную информацию нашёл буквально в заголовке Инструкции, которую ему первым делом выдал Информаторий. Правда, Знаменский не сразу вспомнил, что такое «пренатальный». Потом в голове возникла строчка Шекспира:

«До срока из утробы материнской

Был вырезан Макдуф, а не рождён», –

и всё встало на свои места.

Ни один из подкидышей не проходил процедуру фукамизации. Значит, любого из них можно отравить.

Наверное.

* * *

– Ядвига Михайловна?

Доктор Леканова была настоящей красавицей. Круглолицая, румяная, загорелая, синеглазая, с копной абсолютно седых волос, которые ей очень шли. Знаменский не взялся бы судить, сколько ей лет. Пятьдесят? Сто пятьдесят? Да какая ему разница!..

– Товарищ Знаменский? Павел Павлович? – она улыбнулась, скрашивая странный официоз вопроса

– Так точно, – Знаменский удивился, но сразу получил ответ на незаданный вопрос:

– Сидоров предупредил, что вы можете позвонить. Так что давайте не будем тратить время на вступление, – и снова открытая и какая-то очень добрая улыбка, и слова прозвучали не грубовато, как могли бы, а очень собранно и по-деловому. – Спрашивайте.

Стоп, Пал Палыч, ты что, уже думаешь, как бы её на свидание пригласить? Отставить глупости!

– Я правильно понимаю, что ни один из подкидышей не был фукамизирован?

– Фукамизован. Правильно, не был. Мы не знали, как проводить процедуру в этом случае. И не стали рисковать.

– Понятно. Но если я правильно понял, по правилам… – ну да, по здешним правилам, которые с помощью того же Закона о тайне личности можно как угодно перевернуть! – По правилам те, кто не прошёл фукамизацию, не могут работать вне Земли.

– Верно. Но не в данном случае.

– Так. Ладно. А как у подкидышей вообще было со здоровьем? Насколько я понял, к прогрессорам предъявляются жесточайшие требования в этом плане…

Знаменскому очень хотелось вывалить на Леканову свою версию, но это было бы неправильно. Не стоило заранее формировать у неё какую-то точку зрения… Вполне возможно, что неправильную.

Леканова задумалась, потом хмыкнула, приподняв бровь.

– Кажется, я понимаю, к чему вы клоните. Их здоровье, скорость реакции, адаптивность были… как бы попроще сказать… На нижней границе фукамизованого человека. Остальное – дело тренировок и подготовки. Конечно, у них нет такой устойчивости к ядам или болезням, но в целом…

– То есть они могли заболеть, отравиться?

– Да, конечно.

– А умереть от отравления или болезни?

Леканова удивилась и, похоже. встревожилась:

– Если болезнь или яд смертельные, то почему нет? Другое дело, что для нашей медицины сейчас практически не осталось неизлечимых заболеваний. Если только это что-то совсем экзотическое… Но, знаете, – она снова улыбнулась. – инопланетные болезни, которыми может заразиться человек – это что-то из древних страшилок докосмической эры. Инопланетные вирусы и бактерии опасны для нас проявлениями аллергии на чужеродный белок, мы не являемся для них естественной средой размножения. Но какое это имеет отношение к смерти Лёвы?

– Сейчас объясню. Скажите, вскрытие тела Абалкина проводилось?

– Вскрытие? – Леканова, похоже, не сразу поняла, о чём говорит Знаменский, и тот мысленно схватился за голову. – Зачем?

– Видите ли, Ядвига Михайловна… Мне кажется, Абалкина отравили.

* * *

Наконец сложилась часть головоломки. Очень важная часть.

Сикорски знал или подозревал, что Абалкина травят. Знал, что тот не поверит его словам, не даст себя спасти. И стрелял не для того, чтобы убить, а для того, чтобы не мытьём, так катаньем отправить его на больничную койку. Сикорски не хотел убивать Абалкина, он хотел спасти его. Вот только, похоже, опоздал.

И травил Абалкина человек, который знал, что тот – подкидыш, что он нефукамизован, и что у него могут быть парадоксальные реакции на известные яды.

Доктор Леканова сначала назвала версию Знаменского глупостью. Потом задумалась. Потом полезла в какие-то справочники. Потом, осторожно подбирая слова, сказала, что в принципе такое возможно. Если давать яд небольшими порциями, чтобы он накапливался в организме, то кишечные проявления будут слабыми, и жертва вполне может списать их, скажем, на результат стресса или волнения. Организм какое-то время будет бороться с отравлением, а потом просто сорвётся. И всё. Знаменский тогда спросил:

– Как тот марафонец, который добежал до Спарты, доложил и умер на месте?

Ликанова кивнула и быстро добавила:

– Но это… Как раньше говорили? Гадание на кофе. Предположения, не более того.

Знаменский и сам понимал, что это – гадание на кофейной гуще, но слишком уж хорошо всё складывалось, чтобы не посчитать это убедительной версией.

Дело оставалось за малым: понять, кто же всё-таки отравил Абалкина и зачем.

Глава 7

Когда вычисляешь убийцу, надо установить две вещи: мотив и возможность. Когда они совпадут, считайте, что подозреваемый у вас есть. Но в данном случае что с мотивом, что с возможностью ясности не было никакой.

Что здесь было главным? Убить Абалкина – или… да что уж там, скажем прямо!.. Или спровоцировать и подставить Сикорски?

Ой, плохо дело… Слишком похоже на то, что Абалкина просто использовали в каких-то… разборках на очень высоком уровне. Кто-то играет против Сикорски, тот делает вид, что повёлся, переигрывает противника, но опаздывает… Нет, брат, это чушь какая-то получается. Шпионские страсти в духе Джеймса Бонда или этого… как же этого писателя звали, который шпионские романы о холодной войне писал? Ле Карре вроде…Не те времена, не те нравы. Значит, и мотив другой.

То есть внешняя последовательность действий понятна, а вот их первопричина совсем неочевидна.

Ладно, пока оставим мотив. А подозреваемые у нас есть?

Знаменский нарисовал на листке три кружка, и в первый, самый большой, вписал витиеватую букву «Г». Пойдём по классике. Шерше ля фам, как известно. Майя Глумова. Есть ли у неё мотив и возможность?

Она любила Абалкина. Неважно, была приставлена к нему или просто так сложились обстоятельства, но всё равно любила. Абалкин был к ней привязан, но в детстве избивал, да и потом… Всё-таки что-то не так с воспитанием детей в этом мире будущего. Девочка ходит в синяках, у девочки, похоже, типичный стокгольмский синдром, а всем наплевать. Потом они разошлись, а она продолжала любить и ненавидеть. Они встретились снова. Судя по тому, что описывал Каммерер, в «Осинушках» был не то страстный секс с припадком буйства, не то вообще изнасилование. А потом… Что там в отчёте? Знаменский открыл папку: «Лев Абалкин лежал посередине мастерской на спине, а Экселенц, огромный, сгорбленный, с пистолетом в отставленной руке, мелкими шажками осторожно приближался к нему, а с другой стороны, придерживаясь за край стола обеими руками, к Абалкину приближалась Глумова». Так, стоп! Рука отставлена, Сикорски подозревал, что Абалкин жив, но не контролировал его, как сделал бы любой оперативник. Он точно не хотел его убивать… Но почему Глумова не бросилась к любимому? Шок? Возможно. Или – тоже опасалась? Но ей-то чего опасаться? Всё, что Знаменский знал об Абалкине, говорило, что тот мог её избить, жестоко избить, но позволить себе потерять Глумову – нет. А вот если она его предала, а он об этом узнал…

Даже если взять официальную версию… Допустим, Глумова ещё любит Абалкина. Он заходит в комнату, где имеются: Глумова, детонаторы и Сикорски, который хочет Абалкина убить. Что там происходит? Максим хорошо, чётко описал, как пальцы упавшего скреблись, пытались дотянуться до детонатора. Как ни крути, а получается, что детонатор у Абалкина из руки выпал. И что тогда? Бред какой-то… Абалкин копается с пеналом – Глумова молчит. Абалкин достаёт детонатор – она молчит… Или они о чём-то переговариваются. На сцене появляется Сикорски, который уже должен был бы и выстрелить. Но нет. Абалкин обходит стол – Глумова молчит. Абалкин идёт к Сикорски – молчит. Сикорски всаживает две пули. Майя Тойвовна опять молчит. Ещё пуля, Абалкин падает, детонатор выкатывается из руки. Молчание. Вбегает Максим, наклоняется, Глумова опять молчок, но начинает идти к Абалкину. И вот он произносит свой стих, и только когда умирает – она кричит. М-да… Вот ни разу не любящая женщина. Совсем. Даже не похоже на поведение человека со стокгольмским синдромом. А вот её крик… Облегчение? Только мата ещё не хватало и ударов по телу, типа: «Сдохни тварь!». В любом случае, её поведение не тянет ни на любовные чувства, ни на болезненную привязанность. А на что тогда?

Возможность отравить Абалкина у неё была? Как минимум один раз он с ней встречался и проводил время. Причём это с её слов известно, что всего один. Могло быть и больше. Но тогда действовала она не спонтанно, а вполне осознанно и умышленно: никто редкие яды с собой просто так на свидание со старым другом не берёт.

Кстати, если посмотреть, интересные связи у этой «простой музейной работницы». Тот же Сидоров, Комов, этот… Вандерхуз, может и с Бадером знакома. Объективно говоря, у неё возможностей подкинуть кому нужно нужную информацию – выше крыши. Но… Зачем? Она, конечно, всё равно остаётся среди подозреваемых, но не надо её в Мату Хари превращать.

Кто ещё у нас есть?

Следующий кружок. «Б» – Бромберг. Нет, маловероятно. Абалкин ему интересен как подкидыш, а Сикорски – любимый, обожаемый противник. Смерть Абалкина ему ничего не даст, а, убирая Сикорски, Бромберг побеждал, но терял смысл жизни. Вариант. Сомнительный, но пусть будет. Кто ещё?

Некто из Совета, некто очень важный. Или кто-то из своих, в смысле, из подкидышей.

Знаменский нарисовал ещё кружок и вписал в него «Я» – Яшмаа. А в оставшемся кружочке поставил знак вопроса. Подумал и объединил оба кружка. М-да… Задачка.

Что же здесь на самом деле происходит?

Это было почти как удар железной трубой по голове. Такой же оглушающий и неожиданный.

Стоп. Стоп-стоп-стоп!!! Подкидышей было тринадцать! Двое… Нет, уже трое, погибли. С момента убийства Абалкина прошло два года. Так почему пресловутая программа Странников заработала только у него?

Глава 8

– Послушайте, а с чего вы вообще взяли, что они могут управлять вероятностями?

Знаменский с интересом оглядел собравшихся. Сидоров, Каммерер, Серосовин. Все разные, но надёжные, судя по всему. В любом случае, других нет. То есть они есть, но насколько им можно доверять? Этим точно можно.

– Спутник на Ковчеге, раз. Два – деление яйцеклеток началось перед тем совещанием, которое должно было решить судьбу саркофага. Три – Эдна Ласко.

– Михаил Альбертович… Позвольте, задам вопрос. Какова вероятность того, что к одной конкретной, но случайно взятой планете, находящейся в системе конкретной, но случайно взятой звезды, прилетит корабль?

– Ну… Исчезающе мала, с учётом бесконечности вселенной и ограниченного количества кораблей.

– То есть одного спутника-невидимки с одной ракетой, ну, или парой – хватит, чтобы остановить освоение планеты?

– Против одного корабля – хватит, но потом ведь другие прилетят.

– А против нескольких кораблей он ничего сделать и не может. Это защита от дурака, не более того. Его функционал и возможности ограничены. Он защищает планету именно от случайного обнаружения и случайного воздействия. И вся эта история… Вернее, её трактовка – это манипулирование информацией. Кто-то вам говорит: «В мире бесконечное число планет, но Странники поставили сторожа именно на ту планету, куда по случайности прилетел корабль ГСП». Так?

– Ну… В принципе, так оно и есть.

– А вот и нет. Странники поставили сторожа у одной их интересующих их планет, с расчётом на то, что он отпугнёт или уничтожит случайного гостя. А вам говорят: «Это вас ждали». Понимаете, о чём я?

– Убедили, – кивнул Сидоров. – А про саркофаг и Ласко что скажете?

– Не множьте сущности сверх необходимого, пресловутая бритва Оккама. Вы вышли на саркофаг, тем самым активировали его. Спустя определённое время клетки начали делиться.

– Как-то просто всё у вас, – кажется, рассуждения Знаменского зацепили даже невозмутимого Гришу.

– А зачем усложнять? Есть такая логическая ошибка: «Post hoc, ergo propter hoc».

– Простите?..

– Это латынь. Дословно «После этого, значит по причине этого». Но это именно ошибка, на самом-то деле «после чего-то» вовсе не значит «по причине чего-то». А что касается Ласко… Говорить о том, что здесь не было случайного совпадения, можно только при повторении эксперимента, – кажется, все трое готовы были задохнуться от возмущения, и Знаменский поднял руку. – А такие эксперименты, по понятным причинам, никто повторять не будет… Скажите, а у вас не возникает подозрения, что кто-то упорно хочет убедить вас в том, что Странники умеют управлять вероятностями, чтобы лишить воли к сопротивлению? Ведь даже если вы досконально знаете правила игры в шахматы, вы никогда не выиграете у гроссмейстера, если сами только начали играть. Именно в том, что вы играете против гроссмейстера, вас и пытаются убедить.

Повисла совсем МХАТовская пауза – все трое обдумывали услышанное. Потом Максим неуверенно ответил:

– Шахматы – не совсем корректный пример. Обе стороны знают правила, и поле случайностей достаточно узко.

– Полностью с вами согласен! – всё-таки не зря он подключил к работе Максима. Парень, похоже, всё на ходу ловит. Ладно, не всё, основные идеи, а это уже очень немало. – Я кое-что для вас приготовил, пользуясь вашими неограниченными возможностями создавать материальные ценности. Прошу.

Знаменский широким жестом открыл двери в соседнюю комнату. Он не знал, что эта троица ожидала там увидеть, но явно не стол, покрытый зелёным сукном, на котором уже была подготовлена пирамида.

– Бильярд? – удивился Сидоров. – И к чему это? Нет, я понимаю, что вы пытаетесь что-то до нас донести, но…

– Пара минут, и всё станет ясно. Максим, умеете играть? – Знаменский почему-то был уверен, что ни Сидоров, ни Гриша не умеют. А вот Каммерер опять не подвёл:

– В общих чертах.

– Отлично. Разбивайте, – Знаменский помелил кий. – Вы знаете, кстати, товарищи, что Юрий Алексеевич Гагарин был одним из лучших бильярдистов страны?

– Если честно, то нет, – Сидоров был удивлён.

– Итак, товарищи, согласитесь: поле вероятностей огромно. Максим может ударить в любой шар с любой силой, и я просто физически не могу просчитать вероятность. Правда?

– Согласен.

– Тем не менее я могу предугадать исход партии. Моя победа, в сухую.

Гриша всё также был невозмутим, а вот Сидоров скептически поднял бровь:

– У Максима твёрдая рука и стреляет он прекрасно.

– И тем не менее.

Каммерер ударил, шары раскатились по столу. Как и предполагал Знаменский, в лузу ни один не вошёл. Стол он заказал правильный, для русского бильярда, а не пула, где даже обезьяна в лузу попадёт.

– Понимаете… – Знаменский ещё раз помелил кий и встал у стола. – Из огромного количества комбинаций всегда есть та, при которой шар упадёт в лузу. Мне не нужно предугадывать и просчитывать вероятности, как в шахматах. Мне нужно просто уметь играть. – Он ударил, загоняя выбранный шар в лузу. – Тут больше нет вероятностей, все они закончились, когда Максим ударил по шару. Так и с вами… – следующий удар. Шар медленно, словно сомневаюсь, подкатился к лузе и нырнул в неё. – С вами играют, и тут важно перехватить ход. Вас загоняют… нет, не в лузу. В коридор, в котором у вас нет особого выбора. Сужают поле вероятностей. Фактически – управляют вашим восприятием, подсовывают удобные решения и трактовки… У вас нет объективных данных о том, что уничтожение детонатора и смерть Эдны Ласко не были простым совпадением, и…

– Погодите! – Каммерер, который поначалу следил за каждым ударом кия, забыл про игру. – Но ведь «детонатор» Нильсона пропал! Это доказывает…

– Это ничего не доказывает, – Знаменский покачал головой и уложил в лузу предпоследний шар. Всё-таки в некоторых вопросах потомки оказались очень наивными. – Если бы «детонатор» рассыпался в прах на глазах у десятка свидетелей, это что-то доказывало бы. А так…

– Вы хотите сказать, что кто-то его… Украл?

– Ещё раз. У вас… у нас нет достоверных данных, подтверждающих, что именно уничтожение «детонатора» привело к смерти Ласко. К нас нет объективных данных, что «детонатор» Нильсона самоуничтожился. У нас есть только привычная трактовка. Очень удобная для кого-то. Осталось понять, для кого именно. Кстати, вот, как и обещал. Моя победа, в сухую. – Знаменский чётким ударом положил последний шар в лузу, даже биток откатился назад и встал почти в дом. До Сашки ему, конечно, далеко, но тоже неплохо. – Вот вам и управление вероятностями.

Каммерер хмыкнул, хрустнул шеей.

– Нау́чите?

Глава 9

Знаменский взъерошил волосы. Итак, мотив и возможность. Если говорить о возможности, то она была у многих. Не зная, чем именно отравили Абалкина, можно только гадать о том, когда ему дали яд. Правда, Леканова предположила, что травили его не за один раз, что с одной стороны, усложняло задачу, а с другой… Упрощало? Неизвестно. Вообще яд – обычно женское орудие убийства. Опять Глумова? Но не может же это быть банальным убийством на почве личной неприязни, которое просто так удачно совпало? То есть может, конечно, но для этого у Глумовой должна быть странная привычка носить с собой редкий яд… который ещё где-то достать надо.

Может пойти от противного? Как в математике? Что получил Шахматист? Современным языком выражаясь, после этой истории на Странников забили. Или не современным? Знаменский же в будущем, а тут все выражаются культурно, иногда даже куртуазно… Кому это может быть выгодно? В первую очередь, самим Странникам, но в их присутствие, а главное – в то, что за всем стоят именно они, Знаменский не верил.

А вот подкидыши… их ведь тоже оставили в покое. «Руди! Чтобы ты не беспокоился. Божьим попущением на Гиганде встретились двое наших близнецов. Уверяю тебя — совершенная случайность и без последствий. Если не веришь, загляни в 07 и 11. Меры уже приняты»…

Яшма, вернее Яшмаа… Интересно, почему с ним нарушили одно из правил Комиссии по подкидышам? Он не просто бывает на Земле, он тут живёт. Знал Тристан о нём? С одной стороны – с чего бы, у него свой подопечный. А с другой, если он не просто личный врач, а некий опекун – то обязан был знать. Или нет?

Знаменский отложил ручку. Не факт, ой не факт. Да, по логике вещей, Тристан должен знать биографию Абалкина, знать, что ему можно, а что нет. Как минимум, чтобы не допустить подобных «случайностей» в будущем. После «случайности» на Гиганде Комиссия по Подкидышам… Знаменский хмыкнул. А что, у них есть КОМКОН-1, есть КОМКОН-2, пусть будет КОМПОД. Почти «компот»… Так вот, после Гиганды КОМПОД должна была принять все меры к недопущению таких встреч. А для этого надо раскрыть часть информации кураторам. Но это если последовательно действовать, а тут бардак какой-то.

Вообще, логика местных его убивала. С одной стороны, есть правило. Прилетел – зарегистрируйся. И, по идее, все должны регистрироваться, потому что так надо, и всё. Но тех, кто не зарегистрировался, никто не ищет. Почему? Потому что они это не со зла, забыли, бывает. То есть местные априори принимают, что все нарушения правил – неумышленные, и злого умысла не имеют? Да глупость же! Глу-пость!

Знаменский взял фото роскошного дома Яшмаа, покрутил, положил на место. Любое действие имеет мотив, потребность. Он ловил воров и жуликов, ловил убийц. Да, были случаи, когда причиной преступления становилась патология, болезнь. Клептомания, например. Но в большинстве случаев воровали, грабили и убивали ради вот такого… Знаменский снова посмотрел на большой дом с бассейном и фруктовым садом посреди степи. Потребность выделяться, чувствовать свою значимость, власть, силу. Обычному человеку нужен комфорт, поэтому он обустраивает дом, приобретает машину, югославскую стенку… Просто потому, что она лучше. Но этот комфорт имеет пределы, а это беспредел какой-то. Знаменский не знал, совершил ли Яшмаа какое-то преступление, но он знал другое – этот человек точно мог бы его совершить.

А может, так и пойти? Вычленить из круга подозреваемых тех, кто мог совершить преступление, и разрабатывать их? Кто в первую очередь подходит? Прогрессоры, те, кто не прошли этого… как оно… рекондиционирования. Как понял Знаменский, эта процедура снимает некоторые морально-нравственные ограничения, а потом их восстанавливает. Тот же Сикорски, Каммерер, Абалкин…

– Григорий, скажи, Яшмаа проходил… обратное рекондиционирование?

– Нет, Пал Палыч, его психика достаточно крепкая, а характер работы требует оперативных действий. Сегодня здесь, завтра там. Собственно, поэтому он этим и занимается.

– Спасибо…

Знаменский опять поймал себя на том, что постукивает ручкой по пальцам. Дурацкая привычка, он уже устал с ней бороться. Ладно, идём дальше. Яшмаа очевиден, а кто ещё, кроме прогрессоров? Да кто угодно, кто наделён властью… Нет. Не кто угодно. Кто-то, кто уверен, что знает, как надо.

Так, может, этот Шахматист действует из лучших побуждений? Если он не Странник, то он плоть от плоти этого мира. Хотел как лучше, а в итоге – гора трупов. Ну, пока не гора, всего один. Но лиха беда начала. Благими намерениями дорожка знамо куда выстлана.

Н-да, «всего один». Нет. А Эдна, Нильсон, тот же Тристан? Хотя Нильсон и правда мог покончить с собой, а Шахматист просто изъял детонатор. Никто не знает, как выглядит разрушенный янтарь... янтарин. А вот Эдна... Её и правда могли убить, только теперь этого не доказать. Тут только чистосердечное поможет. Знаменский даже представил, как неизвестный будет придумывать объяснения, оправдывать свои действия... Скольких таких вот деятелей он уже повидал!

Нет, брат, так далеко не уехать. Что у нас есть? Есть факт – Абалкина убили. Второй факт, убил его не Сикорски. Что ещё? У кого была возможность отравить Абалкина? У кого-то, с кем он встречался на Земле. И это не случайные люди типа того же… как его… доктора Ганека… Гоаннека. Кто-то, с кем он заведомо встретился бы. Яшмаа? Зачем? Да и откуда Абалкину знать, что Яшмаа – тоже подкидыш? Правильно, неоткуда. Да что ж ты, Пал Палыч, к этого типу привязался? С кем Абалкин заведомо встретился бы? Учитель? Глумова?

Опять Глумова.

Хорошо. Допустим, это она отравила Абалкина. Но сразу встаёт вопрос: она могла действовать сама? По собственной инициативе? Нет.

Вернее, так. Могла – если бы это было убийство под влиянием момента. Как Знаменский сам когда-то писал в обвинительных заключенияъ: «на почве стойких неприязненных отношений». Но такие убийства иначе совершают. Объект ненависти что-то сказал или сделал, зачастую мелочь какую-нибудь – и человек срывается. И объект получает бутылкой по голове или столовым ножом в спину. А не редкий яд в бокале с вином.

Глумова могла быть исполнителем, но никак не организатором. Тут чувствуется рука мастера. Кого-то, кто мог ещё на Саракше запустить процесс. Покинуть нужную информацию Абалкину, а потом… И это должен быть кто-то, кому Абалкин поверит. И кто-то, кто связан с Глумовой.

Глава 10

– Максим, вы далеко? – Знаменский уже вполне уверенно пользовался коммуникатором и испытывал по этому поводу почти детское удовольствие. – Зайдите, есть пара вопросов.

Он по привычке оглядел стол. Рука потянулась убрать документы… Нет, не стоит. Каммерер уже почти свой, почти коллега. Так что рабочая обстановка – самое то…

– Пал Палыч, что случилось? – Каммерер хоть и не запыхался, но было видно, что спешил. Знаменский мысленно кивнул. Тянуть и ходить вокруг да около смысла не было.

– Максим, кто послал вас на Саракш?

– Баде… Не может быть…

– Не спешите с выводами, Максим, – чего-то такого Знаменский и ожидал. – Значит, Бадер. Тогда он был главой КОМКОНа-1. Вас приставили к Сикорски, потому что он – тёмная лошадка, сам себе на уме, так? – Каммерер кивнул. – А потом, когда главой КОМКОНа стал Комов, вы перестали сливать ему информацию, так?

Общая картина потихоньку начала складываться. Это было ещё очень зыбко, очень ненадёжно, но в тумане уже проступали очертания… чего-то. И это «что-то» очень не нравилось Знаменскому.

– Да. Я посчитал… нечестным сообщать о Рудольфе, – похоже, Максиму было неприятно говорить. – Мы не то чтобы были друзьями, но он стал для меня… родным, что ли. Как старший брат или отец.

– Хорошо, Максим… Вот что… – он задумался, подбирая слова. – Мне нужно всё по Глумовой. От и до. Лично с ней в контакт не вступайте. Ни с Комовым, ни с Бадером, ни с Горбовским, ни с кем бы то ни было ещё эти поиски не обсуждать.

– Вы считаете, что Шахматист – кто-то из них? Нет, этого не может быть, не может, и всё тут! – вот сейчас Знаменский готов был поверить детской растерянности на лице Максима. Он сам тоже, наверное, не поверил бы. Наверное.

– Максим, я не Экселенц, поэтому скажу прямо. Смотрите. Если мы допускаем, что Абалкина отравили, то сделать это могли два человека. Во-первых, Яшмаа, если они встретились и он решил, что Абалкин опасен. Но мы не знаем, встречались они или нет. И пока узнать не можем. Второй человек – Майя Глумова. У неё был мотив и была возможность, и она – теоретически! – могла достать или получить яд. Но сама по себе Глумова этого бы не сделала. Она ведомый. И вот про неё у нас есть шансы узнать всё, что мы можем.

– Глумова… – протянул Максим. – Вы думаете, она действовала по указанию Шахматиста? Но зачем?

– Потому что Шахматист считает, что знает, как лучше. И смог её в этом убедить. Скорее всего. Ведь это… – Знаменский понял, что первый раз озвучит свои размышления. И они Максиму, скорее всего, не понравятся. Впрочем, тот – не кисейная барышня. А расстроится… Что же, может, и задумается. – Это очень по-вашему, Максим.

– Не понимаю.

– Не понимаете… – Знаменский сцепил руки в замок, подавшись вперёд. – А ведь именно вы, Максим, вы – Сикорски, Комов, Абалкин, Бадер и ещё сотни тысячи прогрессоров – решили, что лучше знаете, как жить арканарцам, гигандца… гигандийцам, саракшанам. Вы ведь не даёте им выбора, никакого. А выбор – это единственно ценное, что есть у человека. Брать взятку или нет, умереть или предать. Даже суицидник, стоя на крыше, имеет выбор.

– Так что, не спасать суицидника? – ожидаемо. Максим возмутился, но не решился обсуждать самих прогрессоров.

– Почему не спасать? Спасать. И убеждать, что он не прав, помогать пересмотреть свой выбор. А вы… Вы делаете ему укольчик, и бедняга послушно идёт указанной дорогой. И выходит – жизнь-то спасли, а человек превратился в овощ. Потому что человек без права выбора – это не человек, а домашнее животное. Вот и Шахматист, вполне возможно, решил поиграть в прогрессора. Только не там, за тысячи световых лет, а тут, на Земле.

– Вы что, думаете, что Шахматист – это… Странник? В смысле, не Сикорски, а…настоящий Странник? Чужак?

Знаменский покачал головой:

– Кабы так просто…

Максим ушёл, и Знаменский снова уселся за стол, крутя в пальцах ручку. Нет, брат, что-то тут не то… Он считал себя неплохим психологом, но они же тут все… не такие! В смысле – не похожи на контингент, с которым он привык иметь дело. С одной стороны, умные, могут в уме перемножать большие числа, запоминают огромные тексты. С другой – они всё-таки не преступники. Мозги у них не так устроены. Взять того же Сикорски. Неплохой специалист, можно сказать, контрразведчик, но его способности явно преувеличены. Хотя… Огородника, которого потом Юлиан Семенов в персонаже своей книги под фамилией Дубов вывел, Сикорски вряд ли поймает, а вот рыбу попроще… В общем, неоткуда тут взяться хитрым комбинациям. Продуманным – да, выверенным – да, но не хитрым, которые придумывали опытные дельцы и видавшие виды зэки.

Очень не хотелось версию с Яшмаа откладывать в сторону, но там слишком много «если». Если Абалкин проник в дом Бромберга, если у Бромберга была информация о Яшмаа, если, если, если… Глумова была с Абалкиным, она могла его отравить, она могла получить яд, и она знала, где детонаторы. Как ни крути, это основная версия. Но она не приближала к ответу на главный вопрос: кто такой Шахматист?

Знаменский на листочках написал первые буквы фамилий основных подозреваемых и стал перекладывать с места на место. Ну и пасьянс получается… Горбовский… старик уже, по большому счету. Бадер? Помоложе, но не сильно. Как их тут кто-то в разговоре назвал? Развалины… Нет, руины героической эпохи. Могли устроить нечто подобное? В теории – да, на старости лет, мол, мы такие умудрённые… Хотя это всё-таки молодым ближе. Эти умудрённые опытом жизнь прожили долгую, насыщенную. Должны понимать: всё это прогрессорство – плюнуть и растереть. Как там говорят? Любой нормальный человек в молодости – революционер, в старости – консерватор. Но Шахматист не может быть молодым человеком, у него высокий социальный статус, масса возможностей. Он должен хорошо знать Абалкина, знать о Подкидышах, он мог по каким-то соображениям свернуть операцию «Голован в космосе», он мог…

Знаменский выпрямился в кресле.

Как он тогда подумал? Шахматист – это тот, кто мог приказать Комову прервать интересную и важную программу, да ещё так, что об этом никто не узнал? А ведь есть, есть человек, который может отдать Комову приказ так, что об этом никто не узнает.

Сам Комов.

Но зачем ему это понадобилось?

Глава 11

– Пал Палыч, разрешите?

– Конечно, Максим, входите. Что-то нашли?

– Да, – Камеррер подошёл к столу и сел, сцепив руки перед собой. Знаменский подавил улыбку: момент был явно неподходящий, но Максим слишком откровенно начал копировать его жесты. Этак он скоро ручкой… или как они тут говорят? Стилом?... по пальцам стучать начнёт, задумавшись. Сам Знаменский на эту свою привычку внимания не обращал, пока Зиночка ему не рассказала. – Нашёл, и не уверен, что мне это нравится.

– Давайте, Максим. Излагайте.

– Комов был руководителем Абалкина, когда их сорвали на Надежду. Где-то через год после операции Ковчег, тогда Комова как раз назначили главой КОМКОНа. Спустя год Абалкин начал работать на Гиганде. Вот… – Максим ненадолго задумался и процитировал: – «Август 64-го – ноябрь 66-го, планета Гиганда, первый опыт самостоятельного внедрения – младший бухгалтер службы охотничьего собаководства, псарь маршала Нагон-Гига, егермейстер герцога Алайского…».

– То есть, когда все это происходило, Комов уже был главой КОМКОНа, и…?

– И он не мог не знать, что Яшмаа и Абалкин подкидыши, Пал Палыч. Ведь именно он, по сути, создал Комиссию по подкидышам, он не мог не понимать, что, отправляя на Гиганду и Абалкина, и Яшмаа, он нарушает одно из правил Комиссией!

– Почему не мог? Он же большой начальник, – в жизни Знаменского бывали случаи, когда большое начальство не знало. И чем больше это начальство было, тем больше оно не знало.

– Потому что, подкидыши должны были постоянно отслеживаться, а он лично вёл Абалкина до этого.

– Да, Максим, вы правы… – Знаменский пару раз стукнул ручкой по пальцам. – Не мог, но допустил их встречу. А что там по поводу писем Абалкина? Про голованов?

– По поводу «Голованов в космосе»? Он писал и Комову, и Бадеру. И поэтому, кстати, Комов просто обязан был знать, где он и что с ним.

Знаменский задумался. С одной стороны всё, что он слышал, укладывалось в общую картину, вот только картина была какая-то уж больно размытая. Внезапно совсем некстати вспомнился туман утром над речкой, когда идёшь с удочкой по росе, и в молочно-белом мареве угадываются знакомые очертания то кустов, то покосившегося мостика над водой…

Отогнать воспоминания оказалось неожиданно сложно. Когда-то он любил половить рыбку в свободное от ловли преступников время. Интересно, а тут рыбалка есть?

– Хорошо, то есть плохо, наверное, но уже что-то. А по Глумовой? Они знакомы?

– В том-то и дело, что да. Собственно, они вместе участвовали в операции «Ковчег». И… – Максим замялся. – Я, конечно, не великий психолог, но кажется мне, там неразделённая любовь замешана.

Вот это было внезапно.

– В смысле?

– Глумовой к Комову.

– Основания?

– Ну вот взять хотя бы показания Попова о событиях на планете. Там вроде ничего конкретного, но мелочи всякие…

– Комов для неё авторитет, – это было предположение, выстрел наугад, но Максим оживился:

– Скорее уж идол, объект поклонения. Почитайте материалы по «Ковчегу», вашего допуска хватит. Уверен, вы к такому же выводу придёте.

– Идол, говоришь, идеал… – Знаменский вспомнил, что вытворяли некоторые поклонницы мальчиковых музыкальных групп, и передёрнул плечами. Если Максим прав, то она идеальный объект для манипуляции, особенно учитывая её прошлое. Так что же – Комов?..

* * *

«Комов Геннадий. 2104 года рождения». Знаменский открыл папку и хмыкнул. Максим, в очередной раз зайдя в кабинет, сказал: «заккурапий прибавилось»… Учился в Анъюдинской школе-интернате. В 2118 году в возрасте 14 лет задумал с друзьями: Михаилом Сидоровым, Полем Гнедых и Александром Костылиным полёт к Венере. Но учитель вовремя их остановил... Шустрый мальчик, ничего не скажешь. Позже получил учёную степень доктора наук ксенопсихологии. В двадцать четыре года уже руководит экспедицией, которая открывает планету Леониду. Ту, где обнаружили первую разумную жизнь вне Земли.

А вот интересно, как это Комов в двадцать четыре стал руководителем межзвёздной экспедиции? Хотя… Может, это – как с интернатами для детишек? В смысле, не врали фантасты, действительно молодёжь пихают в начальники межзвёздные. Как это они их так резво выучивают…

2136 – операция «Зеркало». Что-то настолько засекреченное, что всё, что Знаменский узнал, так это то, что там отрабатывали противодействие вмешательству Странников. Да уж, странная идея – проводить учения по защите неизвестно от чего. Ладно, это к делу не относится.

В 2137 году, после открытия Фокина, как член КОМКОНа собирает комиссию по подкидышам.

Надо же, тридцать три года – возраст Христа. Талант талантом, но кто его продвигал?

А ещё странно. Комов получает степень в ксенопсихологии. То есть наука есть давно, но первую разумную жизнь обнаруживают только в 2128 году. Впрочем… Этот мир склонен к теоретизированию. Они не видели ни одного Странника, но уже вовсю их боятся. Да какая там ксенопсихология… Знаменский вспомнил материалы по Арканару и Саракшу – они и в человеческой-то психологии разобраться не могут. Ладно, детали, хотя и немаловажные. Нет, очень важные делали.

2160 – Абалкина и программа «Голован в космосе».

2161 год. Комов создаёт теорию вертикального прогресса.

2162 год. Руководит операцией «Ковчег». И там встречается с Глумовой.

В 2163 программу «Голован в космосе» сворачивают. Абалкин пишет возмущённое письмо Комову, но ответа не получает. Хм… И пусть кто угодно говорит, что Комов не знал – всё он знал. Но если все последующие события с Абалкиным – результат действий Комова, то зачем это было?

Нет, не «зачем». «Ради чего». Знаменский уже не сомневался: найдёт ответ на этот вопрос – поймёт всё.

Надо было сесть и подумать.

Знаменский остановил запись, подошёл к окну. Захотелось открыть стекло и закурить. Потомки вылечили его от никотиновой зависимости, желание было скорее психологическим. На улице парочка влюблённых ворковала у фонтана, кто-то спешил по делам к кабинам нуль-Т, кто-то парковал глайдер на стоянке. Даже сейчас, когда солнце ещё не зашло, в небе виднелись огни орбитальных станций. И никто, ни-кто, не подозревал, что уже десяток лет, а может и несколько десятков, зреет этот нарыв. И ведь надо же, как благородно всё представлено: теория вертикального прогресса! Отчаянно хотелось вызвать автора этого учения и припечатать об стенку, но нельзя, нельзя...

Интересно, сколько он это вынашивал? Озвучил идею в 2162-м, а сколько думал, формулировал? Интересно, колебался ли он – или сразу закусил удила, вообразив себя мессией, пророком? Да не так это и важно, на самом деле…

Знаменский снова включил запись. Голос Комова был крепким, убедительным, он явно знал, что говорит, и старался произвести впечатление:

«Земной человек выполнил все поставленные им перед собой задачи и становится человеком галактическим. Сто тысяч лет человечество пробиралось по узкой пещере, через завалы, через заросли, гибло под обвалами, попадало в тупики, но впереди всегда была синева, свет, цель, и вот мы вышли из ущелья под синее небо и разлились по равнине. Да, равнина велика, есть куда разливаться. Но теперь мы видим, что это – равнина, а над нею – небо. Новое измерение. Да, на равнине хорошо, и можно вволю заниматься реализацией П-абстракций…»

Ну да, убедительно. Только весь этот поход человечества и был выходом из привычной плоскости, из зоны комфорта, из своей зоны обитания. Сначала из пещеры, потом с поляны, из леса, где он охотился. Потом пришлось переплывать реки, осваивать океан. А потом – воздушные шары, планеры, самолёты. Ракеты, наконец, и вот теперь – звездолёты. Не понимать этого может только дурак, а понимать и продолжать гнуть своё – враг. Такой же как те, кто привёл к власти Гитлера, создал учение расового превосходства. И ведь было это уже, было! Неужели так много времени прошло, что потомки забыли, к чему приводят рассуждения о сверхчеловеках? А ведь молодых и горячих таким словами увлечь легко… Очень легко.

«И казалось бы, никакая сила не гонит нас вверх, в новое измерение… Но галактический человек не есть просто земной человек, живущий в галактических просторах по законам Земли. Это нечто большее. С иными законами существования, с иными целями существования. А ведь мы не знаем ни этих законов, ни этих целей. Так что, по сути, речь идёт о формулировке идеала галактического человека. Идеал земного человека строился в течение тысячелетий на опыте предков, на опыте самых различных форм живого нашей планеты...»

«Ничего не гонит»? А жажда познания, любопытство? Желание самореализации, наконец? Да, человек наверняка не знает всех законов вселенной, но разве не желание их узнать и есть то, что отличает человека от динозавра? И что это за чушь: «мы не знаем целей существования»? Смысл жизни у каждого свой, каждый ищет его для себя, и как только перестаёт его искать, перестаёт быть человеком. Как там в песне было? «Каждый выбирает по себе»? Этот поиск цели и есть движение вперёд. И уж точно идеал «человека земного» не строился на опыте опарышей или рыб-прилипал.

«Идеал человека галактического, по-видимому, следует строить на опыте галактических форм жизни, на опыте историй разных разумов Галактики. Пока мы даже не знаем, как подойти к этой задаче, а ведь нам предстоит ещё решать её, причём решать так, чтобы свести к минимуму число возможных жертв и ошибок. Человечество никогда не ставит перед собой задач, которые не готово решить. Это глубоко верно, но ведь это и мучительно…»

Знаменский не ругался матом, запретил себе давним давно, но сейчас было очень сложно сдержать крепкие слова. «Человечество никогда не ставит перед собой задач, которые не готово решить...» Пусть расскажет это народовольцам, Кибальчичу, Циолковскому, Леонардо да Винчи! А получается что? Сейчас придут добрые странники, и мы построим свою жизнь, основываясь на их опыте. Да, да, проходили. Прилетели такие вот «Странники» из Сороса и Лэнгли, с конца восьмидесятых под чужую дудку «развивались»… Это же надо до такого додуматься: строить жизнь не на своём опыте, с учётом своей истории, своих чаяний и потребностей, а «на опыте галактических форм жизни, на опыте историй разных разумов Галактики». Которые ещё неизвестно, есть они или нет, а если есть – то стоит ли на их опыт опираться?

Стоп, брат. Можно сколько угодно злиться, но к разгадке это не приблизит. А если попробовать встать на позицию Комова? Понять, к чему и зачем всё это было?

Итак, вертикальный прогресс… Люди достигли своего пика развития и дальше должен произойти качественный скачок, но он будет не у всей популяции, а только у его части. Нет, всё-таки несёт от этих рассуждений не то кострами, не то свастиками. Хотя тут такого, наверное, не будет. И как, интересно, этот качественный скачок должен произойти?

Мысли блуждали. Знаменскому казалось, что ещё немного, и он поймёт, при чем тут Странники, вертикальный прогресс и всё остальное… подкидыши опять же… Странники – саркофаг – подкидыши… Может ли человек стать Странником, «галактическим человеком»? Если может – что для это потребуется? А что может помешать?

Знаменский начал ходить по кабинету. Он поймал мысль за хвост и теперь боялся упустить её, раскручивал бережно и осторожно.

Откуда, собственно, может взяться «галактический человек? Понятно, что он возникнет в среде обычных жителей Земли, но – как? Мутация… положительная мутация, возникшая естественным путём? Может такое быть? Конечно. Вот только один-единственный мутант мутантом и останется. Нужно, чтобы положительное изменение закрепилось, передалось по наследству. Или для «галактического человека» передача генов потомству уже не важна? В любом случае, это не будет случайностью. Экая тавтология получилась… Это будет результатом целенаправленной работы, которую будут вести или те самые Странники, или – последователи Комова, готовые ради создания нового человека на… На всё?

Решение оказалось настолько простым и очевидным, что Знаменский удивился, как он не понял этого раньше. Чтобы отыскать среди людей, а потом тщательно выпестовать «галактического человека», нужна организованная, целенаправленная деятельность. Нужна организация, которая будет этим заниматься. И не важно, кто там будет – Странники или сторонники вертикального прогресса. И это будет научная организация, какой-нибудь НИИ психологии или что-то в этом духе. И, значит, она рано или поздно попадёт в поле зрения Комиссии по Контролю и Рудольфа Сикорски. Который очень серьёзно относится к проблеме вмешательства Странников. И он не будет разбираться в высоких материях. Он увидит угрозу Земле, угрозу человечеству – и среагирует соответствующим образом. Как там он говорил? «Нам разрешается прослыть невеждами, мистиками, суеверными дураками. Нам одного не простят: если мы недооценили опасность. И если в нашем доме вдруг завоняло серой, мы просто не имеем права пускаться в рассуждения о молекулярных флуктуациях – мы обязаны предположить, что где-то рядом объявился черт с рогами, и принять соответствующие меры, вплоть до организации производства святой воды в промышленных масштабах. И слава богу, если окажется, что это была всего лишь флуктуация, и над нами будет хохотать весь Мировой Совет и все школяры впридачу…» Да уж…

Кстати… Разбирали ли в Мировом совете – или где тут такие вопросы решают? – историю с убийством Абалкина? Ведь должны были, обязаны! А где тогда материалы? Теоретически, допуска Знаменского должно было хватить, но он не нашёл ничего. Так что же, никакого решения не было? Пошептались в кулуарах – и стыдливо замели под ковёр? Знаменский не удивился бы, если бы дела обстояли именно так. П-потомки…

А ведь всё сходится. Чтобы открыть дорогу новому человеку, надо скомпрометировать саму мысль об угрозе Странников, а с ней заодно – и Сикорски, как главного её адепта. Показать, что все его опасения яйца выеденного не стоят. Взять ту же «программу». Ведь она больше ни у кого, кроме Абалкина, не активировалась! Вот и получается, что, как ни крути, а имеем мы не автомат Странников, который любой ценой надо остановить, а обычного прогрессора в состоянии тяжёлого психического спазма, и выжившего из ума параноика, который, вместо того чтобы помочь Абалкину, застрелил его. Нехорошо вышло. И теперь, стоит заговорить о потенциальной опасности Странников, как собеседник опускает взгляд и меняет тему. В приличных домах такое не обсуждают. Даже термин появился, Максим его упоминал. «Синдром Сикорски».

В эту схему и идея с отравлением Абалкина вписывается. Успел бы он дойти до Музея, не успел – он бы всё равно умер. И это всё равно был бы скандал, хотя и не такой крупный. Схема та же самая: старый параноик затравил бедного прогрессора. А главное – Абалкин не рассказал бы, кто его накручивал. Кто подкидывал идеи, сомнения, «случайную» информацию. Кто подтолкнул его к действию.

Да, это была сложная и долгая комбинация. Но у Комова были и мотивы, и возможности. Но каков жук! Ведь и правда заставил плясать под свою дудку не только Абалкина, но и руководителя КОМКОНа-2! Ведь сам же Знаменский и сказал давеча, когда они у бильярдного стола собрались: «Вас лишают возможности выбора, загоняют в коридор…» Сикорски, похоже, сообразил, что происходит, и решил, не меняя расклада, переиграть Комова, перехватить ход. И не смог.

Плохо. Потому что вся эта «селекция галактического человека» – чушь, по большому счёту. Причём чушь опасная и привлекательная. Похоже, история никого ничему не учит. А ведь они тут все считают себя не просто умными – мудрыми. Только где вся эта мудрость? Знаменский хорошо помнил, как люди пытались идти против природы. Как меняли русла рек и осушали болота, и во что это потом вылилось. Сейчас человечество меняет свою природу. Все эти биоблокады, прививки жизни и прочие фукамизации меняют человека как вид. Что-то дают, но что-то и забирают. Ну не бывает лекарств без побочных эффектов! Что-то незначительное с точки зрения человечества, иначе бы их не применяли. Но не отнимает ли это всё у человечества его естественного пути развития? Не заведёт ли человечество в тупик, как непродуманная мелиорация приводила к засухам или наоборот, заболачиванию земель, как в его время? Было Аральское море, осталась Аральская лужа… Ведь одно дело, вырезать опухоль, остановить кровотечение или дать таблетку от головы, наконец, а совсем другое – повысить болевой порог, тем самым, по сути, убрав инстинкт самосохранения. Интересно…

Знаменский покрутил ручку. Так, может, подкидыши – это не «автоматы Странников»? Может, это некие эталоны? Способ подправить генофонд человечества, если что? Ведь, чтобы обнаружить Саркофаг, надо достичь определённого уровня развития, в ходе которого человек, скорее всего, будет применять некие модификации, тем самым изменяя заложенную природой биологическую программу…

Мысль показалась Знаменскому интересной и перспективной, но она не имела никакого отношения к текущей ситуации. Пока надо решать, как быть дальше. Ведь удачно «вертикальные прогрессоры» себе поляну расчистили, ничего не скажешь. Можно вволю резвиться, искать потенциальных «галактических человеков» и работать с ними, как захочется. Никто их не остановит.

Хм, так-таки и никто?

Глава 12

– Знаменский на проводе. Мне нужно с вами поговорить. Мы можем встретиться?

– Подъезжайте, полковник.

Всю дорогу в голове Знаменского крутилось это «подъезжайте, полковник» Что это? Всё прозвучало так… не по-здешнему. А ещё вспомнились слова про чёрта с рогами и производство святой воды. Вроде здесь все сплошь атеисты, так откуда же такие мысли, такие образы? Да ну, чушь, не может Сикорски быть таким же, как он, специалистом, которого потомки неведомым способом выдернули из прошлого. Или может? Но этот вопрос он не задаст. Пусть всё останется как есть. А вот другие вопросы…

Сикорски оказался старым, лысым, с торчащими как локаторы ушами на обтянутом кожей черепе. Чем-то он походил на Кощея Бессмертного из фильма Роу, только был в разы здоровее и сильнее. Он чуть привстал из-за стола навстречу Знаменскому и сразу вернулся к своему занятию.

Сикорски чистил пистолет. Страшный и ужасный «герцог» двадцать шестого калибра. Страшный, потому что когда такая малопулька смотрит тебе в лоб и ты видишь маленькое, черное дуло, кажется, что это смерть глядит на тебя сквозь черный, всепоглощающий зрачок.

– И его у вас не изъяли? – вместо приветствия спросил Знаменский.

– А вы думаете, он у меня один? – Сикорски поставил боевую пружину на место, наложил на направляющие затвор. Щёлкнул курок, и пистолет отправился в ящик стола.

– Почему мелкашка? – вместо заготовленных вопросов спросил Знаменский.

– Не люблю кровь, ни свою, ни чужую. Если приходится стрелять, значит, игра проиграна.

Знаменский кивнул. Эту мысль он понимал и полностью разделял.

– Вы проиграли?

– Пусть все считают, что да.

– Сколько раз вы стреляли?

– Три. Два подряд, потом ещё один.

– Почему не в голову? – Знаменский был уверен, что знает ответ, но ему очень хотелось услышать подтверждение. Потому что если он не ошибся в этом, то прав и во всём остальном. Если же ошибся, то вся его версия развалится, как карточный домик.

Сикорски поднял взгляд. Странный эффект: глаза старческие, а взгляд совсем молодой, внимательный и ясный.

– Я не хотел его убивать. Но я опоздал.

– Вы поняли, что Абалкин умирает, и решили застрелить его, чтобы отрава не убила его окончательно? Остановить кровоток, снабжение мозга, центральную нервную систему…

– Им до этого было не додуматься, но я всё равно не успел.

– Погодите, Рудольф, я не понимаю. Если вы всё знали, вернее, поняли, то почему дали отстранить себя? Я допрошу Глумову, мы проведём обыски, поднимем записи, сделаем это… ментоскопирование… – Знаменский осёкся, увидев улыбку Сикорски. Очень грустную и понимающую улыбку.

– И у нас будут стопроцентные доказательства того, что глава КОМКОНа-1, член Мирового Совета – организатор серии убийств. А он скажет, что это все во благо Земли, и приведёт ужасающе стройные аргументы. А дальше? Что дальше будет с этим миром?

– С нашей репутацией на международной арене, – буркнул себе под нос Знаменский. Сикорски хмыкнул:

– Тогда уж на межзвёздной.

Они помолчали. Знаменский никогда не любил политику и предпочитал держаться от неё подальше. А здесь в дело вступала именно она. Здешняя высокая политика, в которой он совершенно не разбирался.

– И что? Оставим всё как есть?

– Мы проиграли сражение, полковник, но война ещё не закончена, – Сикорски поднял голову и сказал в пространство: – Мак, налей чаю старикам.

– Не такие уж вы и старики, особенно Пал Палыч. – Знаменский даже не особо удивился, скорее обрадовался, когда из соседней комнаты появился Каммерер с чайником в руках. – Никогда не верил, что вы убийца, Экселенц. Не понимал, что происходит, но не верил.

Сикорски кивнул. Максим споро расставил чашки, разлил чай, поставил на стол тарелку с печеньем. Судя по тому, что он ни разу не спросил, что где стоит, чай в этом доме он сервировал уже не раз.

Они молча пили чай, словно никто не хотел продолжать разговор. За других он не сказал бы, а сам Знаменский понимал: тот, кто первым нарушит это странное, уютное и одновременно тревожное молчание, определит, что будет дальше. Они допивают чай и расходятся – или начинают действовать. Сам он знал, что выбора нет, что просто так оставлять эту историю нельзя, но и с какого края к ней подступиться, не понимал.

Сикорски нарушил молчание:

– Знаешь, Мак, твой метод всё-таки верный.

– Какой?

– Взрывать не башни, а сразу центр. – Сикорски долил себе чая, отпил глоток и заговорщицки ухмыльнулся. – Ну что, товарищи, готовы избавить мир от Странников?

– Как?!

– Если гостя невозможно выгнать, надо сделать так, чтобы он сам ушёл. Как вам такая идея?

– Кажется, я догадываюсь, о чём вы, Рудольф. Но, мне кажется, лучше применить другую аналогию. – Знаменский поднял чашку и отсалютовал. Сикорски ответил. Максим смотрел на них, как мальчишка на... Знаменский не мог сравнения подобрать.

– Какую же?

– Если на теле появился нарыв, то его надо вскрыть, пока зараза не пошла дальше. А уж если началась гангрена, то лучше удалить палец, чем ждать, пока она убьёт весь организм.

– Пожалуй, – Сикорски как-то совсем по-старчески пожевал губами. – Максим, придётся тебе сыграть в хирурга и заняться ампутацией.

– Мне?

– Ну, не мне же. Полковник на эту роль не подходит, а – я выживший из ума старик, не более того.

– Доктор сказал «В морг!», значит, в морг, – чёрный медицинский анекдот, который когда-то рассказала Зиночка, вспомнился совсем некстати, но его, кажется, поняли. Камеррер криво улыбнулся:

– Выходит, мы играем на опережение? Отлично. Кое для кого это будет очень большим откровением…