Синодик

Глава 1

Дверь была заперта изнутри. Ключ стоял в замке на два оборота, цепочка висела снятой. Участковый вскрыл квартиру в 6:40 по заявлению соседки. Руднев приехал в 7:25 и сначала осмотрел замок, а потом кухню.

Коробов Андрей Витальевич, пятьдесят один год, заместитель начальника отдела закупок районной управы. Он сидел на табурете спиной к окну. Руки лежали на столе ладонями вниз, пальцы ровно. Очки были сложены и убраны в нагрудный карман рубашки.

— Следов нет, — сказал медик. — Ни на шее, ни на руках. Окоченение пошло. Часа четыре, может, пять. Причину до вскрытия не скажу.

— Сердце?

— До вскрытия не скажу.

Руднев кивнул и посмотрел на стол.

Стол был занят бумагами, и не только стол. Стопки начинались на подоконнике, шли по столешнице, переходили на холодильник и продолжались в коридоре, на обувной полке. Каждая стопка была скреплена канцелярским зажимом. Под каждый зажим была подсунута картонка с номером, написанным карандашом. Всего четырнадцать.

Руднев надел перчатки и пошёл по номерам.

Первая: договор подряда на благоустройство дворовых территорий, 2019 год, ООО «Стройресурс-Плюс», 4 860 000 рублей. Вторая: акты приёмки по тому же договору, подписанные Коробовым, на дворы, где по приложенным фотографиям ничего не менялось с девяностых. Фотографии были распечатаны на обычной бумаге, с датой в углу. Третья: учредительные документы «Стройресурса», в учредителях Коробова Т. В. Четвёртая: выписка со счёта в банке на Кипре. Пятая: расписки, рукописные, на клетчатых листах, суммы в рублях и в долларах, подписи разные. Шестая: переписка, распечатанная из мессенджера, с номерами телефонов. Дальше шло то же самое по другим годам и другим подрядчикам. Двенадцатая содержала фотографии дома в Тверской области и выписку из реестра на имя матери Коробова. Тринадцатая была пустой папкой с надписью «Справки», внутри лежала одна справка, о смерти отца, 2011 год. К закупкам она не относилась. Руднев пометил её как ошибку подшивки.

Стопки шли по датам, без пропусков. Ни одна бумага не была смята. Скрепки стояли на одинаковом расстоянии от края.

Руднев сфотографировал всё с номерами и отправил Глотову в экономический отдел. Глотов перезвонил через одиннадцать минут.

— Где взял?

— На кухне у покойника.

— «Стройресурс» мы вели, — сказал Глотов. — В двадцать третьем закрыли. Не было актов с подписью и не было кипрского счёта. Ты мне сейчас прислал и то и другое.

— Подлинное?

— Выписку проверю. Акты подлинные, я его подпись наизусть знаю. Он полгода мне её в кабинете ставил.

Руднев отключился и вернулся к четырнадцатой.

Четырнадцатая была одним листом. Обычная офисная бумага, формат А4, сложенная пополам. Он развернул её на столе возле рук Коробова, не касаясь их.

В середине листа было вырезано окно, примерно семь на десять сантиметров. В окно вшили лоскут другой бумаги. Шов шёл по всем четырём сторонам, стежки мелкие, ровные, белой льняной нитью. Нитка была чистая, без пыли, такую продают в магазинах для рукоделия. Лоскут был желтовато-серый, толще офисной бумаги, с неровным краем. Край не резали, а рвали. На лоскуте были четыре строки коричневыми чернилами, без пробелов между словами.

Руднев читал медленно. Слов он разобрал не все. «Андрюшка Коробовъ». Ниже: «по сыску виноватъ». Остальное шло буквами, которых он не помнил со школы.

Офисная часть листа была пустая. Ни печати, ни даты, ни подписи.

— Реконструкторы, — сказал Сомов из-за его плеча. — Ролевики. Кто-то из бывших подрядчиков, кого он кинул. Насобирал материал и красиво сдал.

— Красиво сдал в ночь смерти.

— Совпало.

— Дверь закрыта изнутри.

Сомов помолчал.

— В октябре на Профсоюзной был такой же лист, — сказал он. — Начальник сектора в БТИ. Списали на сердце. Лист в вещдоки не взяли, жена отдала его участковому, участковый выбросил. Я протокол видел, там написано: «бумага со старинным текстом, ценности не представляет».

Руднев записал: Профсоюзная, октябрь, БТИ. Поднять.

Лист он упаковал отдельно, в конверт из плотной бумаги, не сгибая. Пакет подписал сам и проставил время: 8:12.

Соседка жила за стеной кухни. Квартира была однокомнатная, с ковром на стене, который на эту стену и был повешен. Зинаида Петровна Кулагина, семьдесят четыре года, на пенсии, раньше работала в канцелярии завода. Она ждала его в прихожей, одетая, с паспортом в руке.

— Я в три проснулась, — сказала она. — Там стул двигали. Я записываю, у меня папка с записями для управляющей компании, он по ночам мебель двигает. Я включила запись.

— Во сколько?

— В три ноль восемь. Там на телефоне видно.

— Что было дальше?

— Стул. Потом тихо. Потом он сказал «виноват».

— Как сказал?

— Обыкновенно. Как на работе говорят, когда начальник спрашивает. Негромко.

— Дальше.

— Дальше второй сказал «записано».

— Второй — мужчина?

— Мужчина.

— Голос знакомый?

— Нет.

— Громче, тише?

— Так же. — Она подумала. — Ровнее. Как будто читал.

— Шаги после этого были? Дверь?

— Ничего не было. Я ещё четыре секунды писала и выключила.

Руднев попросил телефон. Она не отдала его, а включила запись сама и держала аппарат двумя руками экраном к нему.

Первую минуту на записи шёл шорох, потом скрип ножек по плитке, потом ровный шум холодильника за стеной. В 03:10:40 мужской голос сказал: «Виноват». Слово было слышно разборчиво. Руднев узнал бы этот голос по служебной записи: он был немного в нос.

— Вот здесь, — сказала Зинаида Петровна. — Сейчас.

Счётчик показал 03:10:41. Полоса звука на экране лежала ровно, только холодильник давал мелкие зубцы. В 03:10:44 запись кончилась.

Он попросил включить ещё раз. Она включила. Счётчик дошёл до того же места, полоса легла так же.

— Он был, — сказала она. — Я не глухая.

Руднев попросил переслать файл ему на почту и подождал, пока придёт письмо. Файл открылся, длина совпала: две минуты сорок четыре секунды.

Протокол он писал за её кухонным столом. «На аудиозаписи, представленной свидетелем, зафиксирован один мужской голос, произносящий слово "виноват"». Он развернул лист к ней.

Зинаида Петровна прочитала до конца, взяла его ручку и над словом «один» мелко написала «два». Потом расписалась внизу, где он показал, и ещё раз рядом с исправлением, как её учили в канцелярии.

Руднев не стал его зачёркивать.

Глава 2

Конверт принёс курьер в 14:20. Варвара Лебедева расписалась в журнале и только потом осмотрела клапан. Печать была целая, подпись Руднева шла через шов, время на пакете стояло 8:12. Между упаковкой и приёмкой прошло шесть часов восемь минут. Она внесла это в первую строку описи.

Постановление было на двух листах. Вопросов было три, напечатанных: способ изготовления документа и его частей; одновременно ли изготовлены части; каково содержание текста на вставке. Четвёртый Руднев дописал от руки, синей ручкой, с нажимом: «Соответствует ли текст на вставке слову "виноват", которое, по показаниям свидетеля, произнёс погибший». Слово стояло в кавычках.

Она вскрыла конверт с другого конца, не трогая шва, и вынула лист на стекло просмотрового стола.

Формат А4, сложен пополам, сгиб свежий, без заломов по краю. Офисная бумага, восемьдесят граммов, белизна высокая. Под ультрафиолетом она дала ровное голубое свечение, как вся современная бумага с оптическим отбеливателем. Окно в середине вырезано ножом по линейке: на углах были маленькие перехлёсты, где лезвие прошло дальше нужного.

Вставка под ультрафиолетом не светилась. Она лежала в голубой раме тёмным прямоугольником.

Варвара перевела стол на проходящий свет. В лоскуте проступили частые линии, вержеры, понтюзо поперёк и вторая у самого края. Это была отливка на сетке, ручная. По рваному краю, в правом нижнем углу, шла дуга чуть плотнее остальной массы: кромка водяного знака. Для определения её не хватало. Она измерила дугу, сфотографировала и написала: «Фрагмент филиграни. Недостаточен для идентификации».

Под микроскопом волокно было длинное, льняное, с узлами и перекрутами. Концы волокон на рваной кромке торчали наружу. Край не резали и не обрывали о линейку. Его рвали пальцами, на себя, и в одном месте рванули дважды: был виден второй, короткий надрыв, который потом не пошёл.

Шов шёл по всем четырём сторонам окна. Она посчитала стежки: сорок восемь по длинным сторонам, тридцать четыре по коротким. Длина стежка два миллиметра. Она померила двадцать подряд, потом двадцать на другой стороне, потом все стежки на углах. Разброс не превышал десятой доли миллиметра. На углах, где рука обычно сбивается при повороте листа, стежок был тот же.

Под швом, по самой кромке вставки, шла тонкая полоса клея. В ультрафиолете она засветилась холодным белым.

Тимур из химии пришёл через двадцать минут с пинцетом и пробирками.

— Нитку отдашь? — спросил он.

— Пять миллиметров с хвоста. Изнанка, нижний правый угол.

Он отрезал, посмотрел на просвет.

— Лён, магазинный. Крутка машинная. Такие мотки по восемьдесят рублей продают.

— Клей?

— Поливинилацетат, похоже. Я скажу после спектра. Но не столярный и не мучной, это точно. Мучной так не светится.

— Чернила возьмёшь?

Он наклонился над окуляром.

— Тут брать нечего. Чернила в волокне сидят, не на нём. Если я колупну, у тебя дырка будет в строке. Давай сначала ты прочитаешь, потом решим, откуда.

Варвара согласилась. Про чернила она в описи пока ничего не написала.

Первую запись она сделала, когда Тимур ушёл:

«Вставка: бумага ручного отлива, тряпичная, без оптического отбеливателя. Край рваный вручную. Нить и клей современные, промышленного изготовления. Шов выполнен с равномерностью, не характерной для ручной работы, при этом проколы ручные (следы иглы, без следа лапки машины)».

Она перечитала и дописала строку ниже: «Рука, которая рвала край, и рука, которая шила, работают по-разному».

Потом она взялась за текст.

Строк было четыре. Писали коричневыми чернилами, без пробелов между словами, буквы одной высоты. Рука была уверенная. Варвара положила рядом таблицы из хрестоматии по палеографии, которые держала на полке для студентов-практикантов, и начала с первой строки.

«Андрюшка Коробовъ».

«Т» стояла отдельно, с одной ножкой, ростом в строку. Так печатают, не так пишут скорописью. Трёхногой «т» из таблиц тут тоже не было. «Ъ» на конце был полный, той же высоты, что соседние буквы. Ни одной выносной, ни одного титла. «Андрюшка» шла через «А». В челобитной было бы «Ондрюшка», и так о себе писал бы сам просящий. Здесь так написали о другом.

Тот, кто выводил строки 1–2, знал, как выглядит старая грамота на развороте учебника. По этим строкам не видно, чтобы он знал, кто и в каком месте так пишет.

Вторая запись:

«Текст выполнен с имитацией старинного письма. Начертания букв соответствуют печатным образцам учебных изданий, не скорописи. Формы имён употреблены вне функции. Исполнитель текста знаком со стариной по учебной литературе. Бумага вставки при этом подлинно старая. Признаки исполнения текста и признаки материала следует оценивать раздельно».

Вторая строка читалась легко: «по сыску виноватъ».

Третью строку Руднев не разобрал. В ней было больше выносных форм, чем в первых двух вместе, и рука здесь шла быстрее: буквы наклонялись вправо, одна связка уходила под строку. Варвара прочитала её с третьего раза, по слогам, и записала на отдельном листе прописью:

«имя ево вписано».

Четвёртая строка обрывалась по краю. Из неё читались две буквы, «н» и «а». Она отметила это как обрыв, без реконструкции.

Она вернулась ко второй записи и дописала под ней:

«Строки 1–2 и строка 3 выполнены с разной скоростью. В третьей есть выносные и связка. К выводу о подражании учебнику строку 3 не относить».

Потом она вернулась к четвёртому вопросу Руднева и разложила перед собой два слова.

На записи, по постановлению, человек сказал «виноват». Первое лицо. Настоящее время. Заявление о себе.

На вставке было «виноватъ» с приставленным «по сыску». Это было не его слово. Это был вывод, сделанный кем-то по итогам дела, о третьем лице. А дальше стояло «вписано»: страдательный оборот, совершённое действие. Строка не записывала признание. Она сообщала, что запись уже сделана.

Варвара проверила ещё раз, не прочитала ли она «впишетъ» или «вписати». Нет: «о» в конце было отчётливое, без хвоста.

Третья запись:

«Ответ на вопрос 4. Не соответствует. Слово на аудиозаписи является высказыванием лица о себе (1 л., наст. вр.). Текст вставки является записью о лице (3 л.) с указанием на завершённое внесение имени (страд. прич., прош. вр.). По грамматике текст вставки не фиксирует признание, а констатирует ранее совершённую запись».

Она положила три записи в ряд и прочитала подряд. Старая бумага, порванная рукой и сшитая ровнее руки. Текст человека, который знал старину по учебнику. Строка о том, что имя внесено раньше слова. Каждая запись по отдельности объяснялась: реставратор, реконструктор, подделка на подлинной основе. Вместе они не объяснялись ни одним из этих людей.

Она взяла постановление и нашла раздел «Материалы для сравнения». Руднев заполнил его от руки: «Аналогичный лист (адрес: ул. Профсоюзная, октябрь т. г.) — утрачен. Выброшен участковым до изъятия. Протокол прилагается в копии».

Копия протокола была на полстраницы. В графе изъятого значилось: «бумага со старинным текстом, ценности не представляет». Размеры не указаны. Фото нет.

Варвара позвонила Рудневу.

— Октябрьский лист. Хоть фотография есть? Жена не снимала?

— Нет. Я спрашивал утром.

— Описание? Сколько строк, цвет чернил, шов?

— «Бумага со старинным текстом». Всё, что есть.

— Понятно.

Она положила трубку и открыла опись на последней графе.

«Образец для сравнения: отсутствует. Причина: уничтожен до изъятия».

Других незаполненных граф в описи не было.

Глава 3

Судебный медик позвонил в 10:05.

— Теперь скажу, — сказал он. — Атеросклероз коронарных, передняя нисходящая сужена на семьдесят процентов. Свежий инфаркт, зона небольшая, ему хватило. Острая коронарная недостаточность. Токсикология чистая. Алкоголя нет.

— Время?

— Как я говорил. Между тремя и четырьмя.

— Следы на руках?

— Нет. Ногти чистые, под ногтями ничего. Ни борьбы, ни уколов. Он сел и умер.

— Сел сам?

— Положение тела с этим не спорит. Заключение пришлю к обеду.

Руднев записал: ОКН, 3:00–4:00, без признаков насильственной. Под этим он оставил пустую строку.

Заключение Лебедевой пришло накануне вечером, в 21:40, сканом на четырёх страницах и курьером в оригинале утром. Он прочитал скан ночью, оригинал положил на стол рядом с телефоном и прочитал ещё раз, с карандашом.

Три записи стояли на третьей странице, каждая отдельным пунктом. Под второй была приписка, мельче, без объяснения. Четвёртая страница была ответом на его вопрос, написанный от руки. Он отметил в нём два слова, «ранее совершённую», и не стал подчёркивать дальше.

В 11:20 пришёл Сомов с распечаткой.

— «ДорТехСервис», — сказал он и положил лист на стол. — Седьмая стопка, если по номерам. Коробов снял их с контракта в двадцать первом, контракт ушёл «Стройресурсу». Директор Лапин, Олег Сергеевич, после этого обанкротился. Сын, Лапин Денис, двадцать девять лет, состоит в клубе исторического фехтования. Сайт клуба, раздел «Мастерская»: шьют костюмы, переплетают книги, делают «грамоты на подарок». Под заказ.

— Бумага?

— Покупают на аукционах. Листы из старых церковных книг, порченые, без переплёта. У них в объявлениях есть: «бумага XVII–XVIII вв., для реконструкции». Я распечатал.

Руднев взял распечатку. Объявление было годовой давности. Цена за лист была указана, доставка по Москве.

— Лебедева пишет: бумага старая, нитка новая, шов ровнее руки, — сказал Сомов. Скан заключения был у него в телефоне, открытый на третьей странице. — Это и есть мастерская. Бумага семнадцатого-восемнадцатого века, из объявления. Машинку поставили, проколы руками. Текст под учебник. Это клуб. Они по учебникам и пишут.

— Не весь.

Сомов прокрутил экран к первому пункту и обратно. До приписки под вторым он не дошёл.

Руднев помнил первый пункт без скана. Веков в нём не было. Ручной отлив, тряпичная, нить новая, шов ровнее руки. Он не стал поправлять.

— Дальше просто, — сказал Сомов. — Лапин собирает на Коробова всё, что знает отец. Подшивает. Делает лист «на подарок». Отправляет почтой или курьером. Коробов получает, раскладывает по номерам у себя на кухне, потому что он аккуратный. Понимает, что это сядет. Ночью разговаривает сам с собой, говорит «виноват», сердце. Дверь закрыта, потому что он её сам закрыл.

— Номера на картонках чьей рукой?

— Проверим. Может, его.

— А «записано»?

Сомов посмотрел на него.

— На записи этого нет. Соседке семьдесят четыре года, три часа ночи, стена.

— Она поправила протокол.

— Она имеет право поправить протокол. Слова от этого на записи не появилось.

Руднев положил распечатку поверх заключения.

— Лапина допросить. Сегодня. Курьерские службы по адресу Коробова за две недели. Почта. Где был Лапин между двумя и четырьмя.

— Сделаю. — Сомов задержался у двери. — Совпало, Павел. Человек получил на себя полный комплект и умер от того, что у него уже было. Это не сто пятая.

Руднев не ответил. Сомов ушёл.

Руднев открыл блокнот и записал две строки, одну под другой:

«Аудиозапись: одно слово».

«Протокол: поправка свидетеля — два».

Между строками он ничего не дописал.

В 13:00 его вызвал Шкловский. На столе руководителя отдела лежала тонкая папка с проверочным материалом и бланк постановления об отказе в возбуждении, распечатанный, с пустыми строками.

— Глотов звонил, — сказал Шкловский. — Выписку подтвердили. Акты подлинные. По закупкам там состав на две статьи, он сам их назвал. Материал выделяем и отдаём в экономическую. Это хорошее дело, оно будет в суде.

— Да.

— По смерти. Медик что дал?

— Сердце.

— Тогда по смерти отказ, отсутствие события. Сроки ты знаешь. Сегодня третьи сутки.

— Мне нужно продление до тридцати.

— Основание?

— Лист.

Шкловский открыл папку, нашёл заключение и перевернул на третью страницу.

— Тут написано: старая бумага, новая нитка, текст под старину. Сомов нашёл, кто такое шьёт. Найдёте, что прислал, оформите отдельно, если там вообще есть что оформлять. На смерть лист не влияет. Человек умер от сердца, а не от бумаги.

— Это второй лист.

— Где первый?

— На Профсоюзной. Октябрь. Начальник сектора в БТИ. Тоже сердце.

Шкловский поискал в папке.

— Здесь его нет.

— Его выбросили. Участковый. В протоколе есть строка.

— Покажи.

Руднев положил перед ним копию. Шкловский прочитал строку вслух, медленно, как читают чужую ошибку:

— «Бумага со старинным текстом, ценности не представляет». Размер? Цвет? Шов? Сколько строк?

— Ничего.

— Тогда это не лист. Это строчка участкового. С чем ты собираешься сравнивать?

— Ни с чем.

— Вот. — Шкловский закрыл папку. — У тебя один лист, одна смерть от сердца и один реконструктор. Это закрывается. Лапин и БТИ между собой связаны?

— Не знаю.

— Узнай. Свяжутся — приходи. Не свяжутся — подписывай отказ.

— Мне нужно десять суток, чтобы узнать.

Шкловский посмотрел на календарь на стене, на отрывной лист с сегодняшним числом.

— Пиши рапорт. Обоснуй на одну страницу. Не на четыре.

Руднев вернулся к себе в 13:40 и открыл шаблон рапорта о продлении срока проверки.

Шапку он заполнил за две минуты. Обстоятельства смерти уложил в четыре строки: дата, адрес, положение тела, заключение медика. Две строки из блокнота он в рапорт не перенёс. Обнаруженные документы описал одним предложением со ссылкой на опись и на выделенный материал. Ниже шёл раздел «Результаты экспертизы».

Первую запись Лебедевой он переписал так: «Вставка изготовлена с использованием старинной бумаги ручного отлива и современных материалов (нить, клей)». Про ровность шва он писать не стал. Это было в заключении, и это было бы второй мыслью в одном пункте.

Вторую переписал так: «Текст выполнен с имитацией старинного письма, исполнитель знаком со стариной по учебной литературе». Потом вспомнил приписку и добавил: «за исключением строки 3». Перечитал. Без объяснения, что не так со строкой 3, приписка выглядела опиской. С объяснением выходил абзац. Он оставил как было и поставил ссылку на страницу.

Сомов позвонил в 15:10.

— Лапин был дома, с женой. Жена подтверждает. По адресу Коробова за две недели три курьерских доставки: интернет-магазин, аптека, еда. Заказной почты нет. Ящик пустой, сосед говорит, Коробов вынимал каждый день. Мастерскую Лапин подтверждает, «грамоты на подарок» шьёт сам. Машинки у них нет. Шьют только руками, это принцип клуба.

— Про Коробова что?

— Говорит, отец из-за него сел на дно. На этом кончил.

— Образцы?

— Три грамоты. И объявление про бумагу. Отвезу Лебедевой.

— Про БТИ?

— Фамилию не знает. Про Профсоюзную не знает.

— Проверь.

Руднев положил трубку. В рапорте не было графы, куда легло бы «доставки нет, машинки нет». Основанием оставалась Профсоюзная. Лапин в рапорт не попадал.

Оставался ответ на четвёртый вопрос. Он открыл заключение на последней странице и прошёл его по пунктам. Текст вставки не челобитная. Это не запись слов погибшего. Имя стоит в третьем лице. «Вписано» — страдательное причастие совершенного вида: запись дана как уже совершённая. Времени в ответе не было.

Он написал: «Согласно заключению, текст вставки не является записью слов погибшего и указывает на запись его имени как уже совершённую». Для основания продления фразе не хватало срока. Он дописал: «то есть до 03:10:40». Лебедева этого не писала. Он стёр.

Второй раз он поставил срок по медику: «до наступления смерти (между 3:00 и 4:00)». Медик писал о смерти, Лебедева о причастии. Он стёр.

Третий раз он написал: «до получения погибшим документов». Как и когда документы попали на кухню, не знал никто. Курьера, по Сомову, не было. Он стёр.

Без срока фраза была верной и не объясняла, зачем продлевать. Со сроком она объясняла, но говорила то, чего в заключении не было.

В 16:30 он стёр всё, что было в пункте 4, и написал одну строку:

«Ответ эксперта на вопрос 4 — см. приложение 3».

Ниже он заполнил раздел «Основание для продления»: «Необходимость установить связь с аналогичным случаем по ул. Профсоюзной (октябрь т. г.), материал по которому утрачен до изъятия». Слово «аналогичным» он оставил, хотя сравнить было не с чем.

Он распечатал рапорт. Вышла одна страница, как просили. Он вынул из заключения четвёртый лист, рукописный, снял с него копию, заверил своей подписью и приложил к рапорту скрепкой в верхнем левом углу.

В перечне приложений он дописал от руки последнюю позицию:

«Приложение 3. На 1 листе».

Глава 4

Сомов привёз грамоты в 10:40, в пакете из книжного магазина. Варвара попросила его подождать, пока она оформит приёмку, и он ждал стоя, не снимая куртки.

Грамот было три. Каждая сложена втрое и вложена в отдельный файл. На файлах рукой Сомова: «Лапин Д. С., образец 1», «2», «3». Объявление о бумаге было распечатано на офисном листе и сложено вчетверо. Пакет не был опечатан.

— Изъяли добровольно, — сказал Сомов. — Он сам выбрал, какие отдать. Сказал, эти не жалко.

— Почему не жалко?

— Заказчик не забрал.

Варвара записала в акт: образцы получены без упаковки, выбраны владельцем. Сомов прочитал через её плечо и ничего не сказал.

— Мне главное шов, — сказал он. — Если шов тот же, дальше я сам.

— Шов я посмотрю, — сказала она. — И письмо.

— Письмо зачем? Он сам пишет, он не отрицает.

— Он пишет эти три. Про лист Коробова он что-нибудь говорит?

— Говорит, не его.

— Тогда письмо.

Сомов уехал. Она разложила грамоты на просмотровом столе в ряд, слева направо по номерам, и поставила лист Коробова отдельно, на другой конец стекла.

Грамоты были одного типа. Лист бумаги около двадцати на тридцать, текст в двенадцать–пятнадцать строк, внизу красным киноварным подражанием выведена буквица и место для печати. К каждому листу снизу был пришит шнур, тоже льняной, с восковой лепёшкой без оттиска. Тексты были подарочные: «Жалуем сего…», дальше пустое место для имени, которое так и не вписали.

Она начала с нитки.

Шнур на грамотах был толстый, крученый. Но по краю каждого листа, там, где к бумаге подшита полоса для укрепления, шёл шов тонкой ниткой. Нитка была белая, льняная, чистая. Варвара вынула пинцетом хвост с изнанки первой грамоты и положила его под микроскоп рядом с хвостом, который Тимур отрезал с листа Коробова и оставил ей в контрольной пробирке.

Толщина совпадала. Крутка совпадала, правая, плотная, равномерная по длине. Цвет под ультрафиолетом одинаковый, слабо-голубой. Она позвонила Тимуру.

— Нитку посмотришь? У меня две пробы, нужно на одном спектре.

— Через час.

Шов она стала мерить сама.

На первой грамоте укрепляющая полоса была пришита по длинному краю, тридцать один стежок. Длины шли так: 2,4; 2,1; 2,6; 1,9; 2,2; 2,5. Она измерила все. Разброс был от одного и шести десятых до двух и семи десятых миллиметра. На третьем стежке от угла игла вошла мимо линии, и шов ушёл вниз на полмиллиметра, потом вернулся. Варвара сфотографировала это место отдельно.

На второй грамоте разброс был от одного и семи десятых до двух и восьми. На третьей полоса отошла посередине, и шов там был перешит вторично, другой ниткой, чуть желтее.

Она вернулась к листу Коробова и перемерила двадцать стежков с нижней стороны окна, чтобы цифры в акте были сегодняшние, а не вчерашние. Два миллиметра. Разброс в пределах десятой доли.

Тимур пришёл не через час, а через сорок минут.

— Нитка одна, — сказал он, глядя в окуляр. — Лён, та же крутка, тот же отбеливатель в волокне, если это отбеливатель. Я бы сказал, один производитель. Партию не скажу.

— В магазинах рукоделия её много?

— В каждом. Это самая дешёвая из льняных.

— Клей на грамотах есть?

Он пересмотрел все три под лампой.

— Нет. Только шов и воск на шнуре. — Он поднял голову. — А на твоём листе клей под швом.

— Под швом, по кромке вставки.

— Тогда так: нитка та же, клея нет. Ты же сама видишь.

— Вижу.

Он ушёл. Варвара записала:

«Нить на образцах 1–3 совпадает с нитью на исследуемом документе по составу, толщине и крутке. Нить массового производства. Клей на образцах 1–3 не обнаружен».

Потом она взяла бумагу.

Бумага грамот была старая. На просвет в ней стояли вержеры, но реже, чем во вставке, и понтюзо шли под другим шагом. Она измерила: на грамотах двадцать шесть миллиметров, во вставке двадцать два. С оборота каждой грамоты, вдоль одного края, шла бледная полоса: кто-то срезал поле, и на срезе остались кромки печатных букв. Буквы были наборные, церковные. На второй грамоте оттиск прошёл сквозь лист и читался зеркально, полслова.

Это совпадало с объявлением. Листы из старопечатных книг, «порченые, без переплёта». Объявление предлагало именно это и ничего другого.

Она перевернула лист Коробова и посмотрела на оборот вставки при боковом свете. Оборот был чистый. Ни оттиска, ни отмарывания, ни следа набора. Поле не срезано: край со всех четырёх сторон был рваный.

Она записала:

«Бумага образцов 1–3: листы старопечатных изданий с обрезанными полями, со следами набора на обороте. Шаг понтюзо 26 мм. Бумага вставки исследуемого документа: без следов печати, без отмарывания, края рваные со всех сторон. Шаг понтюзо 22 мм. Источник бумаги, указанный в объявлении, для вставки не подтверждается».

Ниже она дописала: «Выводы относятся к образцам 1–3. Образцы отобраны владельцем».

Слово «опровергается» она не написала. Объявление было одно, магазин мог продавать не только книжные листы.

Последним было письмо.

Тексты грамот Лапин писал коричневыми чернилами, ровно, без пробелов. «Т» стояла с одной ножкой, ростом в строку. «Ъ» на конце полный. Ни одной выносной. Это была та же школа, что и в строках 1–2 листа Коробова. Варвара ждала этого и всё равно положила таблицу рядом, чтобы проверить по пунктам, а не по впечатлению.

Общие признаки совпадали. Наклон отсутствует, нажим средний, буквы раздельные, высота выдержана, разрядка равная. Так пишет любой, кто учился по одной и той же хрестоматии и старается.

Частные признаки она выписывала по буквам.

«Д» у Лапина была с петлёй вниз, длинной, уходящей под строку. В строках 1–2 у «д» нижние выступы короткие, без петли. «Ж» Лапин писал в три приёма, видно по перекрытию штрихов в центре. На листе Коробова «ж» была в одной строке и написана в два. «А» у Лапина начиналась сверху, с засечки. В слове «Андрюшка» штрих шёл снизу вверх.

Она набрала восемь различающихся частных признаков и ни одного совпадающего.

«Рукописные тексты образцов 1–3 и строки 1–2 исследуемого документа имеют совпадение общих признаков, обусловленное общим источником обучения (учебные издания), и различие частных признаков (8 признаков, см. таблицу). Исполнены разными лицами».

Ниже она дописала:

«Возможность исполнения строк 1–2 иным лицом, обученным по тем же изданиям, не исключается».

Строку 3 она с образцами Лапина не сравнивала. В грамотах не было ни одной выносной и ни одной связки. Сравнивать было не по чему, и она так и указала: «Строка 3 — сравнению с образцами 1–3 не подлежит ввиду отсутствия сопоставимых элементов».

Сомов позвонил в 16:20.

— Ну?

— Нитка одна.

— Я же говорил.

— Нитка массовая. Её продают в каждом магазине. Шов разный: на грамотах рука, на листе разброса руки нет. Клея на грамотах нет. Бумага у Лапина книжная, с печатью на обороте. На листе оборот чистый. Почерк разный.

Он помолчал.

— У них в клубе человек тридцать.

— Я написала, что другое лицо, обученное по тем же изданиям, не исключается.

— Вот. Значит, клуб.

— Значит, не Лапин. Про клуб я ничего не писала.

— Напишешь, если я привезу ещё образцы?

— Привезёте, посмотрю.

Он сказал, что привезёт, и отключился.

Варвара свела записи в таблицу на одну страницу: признак, образцы 1–3, исследуемый документ, вывод. Строк вышло пять. В четырёх в последнем столбце стояло «не совпадает».

В первой строке стояло:

«Нить: совпадает».