Шпионский крючок

Глава 1

Лен Дейтон

Шпионский крючок

Роман

Len Deighton

Spy Hook

A Novel

Если бы меня попросили стать президентом Соединенных Штатов, я бы сказал: только при условии, что столицей не будет «Вашингтон, округ Колумбия». Эта мысль пришла мне в голову после того, как, побрившись в темноте, — вода была ледяной, — я подписал все необходимые документы и сквозь непроглядную снежную пелену добрел до стоянки такси. Казалось, что оно не появится никогда, что отныне я так и буду стоять по щиколотку в слякоти, зябко ежась от утреннего холода.

Но теперь уже полдень. Я перекусил за ленчем, и мое настроение значительно улучшилось. Так как предстоял долгий утомительный день, я решил оставить все эти мелочи на потом. Мне не хотелось забивать ими себе голову. Поглядывая то на часы, то на по-прежнему непроницаемую пелену снега, сыпавшегося с низкого стального небосвода, я прикидывал, успею ли в аэропорт и не отменят ли из-за непогоды вечерний рейс на Лондон.

— Если это хорошие новости, — с типично американской улыбкой до ушей сказал Джим Приттимен, — так каковы же тогда плохие? — Насколько известно, ему тридцать три года; тощий бледнолицый обитатель Лондона с редкими волосами и в очках без оправы; выпускник столичной школы экономики и политических наук. Его репутация отменного математика и специалиста по финансам, политолога и знатока делового менеджмента внушала уважение. Я неизменно поддерживал с ним добрые отношения — можно сказать, мы были друзьями, но он никогда не пытался скрывать ни размах своих амбиций, ни снедавшее его нетерпение. Стоит подойти автобусу-экспрессу, Джим прыгнет на подножку — и был таков. Я внимательно посмотрел на него. Что означала эта улыбка, которую он мог сохранять неопределенно долгое время?

Разумеется, он не хочет в следующем месяце ехать в Лондон и давать показания. Впрочем, ничего иного департамент от него не ожидал: Джим Приттимен не из тех людей, которые позволяют себе свернуть с пути, чтобы сделать одолжение лондонскому Центру или кому бы то ни было.

Я снова глянул на часы и ничего не ответил. Удобно расположившись в огромном кресле бежевого цвета, я вдыхал запах свежей кожаной обивки, которым обычно наполнен интерьер дешевых японских машин.

— Еще кофе, Берни? — Джим задумчиво почесал вислый костистый нос.

— Да, будь любезен. — Кофе был паршивым даже на мой невзыскательный вкус, но таким образом Джим дал мне понять, что не пытается избавиться от меня и понимает мои неуклюжие попытки как-то отстраниться от возложенной на меня миссии доставить и вручить ему послание.

— Лондон может официально затребовать тебя, — сказал я, попытавшись придать голосу дружелюбные нотки, но фраза прозвучала как угроза, которая в ней, собственно, и содержалась.

— Лондон поручил и это передать мне? — В полуоткрытую дверь заглянула его секретарша — должно быть, Джим нажал на какую-то потайную кнопку, — и он сказал: — Еще два — с кофеином. — Она кивнула и исчезла. Распоряжение отдано весьма лаконично, и это должно было означать, что Джеймс Приттимен — или, как сообщала дубовая табличка с медными буквами на его письменном столе, Джей Приттимен — американизирован до мозга костей. Он и был американцем, в той мере, в какой иммигрант из Англии старается стать в первые несколько лет после подачи прошения о предоставлении гражданства.

Я внимательно наблюдал за Джимом, пытаясь понять, что у него на уме, но выражение лица моего приятеля не давало ни малейшего представления о его подлинных чувствах. Он был крепким орешком, в чем я никогда не сомневался. Моя жена Фиона, самостоятельно придя к этому выводу, говорила, что Приттимен — самый безжалостный человек из всех, кого она встречала. Что, впрочем, не мешало ей восхищаться и этим его качеством, и многими другими. Он даже заинтересовал ее своим увлечением, на которое убивал кучу времени, — попытками расшифровать древнюю месопотамскую клинопись. Большинство из тех, кто знал Приттимена, опасались даже заводить с ним разговор на эту тему. Ничего удивительного, что в конце концов он стал заведовать отделом в секции кодов и шифров.

— Да, они поручили мне передать тебе и это. — Я разглядывал стены его кабинета, обшитые панелями из специального пластика, введенного по настоянию противопожарной службы. А также окаймленное золотой рамкой суровое лицо президента треста, гарантирующего присутствующим полную безопасность, и старинное резное бюро удивительной работы, в котором скрывался набор рюмок и бокалов. Мне придется влить в себя солидную порцию крепкого скотча прежде, чем я снова решусь выйти на улицу в эту омерзительную погоду.

— Ни малейшей возможности! Ты только глянь! — Он показал на поднос, заваленный грудами бумаг, и светящийся экран монитора, с помощью которого выходил на сто пятьдесят баз данных. Со стола (из толстой серебряной рамки) на нас глядела та, которую можно было бы считать еще одной причиной отказа: его новая американская жена. Она выглядела лет на восемнадцать, но у нее были сын в Гарварде и два развода за спиной, а ее отец считался крупной шишкой в Государственном департаменте. Она стояла рядом с Приттименом перед сверкающим «корветом» на фоне большого дома, окруженного вишневым садом. Он снова улыбнулся. Я мог понять, почему Джим не пользуется симпатией в Лондоне. У него практически нет бровей, а глаза так узки, что безрадостная улыбка, обнажающая зубы, делает его похожим на начальника японского концентрационного лагеря, которому еще не всех военнопленных удалось подавить и унизить.

— Ты можешь обернуться туда и обратно за один день, — продолжал я свои попытки убедить его.

Он ждал от меня этих слов.

— День туда, день обратно. Три рабочих дня насмарку, и, откровенно говоря, Берни, эти чертовы полеты меня просто изматывают.

— Я было подумал, что тебе представилась бы возможность увидеться с семьей, — сказал я. Мне пришлось подождать его реакции, пока секретарша — высокая девушка с удивительно длинными ярко-красными ногтями и копной серебристо-рыжеватых волос — ставила перед нами на огромный стол два бумажных стаканчика из кофейного автомата. Она наполнила их кофе, положила рядом две ярко-желтые бумажные салфетки, по два пакетика искусственного сахара и обезжиренных сливок, две пластиковые ложечки. Закончив демонстрировать заботу о нас, она одарила улыбкой меня и отдельно Джима.

— Благодарю вас, Шарлен, — произнес он, сразу же берясь за кофе и с вожделением глядя на него. Бросив в стаканчик таблетку сахарина, высыпав белый порошок «сливок», он энергично размешал смесь и с удовольствием сделал глоток, после чего сказал:

Я кивнул. Ну спасибо, лондонский отдел справок и исследований, вы всегда на месте в случае необходимости. Джим ни словом не упомянул об английской жене, с которой скорехонько развелся в Мексике, ибо она отказалась сопровождать его в Вашингтон, несмотря на зарплату и большой дом с вишневым садом вокруг. Но я счел за лучшее забыть про это.

— Прошу прощения, Джим. — Я искренне соболезновал ему из-за смерти матери. Его родители запомнились мне не только присутствием на торжественных воскресных ленчах. Они в свое время взялись присматривать за моими двумя малышами, когда греческая пара, помогавшая нам по дому, устроила Фионе визгливый скандал и исчезла без предупреждения. Я сделал глоток кофе, отличавшегося омерзительным вкусом, и начал снова: — Речь идет о сумме в полмиллиона, с которой так и не разобрались. Куча денег. Кто-то же должен заняться этим: все-таки пятьсот тысяч. Фунтов!

— Ну, только не я. — Он поджал губы.

— Брось, Джим. Никто не собирается тебя подставлять. Все нормально. Деньги где-то в Центральном фонде. Все это знают, но пока бухгалтеры не найдут их и не подобьют итоги, покоя не будет.

— Почему бы им не попросить тебя?..

Хороший вопрос. Поскольку известно, что я берусь за дела, от которых отказываются остальные.

— Мне и так этим заниматься.

— К тому же они сэкономят на билете. — Он отпил еще кофе и аккуратно вытер уголки рта ярко-желтой салфеткой. — Слава Богу, мне не приходится шарить по карманам в поисках лишнего пенни. Только как ты, черт побери, можешь с этим мириться? — Он допил остаток кофе. Мне показалось, что ему нравился его вкус.

— Никак ты предлагаешь мне работу? — с невинным видом, вытаращив глаза, спросил я его. Нахмурившись, он долю секунды не мог справиться с раздражением. После того как несколько лет назад Фиона сбежала к русским, моя судьба зависела от контракта с Центром. Если со свойственной им элегантностью они там откажутся от моих услуг, я внезапно столкнусь с тем, что моя «бессрочная» виза в США, предполагающая «неограниченное» количество посещений, не поможет пройти дальше места выдачи багажа. Конечно, некоторые по-настоящему могущественные независимые корпорации могут и не обратить внимания на неодобрение со стороны официальных структур. Но та независимая могущественная организация, на которую работал Джим, состоит из столь приятной публики, что обычно лезет из кожи вон, дабы заслужить благоволение правительства.

— Если и следующий год будет таким же, как этот, нам придется увольнять персонал, — неловко попытался он выкрутиться.

— Долго после вызова придется ждать машину?

— Если мне в самом деле не хочется тащиться в Лондон, это не значит, что мое отношение лично к тебе…

— Кто-то говорил мне, что в такую погоду такси может отказаться от поездки в аэропорт. — Я не собирался его уговаривать, как бы это ни было нужно Лондону.

— Тебе стоит сказать лишь слово. Я перед тобой в долгу, Берни. Я перед тобой в долгу. — Не успел я оценить его слова, как он встал, словно по мановению волшебной палочки открылась дверь, и он дал указание позвонить в гараж и вызвать для меня машину. — Ты хочешь еще куда-нибудь заехать?

— Нет, прямиком в аэропорт. — Смена рубашек, нижнего белья и бритвенные принадлежности были со мной в кожаной сумке. В ней же находились факсы банковских счетов и памятные записки, которые в середине ночи поступили ко мне из посольства. Я должен был показать все это Джиму, но понял — демонстрация документов ничего не изменит. Он окончательно решил дать знать лондонскому Центру, что ему плевать и на них, и на их проблемы. Когда Приттимен сообщил, что отправляется работать в Вашингтон, они разорвали соглашение с ним в клочья и потребовали только одного: уделять им внимание в свободное время. С этим трудно согласиться, особенно если вы работаете в отделе кодов и шифров.

Так что душка Джим выкрутился более чем удачно, и ему не о чем было беспокоиться. Он считался идеальным работником. Таков был его модус операнди, что в переводе с латыни означает «образ действий». Он никогда не позаимствовал у конторы даже карандаша или коробочки скрепок. Ходили слухи, что следователи из К–7 были настолько вне себя, что даже стащили блокнот, в который его жена записывала кулинарные рецепты, и просветили его в ультрафиолетовых лучах. Но бывшая супруга Джима конечно же была не из тех женщин, кто позволяет расшифровывать свои рецепты, так что вся ситуация выглядела довольно глупо, не говоря уж о том, что людей из К–7 никто не любил. В то время у них было много работы. Когда сбежала моя жена, все ходили просто взвинченные.

— Вы там работаете с Бретом Ранселером. Поговорите с ним: он-то знает, где собака зарыта.

— Брета больше нет с нами, — напомнил я ему. — В него всадили пулю. В Берлине… и довольно давно.

— Ах да, я и забыл. Бедняга Брет. В первое время, когда я тут обосновался, он поддерживал со мной отношения. И я был ему искренне за это благодарен.

— А ты считаешь, он что-то мог знать?

— Об остатках тех средств, из которых Центральный фонд снабжал немцев? Ты что, шутишь? Да Брет сам все и организовал. Он назначил директоров компании, подобрав весьма представительную публику, и приставил к ним людей, которые фактически руководили банком. То есть совет директоров был у него в кармане.

— Это новость для меня.

— Конечно. Именно Брет мог направить полмиллиона фунтов куда-то на сторону. — Джим Приттимен поднял глаза на появившуюся в дверях секретаршу. Она, должно быть, подала ему какой-то знак, потому что он сказал: — Машина на месте. Можно не спешить, ибо она к твоим услугам столько, сколько понадобится.

— Ты работал с Бретом?

— Я подписывал переводы наличности, когда рядом не оказывалось никого другого с правом подписи. Но все мои действия получали одобрение. Я никогда не присутствовал ни на одном деловом совещании. Считалось, что они проходят за закрытыми дверями. Но я бы рискнул предположить… мне кажется, что их вообще не было, во всяком случае в нашем здании. Я видел лишь кассовые счета с подписями, ни одну из которых не мог опознать. — Он невольно хмыкнул. — Любой мало-мальски стоящий аудитор тут же выяснил бы, что все эти идиотские подписи сделаны рукой Брета Ранселера. Скорее всего и комитета как такового никогда не существовало. Вся эта конструкция была выдумана, а информация сфабрикована Бретом.

Я кивнул с грустной торжественностью и, беря из рук секретарши плащ с сумкой, сохранял

Джим проводил меня до дверей приемной. Положив мне руку на плечо, он сказал:

— Конечно, не Брет это дело придумал. Просто я хотел дать тебе понять, в каком все держалось секрете. Но когда будешь говорить с остальными, помни, что они были закадычными друзьями Брета. Если бы кто-то один запустил руку в денежный ящик, Брет, конечно, прикрыл бы его. Пошевели мозгами, Берни. Подобные вещи, насколько мне известно, случаются довольно редко, но случаются. Таков уж этот мир.

Джим проводил меня до лифта и нажал кнопку вызова, как делают американцы, когда хотят убедиться, что вы на самом деле покидаете здание. Мы еще обязательно должны встретиться, сказал он, хорошенько посидеть за столом и вспомнить добрые старые времена, когда нам довелось жить бок о бок. Я ответил, что, да, мол, обязательно должны, поблагодарил его и попрощался, а лифта все не было.

Криво усмехнувшись, Джим еще раз нажал кнопку и, выпрямившись, застыл в этой позе.

— Берни, — внезапно бросил он и оглядел коридор, дабы убедиться, что мы тут одни.

— Да, Джим?

Он снова огляделся. Джим всегда очень осторожен, в чем заключается одна из причин его неизменного везения. Лишь одна.

— Эта история с Лондоном…

Он снова сделал паузу. На какое-то жуткое мгновение мне показалось, что Джим сейчас признается — это он прикарманил исчезнувшие деньги — и попросит, чтобы я во имя старой дружбы прикрыл его. Что-то в этом роде. Я оказываюсь в невероятно двусмысленном положении, и… при одной только мысли о таком повороте дела мой желудок свело спазмой. Но я зря волновался. Джим был не из тех, кто обращается к кому бы то ни было с просьбой.

— Я не появлюсь. Ты им так и скажи, в Лондоне. Они могут делать все, что угодно, но я не появлюсь. — Видно было, что он взволнован.

— О'кей, Джим, — заверил я его. — Я так и передам.

— Как бы мне хотелось снова увидеть Лондон. Я в самом деле скучаю по «Дыму»…[1] Ведь мы тогда неплохо проводили время, не правда ли, Берни?

— Да, так и было, — согласился я. Джим всегда хладнокровен как рыба, и меня не могло не удивить это его признание.

— Помнишь, как Фиона жарила рыбу, которую мы наловили? Она вылила масло на раскаленную сковородку и чуть не спалила кухню. Ты едва успел накрыть сковороду крышкой.

— Она говорила, что это было делом твоих рук.

Джим улыбнулся. Он казался искренне растроганным и сейчас был тем Джимом Приттименом, которого мне хотелось бы помнить.

— Никогда не видел, чтобы кто-нибудь реагировал так быстро. Впрочем, Фиона и сама могла справиться с чем угодно. — Он помолчал. — Пока не встретила тебя. Да, славные времена, Берни, приятно вспоминать.

— Так оно и есть, Джим.

Я подумал, что он размяк, и, должно быть, у меня появилось соответствующее выражение лица, потому что Джим сказал:

— Но я не собираюсь принимать участие ни в каких идиотских расследованиях. Они ищут козла отпущения. Ты уверен, что не станешь им?

Я промолчал. Джим произнес:

— Почему их выбор для связи со мной остановился именно на тебе?.. Если я не приеду, они тебя подвесят на гвоздик.

Это предостережение я пропустил мимо ушей.

— А не лучше было бы явиться и выложить им все, что ты знаешь? — спросил я.

На этот раз мои слова чуть было не вывели его из себя.

— Да я ничего не знаю, — возразил он, повышая голос. — Господи, Берни, можно ли быть настолько слепым? Департамент хочет окончательно свести счеты с тобой.

— Свести счеты со мной? Но из-за чего?

— Из-за того, что сделала твоя жена.

— Это нелогично.

— Месть никогда не бывает логичной. Пошевели мозгами. Так или иначе, но до тебя доберутся. Даже если ты уйдешь из департамента — как это сделал я, — они все равно будут сходить с ума. Сочтут это предательством. Они считают, что все мы должны ходить у них под ярмом и терпеть это до конца дней своих.

— Как в браке, — сказал я.

— До смерти, которая одна нас разлучит, — усмехнулся Джим, — точно. И они доберутся-таки до тебя. Припомнив твою жену. Или, может быть, отца. Вот увидишь.

Прибыла наконец кабина лифта, и я вошел в нее. Мне показалось, что он отправится вниз со мной. Знай, что Джим останется стоять на месте, я бы не оставил необъясненным намек на моего отца. Он поставил ногу между створками дверей и повернулся, чтобы нажать кнопку нижнего этажа. Времени уже не оставалось.

— На чай водителю можешь не давать, — бросил Джим, и сквозь щель задвигающейся двери я увидел его улыбку, — это противоречит политике компании. — Холодная улыбка Чеширского Кота была последним, что я запомнил. Она висела еще долго и маячила у меня перед глазами.

Когда я вышел из здания, оказалось, что улица уже сплошь занесена снегом, густые хлопья, кружась в воздухе, продолжали медленно опускаться на землю.

— Где ваш багаж? — спросил водитель. Выйдя из машины, он выплеснул остатки кофе в снег, и из маленького, с коричневой каймой кратера поднялся парок, как над Везувием. Необходимость в пятницу прокатиться в аэропорт явно не доставляла ему удовольствия, и не надо было быть психологом, чтобы догадаться об этом по его лицу.

— Это все, — ответил я.

— Вы путешествуете налегке, мистер. — Шофер открыл передо мной дверцу, и я оказался в машине. В салоне было тепло, и мне окончательно стало ясно — он только что приехал в гараж, предполагая, отчитавшись, отправиться домой. Так что сейчас настроение у него не из лучших.

Движение было небольшим даже по стандартам вашингтонского уик-энда. Пока мы ползли до аэропорта, я все время думал о Джиме. Мне показалось, он хотел скорее избавиться от меня. Ибо трудно предположить иные причины, по которым стоило выдумывать ту смешную историю относительно Брета Ранселера. Мысль, что Брет играл какую-то роль в финансовом мошенничестве, в которую втянуто и правительство, была столь чудовищна, что я даже не стал обдумывать ее. Хотя, может быть, и стоило бы.

Самолет был полупустым. В такой день этого и следовало ожидать, даже учитывая трогательную заботливость авиакомпании, предоставлявшей возможность завернуть в Манчестер. Полупустой салон первого класса позволял вытянуть ноги, а предложение стюардессы отдать должное бокалу шампанского я воспринял с таким энтузиазмом, что в конечном итоге она оставила мне всю бутылку.

Просматривая меню, я старался не думать о Джиме Приттимене. Они не должны были мне поручать жестко давить на него. Я без удовольствия воспринял неожиданный звонок от Моргана, помощника генерального директора по

Но тут мне припомнилось предупреждение Джима. Он был единственным, кто считал, что департамент по-прежнему сводит со мной счеты из-за бегства моей жены. Однако подставлять меня, обвиняя в хищении, — это что-то новенькое. Куда проще расстаться со мной. И если они отколют такой номер, никто никогда больше не предложит мне работу. Думать об этом было достаточно неприятно, но еще хуже, что тут прослеживалась связь с моим отцом. Отец больше не работает на департамент. Отец мертв.

Я отпил еще шампанского — хотя, если вы хотите избавиться от ощущения зябкости, не стоит делать этого при помощи замороженного вина, — и окончательно прикончил бутылку перед тем, как, прикрыв глаза, постарался досконально припомнить все, что мне говорил Джим. Я был вымотан, не на шутку устал и, должно быть, впал в дрему.

Вернула меня к действительности рука стюардессы, которой она довольно грубо трясла меня за плечо, и ее голос, вопрошавший:

— Желаете ли завтрак, сэр?

— Но я не обедал.

— Нам запретили будить пассажиров.

— Значит, завтрак?

— Мы приземляемся в Хитроу примерно через сорок пять минут.

Мне подали типичный для авиакомпаний завтрак: сморщенный ломтик бекона, яйцо словно бы из пластика, в металлической подставке, и порция пастеризованного молока для кофе. Даже ощущая голодные спазмы, я бы не испытал тяги к такому меню. Конечно, обед, прошедший мимо меня, вряд ли был лучше. Предполагаемая посадка в солнечном Манчестере не состоялась. Я прекрасно помнил, как однажды самолету пришлось совершить непредусмотренную посадку в Манчестере. Команда, выйдя, сразу же скрылась в туалетах, оставив разгневанных, немытых и голодных пассажиров сидеть в холодном салоне самолета.

Но скоро я почувствовал под ногами родную почву Лондона. За таможенным барьером стояла моя Глория. Она, как правило, приезжала в аэропорт встречать меня, и можете ли вы представить себе большую любовь, чем та, которая заставляет человека добровольно ездить в Хитроу?

Глория так и просияла, увидев меня: и без того высокая, она встала на цыпочки и отчаянно махала мне. Длинные разметавшиеся натурально светлые волосы и приталенная шведская куртка с меховым воротником делали ее заметным явлением среди усталых встречающих, столпившихся у перил третьего выхода. А не будь с ней вместительной сумки фирмы «Гуччи» и больших темных очков, которые она носила по утрам даже зимой… ну что ж, кому-то обязательно бросилось бы в глаза, что она вдвое моложе меня.

— Машина снаружи, — шепнула она, когда я высвободился из ее пылких объятий.

Эта часть Англии купалась в ярких лучах утреннего солнца, небо было синим и почти безоблачным. Снег и ветер, которыми угрожали метеорологи, не материализовались, но кто же верит их предсказаниям? И все же было чертовски холодно, говорили, что это самый холодный январь с 1940 года.

— Ты не узнаешь нашего дома, — похвасталась она. Глория лихо гнала по автотрассе маленький яркий «мини», не обращая внимания на ограничения скорости, подрезая нос разгневанным таксистам и оглушительно гудя сонным водителям автобусов.

— За неделю тебе было не справиться.

— Ха-ха! Погоди, сам увидишь.

— Лучше ты мне заранее расскажи, — попросил я с плохо скрываемым беспокойством. — Надеюсь, ты не выкорчевала садовую изгородь? Рядом с дверью я разбил грядку под розы…

— Приедем — и увидишь, сам увидишь!

Она отпустила руль, чтобы ткнуть мне кулаком в бедро, словно желая убедиться, что я — это в самом деле я, собственной персоной. Понимала ли Глория, какие смешанные чувства я испытывал по отношению к дому в Марилебоне? Не только потому, что центральный район меня устраивал больше: тот, прежний дом был первым, который я приобрел, хотя внушительную ссуду мне пришлось выцарапать у банка не без вмешательства влиятельного тестя. Надеюсь, Дюк-стрит не навсегда потеряна для меня. Дом был сдан четырем американским холостякам из Сити. Банкирам. Солидная арендная плата, которую я получал от них, позволяла не только выплачивать залог, но и иметь домик в пригороде. Да еще оставалось на расходы по присмотру за двумя детьми, росшими без матери.

Перебравшись на новое место, Глория оказалась в своей стихии. Она будто не замечала, что имела дело с довольно запущенным загородным домиком, примыкавшим стеной к другому такому же строению, что штукатурка облупилась и сад зарос, а у бокового входа навалено столько строительного хлама, что некуда поставить машину. Глория воспринимала все эти обстоятельства как возможность доказать, насколько она необходима в моей жизни. Дом под тринадцатым номером на Балаклава-роуд должен был стать нашим маленьким гнездышком, местом, где нам предстоит жить долго и счастливо, как в тех волшебных сказках, которые она еще так недавно читала.

Поймите меня правильно. Я любил ее. Всей душой. В разлуке считал дни, а порой и часы, когда мы снова окажемся вместе. Но это не мешало мне видеть, насколько она бестолкова. Сущий ребенок. До меня ее дружками были одноклассники, ребята, которые помогали справляться с логарифмами и неправильными глаголами. И лишь время от времени ей приходило в голову, что вокруг существует большой мир, в который предстоит войти. Можно предположить, однако, что я уже с тех пор зависел от нее. Впрочем, какие тут могут быть предположения, если так оно и есть на самом деле.

— Все было в порядке?

— Все в полном порядке, — сказал я.

— Кто-то из Центрального фонда оставил тебе записку на столе… То есть их там много, не менее полудюжины. О каком-то Приттимене. Забавная фамилия, не так ли?

— И больше ничего?

— Нет. В офисе полный мир и покой. Даже как-то необычно спокойно. Кто такой Приттимен? — спросила она.

— Мой приятель. В Центре хотят, чтобы Приттимен дал показания… о деньгах, которые они где-то посеяли.

— Он украл их? — заинтересовалась она.

— Джим? Нет. Уж если Джим запустит руку в сейф, он

— А я думала, он твой друг, — укоризненно сказала она.

— Да я шучу.

— Так кто же украл их?

— Никто их не крал. Просто в бухгалтерии вечный бардак с бумагами.

— Правда?

— Ты же знаешь, как долго кассиры возятся с подсчетами. Разве ты не видела, какие очереди выстраиваются к ним в конце месяца за выплатами?

— Так это всего лишь выплаты, дорогой. На документах ставится подпись, и не позже чем через неделю все готово.

Я улыбнулся. Можно было только радоваться, что мы сменили тему разговора. Предупреждение Приттимена оставило во мне мрачноватое чувство, похожее на страх. Я ощущал тяжесть в желудке, словно от несварения.

Мы добрались до Балаклава-роуд за рекордно короткое время. Эта улочка образована маленькими домиками в викторианском стиле с высокими французскими окнами. Тут и там фасады, окрашенные в мягкие пастельные тона. Поскольку наступила суббота, домохозяйки, несмотря на утренний час, спешили домой, уже нагруженные покупками, а мужья мыли машины: и те и другие демонстрировали маниакальную энергию и решимость, с которыми британцы предаются своим увлечениям.

Сосед, чей дом примыкал к нашему, — страховой агент и страстный садовод — посадил елку в мерзлую жесткую землю перед домом в палисаднике. Он мог не беспокоиться, что придется пересаживать ель, если она пойдет в рост: люди говорили, будто продавец обварил корни кипятком. Сосед махнул нам тяпкой, когда мы прошли мимо него, направляясь ко входу.

С гордым выражением лица Глория открыла парадную дверь, покрытую свежей краской. В холле были новые обои — огромные желтоватые цветы на длинных стеблях — и новый же ковер. Результат ее стараний просто восхитил меня. На кухонном столе в нашей лучшей китайской вазе стояло несколько стебельков шиповника. Высокие стаканы были готовы принять в себя апельсиновый сок, на плите стояла новенькая тефлоновая сковородка с ломтиками бекона, а рядом лежали четыре крупных яйца в коричневой скорлупе.

Вместе с Глорией я совершил обход дома, играя предназначенную мне роль. Новые портьеры просто восхитительны, а если три кресла коричневатой кожи настолько приземисты, что из них трудно выбираться, какое это имеет значение, когда под рукой пульт дистанционного управления телевизором? Мы вернулись на кухню, и вскоре в воздухе витал аромат крепкого кофе, на сковородке шкворчал мой завтрак. Я уже не сомневался, что она хочет мне что-то сообщить. Вряд ли это имеет отношение к дому. И скорее всего в ее словах не будет ничего особо важного. Но я ошибся.

— Я подала заявление, — посмотрев на меня через плечо, сказала она, стоя у плиты. Не один, а не менее сотни раз я слышал, как она обещала оставить департамент. Время от времени приходилось терпеть ее раздражение и возмущение. — Ведь они обещали отпустить меня в Кембридж. Они обещали! — При этом воспоминании ее как всегда охватил гнев. Она не обратила внимания, что сковородка раскалена, и пришлось несколько раз махнуть в воздухе вилкой, прежде чем подцепить ломтик бекона.

— А теперь отказываются? Что и довели до твоего сведения?

— Я сама смогу платить за обучение, если стану экономной, — сказала она. — В июне мне уже двадцать три. Я и так буду чувствовать себя сущей старухой рядом с восемнадцатилетними.

— Так что тебе сказали?

— На прошлой неделе Морган остановил меня в коридоре. Спросил, как идут дела. «Хорошо. А как насчет Кембриджа?» — задала я ему вопрос. Так у него даже не хватило мозгов как-то вывернуться. Он сказал, что, мол, нет денег. Вот подонок! Для его поездок на всякие там конференции в Австралию и этот проклятый симпозиум в Торонто средств хватает. И на увеселительные прогулки тоже!

Я кивнул. Правда, Австралия или Торонто в моем представлении не были теми местами, где можно весело провести время, но, может, Морган воспринимает их по-другому.

— Надеюсь, ты ему это не выложила?

— Еще как выложила, черт побери! Так все и выдала. Мы были у дверей кабинета заместителя. Должно быть, тот слышал каждое слово. Во всяком случае, я на это надеюсь.

— Ты сущее наказание, — сказал я ей.

Она с бурчанием расставила на столе тарелки, а затем, не в силах больше изображать плохое настроение, расхохоталась.

— Да, я такая. С этой стороны ты меня еще не знаешь?

— От тебя всегда услышишь что-нибудь новенькое, любовь моя.

— Ты относишься ко мне как к глупой девчонке, Бернард. А я совсем не дурочка.

Мне осталось только промолчать. Из тостера с легким щелчком выскочили поджаренные ломтики хлеба. Она успела подхватить их и положила на мою тарелку, рядом с яичницей и беконом. Когда я принялся есть, Глория села по другую сторону стола, утвердив на нем локти и положив подбородок на ладони, и стала рассматривать меня, как животное в клетке зоопарка. Я уже привык к такой манере ее поведения, но все же пока еще она меня несколько смущала. Глория наблюдала за мной с каким-то странным любопытством. Порой, поднимая глаза от книги, которую читал, или заканчивая телефонный разговор, я ловил на ее лице это самое выражение.

— Когда, ты сказала, дети будут дома? — спросил я.

— Ты же не против, чтобы они отправились на благотворительную ярмарку?

— Понятия о ней не имею, — изображая искренность, соврал я.

— Она в Черч-Холл на Себастопол-роуд. Люди принесли туда печенье, пирожные, вязаные чехольчики для чайников, разные рождественские подарки для неимущих.

— Билли и Салли поэтому решили туда отправиться?

— Я так и знала, что ты рассердишься.

— Я не сержусь, но чего ради они туда пошли?

— Там будут еще игрушки, книжки и все такое, по сути, дешевая распродажа, но женская гильдия предпочитает называть ее рождественской ярмаркой. Так оно звучит лучше. Я-то знала, что ты не привезешь с собой никаких подарков.

— Я думал о них. И в самом деле собирался, честное слово…

— Понимаю, дорогой. Но дети не поэтому ждали тебя. Это я сказала им, чтобы они туда поехали. Им нужно общение с другими ребятишками. В этом возрасте непросто менять школу. Все друзья остались в Лондоне, и они должны обзаводиться тут новыми. Все это непросто, Берни. — Она произнесла целую речь, возможно, заранее подготовив ее.

— Знаю. — Я представлял себе, как плохо будут складываться дела, когда она отправится в университет в следующем октябре… или когда там у них начинается академический год. Что я буду делать в этом обветшалом доме, вдали от друзей и знакомых? И как быть с детьми?

Должно быть, Глория по моему лицу все поняла.

— Я буду приезжать каждый уик-энд, — пообещала она.

— Ты сама знаешь, что это невозможно, — сказал я

— Все в порядке, дорогой, — сказала она. — Как мы решим, так и будет. Вот увидишь.

Маффин, наш потрепанный кот, появился на подоконнике и забарабанил лапами по стеклу. Он, похоже, единственный член семьи, который без всяких проблем освоился на Балаклава-роуд. Но даже Маффин всю ночь где-то шлялся.

Глава 2

В новой жизни была еще одна деталь, которая мне решительно не нравилась: необходимость прилагать серьезные усилия, чтобы добраться до работы. Очертя голову я кидался в утреннюю давку на своем стареньком «вольво». Глория редко сопровождала меня. Ей нравилось ездить поездом, во всяком случае, она это утверждала. Она говорила, что время поездки можно использовать для размышлений. Но когда в 7.32 поезд прибывал на нашу станцию, он уже был под завязку набит пассажирами из пригородных районов. А я терпеть не мог стоять всю дорогу до вокзала Ватерлоо. Затем возник вопрос о месте парковки. Появились гиены, которые начали описывать круги вокруг меня. Старик, который вел досье отдела личного состава, едва только я сообщил адрес нового местожительства, стал намекать о наличных отчислениях: «Вы же, насколько я предполагаю, будете возвращаться домой на муниципальном транспорте?» — «Нет, — резко ответил я. — Не буду. Даже и не собираюсь».

Так что в понедельник я отправился на машине, а Глория на поезде. Она, конечно, прибыла раньше меня. Контора располагалась в двух-трех минутах ходьбы от вокзала Ватерлоо, а мне еще предстояло пробиться сквозь транспортную пробку.

Явившись в офис, я почувствовал, что по всему зданию распространяется дух тревоги и уныния. Здесь уже находился Дики Крайер, что являлось признаком критического состояния дел. Должно быть, его вызвонили, вынудив торопливо покончить с завтраком, которым он неспешно наслаждался после пробежки трусцой по Хэмпстед-Хит. Даже сэр Перси Бэбкок, заместитель генерального директора, оторвался от юридической практики и нашел время поучаствовать в ранней утренней встрече.

— Конференц-зал номер два, — сообщила ждавшая меня в коридоре девушка. Вид, с которым она прошептала эти слова, выдавал ее скрытое возбуждение, словно настал день, которого следовало ожидать с той минуты, как ей стали поступать на перепечатку наши занудные рапорты. Я прикинул, что Дики, должно быть, специально отрядил ее стоять на страже у дверей моего кабинета. — Председательствует сэр Перси. Он сказал, чтобы вы присоединились к ним, как только появитесь.

— Спасибо, Мейбл, — сказал я, вручая ей пальто и кожаную папку с какими-то совершенно незначительными бумагами несекретного характера, которые, как я надеялся, она разложит по местам. Девушка покорно улыбнулась. Имя ее было не Мейбл, но я их всех так называл, и, наверно, они уже привыкли.

Зал номер два на последнем этаже представлял собой узкое помещение, где могли рассесться четырнадцать человек и откуда открывался вид на безобразные каменные башни Тауэра, уткнувшиеся в низкое, серое, облачное небо.

— Вот и Сэмсон! Отлично, — сказал при моем появлении заместитель генерального директора. Меня уже ждало кресло за столом с лежащими на нем блокнотом для записей и карандашом. Поодаль располагались другие такие же письменные принадлежности, которым предстояло дождаться или не дождаться тех, кто предполагал, что их опоздание не будет замечено. Им не повезло.

— Вы слышали? — спросил Дики.

Я понял, что речь идет о его любимом детище: немецком отделе. Итак, предполагалась не рутинная встреча с заместителем директора, не конференция, на которой предстояло обсуждать расписание ежегодных отпусков или вопросы, имевшие отношение к тем нескольким сотням тысяч фунтов, которые Джимми Приттимен передал Брету Ранселеру, а тот так и не получил. Это было что-то серьезное.

— Нет, — сказал я. — Что случилось?

— Бизет, — ответил Дики, продолжая грызть ногти.

Я знал об этой группе: во всяком случае, настолько, насколько кабинетный работник, сидя в Лондоне, может знать людей, занимающихся поистине опасной и грязной работой. Они функционировали где-то в районе Франкфурта-на-Одере, как раз на границе Восточной Германии с Польшей.

— Поляки, — предположил я. — Или с них началось. Они строят там какое-то предприятие тяжелой индустрии.

— Верно, — рассудительно сказал Дики. Перед ним лежала папка, и он заглядывал в нее, проверяя, насколько меня не подводит память.

— Так что произошло?

— Похоже, плохо дело, — ответил Дики, непревзойденный мастер туманных ответов на любой вопрос, который не касается гастрономических утех в дорогих ресторанах.

Биллингсли, лысый молодой человек из Центра данных, постучал по столу рукой с очками в тяжелой роговой оправе и сказал:

— Похоже, мы потеряли больше чем одного из них. Это всегда было плохой приметой.

Значит, даже в Центре данных это известно. Ситуация начала проясняться.

— Да, — подтвердил я. — Это всегда было плохой приметой.

Биллингсли посмотрел на меня так, словно я дал ему оплеуху.

— Если вы знаете к тому же, — сдержанно сказал он, — что мы могли бы сделать…

— Установили связь по цепочке? — спросил я.

Похоже, Биллингсли плохо представлял себе, что такое связь по цепочке — перекличка выживших. Но тут Гарри Стренг, пожилая горилла из оперативного отдела, перестал чесать скулу обгрызенным концом карандаша и вовремя пришел мне на помощь:

— Еще вчера рано утром.

— Довольно быстро.

— Об этом я и говорил своему заместителю, — сказал Дики Крайер, почтительно кивая сэру Перси. С каждой минутой Дики демонстрировал все ухудшающееся состояние своего здоровья и необоримую усталость. Когда ситуация не поддавалась анализу, он, как правило, выходил из строя. Его повергала в ужас мысль о необходимости принимать решение или ставить под ним свою подпись.

— Месса, — коротко сказал Гарри Стренг.

— Они видятся друг с другом на воскресной утренней мессе, — объяснил Дики Крайер.

— И никаких сигналов о прекращении контактов? — спросил я.

— Нет, — сказал Стренг. — Вот это и тревожит.

— Еще бы, черт побери, — заметил я. — Что еще?

Наступила мгновенная пауза. Будь я параноиком, я бы легко пришел к выводу, что они хотят оставить меня в неведении.

— Чушь и ерунда, — отозвался Биллингсли.

— Есть кое-какая информация изнутри, — сказал Стренг. — В районе Франкфурта двое задержаны для допросов.

— В Берлине.

— Берлин? Это же не Франкфурт, — удивился Биллингсли.

К тому времени я уже был сыт им по горло. Все они в Центре данных смахивают на этого молодого человека: им кажется, что мы должны загрузить свою память парой мегабайтов, прежде чем сравняемся с ними.

— Не изображай из себя идиота, — отнесся я к Стренгу. — Твоя информация из Берлина или из Франкфурта?

— Из Берлина, — сказал Стренг. — С Норманненштрассе. — Это был большой квартал серого камня в районе Берлин — Лихтенберг, откуда восточногерманская Штази — служба государственной безопасности — оберегала свой мир,

— Миновал уик-энд, — сказал я. — Чему трудно радоваться. — Если во франкфуртском отделении Штази прогонят данные через компьютер, то придут к выводу, что им попалось в руки что-то стоящее.

— Вопрос, который ныне стоит на обсуждении, — сказал заместитель с той изысканной любезностью, которую демонстрируют барристеры[2] в суде, подводя нервничающего ответчика к неизбежному признанию вины, — заключается в том, как нам действовать. — Глянув на меня, он склонил голову набок, словно так я был лучше ему виден.

В ответ я тоже уставился на него. Заместитель был забавным маленьким пухлым человечком с блестящими глазками, лоснящейся розовой физиономией и аккуратной прядкой волос на черепе. Черный сюртук, жилет, в кармашках которого хранились огрызки карандашей, полосатые брюки, галстук какой-то омерзительной «паблик-скул», пришпиленный драгоценной заколкой. Юрист. Встреть вы его на улице, подумали бы, что это какой-то бедный солиситор[3] или клерк у барристера. В прежней реальной жизни — то есть пока не очутился в стенах этого здания, — он руководил одной из наиболее преуспевающих юридических фирм в Лондоне. Позволить себе увлечься столь неблагодарной работой, как наша, — я не мог себе представить, зачем ему это нужно, но заместитель был всего лишь в шаге от того, чтобы возглавить департамент. ГД, образно говоря, дышал на ладан.

— Вы хотите сказать, — спросил я, — что кто-то должен взять это на себя?

— Именно так, — сказал заместитель. — И думаю, все мы желали бы выслушать ваше мнение, Сэмсон.

Я помедлил с ответом, чтобы потянуть время.

— Имеются данные от берлинской полевой группы? — спросил я. — Или откуда-то еще?

— Не думаю, что БПГ должна быть втянута в эту ситуацию, — торопливо бросил Стренг. Он говорил от имени оперативного отдела.

И был, конечно, прав. При таком положении дел посылать человека из Западного Берлина было бы чистым сумасшествием. В том регионе незнакомое лицо немедленно привлечет внимание любого тайного агента, черт бы побрал их, да и тех, кто свободен от службы.

— Вы совершенно правы, — сказал я, делая вид, что уступаю ему.

— Нашего человека тут же накроют, — дополнил свою мысль Стренг. — Не успеют высохнуть чернила в регистрационной книге у портье гостиницы.

— У нас есть люди и поближе, — произнес заместитель.

Теперь все уставились на меня. Знали, какой должен последовать ответ, но хотели удостовериться, что услышат его от бывшего полевого работника, который и рискнет высказаться вслух. После чего сотрудники Центра вернутся к своим делам, своим ленчам или просто погрузятся в дремоту до очередного кризиса.

— Мы не можем оставить их в таком положении, — сказал я.

Все закивали. Первым делом надо согласиться даже с неправильным ответом, поскольку это соответствует этике департамента.

— Они неплохо снабжали нас, — сказал Дики. — Конечно, ничего особенного. Просто работали в литейном производстве, но нас никогда не подводили.

— Я бы хотел выслушать мнение Сэмсона, — прервал его заместитель. Он крутил в пальцах тоненький золотой карандашик. Затем, положив обе руки на блокнот, откинулся в кресле, поднял на меня глаза и ободряюще улыбнулся.

— Нам придется предоставить событиям течь своим чередом, — наконец сказал я.

— Продолжайте, — голосом церемониймейстера произнес заместитель.

Я откашлялся.

— В данной ситуации мы ничего не можем сделать. Нам остается лишь ждать развития событий.

Все повернулись, желая увидеть реакцию заместителя.

— Я думаю, в этом что-то есть, — сказал он наконец. Дики Крайер улыбнулся, не скрывая облегчения, поскольку кто-то наконец принял решение. Особенно его радовало решение ничего не делать. Потянувшись, он запустил руки в курчавую шевелюру и, оглядывая помещение, закивал. Затем бросил взгляд на клерка, который записывал все, что тут говорится, дабы убедиться, что тот ничего не упустил.

Ну, свои деньги за этот день я уже отработал. Сказал именно то, что они хотели от меня услышать. Теперь в течение суток или около того ничего не случится, если не считать, что группе польских рабочих при соблюдении всех правил асептики и в присутствии стенографа будут вырывать ногти.

Раздался стук в дверь: доставили поднос с чаем и бисквитами. Биллингсли, может, потому что он был самым молодым из нас и менее других поражен артритом или потому, что хотел произвести впечатление на заместителя, расставил чашки с блюдцами и расположил на полированной поверхности стола чайник с заваркой и молочник.

— Овсянки бы с шоколадом! — провозгласил Гарри Стренг. Я поднял на него глаза, и он подмигнул. Гарри понимал, что к чему. Гарри сам провел достаточно времени на лезвии бритвы, чтобы догадываться, о чем я думаю.

Он налил мне чаю. Я взял чашку и отпил несколько глотков. Они скользнули по пищеводу почему-то струйкой кислоты. Заместитель, склонившись к Биллингсли, спросил у него о причине простоя компьютеров в «Желтой субмарине». Биллингсли ответил, что от этих «электронных игрушек» вечно приходится ждать неприятностей. Заместитель сказал, что таковых не должно быть, если за оборудование уплачено два миллиона фунтов.

— Бисквит? — предложил Гарри Стренг.

— Нет, спасибо.

— Насколько мне помнится, вы предпочитаете овсянку с шоколадом, — с сардоническим выражением лица повторил он.

Я слегка наклонился, чтобы увидеть текст, который заместитель набрасывал в своем блокноте, но там были только завитушки: сплетения сотен концентрических кругов с жирной точкой в середине орнамента. Побег невозможен; решения нет; вообще ничего нет. Я предположил, что именно такой ответ на свой вопрос он ожидал услышать, и я его высказал. Десять из десяти, Сэмсон. Можете идти и получать свои двести фунтов.

В соответствии с общепринятым протоколом предполагалось, что даже самые занятые из нас могут покинуть зал, лишь когда заместитель допьет свой чай. И в ту минуту, когда он наконец двинулся к дверям, Морган — самый раболепный приверженец ГД — влетел с раскрасневшимся лицом, в накинутом на плечи плаще, держа перед собой, как алтарную свечу, короткий сложенный зонтик.

— Простите, что опоздал, сэр. К сожалению, у меня вышла из строя машина, — выпалил он со своим звонким уэльским акцентом и закусил губу. Краска возбуждения сползла с его лица, явив необычную бледность.

Инцидент явно не понравился заместителю, но он проявил исключительную сдержанность.

— Мы справились без вас, Морган, — сказал он.

Когда он вышел, Морган взглянул на меня, не пытаясь скрыть глубокую ненависть. Видимо, он решил, что его унижение — дело моих рук, или, возможно, ему не понравилась роль свидетеля, в которой я оказался. В любом случае, если бы департаменту понадобился могильщик, чтобы похоронить меня, Морган с энтузиазмом взялся бы за эту работенку. А может, он уже копал мне яму.

Я спустился вниз, испытывая облегчение после утреннего совещания. Омрачала настроение лишь перспектива разбирать груды бумаг, скопившихся в моем тесном кабинетике. Ими

На столе царил сущий бедлам. Моя секретарша Бренда исполняла обязанности двух канцеляристок, которые то ли больны, то ли беременны, то ли черт знает что, и мне предстояло самому разбирать недельный завал, образовавшийся, пока я отсутствовал.

Первым делом я занялся посланием с красной полоской, означавшей срочность. Эти послания, распоряжения, задания и советы поступали каждые полчаса. Слава Богу, Бренде хватило сообразительности не отсылать их мне в Вашингтон. Ну а теперь я вернулся в Лондон, и они придумают что-то еще, дабы вытащить все-таки Джима Приттимена в Лондон. И тогда компания зажившихся старых перечниц из Центрального фонда будет поджаривать его на медленном огне, тщательно пытаясь сделать ответственным за свою собственную некомпетентность.

Я уже было кинул все эти материалы в корзинку для секретных документов, когда обратил внимание на одну подпись. Биллингсли. Биллингсли! Чертовски странно, но он ни слова не спросил в конференц-зале о том, как прошла поездка. Его страстное желание добраться до Приттимена, если не сказать — одержимость, с которой он этого добивался, претерпела какие-то решительные изменения. Это было свойственно таким людям, как Биллингсли, да и многим прочим в департаменте: они внезапно впадали в панику, сменявшуюся потерей памяти.

Словом, я бросил бумаги в корзинку и постарался забыть о них. Не было никаких оснований доставлять хлопоты Джиму Приттимену. С моей точки зрения, он был просто дурак, который внезапно испытал необоримую тягу к земным радостям. Мог дать показания и остаться пай-мальчиком: у него была возможность выкрутиться и не раздражая их. Но я подумал, что ему нравилась конфронтация. Пожалуй, имеет смысл предельно затушевать эту историю. Когда дело дойдет до письменного отчета, я не стану передавать решительный отказ Джима, намекну, что он продолжает размышлять. А до того, как у меня потребуют отчет, вообще буду молчать.

С Глорией мы встретились за ленчем в ресторане. Неплохое знание венгерского недавно обеспечило ей работу на нижних этажах — продвижение, связанное и с большей зарплатой, и с большей ответственностью. Я прикинул, что, по их мнению, этого будет более чем достаточно, чтобы заставить ее забыть обещания оплатить расходы на Кембридж. Новая работа Глории означала, что теперь мне придется видеть ее куда реже, и ленч предоставлял единственную возможность обсудить днем наши домашние дела: если пригласить Крайера на обед, не будет ли это воспринято как вызов по отношению к другим? Где найти адрес химчистки? Почему я открыл новую коробку консервов для Маффина, когда предыдущая еще полна наполовину?

Я спросил, что слышно про ее заявление об уходе, втайне надеясь, что она переменила намерение. Но Глория стояла на своем. Когда я завел разговор о грибном соусе для зимнего салата, она сообщила мне, что получила известие от своей подруги: та нашла ей в Кембридже удобную комнатку, которую Глория скорее всего сможет снять.

— Что же делать с домом?

— Не так громко, дорогой, — сказала она. Мы продолжали пребывать в абсурдной уверенности, будто наши коллеги — во всяком случае те из них, кому это интересно, — не знают о нашей совместной жизни. — Буду платить половину арендной платы. Я же говорила тебе.

— Янеоб этом, — ответил я ей. — Просто мне не хочется каждый вечер сидеть в одиночестве у телевизора и собирать в кучи грязное белье, чтобы потом кидать его в стиральную машину.

На лице ее мелькнула тень улыбки. Наклонившись поближе ко мне, она сказала:

— Когда ты увидишь, сколько набирается каждый день детской грязной одежды, поймешь, что беспокоиться надо не о том, как загрузить стиральную машину, а где складывать запасы стирального порошка. — Она сделала глоток апельсинового сока с витамином «С». — Наймешь няню для детей. Какая-нибудь замечательная миссис Палмер будет приходить в будние дни и крутиться по дому, а я — приезжать каждый уик-энд. Не понимаю, что тебе не нравится.

— Я хочу, чтобы ты была хоть чуть ближе к реальности. Кембридж расположен чертовски далеко от Балаклава-роуд. На шоссе в конце недели творится что-то несусветное, сервис на железных дорогах еще хуже, к тому же тебе придется сидеть за книгами не поднимая головы.

— Я хочу, чтобы ты перестал волноваться, — сказала она. — Как у тебя со здоровьем? После Вашингтона ты не похож на себя. У тебя были там какие-то неприятности?

— Знай я, что ты собираешься делать, вел бы себя по-другому.

— Я уже все тебе объясняла. Много-много раз. — Она опустила глаза и стала есть свой зимний салат, словно ей больше нечего было мне сказать. В каком-то смысле Глория права. Она уже не первый год втолковывала мне, что будет учиться в Кембридже, где собирается получить степень по ПФЭ: политике, философии и экономике, — к чему у нее лежит сердце. Глория так часто повторяла мне это, что я как-то привык пропускать ее слова мимо ушей. И когда она сообщила, что в самом деле подает заявление об уходе с работы, я искренне удивился.

— Мне-то казалось, это будет только в следующем году, — сдаваясь, пробормотал я.

— Тебе казалось, это никогда не произойдет, — вежливо уточнила она. Затем, подняв глаза, она одарила меня восхитительной улыбкой. Один результат дурацкой затеи с Кембриджем был налицо: Глория пришла в удивительно хорошее настроение. Или оно появилось в результате того, что было видно, как я расстроен?

Глава 3

Этот вечер у Глории был посвящен родителям. Во вторник у нее вечерние занятия по математике, в среду — курсы по экономике, а в четверг вечером она навещала отца и мать. Все было настолько четко расписано, что порой я думал, не является ли общение со мной одним из пунктов недельной программы.

Я задержался

— Явилась некая леди. Спросила вас по имени. Мистера Сэмсона. — Охранник конспиративно говорил хриплым шепотом. Мне оставалось лишь догадываться: проявляет он уважение к моему профессиональному или же социальному статусу?

— Она назвала свое имя, мистер Гаскелл?

— Люсинда Мэттью. — Мне показалось, он прочитал это с визитной карточки, которую посетительница вручила ему.

Имя ни о чем мне не говорило, но я счел за благо промолчать об этом.

— Сейчас спущусь, — сказал я.

— Да, это будет лучше всего, — согласился охранник. — Я не могу позволить ей подняться наверх в здание. Вы же понимаете, мистер Сэмсон?

— Понимаю. — Я выглянул в окно. Низкие серые облака весь день не пропускали света и сейчас опустились еще ниже, из-за чего казалось, редкие снежинки предвещают большой снегопад. Вид их заставил меня поежиться.

К тому времени, когда я убрал со стола документы, проверил хранилище досье и спустился в холл, таинственная Люсинда уже исчезла.

— Весьма симпатичная малышка, сэр, — доверительно сообщил мне Гаскелл, когда я спросил его, как выглядела дама. Он стоял рядом с конторкой в пригнанной синей униформе, нервно барабаня пальцами по стопке журналов с загнутыми краями, оставленных тут посетителями, которым пришлось провести в неприглядном холле долгие часы ожидания. — И держится с достоинством, чистая леди, если вы понимаете, что я имею в виду.

Трудно себе представить, что он имел в виду. Гаскелл предпочитал пользоваться лексикой, понятной лишь ему самому. Особенно загадочен он был, когда шла речь о внешнем виде посетителей, званиях и чинах, что скорее всего вообще свойственно всем отставникам. Мне и раньше доводилось слышать уклончивые высказывания Гаскелла. И я никогда не мог толком понять, о чем он ведет речь.

— Где дама собиралась ждать меня?

— Она оставила машину на тротуаре, сэр. Я был вынужден попросить ее убрать автомобиль. Вы же знаете правила.

— Да, знаю.

— Машины со взрывчаткой и все такое. — Какую ерунду он бы ни порол, в голосе неизменно сохранялась уверенность, что все должны подчиняться его командам.

— Так где она собиралась встретиться со мной? — переспросил я его, глядя сквозь стеклянную панель двери на улицу. Снегопад действительно начался, и крупные хлопья все убыстряли кружение. Земля промерзла, так что таять они не будут и почва обильно покроется снежным слоем. Вот улягутся охапки снега, который пока еще в воздухе, и весь общественный транспорт замрет. Глория уже добралась до дома родителей. Ей придется возвращаться поездом. Я подумал: захочет она там остаться на ночь или же попросит, чтобы я заехал за ней на машине и забрал ее. Родители жили в Эпсоме, а это, с моей точки зрения, слишком близко от нашего маленького гнездышка, чтобы могло меня устраивать. Глория говорила, что я боюсь ее отца. Бояться мне его было не из-за чего, но, конечно, я не испытывал удовольствия от настойчивых вопросительных взглядов венгерского дантиста, старавшегося понять мои отношения с его юной дочерью.

Гаскелл снова заговорил:

— Прекрасная машина. Темно-зеленый «мерседес». Сверкающий! Отполированный! Уж точно, кто-то ухаживает за ним. Никогда не видел, чтобы леди полировали машину, это им несвойственно.

— Куда она направилась, мистер Гаскелл?

— Я посоветовал стоянку у «Слона и Замка». — Он подошел к карте на стене, чтобы показать мне, где расположен «Слон и Замок». Гаскелл был крупным мужчиной и вышел в отставку в возрасте пятидесяти лет. Я мог только удивляться, почему он не пошел управлять каким-нибудь пабом. На прошлой неделе, когда я просил его выяснить расписание поездов до Портсмута, он признался мне — среди массы всякой прочей информации, — что с удовольствием занялся бы такой работой.

— Бог с ней, со стоянкой, мистер Гаскелл. Лучше скажите, где она собирается встретиться со мной.

— У «Сенди», — ответил он. — Вы, мол, должны хорошо знать это место, сказала она. — Гаскелл внимательно наблюдал за мной. Адрес нашей конторы широко известен благодаря неуемному интересу «журналистов-расследователей», но по-прежнему существовали строгие инструкции, предписывающие штатным работникам не слишком часто мелькать в местных барах, пивнушках или клубах, ибо там постоянно присутствуют разного рода соглядатаи, и профессионалы и любители.

— Я бы хотел, чтобы вы все это записали, — сказал я. — Никогда не слышал ни о чем подобном. Не знаете, что она имела в виду? Это кафе?

— Такого кафе я не знаю, — нахмурившись и втягивая воздух сквозь зубы, сказал Гаскелл. — Тут поблизости нет ничего с подобным названием. — И тут, что-то припомнив, просиял. — «Большой Генри»! Вот что она сказала: у «Большого Генри»!

— У «Большого Хенти», — поправил я его. — Это на Тауэр-Бридж-роуд, знаю.

Да, я знал, и сердце мое упало. Я более чем хорошо был знаком с тем типом информаторов, которые предпочитали встречаться со мной у «Большого Хенти»: нашептывая на ухо, они уже протягивали алчущие ладони. А я планировал провести вечер дома в одиночестве у камина, с бутылкой вина и книгой на коленях. Не лучше ли всего забыть о Люсинде, кого бы там она ни представляла, и отправиться прямиком домой, выбросив из головы эту историю. Вполне вероятно, я никогда больше не услышу о таинственной даме. Город был полон людьми, с которыми я встречался давным-давно и которые внезапно вспоминали обо мне, когда у них возникала потребность позаимствовать несколько фунтов из общественного кошелька в обмен на устаревшую и никому не нужную разведывательную информацию. Глянув на дверь, я перевел взгляд на Гаскелла.

— Если вы хотите, чтобы я вас сопровождал, мистер Сэмсон… — неожиданно сказал он, но его вопрос незаконченным повис в воздухе.

То есть Гаскелл предполагает, что в недалеком будущем меня ждет дело, для которого понадобится надежный помощник. И хочет сопутствовать мне в этих играх. Но он уже слишком стар для такого рода развлечений. Как, впрочем, и я сам.

— Это очень любезно с вашей стороны, мистер Гаскелл, — сказал я, — но скорее всего меня ждет не стычка, а довольно унылое времяпровождение.

— Как скажете, — ответил Гаскелл, не в силах скрыть разочарование.

Легкая нотка недоверия, скользнувшая было в его голосе, заставила меня принять решение: с этой историей надо кончать. Я не хотел выглядеть так, словно нервничаю. Черт побери! Почему у меня не хватает мужества не обращать внимания, что Гаскелл и все прочие думают обо мне?

Тауэр-Бридж-роуд — основная трасса в южной части Лондона, которая ведет к реке, точнее, к любопытному своим неоготическим стилем мосту, для многих иностранцев символизирующему столицу. Он расположен в Саутуорке. Отсюда пилигримы Чосера отправлялись в Кентербери. Парой столетий позже тут,

Теперь это запустение было окружено темнотой и тишиной. Нынешние владельцы магазинов, не в пример прежним, пораньше отсылают по домам своих служащих, уличные торговцы исчезли, в полупустых пабах продают ароматизированную воду, за что приходится платить высокие налоги, а предприятия превратились едва ли не в развалины. Типичный пример упадка, постигшего городской район из-за того, что молодое преуспевающее поколение обошло его вниманием.

В эпоху, предшествовавшую расцвету движения за равноправие женщин, джинсам и пицце, бильярдный зал «Большого Хенти» был оборудован «десятью столами классического размера, баром с лицензией на продажу алкоголя и горячих блюд» и считался афинской агорой для Саутуорка. За узкой дверью тянулась тускло освещенная лестница, которая вела в пещерообразный зал. В нем всегда давали добрый эль и толковую закуску.

Теперь, увы, вместо эля и закуски вам предлагают видеофильмы и возможность полюбоваться примитивно раскрашенными плакатами, на которых полуголые кинозвезды с бедра лупят из автоматов. Правда, в остальном «Большой Хенти» почти не изменился. Освещение то же самое, что осталось у меня в памяти, да и зал для игры в снукер[4] почти не потерял своего прежнего облика. Правда, бильярдные столы большей частью не заняты. Прямоугольники зеленого сукна напоминали большие аквариумы с застывшей гладью воды, в которой иногда стрелкой мелькала рыбка и снова исчезала.

Самого Большого Хенти тут, конечно, не было. Большой Хенти умер в 1905 году. Теперь залом командовал тощий бледнолицый тип лет сорока. Он же отвечал и за бар. Выбор был невелик: те, кто приходили сюда погонять шары в снукер, не испытывали пристрастия к изысканным составам коктейлей, которые бы не позволяли бармену отойти от стойки. У «Большого Хенти» вам могли предложить виски либо водку, крепкий эль, пиво «Гиннес» с тоником или же содовую воду для умеренных потребителей. К услугам проголодавшихся были горячие сандвичи, которые выходили из микроволновой печи мягкими и горячими, напоминая оплывшую от жара пластмассу.

— Добрый вечер, Бернард. Никак снег пошел? — Ну и память у него! В последний раз я был тут несколько лет назад. Бармен взял из пепельницы «Джонни Уокер» дымящуюся сигарету и, быстро затянувшись, тут же вернул ее в прежнее положение. Я помнил, как он непрерывно курит, поджигая одну сигарету от другой, но притом редко держит их в зубах дольше пары секунд. Как-то вечером, давным-давно, я притащил сюда Дики Крайера, чтобы организовать ему встречу с громогласным парнем, работавшим в восточногерманском посольстве. Она ни к чему не привела, но я запомнил, что Дики назвал бармена хранителем священного огня.

— Половинку «Гиннеса»… Сидней. — Его имя явилось мне результатом мгновенного отчаянного напряжения мысли. — Да, начал валить снег.

«Гиннес» тут был, конечно, бутылочный: не то место, куда стремятся знатоки стаута и портера, чтобы вкусить напиток, хранящийся в деревянных бочках. Но он наполнил стакан до краев, удержав шапку пены пальцем и давая тем самым понять, что знает местные обычаи, — над черным пивом образовалась шапка коричневой пены, как раз та, что надо.

— В задней комнате. — Он аккуратно вытряхнул из бутылки последние капли и не глядя отодвинул ее. — Ваш приятель. В задней комнате. Дверь за четвертым столом.

Подняв стакан с пивом, я сделал глоток. Затем медленно повернулся взглянуть на помещение. Из года в год задняя комната у «Большого Хенти» давала приют многим беглецам. Власти терпимо относились к ее существованию. Следователи из полицейского участка на Боро-стрит считали, что тут удобно встречаться с информаторами. Я пересек помещение. Вне конусов света, падавших из-под колпаков ламп на столы для снукера, в комнате стоял полумрак. Зрители, которых было не так много в этот вечер, сидели на лавках у стен, смутно серея лицами, а их темные одеяния вообще были неразличимы.

Неторопливым шагом и останавливаясь, чтобы оценить точность очередного удара, я со своим пивом добрался до четвертого стола. Один из игроков, человек в обычном для этого места костюме, состоявшем из темных брюк, белой рубашки с распахнутым воротом и расстегнутого жилета, послал шар от борта в угол и равнодушно взглянул, как я, открыв дверь с надписью«Для персонала»,скрылся за ней.

Здесь пахло мылом и карболкой. Помещение представляло собой небольшую кладовку, через маленькое оконце которой, если отдернуть грязную занавеску, можно было наблюдать за залом для снукера. На другой стенке еще одно окно, побольше, из него открывался вид на Тауэр-Бридж-роуд. С улицы доносилось шуршание машин, пробиравшихся сквозь слякоть и заносы.

— Бернард, — то был женский голос. — А я уже думала, ты не придешь.

Пытаясь разглядеть в тусклом свете собеседницу, я сел на скамью.

— Синди! — выдохнул я. — Боже милостивый, Синди!

— Ты и забыл о моем существовании.

— Конечно нет. — Я всего лишь запамятовал, что полное имя Синди Приттимен было Люсинда и что она вернула себе девичью фамилию. — Могу ли я заказать тебе выпить?

Она приподняла свой стакан.

— Это тоник. Теперь я не пью.

— Вот уж не ожидал встретить здесь тебя, — сказал я, глянув сквозь занавеску на игровой зал.

— Почему бы и нет?

— В самом деле, почему бы и нет? — хмыкнув, согласился я. — Особенно если вспомнить, сколько раз Джим заставлял меня торжественно клясться, что я навсегда брошу эту игру. — В старые времена, когда мы с Джимом Приттименом работали вместе, он научил меня играть в снукер. Сам Джим играл более чем классно, да и его жена Синди была неплохим мастером.

Синди старше Джима на год-другой. Ее отец работал на сталеплавильном производстве в Сканторпе и был социалистом старой школы. Сама она закончила университет в Рединге. По словам Синди, у нее никогда не было иных желаний, кроме как делать карьеру на государственной службе. Об этом она мечтала со школьных лет. Поначалу Синди нашла себе применение в одном из комитетов при палате общин. Ей хотелось перейти на работу в казначейство, но вместо этого она обосновалась в Форин Офис, там и встретилась с Джимом Приттименом. Затем Джим перешел в департамент, где я познакомился с ним. По пятницам после рабочего дня мы частенько заходили сюда — я, Фиона, Джим и Синди. Мы разыгрывали

— Ты еще играешь? — спросила она.

— Последний раз — несколько лет назад. А ты?

— С тех пор, как ушел Джим, — нет.

— Мне очень жаль, что так все случилось, Синди.

— С Джимом и со мной… Да, я хотела бы поговорить с тобой на эту тему. Ты же видел его в пятницу.

— Да. Откуда ты знаешь?

— От Шарлен. Я позже переговорила с ней.

— Шарлен?

— Шарлен Биркетт. Та высокая девушка, которая обитала в комнатке на верхнем этаже в… в Эдгваре. Теперь она секретарша Джима.

— Да, я видел ее. И не узнал. Подумал, что она американка. — Вот почему она улыбалась мне, а я-то думал, все дело в моем всепобеждающем обаянии.

— Да, — сказала Синди. — Она перебралась в Нью-Йорк и не могла найти работу, пока Джим не пригласил ее к себе. Между ними никогда ничего не было, — торопливо добавила она. — Шарлен очень милая девушка. Говорят, она просто расцвела и носит контактные линзы.

— Теперь я вспоминаю ее. — Прежний облик Шарлен в самом деле всплыл в моей памяти: сутулая мышка в очках и с тусклыми волосами ничем не напоминала амазонку, которую я видел в офисе Джима. — Да, она заметно изменилась.

— Приходится меняться, когда живешь в Америке.

— А ты не хотела бы туда перебраться?

— В Америку? Мой отец скончался бы на месте. — В ее речи зазвучал северный акцент. — Не хочу никаких перемен. — Спохватившись, поправилась: — Ну не глупо ли? Я не это имела в виду.

— Оказавшись там, люди богатеют, — заметил я. — Вот и все, по сути, изменения.

— Развод оформлен в Мексике. Мне говорили, что он не имеет законной силы. То есть это утверждает мой приятель, сотрудник американского посольства. Он знает, что браки и разводы, заключенные в Мексике, не имеют тут законной силы. Это правда, Бернард?

— Не могу себе представить, что мексиканский посол живет во грехе, если ты это имеешь в виду.

— Но в каком я положении, Бернард? Он женился на другой женщине. И мне хотелось бы уяснить, в каком я теперь нахожусь положении?

— Разве ты не говорила с ним на эту тему? — Мои глаза наконец привыкли к полумраку, и я мог лучше рассмотреть ее. Синди почти не изменилась. Комок нервов. Энергична и умна. Невысокая и плотненькая, но ни в коем случае не полная, она по-своему казалась привлекательной. По-прежнему коротко стригла темные волосы, чтобы они ей не мешали. Но кончик носа у нее был красноват, словно от холода, и глаза на мокром месте.

— Он просил меня поехать вместе с ним. — Чувствовалось, она гордится этим его предложением и хочет, чтобы я знал о нем.

— Мне известно об этом. Он всем говорил, что ты еще изменишь свое решение.

— Нет. У меня была своя работа! — повысив голос, сказала она, давая понять, что не раз приводила этот аргумент.

— Да, принять такое решение довольно трудно, — чтобы успокоить ее, согласился я. В наступившем молчании внезапно раздался громкий дребезжащий звук. Она едва не подпрыгнула. Но поняв, что его издал холодильник в углу, улыбнулась.

— Может, мне надо было это сделать, изменить свое решение. Думаю, что так было бы лучше.

— Теперь слишком поздно сожалеть, Синди, — торопливо сказал я, опасаясь, что она разразится слезами.

— Я знаю, я знаю, я знаю. — Вытащив из кармана платочек, она стала крутить и дергать его руками с покрасневшими костяшками пальцев, словно этим удерживала себя от рыданий.

— Может, тебе стоит повидаться с юристом? — предложил я.

— Что они знают? — презрительно сказала она. — Я уже советовалась с тремя. Посылают тебя один к другому, как пакет, а когда каждому из них я заплатила гонорар, то узнала всего-навсего, что в одном кодексе законов говорится одно, а в другом — совершенно иное.

— Юристы могут цитировать кодексы до посинения, — сказал я. — Но в конце концов люди должны как-то договариваться. И визит к хорошему адвокату, как бы он ни был дорог, поможет найти путь, которым тебе так и так придется идти.

— Ты в самом деле так считаешь, Бернард?

— Ну да, — ответил я. — Адвокаты необходимы при покупке дома, составлении завещания и разводе. Только если ты четко знаешь, что тебе надо, можно обойтись без юридической помощи.

— Верно, — сказала она, — например, при вступлении в брак.

— В других странах, — объяснил я, — люди не женятся без заключения брачного контракта. И тогда перед ними не возникают проблемы, подобные тем, с которыми ты столкнулась. Они все обговаривают предварительно.

— Как-то очень скучно это выглядит.

— Может быть, но в браке и без того хватает страстей и горечи.

— И в твоем тоже? — Она перестала терзать маленький носовой платочек и аккуратно разложила его на коленях, разглядывая цветную каемку и вышитые инициалы«ЛП».

— В моем? — переспросил я. — Ты считаешь, он был слишком бурным?

— Да.

— Может быть. — Я сделал глоток. Давно уж не доводилось пить такого густого пахучего пива. Я вытер уголки губ: да, пиво было отменным. — Мне казалось, я знал Фиону, но должен признать, что ошибался.

— Она была так обаятельна. И я знаю, она любила тебя, Бернард.

— Думаю, на самом деле так и было.

— Она показала мне то потрясающее обручальное кольцо и сказала: «Берни продал свой „феррари“, чтобы купить мне его».

— Звучит словно рекламное объявление в телепередаче, — сказал я, — просто мой «феррари» был стар и основательно потрепан.

— Она любила тебя, Бернард.

— Люди меняются, Синди. Ты сама это говорила.

— Сильно ли все это сказалось на детях?

— Билли вроде бы уже свыкся, а вот Салли… С ней было все в порядке, пока в доме у нас не появилась моя подруга. По ночам Салли много плакала. Но мне кажется, что и она уже привыкает. — Надо признаться, что скорее мне хотелось верить в это, чем на самом деле было так. Меня беспокоило состояние детей, и серьезно, но Синди это не касалось.

— Глория Кент, с которой ты работаешь?

Все-то знает эта Синди. Форин Офис всегда был

— Верно, — ответил я.

— С детьми всегда сложно, — вздохнула Синди. — Наверно, я могу только радоваться, что их у нас не было.

— Ты права, — сказал я. Отпив еще «Гиннеса», я украдкой бросил взгляд на часы.

— Но с другой стороны, будь у нас дети, может, Джим так не рвался бы на сторону. Потом я пыталась понять, не ругал ли он себя за то, что мы так и не обзавелись детьми.

— Джим как раз говорил об этом, когда кухня занялась пламенем, — вспомнил я.

— Джим всегда был неуклюж, это он пролил масло.

— Разве не Фиона?

— Все шишки посыпались на ее голову, — снова вздохнула Синди. — Джим никогда не признавал своих ошибок. Такова уж была его натура.

— Да, Фионе досталось, — подтвердил я. — Она говорила мне, что виноват был Джим, но пришлось ей и страховкой заниматься… словом, принять все на себя…

— Фиона удивительная женщина, Бернард, и ты это знаешь. Она настолько уверена в себе, что ее ничто не могло сбить с толку. Я восхищалась ею. И отдала бы все на свете, чтобы стать такой, как Фиона, спокойной и уравновешенной.

Я не ответил. Синди отпила свой тоник, разгладила платье, откашлялась и сказала:

— Причина, по которой я хотела переговорить с тобой, Бернард, заключается в том, что мне нужно знать, что за действия предпримет департамент.

— О каких действиях ты говоришь? — не скрывая удивления, спросил я.

— Относительно Джима, — уточнила Синди. Она снова стала мять платочек, не зная, чем занять руки.

— Значит, относительно Джима. — Я сдул пыль со стекол очков и начал протирать их. Мои очки просто притягивали к себе всю грязь из воздуха, и сколько бы я ни полировал стекла, чище они не становились. Мне следовало промыть их теплой водой с порошком. Оптик не советовал прибегать к такому методу, но я все равно продолжал им пользоваться. — Я не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, Синди.

— Будут они платить мне или той американке, так называемой жене? — гневно сказала она.

— Платить тебе? — Наконец я водрузил очки на нос и воззрился на нее.

— Не делай вид, что ты ничего не понимаешь, Бернард. Я должна знать. Должна. И конечно уж ты не можешь понять меня.

— За что тебе платить?

Выражение ее лица изменилось.

— Матерь Божья! — сказала она с интонацией, которая свойственна только набожным католикам. — Так ты не знаешь! — В голосе ее была горечь. — Джим мертв. Его убили в пятницу вечером, когда он вышел из офиса после встречи с тобой. Застрелили. Шесть пуль.

— В прошлую пятницу?

— На стоянке машин. В темноте. Он оказался просто обречен. Их было двое: они ждали его. Разве тебе никто не сообщил?

— Нет.

— Не считай меня бессердечной, Бернард. Но я хочу раньше этой женщины подать прошение о назначении мне пенсии. Что именно я должна сделать?

— О какой пенсии ты говоришь, Синди? Я думаю, он потерял на нее право, когда ушел.

— Ушел? Он никогда не прекращал работать на департамент.

— Вот тут ты ошибаешься, Синди, — сказал я ей.

Она пришла в возбуждение.

— Ты думаешь, я ничего не знаю! Господи, да я видела то, что мне не полагалось знать.

— Я прибыл в Вашингтон, чтобы убедить его съездить в Лондон и дать показания, но он не захотел, — тихим голосом объяснил я.

— Все это было только прикрытием, Бернард, — сказала она. Теперь Синди взяла себя в руки, но гневное возбуждение не покинуло ее. — Они хотели, чтобы Джим прибыл в Лондон, но сделал вид, будто явился против своей воли.

— Что и ввело меня в заблуждение, — признал я.

— Джим оказался в очень опасном положении, — сказала она. — Не о тех ли деньгах ты говорил с ним?

Я кивнул.

— Джим все это и организовал, — грустно сказала она. — Перевел миллионы и миллионы фунтов на тайные счета в иностранных банках. Несколько человек обладали правом подписи, Джим был одним из них.

— Но ты же не хочешь сказать, что Джим был убит именно из-за этого, не так ли, Синди?

— Тогда из-за чего это могло случиться? — грустно спросила она. — Грабеж?

— Вашингтон — опасный город, — возразил я.

— Два человека и шесть пуль? — пробормотала она. — На удивление странные грабители.

— Дай-ка я возьму тебе настоящую выпивку, Синди. Мне нужно время, чтобы обдумать все это.

Глава 4

Оказавшись в весьма комфортабельном кабинете Дики Крайера, я расположился в кресле работы мастера Эмса. Дики пообещал, что беседа с заместителем займет у него минут десять, но, очевидно, то, что начальство решило выложить ему, заняло несколько больше времени.

Входя в кабинет, Дики сделал отчаянное усилие, чтобы выглядеть юным и беззаботным, как всегда, но я видел, что заместитель устроил ему хорошую головомойку за кризис с Визетом.

— Все в порядке? — спросил я.

Несколько мгновений он смотрел на меня, словно пытаясь вспомнить, кто я такой и что тут делаю, и рассеянно запустил пальцы в шевелюру. Он был строен, худ и обладал мальчишеским обаянием, которое старательно культивировал.

— Шефу стоило быть в курсе дела, — сказал Дики, снисходительно намекая на неопытность заместителя. Пока сэр Генри, генеральный директор, постоянно находился на месте, его заместителя, сэра Перси Вэбкока, почти не было видно в здании. Но с тех пор, как старик стал показываться нерегулярно, заместитель взял на себя все дела, которыми старался руководить с ревностью новообращенного. Первое значимое указание из его уст было обращено к Дики, которого он обязал носить костюм, более отвечающий мере его ответственности. Поэтому с недавних пор Дики пришлось отказаться от своего изысканного гардероба, состоявшего из выцветших джинсов, спортивных рубашек и золотого медальона на шее. Теперь, ничем не отличаясь от прочего мужского состава, он каждый день надевал деловой костюм. Но я как-то с трудом привыкал к новому облику Дики, окрашенному печалью.

— Ты не присутствовал на прощальной вечеринке, которую прошлым вечером устроил Чарльз Биллингсли? — спросил Дики. — Было шампанское… и вообще очень стильно.

— Даже не слышал о ней, — признался я. Биллингсли, с той или иной степенью полезности осуществлявший функции связного между немецким отделом и Центром данных, не входил в число моих близких друзей. К тому же он, видимо, опасался, что я слишком много выпью его дорогого шампанского. — Так мы избавились от него?

— Исключительно секретно — тс-с-с! Назначение в Хонкер. Сорок восемь часов на сборы. Значит, он даже не сообщил тебе о вечеринке? Ну что же, такое хамство вполне в его стиле.

— Для чего он понадобился в Гонконге?

— Никто не знает, даже сам Чарльз.

— Может, заместитель просто хотел избавиться от него? — предположил я.

Дики оживился. Вполне возможно, что после вызова на ковер он прикидывал, не очутится ли сам в один прекрасный день на реактивном лайнере, который унесет его в дальние края.

— Избавиться от Чарльза — но почему?

— Представления не имею, — сказал я.

— Нет, тут что-то не так. Чарльз — толковый парень.

По своей инициативе явилась секретарша Дики, неся большой серебряный поднос со споудовской фарфоровой посудой и большим кофейником свежесваренного кофе того сорта, который предпочитал Дики. Я прикинул, что, хватив основательную порцию кофеина, Дики приободрится. Вдохнув ароматный парок из кофейника, он издал одобрительное бормотание прежде, чем налить себе кофе. Чтобы отдать ему должное, он пересел, расположившись за большим столом розового дерева, который служил ему письменным.

— До чего хорошо! — воскликнул Дики, отпивая еще глоток. — Налей себе, — предложил он, убедившись, что кофе приготовлен хорошо.

Я взял одну из согретых чашек, плеснул себе кофе и добавил сливок. Я всегда предпочитал кофе со сливками, а Дики пил черный. Мне часто хотелось понять причину его пристрастий. Какое-то время мы пили кофе в молчании. У меня было ощущение, что Дики надо не менее пяти минут, чтобы оправиться после недавней встречи с руководством.

— Со временем он станет абсолютным деспотом, — сказал Дики наконец. Покончив с большой чашкой кофе, он вынул из жилетного кармана небольшую сигару и, раскурив ее, выпустил клуб дыма. — Мне следовало бы дать ему понять, что тут нельзя себя вести как в юридической фирме. Я не могу снять с полки справочник и зачитать ответы на его вопросы.

— Ему придется приспосабливаться, — заметил я.

— Со временем так и будет, — согласился Дики. — Но тогда уже я стану стар и сед. — Для этого должен пройти длительный срок, ибо Дики был молод и подтянут. Он на два года моложе меня. Стряхнув пепел в большую стеклянную пепельницу, Крайер продолжал разглядывать ковер, погрузившись в раздумье.

Я вытащил свои бумаги из папки и сказал:

— Ты не хотел бы просмотреть эти материалы? — Я протянул ему пачку листов, но он не обратил на них никакого внимания.

— Старик говорил о вертикальной реорганизации.

— Что это такое? — спросил я.

Дики, который заслуживал Сталинской премии за знание внутренней политики нашей конторы, сказал:

— Боже праведный, Бернард! Вертикальное планирование! Немецкий отдел делится на группы — в соответствии с регионами. Он сказал, что мне достанется Берлин, словно я должен был прийти в восторг от этого. Берлин! Другие подразделения будут заниматься Бонном, Гамбургом и так далее. Отдельная команда поддерживает связи с американцами в Мюнхене. Ты можешь себе представить?

— Эта идея давным-давно носится в воздухе, — сказал я, начав разбирать материалы, которые принес. Я понимал, что он слишком возбужден и будет довольно трудно заставить его уделить им внимание. Поэтому на самый верх я положил листки, которые следовало подписать. Всего там должно быть пять подписей.

— Да это просто смешно! — сказал Дики так громко, что секретарша заглянула в приоткрытую дверь убедиться, что все в порядке. Она была новенькой, ибо в противном случае перепугалась бы до смерти, увидев Дики в таком приступе раздражения.

— Как мне кажется, рано или поздно это должно было случиться. — Я держал ручку наготове, чтобы Дики смог расписаться, разглагольствуя о чем-то другом.

— Ты уже раньше слышал об этом? — недоверчиво спросил Дики, когда до него наконец дошел смысл моих слов.

— О да. Около года тому назад, но тогда речь шла о каких-то новых именах.

— Господи, Бернард! Тебе бы стоило рассказать об этом мне.

Я разложил перед ним принесенные бумаги, сунул ему авторучку и проследил, чтобы он начертал свое имя. Конечно, я ничего раньше не слышал о вертикальном планировании, но предположил, что заместитель просто придумал его, чтобы побудить Дики к более энергичным действиям, и лучше не разоблачать старика.

— А это ты должен просмотреть, — сказал я, показывая самое важное.

— Тебе надо повидаться с Фрэнком, — предложил он, наконец подписавшись и отодвигая остальные бумаги в угол, предполагая со временем посмотреть, настолько ли они интересны, чтобы их стоило читать.

— О'кей, — согласился я. Дики поднял на меня глаза. Он ожидал моих возражений против поездки в Берлин, но у меня было хорошее настроение. Берлин я посетил месяц назад или около того, и для путешествия туда теперь появилась официальная причина. — Что мне сказать Фрэнку? — Я хотел добиться полной ясности, ибо мы имели дело с абсурдной системой, в которой Дики и Фрэнк Харрингтон — берлинский резидент, древний как Мафусаил, — обладали одинаковой властью.

Он оторвал взгляд от ковра и сказал:

— Боюсь, Фрэнк сделает неправильные выводы. Не мое это дело — советовать, как ему руководить полевой группой в Берлине. Фрэнк знает оперативную обстановку в своем районе лучше, чем все мы вместе взятые. — Это было, конечно, сущей правдой, но Дики редко опирался на нее.

— Насколько я понимаю, речь пойдет о Бизете?

— Верно. Фрэнк захочет кого-то направить туда. Ведь до Франкфурта-на-Одере рукой подать от его местопребывания.

— Дело не в расстоянии, Дики. Это…

Он немедленно остановил меня жестом.

— Конечно. Я знаю, знаю.

— Ты предполагаешь, он что-то сумеет сделать?

— Мне просто нужен его совет, — сказал Дики.

— Ну, оба мы не сомневаемся, какой совет последует от Фрэнка, — сказал я. — Ничего не предпринимать. То же, что советует нам всегда.

— Поэтому Фрэнк и пребывает тут с давних времен, — сказал Дики, который пережил не один кризис и не одну реорганизацию, придерживаясь той же политики ничего не предпринимать.

Я удостоверился, что Дики все подписал и подписи его стоят там, где надо. Затем почти допил кофе, оставив его на один глоток. Это дало мне хорошую возможность намекнуть о деле Приттимена.

— Ты помнишь Приттимена? — с наивозможным равнодушием спросил я.

— А я могу его помнить?

— Джим Приттимен, занимался черными ящиками. Уйдя, перебрался в Америку.

— Из кодов и шифров, внизу? — Вторгаться в эту область Дики не рисковал.

— Он был в комитете специальных операций вместе с Бретом. Прекрасно играл в снукер. Разве ты не помнишь, как однажды вечером мы отправились к «Большому Хенти» и он просто фантастически всех разложил?

— Я в жизни не был у «Большого Хенти».

— Да был, Дики, был. И много раз. Джим Приттимен. Молодой человек, который получил работу в Вашингтоне.

— Порой мне кажется, в этом здании ты знаешь всех до одного, — пробурчал Дики.

— Я уверен, что ты знал его, — мягко настаивал я.

— Умный поймет с полуслова. — Дики вознес палец, словно определяя направление ветра. — Заведи

— Не сомневаюсь, что ты прав, Дики.

— Ты должен постараться сконцентрироваться на своих непосредственных проблемах. Ты когда-нибудь занимался йогой? — Дики отодвинул в сторону бумаги, о которых я думал, что он их прочтет.

— Нет, Дики, — признался я.

— В свое время мне довелось вплотную заниматься ею. — Он провел пальцем по листу сверху донизу, словно таким образом усваивал его содержание. — Тренировка мозга: помогает усиливать концентрацию внимания.

— Я тоже займусь, — пообещал я, вытягивая у него из-под руки подписанные бумаги, которые Дики решил не читать, и складывая их в папку.

Когда я встал, Дики, снова не отрывая взгляда от ковра, сказал:

— Умерла кузина моей матери и оставила мне большую львиную шкуру. Вот я и прикидываю, не разложить ли ее здесь.

— Смотреться будет неплохо, — согласился я, оглядывая антикварную мебель и фотографии в рамках на стене за его спиной.

— Дома она лежит в гостиной, но кое-кто из моих приятелей осуждает меня за то, что я потворствую уничтожению диких животных и тому подобное.

— Пусть тебя это не волнует, Дики, — сказал я. — Просто они завидуют.

— Вот это я и втолковываю Дафни, — сказал он. — Да кроме того, зверюга давно мертва. Не могу же я вернуть льва к жизни, верно?

Глава 5

Многие штатские всю жизнь в глубине души лелеют пристрастие к армии. Некоторых очаровывает зрелище мундиров, фанфар и стягов; других откровенно привлекают размеренный распорядок армейской жизни, четко отдаваемые приказы, которые надо исполнять не раздумывая, за что у тебя на столе каждый день будет горячая похлебка. Кое-кому армия представляется в виде вызова, с которым им никогда не приходится сталкиваться в обыденной жизни; другим — тесным мужским союзом, помогающим укрыться от реальности.

Какой из перечисленных аспектов солдатской жизни казался наиболее привлекательным Фрэнку Харрингтону, — или были какие-то совершенно иные, — я так никогда и не смог уяснить. Но Фрэнк не обретается в своем офисе или ухоженном поместье в Грюневальде, которое полагалось берлинскому резиденту, — я знал, что найду его в каком-нибудь блиндаже, где в окружении грязных, измазанных пороховой копотью офицеров он будет предельно счастлив, давая указания, как им следует вести военные действия.

Облаченного в потертый армейский комбинезон с грязными пятнами на локтях и коленях, его доставила в Грюневальд большая армейская машина.

— Извините меня, Бога ради, Фрэнк, — сказал я ему.

— Да я всего лишь играл в солдатики, — со свойственной ему обезоруживающей откровенностью отозвался он. — А Дики сообщил, что это очень срочно. — Вид у него был такой, словно он готов тут же увлечь меня в кабинет.

— Ну, не настолько срочное, чтобы вы не могли переодеться и принять душ, — сказал я, вручая ему послание из Лондона.

Взяв конверт, он поднес его к уху, словно бы предполагая услышать исходящее от него рычание. Фрэнк ухмыльнулся. Иония — оба мы знали Дики.

— Отправляйся в гостиную и налей себе выпить, Бернард, — сказал он. — Если ты не сможешь найти то, что надо, позвони Тарранту. Ты, надеюсь, перекусишь со мной?

— Да. И с удовольствием, Фрэнк.

День, проведенный в армейском окружении, воодушевил его, он был в приподнятом настроении. Поднимаясь по лестнице, на середине он повернулся ко мне и сказал:

— Добро пожаловать домой, Бернард.

Харрингтон знал, как приятна мне будет такая встреча. Независимо от того, куда я направлялся и с какой целью, Берлин всегда для меня дом родной. В давние времена мой отец, — еще до того, как получил во владение поместье и приличное жалованье, — был тут резидентом, и с Берлином неизменно связаны самые счастливые воспоминания моего детства.

Минут через тридцать или чуть больше Фрэнк вернулся, облаченный в костюм, как он считал, для неофициальных приемов: старый твидовый пиджак в клеточку и фланелевые брюки, но накрахмаленная рубашка и полосатый галстук сделали бы честь любому званому обеду. И если на мне любое новое одеяние сразу же приобретало неприглядный вид, то на Фрэнке все было словно с иголочки, даже потасканный пиджак выглядел отутюженным. Манжеты выглядывали ровно на положенное расстояние, в нагрудном кармане красовался муаровый платочек, а туфли на заказ были отполированы до блеска. Он подошел к столику на колесиках и налил себе большой бокал плимутского джина с каплей лимонного сока.

— Как ты себя тут чувствуешь? — спросил он.

— Великолепно, Фрэнк, — ответил я.

— Не хочешь ли предварительно выпить?

— Я пытаюсь отделаться от воспоминаний, Фрэнк.

— Бутылки, должно быть, и в те годы стояли тут. — Взяв бутылку, из которой я налил себе, он с интересом присмотрелся к этикетке, а потом перевел взгляд на меня. — Вермут? Это на тебя не похоже, Бернард.

— Зато вкусно, — сказал я.

Он сел напротив. Боевая раскраска лица, свойственная страстным горнолыжникам в это время года: кожа опалена солнцем, вокруг глаз светлые круги от очков. Фрэнк кое-что понимал в хорошей жизни. О жене я его не спрашивал. Она проводит большую часть времени в Англии. Миссис Харрингтон никогда не любила Берлин, и ходили слухи, что супруги серьезно поссорились, когда он принял предложение остаться тут и после официальной отставки.

Он сообщил мне, что пробежал сообщение еще в ванной. Мы оба знали — оно грубо состряпано и представляет собой уклончивую попытку ничего не сказать. Фрэнк при мне снова бегло прочел письмо и бросил:

— Дики хочет, чтобы я кого-то отрядил на это дело?

— Ему стоило больших мук не сказать вам об этом, — уточнил я.

— Я постараюсь сделать все, что возможно, для этих бедняг, которые попали в беду, — сказал он. — Но мы в Берлине. И я не вижу тут никого, кто мог бы отправиться в этот чертов Франкфурт-на-Одере и как-то помочь им. — Он коснулся своих аккуратно подстриженных усиков. Они заметно поседели.

— В Лондоне не в восторге, что им приходится сидеть сложа руки, — сказал я.

— Неужто они считают, что мне это нравится? — осведомился Фрэнк. На долю мгновения выражение его лица и интонация дали понять, каким напряжением ему даются его обязанности. Я предподожил, что агенты все время попадают в беду, но Лондон заинтересовался данным происшествием лишь перехватив советское радиосообщение. — Армия уже знает об этой истории, — сказал Фрэнк. — И они были бы только рады приложить руку.

Я так перепугался, что пришлось стиснуть зубы, чтобы не заорать.

— Армия? — переспросил я, вцепившись в стакан с напитком и стараясь не выдать себя

— Бригадир намекнул мне, что при штаб-квартире русской армии есть военная миссия. Пока они обладают определенной свободой передвижения.

— Что еще вам сказал бригадир?

— Он сообщил, как ведут себя эти подонки из ГРУ, за которыми приходится следить нашим ребятам здесь. Учитывая тех, кто при штабе французской армии в Баден-Бадене, и тех, кто у янки, всего тут обитает около пятидесяти членов советской военной миссии. Все они агенты ГРУ, и некоторые из них подготовлены по всем правилам науки. Они носят кожаные куртки поверх мундиров и сознательно замазывают грязью номерные знаки своих машин, когда мотаются по дорогам и фотографируют все, что их интересует. «Как насчет ока за око?» — вот что еще сказал мне бригадир.

— Но вы же не сообщали своим армейским приятелям о Бизете?

— Я еще не выжил из ума, Бернард.

— Одной мысли о каком-нибудь рьяном субалтерне, который вздумает шляться по Франкфурту-на-Одере, достаточно для появления ночных кошмаров.

— Я не это имел в виду.

— Вы сказали, что армия уже заинтересовалась, — напомнил я ему.

— Неужто? Я должен был бы выразиться, что армия в курсе дела по поводу того, что у нас какие-то неприятности и мы оказались в критическом положении. — Посмотрев на меня, он добавил: — У них отличная служба радиоперехвата, Бернард.

— Чтобы слушать радиообмен русской армии.

— Вдоль границ, это верно. Но здесь, в Берлине, в сердцевине ГДР, они слушают и прочий радиообмен. Они засекают любые передвижения КГБ и ГРУ; они хотят знать все, что у тех происходит. И я против этого никогда не возражал, Бернард. Армия должна держать руку на пульсе.

— Может, понадобится что-то более основательное, — начал было я. Но в этот момент вошла немецкая горничная и сказала, что обед подан.

Тревоги, возникшие было при упоминании Фрэнком армейских кружков, я задвинул подальше в подсознание. Мы расположились в огромном обеденном зале, по торцам длинного полированного стола. Он перелил в графин бутылку отменного кларета и отставил в сторону пустую емкость. Лучшие вина Фрэнк держал для особых посетителей, тем самым он оказал мне честь, во всяком случае так Харрингтон потчевал не многих. Он плеснул мне для дегустации несколько капель, когда появилась яичница с ветчиной. Порции были весьма невелики, и мне показалось, что повар постарался за счет Фрэнка положить мне побольше. Похоже, Фрэнк не обратил на это внимания. Он изъявил желание послушать последние сплетни из департамента, и я рассказал ему, как заместитель медленно, но уверенно подчиняет себе контору.

Лично я мог бы только приветствовать новые идеи. Пришло время как следует встряхнуть старую команду. Фрэнк согласился, но особого энтузиазма не выказывал.

— Я слишком стар, чтобы радоваться переменам как таковым, Бернард. Вместе с твоим отцом я пришел в департамент еще в 1943 году. Курсом нашей подготовки руководил сэр Генри Кливмор, мы звали его Прыщ, — чертовски огромный и неуклюжий тип. Во время одного из учебных полевых занятий он свалился в дренажную канаву, и мы вчетвером еле вытащили его. — Он отпил вина и, задумчиво помолчав, добавил: — Моя жена говорит, что я отдал департаменту всю жизнь, да еще и немалый кусок ее жизни. — В этих идущих от сердца словах слышались гордость, отвращение и печаль.

Он продолжил говорить о департаменте, пока мы расправлялись с творожным пудингом и сыром чедер. Сколько бы Фрэнк ни жил здесь, как бы ни ассимилировался, кухня носила отчетливые черты меню британской публичной школы. Я с удовольствием слушал его, особенно когда он упоминал моего отца. Он, конечно, догадывался об этом, и во всех историях отец представал в таком ослепительном свете, что я понимал — это делалось специально для меня.

— Отец твой день за днем сидел безвылазно в какой-то трущобе в компании с одним лишь немцем. Почти все время они ругались, спорили и ждали сообщений о покушении на Гитлера. Когда стало известно, что попытка покушения провалилась, явился агент гестапо. Твой отец уже был готов прыгать из окна, но тут вдруг выяснилось, что гестаповец — брат того парня… Я бы скорее всего просто рехнулся, — с улыбкой признался Фрэнк. — Не сомневаюсь, это лишь одна из историй, связанных с твоим отцом. Но что бы он ни рассказывал, мне или другим, все обычно выглядело очень смешно. — Никто из нас, конечно, не был в нацистской Германии. И мы ловили каждое слово твоего отца. А порой он просто безжалостно пудрил нам мозги.

— Как-то мне намекнули, что департамент может прихватить меня из-за отца, — сказал я с наивозможной небрежностью.

— Прихватить тебя?

— Сложилось такое впечатление. Почему они хотят это сделать, Фрэнк? Неужели отец что-то…

— Ты серьезно, Бернард?

— Я хотел бы знать, Фрэнк.

— То есть, насколько я понимаю, ты хочешь обелить себя перед тем, кто подбросил эту дурацкую идею.

Пришлось сменить тему разговора.

— Как Фиона? — с той же небрежностью спросил я.

Он пристально взглянул на меня. Наверное, он догадывался, как мне ее не хватает.

— Она старается не давать о себе знать.

— Но она все еще в Восточном Берлине?

— Скорее всего да. Насколько я слышал, процветает. А что?

— Просто поинтересовался.

— Выкинь ее из головы, Бернард, с этим покончено. Я сочувствую тебе, но настало время забыть прошлое. Расскажи мне о своем новом доме. Детям нравится возиться в саду?

Наш разговор перешел на домашние дела. И к тому времени, когда мы вернулись в гостиную выпить кофе, Фрэнк совсем размяк.

— Помните прошлый раз, — сказал я, — когда мы были вместе в этой комнате, Фрэнк?

Взглянув на меня, после секундной паузы он сказал:

— Ту ночь, когда ты пришел просить меня помочь Брету Ранселеру соскочить с крючка? Давно ли это было? Года три назад?

— Вы еще сортировали свои пластинки Дюка Эллингтона, — вспомнил я. — Они валялись по всей комнате.

— Я думал, что мне придется уйти в отставку и вернуться в Англию. — Вспоминая прошлое, он обвел взглядом гостиную и сказал: — Тогда это изменило мою жизнь. Но теперь я удалюсь на пенсию и буду выращивать розы.

— И станете сэром Фрэнком Харрингтоном, — добавил я. — Мне искренне жаль, что так все получилось, Фрэнк. — Не подлежало сомнению, что мое неожиданное появление и последовавшая за ним цепь событий лишили Фрэнка возможности получить рыцарское звание, к которому он стремился всем сердцем. Лондонский Центр был спасен от уничтожения моим предупреждением и решительными действиями Фрэнка, но они так и не простили ни его, ни меня. Мандарины из Форин Офис подтвердили, что мы действовали совершенно правильно, однако именно это было непростительным

— Должно быть, в самом деле около трех лет назад, — продолжал он, разворачивая кисет и набивая табачной смесью чашечку кривой балканской трубки. О Господи, неужели Фрэнк будет курить ее? — В свое время я испытал глубокое разочарование, но теперь все пришло в норму.

— Предполагаю, хуже всего пришлось Брету.

— Я тоже так считаю, — согласился Фрэнк, раскуривая трубку.

— Говорят, ему здорово досталось, — сказал я. — Он уже вернулся к нормальной жизни?

Прежде чем ответить, Фрэнк занялся своей трубкой.

— Брет долгое время был в подвешенном состоянии, — наконец сказал он, — но теперь все позади. — Он как-то рассеянно улыбнулся и стал попыхивать трубкой. Я не мог привыкнуть к трубке Фрэнка. — Это не должно повториться, — сказал он.

— Бедняга Брет. В ту ночь, когда я вылетал из Берлина, вся палата была полна людьми в белых халатах, которые ручались, что он не доживет до уик-энда.

— Явился его брат, таща за собой на буксире какого-то жутко важного американского генерала. Брета сунули на борт американского военного самолета, и ему удалось улететь. Я слышал, его определили в ту больницу в Вашингтоне, где пользуют американских президентов. Потом Брету пришлось перепробовать на себе все больницы и госпитали: ну, ты же знаешь, что представляют собой американцы. И теперь он выздоравливает в своем доме где-то на Виргинских островах, что ли. Я получил от него открытку: пальмы, пляж и надпись: «Хочу, чтобы и вы были здесь». Я сижу в Берлине, который весь завален снегом, и центральное отопление барахлит. В то время было отнюдь не до смеха. Я подумал, не имеет ли он в виду, что принял на себя пулю, которая предназначалась мне. Не знаю. И, наверное, никогда не узнаю.

Я промолчал.

Горящий табак требовал постоянного внимания. У Фрэнка было специальное маленькое металлическое приспособление для ухода за трубкой. Он возился с ней, как в давние времена тот шотландский инженер ухаживал за своей паровой машиной. Но тем самым получал время обдумать то, что ему предстояло сказать.

— Конечно, официально мне ничего не сообщалось. Я думал, что это было просто смешно. Брет всегда из кожи лез вон, чтобы быть англичанином до мозга костей. А стоило ему получить ранение, как он тут же очутился в Америке. — Еще одна пауза. — Как я говорил, по официальной версии Брет не умер, он просто исчез.

— Как исчезают старые солдаты, — сказал я.

Затем разговор перешел на другие темы. Я спросил, как дела у сына Фрэнка, летчика, который недавно перешел из «Бритиш эруэйз» на внутренние линии. Теперь он летал на небольших самолетах по коротким маршрутам, почти каждый вечер проводил со своей женой, да к тому же и больше зарабатывал. В старые времена сын Фрэнка часто бывал в Берлине, но сейчас эта часть Европы лежала в стороне от его путей, и Харрингтон-старший признался, что порой чувствует себя одиноким.

Я осмотрелся. Дом содержался в безукоризненном порядке, но для одного человека он был темноват и пустынен. Я припомнил, как в свое время, много лет назад, Фрэнк объяснял мне, что у «людей нашего рода занятий браки, как правило, бывают несчастливыми — женщины не любят тайн, к которым их не подпускают». И с тех пор я не раз вспоминал его слова.

Фрэнк стал расспрашивать про общих друзей в Вашингтоне, и, припомнив кое-кого из них, я спросил:

— А вы помните Джима Приттимена?

— Приттимена? Нет, — уверенно ответил Фрэнк. Затем он осведомился, все ли в порядке у нас с Глорией. Я сказал, что да, так оно и есть, и не стал вдаваться в подробности, поскольку растущий во мне страх, что я окажусь в слишком большой от нее зависимости, в данной ситуации был слишком банальной, просто детской темой для обсуждения.

— Не думаешь снова жениться? — спросил Фрэнк.

— Я не свободен, — напомнил я ему. — Ведь по закону Фиона все еще моя жена, не так ли?

— Конечно.

— У меня омерзительное предчувствие, что она потребует отдать ей детей. — Я не думал исповедоваться, но не высказаться на эту тему было невозможно.

— Надеюсь, этого не произойдет, Бернард.

— Я получил вежливое письмо от тестя. Он хочет, чтобы у него была возможность постоянно видеться с детьми.

Фрэнк вынул трубку изо рта.

— Ты считаешь, он поддерживает контакты с Фионой?

— Такой вариант отбросить я не могу, он двуличный старый подонок.

— Не стоит беспокоиться раньше времени, Бернард. А что думает об этом Глория?

— Я еще не говорил с ней.

— Бернард, ты сущий осел. Сколько можно относиться к ней, словно она ничего не понимает? Просто у Глории женский взгляд на вещи.

— Вы правы, — согласился я.

— Еще бы. Кончай ходить вокруг да около. Поговори с ней. Она отлично сойдется с детьми.

— Пожалуй, мне пора двигаться, Фрэнк, — сказал я. — Все было как в добрые старые времена.

— Я рад, что ты разделил со мной обед. Знай заранее о твоем появлении, я бы уж для тебя расстарался.

— Я чувствовал себя как дома, — сказал я.

— У тебя есть машина? — спросил он.

— Да, спасибо.

— Я бы предпочел, чтобы ты не брал машину напрокат в аэропорту. Этого не стоит делать с точки зрения безопасности.

— Скорее всего вы правы, — признал я.

Он яростно попыхивал трубкой и испускал такие клубы дыма, что сам полузакрыл глаза.

— Ты остановился у фрау Хенних? — Он всегда называл ее фрау Хенних. Не думаю, чтобы Фрэнк очень любил ее, но старался держать свои эмоции при себе, как и по отношению ко многому другому.

— Да. — Краем глаза я увидел, как, улыбаясь, в комнату скользнул Тэррент. Неизменный камердинер Фрэнка всегда материализовывался из воздуха, как тень отца Гамлета. Могу ручаться, он подслушивал у дверей. Как иначе объяснить, что он ухитрялся безошибочно выбрать момент, чтобы появиться тогда, когда нужно?

Фрэнк повернулся к нему, и Тэррент сказал:

— Звонил полковник Хэмпшир. Штаб-квартира выиграла турнир.

Я глянул на Фрэнка, который, вынув трубку изо рта, улыбнулся мне и сказал:

— По бриджу.

Вот что, из-за меня Фрэнк не принял участия в финале турнира по бриджу в офицерском собрании. Вне всякого сомнения, обед, который мы разделили, был ужином Тэррента. Но я мог и ошибаться, ибо густые брови Тэррента всегда были угрожающе сдвинуты, и он неизменно напоминал кидающегося в бой. Может, камердинер Фрэнка не был голоден и возмущен; может, он просто позволил себе выпить.

— Благодарю вас, Тэррент. Вы свободны. Я сам провожу мистера Сэмсона.

— Очень хорошо, сэр.

— Не спеши, — сказал Фрэнк. — Давай откроем еще бутылочку и усидим ее за ночь.

Предложение было достаточно заманчивым, но

— Я должен переступить порог до того, как Лизл пойдет спать.

— А сколько сейчас времени?

— Чертовски поздно, — признал я.

— Ты думаешь, она закроет двери?

— Как всегда. Вернер черкнул мне одну из своих загадочных записок.

— Она слишком много берет на себя, — сказал Фрэнк, — а вся эта чертова публика, что у нее работает, как только им позволяют, задирает нос.

— Надеюсь, вы не имеете в виду Клару? — Я назвал имя горничной Лизл Хенних, обитавшей рядом с ней с незапамятных времен.

— Нет, не Клару, конечно же нет. Но Клара очень постарела. Да и вообще они обе всего лишь пара старушек. Обеим пора отправляться в дом престарелых, а не мучиться с разваливающейся гостиницей.

— Что же Лизл делать в таком случае?

— Если наконец послушается советов, которые ей дают со всех сторон, она просто продаст гостиницу.

— Можно сдать ее в аренду.

Он прочистил трубку.

— Насколько я знаком с системой мышления банкиров, ни один из банков не даст больше половины того, что она может выручить за гостиницу на рынке недвижимости.

— Может, вы и правы.

— Тогда у нее хватит денег, чтобы провести остаток жизни в уюте и покое.

— Но дом для нее — смысл существования.

— Надо выбирать что-то одно, — заметил Фрэнк.

— Не представляю себе, что приеду в Берлин и не смогу заехать к Лизл, — преисполнившись эгоизма, сказал я. Мой отец обосновался на постой в этой гостинице, мать привезла меня сюда, чтобы мы жили вместе. Я провел тут детство и школьные годы. Каждая комната, каждый предмет обстановки, каждый клочок выцветших ковров остался у меня в памяти. Наверное, поэтому я так радовался, что в доме ничто не меняется. Это был мой личный музей, неиссякаемый источник ностальгии, и мысль о том, что можно лишиться его, наполняла меня ужасом. Это было равносильно тому, что кто-то попытался бы посягнуть на память об отце.

— Еще по стаканчику? — спросил Фрэнк. Он с подчеркнутой заботой положил трубку в пепельницу и подошел к столику с бутылками. — Я так и так открою бутылку.

— Да, спасибо, — сказал я, отказавшись от намерения уйти и вновь усаживаясь, пока Фрэнк наполнял мой стакан густым портвейном. — В последний раз у Лизл были заняты только три номера.

— Это лишь часть ее забот, — объяснил Фрэнк. — Врач сказал, что управлять этим заведением — непосильная нагрузка для нее. Он сказал Вернеру, что дает ей не больше шести месяцев, если она наконец не отдохнет как следует.

— Бедная Лизл.

— Да, бедная Лизл, — сказал Фрэнк, протягивая мне хрустальный стакан с портвейном. В голосе его звучала саркастическая нотка: обычно он называл ее фрау Хенних.

— Я знаю, что вы никогда не испытывали к ней симпатии, — произнес я.

— Брось, Бернард. Это неправда. — Он снова занялся трубкой.

— Так ли?

— Я считаю, что она была нацисткой, — спокойно сказал он и улыбнулся, давая понять, что лицемерит.

— Это чушь. — Лизл для меня — вторая мать. И даже если бы Фрэнка я считал вторым отцом, то все равно не позволил ему делать такие заключения на ее счет.

— Во времена Гитлера Хеннихи успешно поднимались по социальной лестнице, — сказал Фрэнк. — Ее муж был членом партии, а масса людей, с которыми она общалась, довольно сомнительные личности.

— Например?

— Да не ощетинивайся так, Бернард. Лизл и ее приятели с энтузиазмом поддерживали Гитлера, даже когда Красная Армия водружала свои знамена над Бранденбургскими воротами. — Он сделал глоток. — И только после войны она научилась держать при себе свои политические воззрения.

— Может быть, — неохотно признал я. Это было правдой: Лизл никогда не упускала возможности отметить провалы социализма.

— И еще этот Лотар Кох… Впрочем, обо всем этом мы уже говорили.

Фрэнк убежден, что у Лотара Коха, старого приятеля Лизл, нацистское прошлое. Один из немецких знакомых Фрэнка сообщил, что Кох был гестаповцем, но истории о людях, которые в прошлом служили в гестапо, вечно ходили из уст в уста, да и Фрэнк сам говорил нечто подобное о многих других. Порой мне казалось, что Фрэнка куда больше беспокоят наци, чем русские. Но это свойственно всем ветеранам.

— Лотер Кох просто чиновник. — Опустошив стакан, я поднялся. — А вы просто романтик, Фрэнк, вот в чем и заключается ваша проблема. Вы все еще надеетесь, что удастся найти Мартина Бормана, который, сидя в тростниковой хижине где-то в джунглях, помогает Гитлеру писать мемуары.

По-прежнему попыхивая трубкой, Фрэнк тоже поднялся, одарив меня одной из своих многозначительных улыбок типа «когда-нибудь-ты-увидишь». Когда мы подошли к дверям, он сказал:

— Я еще поразмыслю над запиской Дики, и мы встретимся завтра во второй половине дня, чтобы ты мог доставить ему устное послание. Это тебя устроит?

— Более чем! Я как раз хотел побродить днем.

Он понимающе кивнул, но энтузиазма я не почувствовал. Фрэнк явно не одобрял некоторые мои берлинские знакомства.

— Думаю, что тебе представится такая возможность, — сказал он.

Было примерно полвторого, когда я наконец добрался до маленькой гостиницы Лизл. Мы с Кларой договорились, что она не будет запирать двери на засов. Я поднялся по широкой центральной лестнице, которую украшали потрескавшиеся и затянутые паутиной фигурки херувимов. Из-под абажура маленькой лампы со стойки свет падал на рассохшийся паркет салона, украшенного огромным зеркалом с завитушками в стиле барокко, — хотя оно пошло пятнами и щербинами, в нем смутно еще отражались столы, накрытые для завтрака.

Когда необходимость подниматься по лестнице стала пыткой для пораженных артритом суставов Лизл, небольшой чуланчик у задней лестницы был переоборудован в спальню для нее. Из-под двери пробивалась полоска желтого света и слышалось странное гудение. Я осторожно постучался.

— Заходи, Бернд, — отозвалась она ясным голосом, в котором не было и намека на старческую хрипотцу. Со свойственным ей бодрым видом Лизл сидела в постели. Спиной она опиралась на подушки, на полу и стеганом одеяле валялись газеты. Чтение прессы было страстью Лизл.

Светящийся пергаментный абажур превращал ее взлохмаченные волосы в золотой нимб над головой. В руках она теребила небольшую пластмассовую коробочку.

— Ты только посмотри на это, Бернд! Только взгляни!

За спиной у меня раздалось громкое жужжание и металлический лязг. Я не мог скрыть своего изумления, и Лизл расхохоталась.

— Смотри, Бернд, осторожнее! Ну разве не прелесть! — Она с наслаждением хмыкнула. Я сделал шаг в сторону, и мимо меня по ковру с дребезжанием пронесся маленький джип оливкового цвета, свернул в сторону и направился к камину, в медную решетку которого, не успев притормозить, врезался с треском и лязгом, качнулась антенна, после чего машина снова помчалась по комнате.

Лизл, которая

— Ты видел что-нибудь подобное, Бернд?

— Нет, — сказал я. Мне не хотелось огорчать ее сообщением, что все игрушечные магазины на Западе завалены такими изделиями.

— Это для внучатого племянника Клары, — сказала она, хотя я так и не понял, почему надо было возиться с игрушкой в столь поздний час. Она положила коробочку управления на ночной столик, где рядом с допотопным граммофоном и стопкой пластинок на семьдесят восемь оборотов стоял стакан вина. — Поцелуй меня, Бернд! — приказала она.

Я миновал маленький игрушечный джип, уткнувшийся в складку ковра, с подчеркнутой нежностью обнял ее и поцеловал. От нее пахло крепким табаком, понюшку которого она просыпала на ночную рубашку. Ужасно было себе представить, что я могу потерять эту взбалмошную старушку.

— Как ты вошел? — спросила она, глянув на меня с подозрением. Я отодвинулся от Лизл, пытаясь придумать подходящий ответ. Она надела очки, чтобы получше меня разглядеть. — Так как ты вошел?

— Я…

— Уговорил эту паршивую девчонку не запирать двери на засов? — гневно спросила она. — Сколько раз я ей говорила! Нас когда-нибудь убьют в постелях. — Она ткнула пальцем в разбросанные газеты, отчего бумага возмущенно зашуршала. — Неужто она газет не читает? В этом городе в наши дни людей убивают из-за десяти марок… полно шпаны! наркоманов! извращенцев! преступников всех мастей! Стоит пройти сто метров до Ку-Дамм, чтобы увидеть, как они фланируют. Разве можно оставлять двери распахнутыми настежь! Я же говорила ей, чтобы она дождалась твоего прихода! Глупая девчонка!

Эта «глупая девчонка» была почти возраста Лизл и поднималась затемно, чтобы накрыть стол к завтраку, приготовить кофе, нарезать сосиски и сварить яйца, которые составляли неизменную часть немецкого завтрака. Клара заслуживала того, чтобы выспаться, но я решил промолчать. Лучше пусть Лизл сама выкипит.

— Где ты был?

— Я обедал с Фрэнком.

— Фрэнк Харрингтон, змея ползучая!

— Что он такого сделал?

— Ах да, он же англичанин. Ты должен защищать его.

— Я его не защищаю. Просто не знаю, что он такого вам сделал, — сказал я.

— Он просто из кожи вон лезет, когда ему что-нибудь нужно, но думает только о себе. Сущая свинья.

— Что вам Фрэнк сделал? — повторил я.

— Хочешь выпить?

— Нет, спасибо, Лизл.

Успокаиваясь, она отпила шерри или что там у нее было и сказала:

— Год или два тому назад я оборудовала новую ванную в двойном номере на первом этаже. Она просто восхитительна. Не хуже, чем в любой другой гостинице в Берлине.

— Но Фрэнк обитает в том большом доме, Лизл.

Она отмахнулась от меня, давая понять, что я говорю что-то не то.

— Я имею в виду сэра Кливмора. Он останавливался тут давным-давно, еще при твоем отце. Еще до того, как стал «сэром», он с удовольствием обитал здесь. И был бы счастлив остаться здесь. Я-то знаю.

— Сэр Генри?

— Кливмор.

— Да, понимаю.

— Фрэнк снял ему номер в «Кемпи». Ты только подумай, во сколько это ему обошлось. Здесь ему было бы куда лучше. Я-то знаю.

— О каком времени идет речь?

— Месяц… два месяца тому назад. Не больше.

— Вы, должно быть, ошиблись. Сэр Генри болен вот уже полгода. И он не был в Берлине лет пять.

— Клара видела его в холле «Кемпи». У нее там работает приятельница.

— Это был не сэр Генри. Говорю вам, он болен.

— Не будь таким упрямым, Бернд. Клара говорила с ним. Он узнал ее. А я была просто вне себя. Собиралась позвонить Фрэнку Харрингтону, но Клара убедила меня не делать этого.

— Она его с кем-то спутала, — сказал я. Мне не хотелось разоблачать Клару, которая время от времени выдумывала подобные истории, чтобы уязвить свою властную и вспыльчивую хозяйку.

— Номер прекрасный, — сказала Лизл. — Ты еще не видел ванную комнату. Биде, термостатный контроль на батареях, стены в зеркалах. Потрясающе!

— Все прекрасно, но то не был сэр Генри, — сказал я. — Так что можете спать спокойно. Я бы знал, если бы сэр Генри Кливмор оказался в Берлине.

— С чего бы тебе знать? — Она расплылась в улыбке от уха до уха, довольная тем, что поймала меня на оговорке, ибо я продолжал убеждать ее, что работаю на некую фармацевтическую компанию.

— Такие вещи становятся известны, — неубедительно попытался выкрутиться я.

— Спокойной ночи, Бернд, — по-прежнему улыбаясь, сказала она. Я еще раз поцеловал Лизл и отправился наверх к себе.

Едва только я ступил на первую ступеньку лестницы, как на меня обрушилась волна звуков. Диксиленд, в котором было слишком много духовых, врезал грохочущим ритмом «Святые маршируют в рай». Просто перепонки могли лопнуть. Ничего нет удивительного, что гостиница Лизл не страдала от наплыва посетителей.

Я расположился как обычно под крышей. Здесь я провел детство, в этой заставленной мебелью комнатушке, откуда открывался вид на двор и задние фасады домов. Ночью стоял легкий морозец. В наши дни у горячей воды не хватало сил добираться до верхних этажей, и массивные радиаторы были чуть теплыми. Но заботливая Клара успела сунуть бутылки с горячей водой между льняными простынями, и я очутился в их уюте.

Наверное, мне стоило бы подумать, прежде чем выпить у Фрэнка большую чашку крепкого кофе, потому что несколько часов я не мог заснуть, думая о Фионе, которая скорее всего нежилась в постели в нескольких кварталах от меня — одна или вдвоем? Меня захватил и понес поток воспоминаний и размышлений. О Лизл и о том, что станет с этим старым домом, когда она наконец продаст его. Он стоял в очень выгодном месте, совсем недалеко от Ку-Дамм. В конце концов найдется коммерсант, который сделает то, что и должен сделать: избавится от обитателей этого дома, семейных магазинчиков и старомодных кафе вокруг, снесет все бульдозером и выстроит уродливое административное здание из бетона и стекла, за которое можно будет взимать высокую арендную плату и платить высокие налоги правительству. Эти мысли навеяли на меня тоску.

Я вспомнил историю о том, что Клара вроде бы видела генерального директора в отеле «Кемпи», рассказанную мне явно с провокационной целью. Этого не могло быть по целому ряду причин. Во-первых, ГД был болен и находился в таком состоянии вот уже несколько месяцев. Во-вторых, он терпеть не мог выезжать за пределы Англии. Насколько мне помнилось, ГД не был в Берлине самое малое лет пять. И в-третьих, даже окажись он здесь, конечно же, не стал бы занимать номер в большой берлинской гостинице: ГД был бы гостем Фрэнка или же, если его визит носил официальный характер, командования

Я пытался уснуть, но сон все не шел. Мне было о чем подумать. Я не мог не обратить внимание на решительность, с которой Фрэнк сказал, что он не помнит Джима Приттимена. Он не запнулся, не мямлил и не спросил, почему я упомянул это имя. Он коротко и безапелляционно отверг мое предложение и сменил тему разговора. Отсутствие любопытства несвойственно Фрэнку: в сущности, он повел себя как-то странно.

Глава 6

— Я говорил Вилли, что не стоит ставить тут эту чертову машину. — Оторвав взгляд от блюда с массивным бифштексом, Вернер посмотрел на двух мастеров в белых халатах, которые тыкали отвертками во внутренности старого музыкального ящика, казалось, замолчавшего навсегда. На мрачном лице Вилли Лейшнера, владельца заведения, застыла скорбь, как при прощании с близким родственником. Собравшиеся в этот вечерний час поклонники поп-музыки выразили свое отношение к происходящему, направившись к выходу.

Мы сидели в одной из ниш около окна. Мальчишками Вернер и я твердо верили, что тем, кто садится у окна, накладывают порции побольше, чтобы их видом привлекать прохожих. Я так и не узнал, правда это или нет, но теперь уже это нас не интересовало.

— Могу ручаться, что этот музыкальный ящик даже не застрахован, — продолжал Вернер. В силу особенностей своего мышления он воспринимал мир как комбинацию расходов, процентных ставок, доходных вкладов и страховок.

— Он ему достался дешево, — объяснил я. — И Вилли решил, что музыка привлечет подростков.

— Он рассчитывал разжиться за счет безденежных мальчишек? — с мрачной иронией осведомился Вернер. — Вместо того чтобы привлекать их внимание, лучше бы держаться от них подальше.

Хотя мы дружили с детских лет, Вернер продолжал удивлять меня. Он не раз высказывал мнение, что отклоняющимся от традиций поведением молодежи мы обязаны телевидению, неполным семьям, безработице и обилию сахара в пище. А может быть, неприязненное отношение к подросткам — признак того, что Вернер стареет?

Деньги мой приятель зарабатывал тем, что финансировал экспорт из Восточной Европы на Запад в твердой валюте, которую раздобывал всюду, где только мог. Зарабатывать на жизнь таким образом было непросто, но Вернер, казалось, чувствовал себя как рыба в воде среди опасностей и водоворотов финансового мира. Как и многие из его конкурентов, он не обладал банковским опытом, образование же его не пошло дальше умения ловко орудовать с японским калькулятором.

— А я думал, тебе нравится молодежь, Вернер, — сказал я.

В ответ он ухмыльнулся. Вернер постоянно обвинял меня в нетерпимости и узколобости, но по поводу лозунга «свободу молодежи» он, как, впрочем, и большинство берлинцев, был согласен со мной. Мы считали, что всеобщая воинская повинность пошла бы тинэйджерам только на пользу.

Но сегодня Вернер был какой-то не такой. И дело не в его новой бороде — переходящая в усы, она придавала ему вид процветающего пивного барона времен короля Эдуарда. И не в том, что он заметно прибавил в весе, это случалось с ним неизменно, стоило лишь чуть ослабить режим. Дело было даже не в том, что он явился необычно рано, до назначенного часа встречи. Казалось, его разбирает какое-то странное беспокойство. Дожидаясь, пока принесут мясо, он крутил в пальцах то солонку, то перечницу, теребил мочку уха, потирал нос и рассеянно глядел в окно, будто о чем-то размышлял. Можно было предположить, будто он готовится к другой встрече, тем более сшитый на заказ костюм и шелковая рубашка Вернера явно не предназначались для этого заведения.

Мы сидели у Лейшнера, в свое время одном из самых известных и модных кафе рядом с Потсдаммерплац. Теперь оно заметно обветшало, и тут почти не было посетителей. В таком состоянии кафе находилось уже много лет, потому что все огромное пространство Потсдаммерплац — здесь в свое время было едва ли не самое бурное в Европе уличное движение — ныне стало немноголюдным и тихим, отданным во власть вооруженных воинских патрулей, непрестанно циркулировавших среди витков колючей проволоки. Преисполненные искреннего сочувствия к собакам, которое не распространялось на соотечественников, они не позволяли животным выскакивать на минные поля. Поскольку весь прилегающий район стал тихой заводью, кафе Лейшнера превратилось в такое место, где посетители весьма осмотрительны в беседах с незнакомцами и куда регулярно наведывается полиция для проверки документов тех и других.

В свое время по соседству был расположен роскошный отель, примыкавший к огромному железнодорожному вокзалу Анхальтер, который считался самым большим в мире. Сохранившееся в музее расписание гласило, что каждый день к его перронам подходило сто сорок пять поездов, восемьдесят два из них были шикарными дальними экспрессами, с коктейль-барами, спальными вагонами и обеденными салонами. Под железнодорожными путями по специально проложенным туннелям сновали носильщики, ворочая сундуки, чемоданы, попадались даже клетки, в которых можно было видеть любую живность, вплоть до крокодилов и свиней, а персонал в аккуратных мундирах помогал избегать столкновения потокам прибывающих пассажиров, направляя их прямо в бархатный уют фойе знаменитого отеля «Эксцельсиор», который был за соседними дверями. Совсем рядом на Лейпцигерштрассе располагались известные магазины, посольства, изысканные строения, примыкавшие к Тиргартену, правительственные учреждения германского рейха и дворец императора. В те дни казалось, движение тут никогда не затихает; ночная жизнь гуляк, что так и не могли уснуть, плавно переходила в завтраки.

Теперь вокзала Анхальтер практически не существовало, если не считать большого строения желтого кирпича, в котором располагались билетные кассы. Летом его почти не было видно из-за разросшихся деревьев. За этим зданием, как нам с Вернером в школьные годы удалось выяснить, простиралось необитаемое пространство, отданное ржавым рельсам, помятым паровозным кабинам, составам старых спальных вагонов и обломкам сигнальных устройств с ручками, которые можно было крутить и дергать. После того как в апреле 1945 года отсюда в Магдебург ушел последний поезд, линии оставались пустынными. Здесь обитали лишь несколько бродяг и беженцев, они проводили ночи в развалинах, но считали их слишком негостеприимными даже для своих скромных потребностей.

Неподалеку высились мрачные развалины разрушенных при бомбежках зданий с сорванными крышами, их фасады могли сойти за чудовищные огромные декорации для какого-то фильма. Так теперь выглядело место, которое когда-то считалось центром всей Европы. Редкие машины, показывавшиеся здесь, спешили к редакциям газет на Кохштрассе или к Чекпойнт-Чарли, располагавшемуся недалеко от заваленного мусором прохода, что тянулся вдоль Стены.

А вот

Когда Вернер наконец расправился с огромной порцией мяса, положив на последний кусок слишком много хрена, настало время затронуть тему разговора, ради которого я, собственно, и явился сюда.

— Мне кажется, — сказал я, — что Лизл в отличной форме.

— Ты видел ее не больше пяти минут, — отозвался Вернер, собирая кусочком хлеба с тарелки последние остатки подливы. Острый хрен фрау Лейшнер не сказывался на Вернере, как на мне.

— Утром она еще спала, мне не хотелось ее беспокоить. — Я осторожно нацепил на вилку оставшийся неизмельченным кусочек хрена и попробовал на зуб. Он был весьма и весьма острым.

— Лизл просто глупая старая женщина, — внезапно с несвойственной ему резкостью сказал Вернер. Это говорило о степени раздражения, которое им владело. — Врач втолковывал ей, что она должна следить за своим весом и не волноваться. Она же пьет, она курит, она выходит из себя, она спорит и гневается. Абсурд. — Может, в голосе его была не горечь, а грусть.

— Ты говорил, она перенесла удар?

— В больнице ей сделали анализы и сказали, что уверенности в том, что он был, у них нет. — Он кинул в рот последний кусочек хлеба и прожевал его. — В любом случае ей надо основательно отдохнуть.

— Кто будет заниматься продажей дома? — Произнеся эти слова, я сразу же представил себе весь объем хлопот: встречи с агентом по продаже недвижимости, с юристом, визиты в банк и налоговое ведомство плюс заполнение документов и преодоление бюрократических крючкотворств, которые могут превратить обыкновенную сделку в сущий кошмар. — Лучше всего было бы убедить Лизл уехать куда-нибудь вплоть до того времени, пока все будет сделано. Может, мы могли бы найти для нее местечко в Баден-Бадене. Она всегда говорила, что хотела бы провести там свободное время.

Взглянув на меня, он криво усмехнулся.

— И кому же из нас придется все это объяснять Лизл? — спросил он.

К нашему столику подошел Вилли Лейшнер, чтобы собрать тарелки.

— Что теперь закажете? — спросил он. — Пудинг? — Вилли примерно моих лет, но голова у него совершенно лысая, а большие, загнутые кверху усы, которые он когда-то отрастил в шутку, стали седоватыми от возраста и желтоватыми от никотина.

Мы все трое ходили в одну школу и понимали друг друга лучше, чем своих жен. Лично я — уж точно. Конечно, Вилли знал, мы с Вернером могли в полной мере оценить старые блюда, которые фрау Лейшнер значительно улучшила добавлением яиц и сливок. Он не стал ждать подтверждения. Вытерев пластиковый стол чистой тряпкой, он с ловкостью, которая достигается долгой практикой, водрузил на гору посуды баночки с горчицей. В свое время отец Вилли был выдающимся метрдотелем, и под его началом работала дюжина официантов в длинных передниках и с полосатыми галстуками-бабочками, да еще на подхвате дюжина юношей в белых курточках. Теперь у Вилли с братом для подмоги только пара молодых практикантов, которые по утрам являлись со стеклянными глазами и трясущимися руками.

— Я понимаю, о чем ты думаешь, Вернер, — сказал я, когда Вилли отошел.

— О чем же я думаю? — Он смотрел на почти пустынную улицу сквозь большое зеркальное окно. Вчерашний снег стаял, но похолодало, и даже берлинцы понимали, что низкое серое небо сулит новые снегопады.

— Ты думаешь, что не так уж трудно, ненадолго прилетев в город, переговорить с Лизл, а потом отправиться домой, оставив на тебя дела.

— Ты — это ты, Берни, — сказал он. — Лизл — моя проблема, а не твоя.

— Она касается и меня и тебя, — возразил я. — Что бы ни пришлось сделать, эта обязанность лежит на нас обоих. Я готов взять отпуск. — Вилли что-то мрачно пробормотал, я старался быть раскованным и оживленным. — Продать дом не так уж трудно. Но мы должны помочь Лизл куда-нибудь перебраться. Куда-нибудь, где ей будет хорошо, — неопределенно добавил я.

— Я еврей, — неожиданно сказал Вернер. — И был рожден во время войны. Мое имя Яков, но меня стали звать Вернером, потому что это звучало по-арийски. Лизл прятала моих родителей. Она делала это не из-за денег, которых у них не было. Она рисковала жизнью. Нацисты отправляли людей в концлагеря за куда меньшие прегрешения. Я так и не знаю, почему она пошла на такой риск. Порой я спрашивал себя, мог бы, говоря по правде, я такое сделать для в общем-то незнакомых людей. И не уверен, что смог бы. Но Лизл дала им приют и, когда я родился, спрятала и меня тоже. А потом мои родители умерли и Лизл воспитывала меня, словно я был ее собственным ребенком. Теперь ты понимаешь?

— Мы сделаем это на пару, — сказал я.

— Что сделаем?

— Продадим гостиницу. Организуем спокойную, приятную жизнь Лизл. И Кларе.

— Ты рехнулся? — спросил Вернер. — Да ее не вытащить из этого дома и за миллион лет.

Я посмотрел на него. Лицо Вернера приняло упрямое выражение, знакомое мне еще со школьных времен.

— Так о чем ты ведешь речь? Она что, будет тащить на себе этот дом до скончания века?

— Я собираюсь взять на себя управление гостиницей, — сказал Вернер. Он, ощетинившись, смотрел на меня, словно ожидая с моей стороны возражений или взрыва смеха.

— Управление гостиницей?

Видя мое изумление, он насупился.

— Я ведь вырос в ней, не так ли? Умею вести счета и достаточно разбираюсь в деле.

— Она не даст тебе что-либо менять, — предупредил я его.

— Я все равно сделаю по-своему, — тихо сказал он. Я и забыл, что под сахарной оболочкой таится твердая сердцевина. В этом суть Вернера.

— И сделаешь эту гостиницу доходной?

— Просто придется навести порядок.

— А как же с твоей работой?

— Я ее брошу.

— Тщательно все обдумай, Вернер, — встревожился я, представив себе, как все будет выглядеть на самом деле.

— Я уже принял решение.

— Где же ты будешь жить?

Он улыбнулся, увидев мой испуг, что, может быть, стало для него своеобразной компенсацией. Скорее всего Вернер и об этом подумал.

— Я перееду из квартиры в один из верхних номеров.

— А что думает Зена? — спросил я об его непреклонной молодой жене, которой был свойствен определенный снобизм. Вряд ли она согласится на одну из верхних комнат или даже номер с переоборудованной ванной, которым гордится Лизл.

— Зене

— Могу себе представить.

— Зена говорит, что она ничего не должна Лизл, и в определенном смысле права, — грустно добавил он.

— В богатстве и бедности… до конца дней ваших… Или теперь благодаря движению за равноправие женщин это звучит по-другому?

— Мне хочется, чтобы ты получше узнал Зену. Она не эгоистка. Во всяком случае, не в той мере, как тебе кажется, — умоляюще сказал он, понимая, с чем ему придется столкнуться.

— Так что Зена будет делать?

— Она останется в нашей квартире в Далеме. Иного выхода нет, учитывая, сколько у нас там мебели. Мы просто не сможем разместить ее у Лизл.

— Это серьезный шаг, Вернер. — Человек бросает работу, шикарную квартиру и, как выясняется, свою жену. Впрочем, он потерял ее раньше: верность Зены Вернеру была не того свойства, о которой поэты пишут стихи. Разве что ехидные. Скорее всего именно из-за этого я и сторонился ее.

— Выбора у меня нет, Берни. Если я оставлю Лизл в таком положении, то никогда не смогу смотреть людям в глаза. Ты понимаешь?

Я взглянул на него. Вернер был хорошим человеком. Может, единственным стоящим человеком, которого мне довелось встретить. И что я мог ему ответить, кроме:

— Ты прав, Вернер. Вряд ли что-нибудь другое удастся придумать.

— Может, все получится как нельзя лучше, — сказал Вернер, тщетно пытаясь увидеть положительную сторону своего решения. — Если в праздники гостиница будет заполнена, я смогу оплатить банковский заем. Я собираюсь переговорить с кое-какими туристическими компаниями.

Похоже, он серьезно рассчитывает на них. Неужто не догадывается, что такие компании предпочитают иметь дело чуть ли не с ночлежками, представляющими собой двести коробок для обуви, которыми управляют выгнанные из школы юные оболтусы, не знающие ни одного языка, кроме родного? С какой стати туристическим компаниям связываться с маленькой уютной гостиницей, в которой их клиентов встретит человеческий прием?

— Хорошая идея, Вернер, — отозвался я.

— Конечно, я не собираюсь одним махом покончить со своей работой, — сказал он. — У меня еще осталось несколько сделок.

— Как часто ты в наши дни снимаешься с места? — спросил я. Бизнес Вернера предполагал регулярные визиты в правительственные учреждения ГДР в Восточном Берлине. Я не спрашивал его, постоянно ли поставляет он отчеты нашим людям в конторе Фрэнка. Лучше, чтобы я этого не знал.

— Не так часто. Теперь я предпочитаю вести предварительные переговоры по телефону.

— Так лучше получается?

— Не лучше, просто по-другому. То есть да, лучше, потому что удается кое-что держать в тайне — они понимают, какие хлопоты может доставить западная пресса. — В устах Вернера это был суровый приговор, ибо, когда речь заходила о привычных пороках Востока, он старался быть объективным.

— Как сейчас обстоят дела на Норманненштрассе?

— Более чем хорошо, — сказал Вернер.

— Расскажи подробнее.

— Восточные немцы — на первом месте в московском хит-параде. Прага больше не считается центром, откуда идет русское проникновение на Запад, и наши друзья на Норманненштрасе потирают руки от удовольствия.

— Я слышал, Штази устраивает большую чистку.

— Мало-помалу избавляется от старой команды. Как и от прежней администрации. И теперь становится сравнительно небольшой, компактной и эффективной организацией.

— О'кей.

— Конечно, КГБ прослушивает ее круглые сутки. И если дела идут не лучшим образом, Москва дает знать о своем неудовольствии.

— Ты что-нибудь слышал о такой личности, как Эрик Штиннес?

— Он осуществляет связь с Москвой. Резко пошел на повышение.

— Штиннес?

— КГБ не считается ни с какими затратами. Американцы по-прежнему стараются управлять своей сетью из посольств, хотя там все, от крыши до подвала, нашпиговано «клопами». Они так и не могут усвоить это.

— Имеет ли отношение к реорганизации моя жена? — спросил я.

— Разве ты не в курсе? — осведомился Вернер. — Она же помогала тебе составлять этот «отчет о структуре», не так ли?

Я не ответил. Из года в год неустанно повторялось, что наша сеть должна функционировать отдельно от посольств и дипломатических структур. И я не поднимая головы сидел над отчетом на эту тему, под которым Дики Крайер с удовольствием начертал свое имя. Многие, включая меня, считали, что с помощью данного документа Дики резко рванет вверх. Мне удалось сделать лучшую работу из всех, что проходили через мои руки, и я гордился ею. Кое-кто считал, что она неизбежно повлечет за собой реорганизацию. Но нам приходилось считаться с мнением Форин Офис. Поэтому даже ГД было нелегко признать отчет. Когда мандарины в Форин Офис читали его, они так грохотали кулаками по столу, что все здание подпрыгивало. «Тайная разведывательная служба должна оставаться частью Форин Офис, ее подразделения не более важны, чем посольства средней руки в Африке. Ваши кабинеты должны располагаться внутри посольских зданий, а если любому об этом известно, тем хуже для вас, бедняги!» — мысли эти никак не могли радовать. И Фиона знала про все досконально.

Мы сидели в молчании, наблюдая за неспешным уличным движением и прохожими, которые, сутулясь, преодолевали порывы холодного ветра.

— Существует еще и вопрос о наследстве, — наконец сказал я. Скорее всего мы оба все это время не переставали думать о Лизл.

— Относительно гостиницы? — решил уточнить Вернер.

— Ты можешь выложиться там до предела, а потом выяснить, что она оставила свое имущество собачьему приюту.

— Собачьему приюту? — с удивлением переспросил Вернер. Мое предположение носило, конечно, чисто английский характер: почтенные немецкие дамы никогда не оставляют свои владения бездомным животным.

— С благотворительными целями, — объяснил я.

— Я не собираюсь обращать этот дом в свою собственность, — сказал Вернер.

— Не стоит раздражаться, — остановил я его. — Но с этой стороной дела ты должен разобраться еще до того, как примешься за него.

— Не говори глупости, Берни. Не думаешь же ты, что я могу сесть рядом с Лизл и попросить ее переписать завещание в мою пользу. — Я не смог ответить, потому что мой голос заглушил грохот музыкального ящика. Он повторился еще несколько раз, пока мастера проверяли механизм, после чего его снова отключили и начали ставить на место цветную панель.

— У Лизл ведь нет, кажется, других родственников?

— Нет, есть, — возразил Вернер. — Ее сестра умерла во время войны, но есть еще одна — Инге Винтер, — еще старше Лизл, живет вроде где-то во Франции. Детей у нее не было, и скорее всего она уже скончалась. Лизл сказала, что мне приходилось видеть ее, когда она приезжала в Берлин, но я ровно ничего об этом не помню. Она имеет право на гостиницу. Лизл как-то упомянула, что отец оставил дом обеим дочерям, и, хотя жить в нем изъявила желание только Лизл, половина принадлежит Инге Винтер.

— Если Лизл говорит, что половина дома принадлежит ее сестре, то подпись последней должна быть на прошении о предоставлении банковского заема.

— Знаю, — согласился Вернер, приглаживая усы. — Вот я и думаю, не потому ли ее сестра и приезжала в Берлин.

— Ты бы лучше осведомился в банке, — сказал я.

— В банке мне ничего не сообщат без разрешения Лизл. — Вернер снова разгладил усы. — Чешется, — объяснил он.

— Во всяком случае, с этим надо разобраться, — сказал я. — Я поговорю с ней.

— Нет, не надо, — тут же вскинулся Вернер. — Все испортишь. Может создаться впечатление, что яхочувзять на себя управление гостиницей. А все должно выглядеть, словно она делает одолжениедля меня.Понимаешь?

Прошло немало времени, прежде чем я кивнул. Вернер прав. Он, должно быть, провел не одну бессонную ночь, обдумывая положение дел.

— Хочешь, я постараюсь выяснить, жива ли ее сестра? — предложил я, исходя более из желания успокоить свою совесть, нежели считая, что поиски могут иметь практическое значение.

Может, Вернер и понял, какими мотивами я руководствовался.

— Это в самом деле было бы очень полезно для меня, Берни, — сказал он. — Если тебе удастся что-то выяснить об ее сестре, мы решим самую важную проблему. У меня был ее адрес во Франции. То есть я видел его в той большой зеленой адресной книге, что лежит у Лизл. Правда, я не знаю, когда он был записан. — Он взглянул на стойку бара, за которой Вилли Лейшнер возился с большой хромированной кофеваркой-экспрессом, и заметил: — Вилли собирается подать нам хлебный пудинг.

— И отнять кучу времени.

— Ему хочется присесть к нам и поболтать, — предупредил Вернер. — Ни словом не упоминай о гостинице. Я позвоню и дам тебе адрес сестры.

— Потрать день-другой на то, чтобы еще раз все обдумать, — предложил я. Вилли в самом деле приближался к нам, таща поднос с десертом, кофейным сервизом и россыпью «кипферл» — вкусных хрустящих бисквитов, — один вид которых мог положить конец диете Вернера. — Это серьезный шаг.

— Все обдумано, — твердо сказал Вернер с ноткой грусти в голосе. — Я это должен сделать.

Итак, Франция, подумал я. И кто меня дернул за язык с этой глупостью? Как, черт побери, я найду свободное время на поиски сестры Лизл, которая, вне всякого сомнения, давным-давно удалилась в лучший мир, не оставив и следа в этом? В любом случае не достаточно ли мне одной из сестер?

Глава 7

— Мы могли бы купить микроволновую печь, — внезапно взорвалась Глория.

— Ты о ней мечтаешь? О микроволновой печи?

— На те деньги, в которые нам влетела эта чертова поездка, — ехидно объяснила она.

— Ах, вот в чем дело, — сказал я. — Да, действительно. — В головке у нее все было разложено по местам. Порой она устраивала инвентаризацию. И чем длиннее становился список необходимого, тем с большей неприязнью оценивала и авиарейсы, и обслуживание в пути. К счастью для администрации авиакомпании, никто из ее руководства не сидел рядом с Глорией во время полета до Ниццы. Это место занимал я.

— Просто обдираловка, — сказала она.

— Это всем известно, — согласился я. — Так что пей свой теплый кофе, разверни порцию сыра и отдай должное вежливости стюардесс.

Плексиглас иллюминатора был так исцарапан, что сквозь него с трудом просматривался даже плотный слой облаков под крылом. Глория не ответила и продолжала игнорировать завтрак, разложенный перед ней на маленьком пластиковом подносе. Она вытащила из большой сумки, которую постоянно таскала с собой, флакончик с лаком и занялась ногтями, что, как правило, было зловещим предзнаменованием.

Я подумал, что скорее всего с самого начала мне надо было предупредить ее: наше путешествие имеет целью исполнение некоего обещания. Я должен был предположить, что Глория разгневается, узнав правду, которую рано или поздно мне придется выложить.

Вспоминая предшествовавшие события, я так и не мог понять, почему избрал зал ожидания аэропорта, чтобы сообщить Глории истинную причину нашего путешествия. Она впала в уныние, услышав, что на самом деле оно представляет собой не «уик-энд сумасшедших любовников», как она надеялась. Она обрушила на меня град проклятий и сделала это так громко, что несколько соседей по креслам поспешили увести подальше своих детей.

В таких ситуациях я неизменно пытался проанализировать суть своих отношений с Глорией. Мои ровесники — женатые мужчины сорока с лишним лет — не без удовольствия выкладывали свое понимание моего романа с красивой двадцатидвухлетней девушкой. Порой оно принимало характер «серьезного разговора», порой я слышал намеки о таинственных друзьях дома, а иногда просто соленые шуточки. Как ни странно, меня задевала только зависть, с отзвуками которой случалось сталкиваться. Если бы кто-нибудь попытался понять, насколько сложны подобные отношения и непрост характер любовной связи, было бы неплохо.

На борту самолета, где мне нечего было даже читать, кроме рекламных проспектов, я стал размышлять на эту тему, чтобы убить время, я пытался сравнивать отношения с Глорией и моей женой Фионой, которая скоро будет отмечать сорокалетний юбилей. Фиона всегда с ужасом ждала его, о чем поначалу говорила с юмором. В ответ я неизменно отвечал, что мы отпразднуем ее сорокалетие наилучшим образом. А вот теперь ей придется отмечать его в Восточном Берлине, и на столе, в чем я не сомневался, будут стоять русское шампанское и икра. Фиона любила икру.

Мог ли я представить себе, что вылетаю из Лондона с Фионой, совершая тем самым некую эскападу? Нет. Дело в том, что романтические выходки не очень привлекали мою жену. Хотя минутку! Так ли это? Истинная причина, по которой я не стал бы говорить, что ее ждет, заключалась в том, что моя жена ни на секунду не поверила бы в спонтанность экстравагантного приглашения слетать в Ниццу. Слишком хорошо Фиона меня знала.

Все пошло наперекосяк с самого начала. Молодая, изысканно причесанная француженка за стойкой компании по аренде машин пришла во вполне понятное раздражение, когда необходимость ответить мне вынудила ее прервать оживленный разговор с коллегой. Она и не пыталась скрыть свою неприязнь, выпаливая фразу за фразой с сильным прованским акцентом, который я с трудом понимал.

Когда я наконец, чтобы понять стремительный поток указаний относительно проката машины, обратился за помощью к Глории, ее восторг не имел пределов.

— Не понимаю! — расхохоталась моя спутница, от удовольствия хлопая в ладоши.

Несмотря на нежелание Глории сотрудничать, мы все же обрели машину, маленький белый «рено» с откидным верхом, который, должно быть, покоился на задах гаража

Когда мы наконец сдвинулись с места и вырулили на автотрассу, все наладилось. Глория еще больше развеселилась, окончательно убедившись, что окружающий мир ее радует.

Через несколько минут мы оказались перед въездом в Антиб. Чтобы не вызвать очередной град насмешек со стороны Глории, я заранее запасся горстью мелочи для платы за проезд по трассе. Предоставив Глории возможность, склонившись над картой, тщательно изучать путь, я направил машину по дороге к Грассу, подальше от побережья.

Стоило отдалиться от основной магистрали, как вы оказывались в другой Франции. Здесь, в краю тихих заводей, окруженных холмами, уже не было и следа того вызывающего богатства, которым отмечено побережье Ривьеры. «Роллс-ройсы», «кадиллаки» и «феррари» уступили место маленьким, ярко размалеванным грузовичкам и древним «Ладам», которые, прыгая на ухабах, поднимали столбы брызг охряного цвета из луж, оставшихся после зимних дождей. Окружающий пейзаж выглядел каким-то неухоженным. Рядом с развалинами старых ферм стояли недостроенные дома, вокруг которых валялась металлическая арматура, груды цемента и мотки проволоки. Террасы с оливковыми деревьями были украшены обломками ванн и маршами старых лестниц, извлеченных из домов. Кучи песка, оплывшие от дождей, высились среди штабелей кирпича, листов оцинкованного металла и возведенных до середины строительных лесов.

Но Долина белого вина, куда спускались южные склоны холмов, носила совершенно иной характер. Все напоминало прусскую интерлюдию к галльским пейзажам. Дома продуманно располагались на тех местах, откуда счастливые землевладельцы могли обозревать свои виноградники. Но и здесь склоны холмов кое-где были поражены язвами переустройства, губительное влияние которого шло от тонкой полоски Средиземного моря, чья голубизна виднелась за следующим холмом.

Дом был окружен густой живой изгородью, однако белые деревянные воротца открыты, так что я смело двинулся по гравию подъездной дорожки. Главному строению, казалось, никак не меньше ста лет. Оно не походило на угловатые мрачные дома северных провинций. Это было строение, типичное для Прованса, — два этажа с широкими окнами, по фасаду плети виноградных лоз, а несколько могучих пальм, листья которых трепетали под порывами ветра, стояли в окружении гигантских светло-зеленых кактусов, напоминавших огромных доисторических морских чудовищ.

За домом я увидел мощенный булыжником двор, выметенный и выскобленный, что довольно странно для этих мест. Из дверей каретной, ныне служившей гаражом, виднелись большой «мерседес» и светло-синий «БМВ». Дальше простирался сад с тщательно подстриженными фруктовыми деревьями, которые шпалерами стояли вдоль стены. Я отметил ухоженность газонов. В этой части света, где жаркое солнце выжигает землю, это было признаком эксцентричного иностранного вкуса, или же страстной увлеченности садоводством, или же просто благосостояния.

На небольшой открытой передней терраске располагался набор садовой мебели: несколько металлических стульев причудливых очертаний вокруг большого стола со стеклянной столешницей, рядом пара шезлонгов. Но несмотря на солнечную погоду, сидеть на открытом воздухе сегодня не хотелось. Непрестанно дул ветер, и здесь, на верху холма, подрагивали даже высокие кроны хвойных деревьев. Глория подняла воротник куртки, пока мы стояли, дожидаясь, что кто-нибудь выйдет на звонок.

Женщине, которая появилась в дверях, было лет сорок. Она сразу же произвела приятное впечатление прямым и открытым взглядом, вообще несвойственным жителям сельской местности, — крепкая ширококостная женщина с живыми умными глазами и седеющими волосами, которые она не пыталась подкрашивать.

— Фрау Винтер? — спросил я.

— Моя фамилия Винтер, — сказала она. — Но я Ингрид. — Она открыла перед нами двери и, словно подчиняясь необходимости, добавила: — У меня такие же инициалы, как у матери, и это вечно всех путает. — Отметив, что мы прибыли на взятой напрокат дешевой машине, она обратила все внимание на Глорию, вне всякого сомнения, пытаясь установить, в каких мы находимся отношениях. — Вам нужна мама. Вы — мистер Сэмсон? — Ее английский звучал превосходно, легкий акцент казался скорее немецким, чем французским. Она была в зеленом с цветами по подолу платье, несколько старомодного фасона, с отороченными белым манжетами и высоким воротником. Трудно определить, в силу чего Ингрид не придерживалась моды, по бедности или же исходила из убеждения, что специально надо одеваться, если только в большом городе тебя приглашают на обед.

— Совершенно верно. — Я предварительно написал послание, представившись старым другом Лизл, писателем, который интересуется Берлином предвоенных лет. И уж поскольку собирался в ее края, то спрашивал, не позволит ли фрау Инге навестить ее. Может быть, она поделится со мной какими-нибудь воспоминаниями. Ответа на письмо я не получил. Вероятно, они надеялись, что я так и не покажусь.

— Разрешите взять ваш плащ. Заходите в дом. Сегодня так холодно. Обычно в это время года мы едим на свежем воздухе. — Ногти у нее были коротко подстрижены и ухожены, но кожа на руках покраснела, что говорило об обилии работы по дому. Довольно дорогие наручные часики, браслеты, несколько золотых колец, но обручального кольца нет.

Пока она с растущей благожелательностью приглядывалась к нам, я пробормотал несколько банальностей, что, мол, зимы становятся холоднее с каждым годом. Значит, есть и дочь. Она ничем не походила на Лизл, но я припомнил фотографию ее матери в большой шляпе и длинном платье с рукавами-буфами: Ингрид тоже была крупной женщиной, в бабушку.

— Как поживает ваша мама? — спросил я, когда Глория воспользовалась возможностью осмотреть себя в большом зеркале прихожей и пригладить волосы.

— Она то встает, то снова ложится, мистер Сэмсон. Сегодня один из ее лучших дней. Но я должна попросить вас не утомлять маму, она быстро устает.

— О, конечно.

Мы оказались в просторной гостиной. Несколько больших батарей обеспечивали в ней тепло, несмотря на широкие окна, — из них открывался вид на лужайку перед домом. Пол был покрыт красной плиткой, что обычно для этих мест; там и сям лежали потертые коврики. На стене висела большая картина, господствовавшая в комнате. Она представляла собой типичную для восемнадцатого столетия батальную сцену: обаятельные офицеры в блестящих мундирах на гарцующих жеребцах размахивают шпагами, а вдали неразличимые фигуры, окруженные клубами дыма, убивают друг друга. У дальней стены располагались два белых диванчика и пара складных стульчиков; на высоком стуле с прямой спинкой, с которого, впрочем, старикам, страдающим болями в суставах, легко подниматься, сидела старая женщина в простом темном платье.

— Как поживаете, мистер Сэмсон? — сказала она, когда ее дочь с соблюдением всех необходимых формальностей представила нас. Прежде чем удостоить Глорию поклоном, старушка внимательно присмотрелась к ней. У сестры Лизл было худенькое высохшее тельце с кожей, напоминавшей пергамент, в желтых старческих пятнах, и казалось, она специально вымыла и уложила к нашему визиту редкие седые волосы. Я с интересом присмотрелся к ней: она была куда

— Значит, вы приятель моей сестры? — Говорила она по-английски, произношение было скорее американским, но строение фразы давало основания предполагать, что думала она все же по-немецки. Я придвинулся чуть ближе, чтобы ей не пришлось повышать голос.

— Мы знакомы с давних времен, — ответил я. — И виделись только недели две назад.

— Она в порядке? — Подняв глаза на дочь, Инге Винтер спросила: — Не принесешь ли нам чаю? — Дочь одарила ее улыбкой и вышла из комнаты.

Я помедлил, прикидывая, как описать состояние здоровья Лизл. Мне не хотелось пугать ее.

— Вроде бы у нее был небольшой удар, — осторожно сказал я. — Очень легкий. Даже врачи в больнице сомневались в диагнозе.

— Поэтому вы и приехали? — Теперь я обратил внимание на ее глаза. Она были как у кошки: зеленые, бездонные и светящиеся. Таких мне никогда раньше не приходилось видеть. Как бы ни была она стара, вокруг пальца ее не обвести.

— Нет, — сказал я, — не поэтому. Но похоже, ей придется расстаться с гостиницей. Врач считает, что она представляет для Лизл непосильную нагрузку.

— Конечно, так и есть. Ей это все старались внушить в свое время.

— Это ваш отчий дом? — спросил я.

— Конечно. И у меня с ним связаны приятнейшие воспоминания.

— Восхитительный предмет старины, — согласился я. — Хотел бы полюбоваться им во времена вашего отца. Но одолевать ступеньки для Лизл уже затруднительно. Она нуждается в таком жилище, где все расположено на первом этаже.

— Вот как. А кто же будет заботиться о ней?

— Вы слышали о Вернере Фолькмане?

— О том еврее?

— О мальчике, которого она воспитала.

— Из той еврейской семьи, которую она прятала на верхнем этаже. Да, моя сестра всегда была совершенно сумасшедшей. Я жила в Берлине до 1945 года. И даже мне она ничего не рассказывала! Можете ли вы поверить, что она таила эту историю даже от собственной сестры? Я приходила туда, потому что этот дом частично принадлежит и мне. Значит, тот еврейский мальчик, которого она вырастила, присматривает за ней? — При этом она кивнула.

— Он уже далеко не мальчик, — ответил я.

— Могу себе представить. Так что же ему, собственно, надо?

— Ничего, — сказал я. — Он считает, что в долгу перед Лизл.

— Он предполагает, что ему удастся унаследовать дом. Не так ли? — Она злобно хмыкнула и посмотрела на Глорию. Та, сидя на резном деревянном стуле, заерзала под ее взглядом.

— Нет, насколько мне известно, — решительно возразил я. Наконец дело дошло до подлинной сути нашего визита, ради которой мы и проделали этот длинный путь. Неужели злобная старуха хочет поморочить мне голову перед тем, как решительно отказать? Пока я еще этого не понял. Мои размышления прервало появление дочери, которая принесла чай и яблочный торт с причудливо уложенными дольками фруктов.

— Ингрид печет сама, — сказала старуха, увидев выражение, с которым я смотрел на это кулинарное изделие.

— Восхитительно, — согласился я, не уточняя, что после легкого завтрака в самолете любая еда показалась бы нам восхитительной. Глория тоже одобрительно хмыкнула, и дочь отрезала нам по большому куску.

За чаем я расспрашивал старую хозяйку о жизни в Берлине тех лет. Память у нее оказалась хорошей, отвечала она четко и исчерпывающе, но я слышал лишь привычные слова, которыми люди, жившие в третьем рейхе, предпочитали изъясняться с иностранцами и какими бы то ни было незнакомыми людьми.

Прошло три четверти часа, и я заметил, что Инге Винтер устала. Пора уходить. Старуха вскинулась, она, мол, хотела бы еще посидеть с нами, но дочь, с трудом сдерживаясь, нетерпеливо покачала головой:

— Им необходимо ехать, мама. У них еще и другие дела. — У дочки, чувствовалось, тоже был твердый характер.

— Вы уже где-нибудь устроились? — вежливо спросила Ингрид, протягивая нам верхнюю одежду.

— В большой гостинице недалеко от города, — сказал я.

— Говорят, там очень удобно, — кивнула она.

— Вечером сяду и все запишу, — сообщил я ей. — Если у меня появятся какие-то дополнительные вопросы, я могу позвонить вам?

— У мамы не часто бывают гости, — ответила она, и ее слова вряд ли можно было считать приглашением.

Оказавшись в отеле, мы выяснили, что он явно не похож на «гнездышко для медового месяца», как я обещал Глории. Строение располагалось в самом конце длинной извилистой дороги — выщербленное покрытие и ухабы, свойственные всем дорогам в этом районе, — а за ним тянулась заброшенная каменоломня. Уступая требованиям времени, из каретной сделали гараж, в котором стояли две машины, но при близком рассмотрении оказалось, что это всего лишь два треснувших кузова. На патио красовались две подлинные старинные деревянные бочки из-под вина, отданные под рододендроны и камелии, которые влачили жалкое существование, отчаянно пытаясь выжить. Фасады были отделаны розовой штукатуркой, а полы покрывала выщербленная пластиковая плитка.

В дальнем конце автостоянки размещался заброшенный сарай, в котором ржавел остов древней машины, давно не знавшей прикосновения человеческих рук. Мы пристроились рядом с новеньким фургоном «пежо» и грузовиком, на бортах которого виднелась реклама мясной лавки в Вальбонне. Большая надпись на щите гласила, что владельцы машин оставляют их на свой страх и риск, а еще одна стрелка указывала местонахождение пустого бассейна, до половины окрашенного в небесно-голубой цвет.

Но внутри все выглядело куда лучше. Обеденный зал был чистым и даже в некотором роде элегантным; столы покрыты накрахмаленными скатертями, на которых блестели приборы. Тут же был большой камин с уложенными в нем поленьями.

Глория сразу же поднялась наверх принять душ и переодеться, а я пристроился около камина, чтобы согреть руки у огня и отдать должное рюмке арманьяка, который, по словам бармена, тут особенно хорош. Глория не любила алкоголь: она предпочитала апельсиновый сок, йогурт или даже «Севен-Ап». Еще одно доказательство пропасти между поколениями, которую я чувствовал. Положившись на мнение бармена, я решил отнести вторую рюмку арманьяка в наш номер, где Глория уже заканчивала приводить себя в порядок.

— Есть горячая вода, — с удовольствием сообщила она мне из ванной комнаты. Моя подруга нагишом вошла в комнату и сказала: — Прими душ, дорогой. Ты сразу приободришься.

— Я уже в хорошем настроении, — не сводя с нее глаз,

Всю дорогу до гостиницы она хранила молчание, предоставив мне возможность размышлять о женщинах семейства Винтер. Но когда я спросил:

— Что ты о них думаешь? — оказалось, Глория была готова взорваться от возмущения.

— Ну и корова! — сказала она, растираясь полотенцем.

— Если получаешь нокаут в первом раунде, как-то приятнее знать, что имеешь дело с чемпионом мира.

— Она загнала тебя в угол.

— Остается лишь восхищаться искусством, с которым это было сделано, — сказал я. — Не успел я открыть рот, а она уже поняла, с чем мы приехали. Быстро и точно. И мы должны это признать.

— Злобное старое жвачное создание, — сказала на это Глория.

— Ты не собираешься что-то накинуть на себя?

— Зачем?

— Меня это отвлекает.

Подойдя, она поцеловала меня.

— От тебя пахнет алкоголем, — пробормотала она. Я протянул руки, чтобы обнять ее. — Это очень приятно слышать, дорогой. А то порой я уже начинаю думать, что потеряла способность отвлекать тебя.

Я потянулся к ней.

— Нет, нет, нет! Во сколько обед? Прекрати! У нас нет времени. Я спрашиваю, во сколько обед.

— Уже поздно вспоминать о нем, — сказал я. Так и оказалось.

Потом, когда мы, умиротворенные, сидели рядом, она сказала:

— Кто ты, Бернард?

— Что ты имеешь в виду?

— Ты англичанин, немец или вообще никто? Я вот никто. Я стараюсь думать о себе как об англичанке, но я никто.

— Я привык воспринимать себя как немца, — сказал я. — Во всяком случае, хочу думать, что для моих немецких друзей я типичный берлинец, это еще лучше. Но как-то, играя в карты с Лизл и стариком по фамилии Кох, понял, что я для них, вне всякого сомнения, англичанин и не могу быть никем иным. И меня это огорчило.

— Но ты можешь быть и тем и другим, дорогой. Стоит тебе захотеть, и твои английские друзья будут относиться к тебе как к англичанину, в то время как немецкие друзья будут считать тебя своим.

— Думаю, это у меня получится.

— Мои родители венгры, но в Венгрии мне никогда не приходилось бывать. Я выросла в Англии и всегда ощущала себя стопроцентной англичанкой. Суперпатриоткой. Быть подданной Англии казалось мне смыслом жизни. Я наизусть знала прекрасные строки Шекспира об Англии и презирала любого, кто позволил бы себе сказать хоть слово против королевы или не встал бы при исполнении национального гимна. Но в один прекрасный день девочка из моей школы выложила мне всю правду обо мне же.

— Правду?

— Ты венгерка, сказала она. И поскольку все остальные девочки смотрели на нас, я решила, что не спущу ей обиды. Я сказала, что родилась в Англии. Так что, ответила она, если бы ты родилась в ящике с апельсинами, ты считала бы себя апельсином? Окружающие нас девочки расхохотались. А я проплакала всю ночь.

— Бедная моя любимая.

— Я ничего собой не представляю. Впрочем, неважно, уже привыкла к этой мысли.

— Все это не имеет для нас ровно никакого значения, — сказал я, взбалтывая арманьяк, прежде чем допить его.

— Мы пропустим обед, если ты не поторопишься, — сказала она. — Иди и прими душ.

Глава 8

Завтрак в номер, конечно, не подавали. В такого рода французских отелях это не принято. Не в пример Глории, я не любил есть лежа. Она нежилась в постели, удерживая на бедрах доставленный мною поднос, а я сидя допивал вторую чашку кофе и приканчивал похищенный у Глории второй бриош.

— Что ты делаешь, дорогой? Мы уже умяли два… — И в это время зазвонил телефон.

Я знал, что звонить могли только от фрау Винтер. Больше никто не знал, где я. Нарушив правила, я не оставил в конторе телефон для связи. Люди, которые, уезжая за море, оставляют контактные телефоны, должны быть готовы к тому, что им придется отвечать на вопросы, где они были и что делали.

— Говорит Ингрид Винтер. Сегодня мама чувствует себя значительно лучше. И она интересуется, не присоединитесь ли вы к нам за ленчем.

— Благодарю вас, обязательно. — Глория слушала наш разговор по отводной трубке, которой оснащены французские телефоны, и замахала рукой на тот случай, если отрицательный жест головы не привлечет моего внимания. — У мисс Кент встреча в Каннах. Так что она сможет подвезти меня и забрать на обратном пути, если мы условимся о времени.

— От одиннадцати до трех, — без промедления сказала дочь. Похоже, что у семейства Винтер ответы были на все вопросы.

Глория высадила меня у ворот за несколько минут до назначенного срока, что было предпочтительнее, когда имеешь дело с немцами.

— Как вы точны! — сказала Ингрид Винтер, открывая мне двери. В ее голосе прозвучала теплая нотка. Мы обменялись теми же вежливыми словами, что и в прошлый раз, поговорив о погоде, пока я снимал плащ, но сегодня в ней чувствовалось куда больше расположения. — Дайте-ка я побыстрее прикрою двери: когда ветер с юга, эта желтая пыль лезет во все щели. Сирокко. Трудно поверить, что песок прилетает прямо из Сахары, не правда ли?

— Да, — согласился я.

Она повесила мой плащ в шкаф, дверцы которого были расписаны большими оранжевыми цветами. — Моя мать очень старый человек, мистер Сэмсон.

Я согласился:

— Да, конечно, она в почтенном возрасте.

Во взгляде Ингрид, устремленном на меня, читался какой-то потаенный смысл, что-то вроде предостережения. Но она всего лишь повторила:

— Очень старая женщина, — и, сделав паузу, бросила по-немецки: — Идемте!

С этими словами дочь повернулась, но направилась не в гостиную, где мы сидели вчера днем, а по коридору с плиточным полом, на стенах которого висели старые гравюры с видами древних немецких городов, в глубину дома.

Конечно, в этой комнатке не всегда была спальня. Подобно Лизл, ее сестра теперь предпочитала обитать на нижнем этаже. Мало кто в возрасте Инге Винтер взбирается по лестнице, чтобы улечься в постель.

Она и не лежала. На фрау Инге было просторное серое шерстяное платье, напоминавшее о государственной больнице для неимущих; старуха сидела в большом кресле, и плотная кашемировая шаль окутывала ее худые костистые плечи.

— Садитесь, — предложила она. — Хотите выпить?

— Нет, спасибо. — Теперь я понимал опасения Ингрид. Тут не столько спальня, сколько святилище. И дело не в том, что Инге Винтер окружила себя памятными изображениями из прошлого, — это свойственно многим старикам, — а в том, что их подбор не мог не вызвать удивления. Вся поверхность большого стола, стоящего сбоку, была отдана фотографиям в рамках: нечто вроде коллекции, необходимой актерам и актрисам, чтобы уверить себя в неизменном восхищении, которое они вызывали у

Главенствующее место занимала фотография Адольфа Гитлера в толстой серебряной рамке. Мне доводилось видеть такие снимки и раньше: подретушированные официальные портреты производства придворного фотографа Гофмана, которые Гитлер дарил уважаемым гостям и старым товарищам. Однако этот был украшен не небрежным корявым росчерком, который он обычно бросал на преподносившиеся таким образом снимки, а аккуратной надписью с теплыми словами в адрес герра и фрау Винтер. И это было не единственное изображение Гитлера. Тут же располагался выразительный репортерский снимок симпатичной пары средних лет, стоявшей рядом с Гитлером и большим псом на террасе, за которой на заднем плане виднелись покрытые снегом горные пики. Скорее всего, Берхтесгаден, «Орлиное гнездо». И до войны, поскольку Гитлер не в военной форме. На нем светлый пиджак, а одна рука тянется вперед, словно он собирается погладить собаку по голове. Обаятельной женщиной оказалась Инге Винтер, с длинными блестящими волосами и в роскошном платье по моде тридцатых годов. Мужчина — скорее всего герр Винтер, — несколько полноватый в своем темном полосатом костюме, был пойман в момент фотографирования с полуоткрытым ртом, что придавало ему удивленный и несколько смешной вид. Но мне кажется, то была небольшая плата за возможность запечатлеть себя в столь близком соседстве с фюрером. Я не мог оторвать глаз от коллекции снимков. Здесь же были подписанная фотография Геббельса с женой и всеми детьми, теплые слова от невозмутимого Гиммлера в черной униформе, аккуратно подретушированная физиономия широко улыбающегося Германа Геринга и изображение Фрица Эссера, сопровождаемое страстной, размашистой росписью. Видно было, что чету Винтер тепло принимали в самых верхних эшелонах нацистского общества. И это у нее такая сестра — Лизл?

— Люди заметно изменились в наши дни, — сказала старуха. — Слишком много пьют. — Не дав мне возможности ответить, фрау Инге потянулась за одним из снимков. Взяв его в руки, она взглянула на дочь и резко бросила по-немецки: — Оставь нас, Ингрид. Позовешь, когда ленч будет готов.

— Да, мама.

Говоря, насколько я рад тому, что она нашла для меня время, я машинально перешел на немецкий.

Лицо старой женщины засияло; я и представить себе не мог, что она способна столь сильно радоваться.

— До чего великолепный немецкий… Вы немец?

— Думаю, да, — сказал я. — Но мои немецкие друзья сомневаются.

— Берлинец? — Она по-прежнему держала фото в руках, но казалось, совершенно забыла о нем.

— Я вырос в Берлине.

— Когда я услышала вашу речь, мне показалось, что пью шампанское. Если бы только моей дочери не было присуще это мрачное баварское бурчание! Почему вы вчера мне не представились берлинцем? О, до чего прекрасно, что дочка предложила пригласить вас сегодня.

— Это предложение вашей дочери?

— Она думает, что в отношении к отчему дому у меня слишком много прусского, — доверительно сообщила она, как один пруссак другому. — Она считает, что я должна позволить Лизл отдать дом этому несчастному еврею, если ей так хочется. Бедная Лизл всегда считалась в семье простушкой. Не случайно она и вышла за этого пианиста. — Я испытал облегчение, когда Инге перешла на немецкий, ибо в ее английском все время чувствовался неистребимый оттенок, свойственный людям, которые поздно овладевают другим языком. Наверно, примерно так же я говорил по-французски. Немецкий Инге Винтер, если не считать нескольких оговорок, был столь же чистым и безукоризненным, словно она только вчера приехала из Берлина.

Старая дама продолжала смотреть на меня. Чувствовалось, от меня ждали ответа на предложение о судьбе дома, высказанное ее дочерью.

— Это очень благородно с вашей стороны, фрау Винтер.

— Мне совершенно безразлично. Все так и так отойдет Ингрид, когда я умру. Поэтому она может решать уже сейчас.

— Насколько я знаю, Лизл взяла деньги на содержание дома.

Она не обратила внимания на мои слова.

— Ингрид считает, что тут вообще много шума из ничего. Может, она и права. В этих вещах моя дочь лучше разбирается.

— Надо будет вносить налоги и все такое…

— Ингрид также считает, что нам лучше всего избавиться от хлопот с заполнением разных документов по выплате налогов и тому подобным. Могу ли я тут найти человека, разбирающегося в немецких налогах?

Я не ответил. Учитывая, сколько богатых немцев имеют дома на Ривьере, сколько крупнотоннажных яхт, зарегистрированных в Германии, находят себе приют в местных портах и бухточках, я бы не счел проблему неразрешимой.

— Но у меня в том доме остались кое-какие вещи, — сказала она. — Мои собственные.

— Не думаю, что разобраться с этим доставит вам какие-либо трудности, — сказал я.

— Например, позолоченные бронзовые часы. Мать настаивала, чтобы они принадлежали мне. Вам они попадались на глаза?

— Да, — ответил я. Как можно было не увидеть огромное чудовищное сооружение с ангелами, драконами, лошадьми и Бог знает чем еще. А если вы не обращали на него внимания, оно неизменно напоминало о себе гулким хриплым боем, от которого с непривычки приходилось просыпаться по ночам. Я предположил, что могут возникнуть и сложности: Лизл тоже неоднократно выказывала привязанность к этому ужасному предмету.

— И еще кое-какие мелочи. Фотографии моих родителей, маленький резной диванчик, на котором я спала девочкой. Какие-то бумаги, коробки, дневники, письма и вещи, принадлежавшие моему мужу. Я пошлю за ними в Берлин Ингрид. Для меня было бы трагедией, если их уже выкинули.

— Все пойдет не так быстро, как хотелось бы, — сказал я. Просто ужасно, если она позвонит Лизл до того, как Вернер переговорит с ней. Возникнет жуткая неразбериха.

— Просто личные бумаги, — сказала она. — Вещи, которые имеют значение только для меня. — Она кивнула. — Ингрид разыщет их. И тогда Лизл может забирать дом. — Она опустила взгляд и вспомнила про снимок, который держала в руках. — Наша свадьба, — сказала она, протянув его мне.

Церемония была более чем торжественной. Невеста в великолепном свадебном наряде стояла на ступенях какого-то величественного строения — сзади красовались мальчики-пажи, которые несли ее шлейф, жених был в черном мундире какого-то прусского полка. На ступенях повыше разместился торжественный эскорт офицеров с обнаженными шпагами, и рядом с каждым из них было по девушке в подвенечном наряде — все в старом добром немецком стиле. Вокруг толпилась гости: подтянутые блестящие морские офицеры, высокопоставленные коричневорубашечники и чины СС, партийные лидеры со всеми регалиями и прочая публика в нацистских мундирах.

— Вы видите тут Лизл? — с кривой усмешкой спросила она.

— Нет.

— Она там, со штатским. — Как это я не разглядел: он был единственным среди присутствующих без формы. — Бедный Эрик, — хихикнула она. Без сомнения, жестокая шутка в адрес мужа Лизл, пианиста, говорила, что своим решением

Я положил снимок на стол, между другими фотографиями.

— Просто личные бумаги, — повторила она. — Вещи, которые не имеют значения ни для кого, кроме меня.

Точно в час дня ее дочь пригласила нас к ленчу, сервированному в маленькой обеденной комнате, выходящей окнами на задний двор. Старая женщина передвигалась медленно, но без посторонней помощи. Все время, что мы провели за столом, она продолжала говорить. Речь шла только о Берлине.

— Я совсем не знаю Берлина, — призналась Ингрид, — но для матери нет другого такого города в мире.

Этого было достаточно, чтобы та начала вспоминать о счастливой жизни до войны. Временами старая женщина настолько увлекалась повествованием, что, казалось, забывала о нашем присутствии. Похоже, что она разговаривала не с нами, а с другими людьми: «…и ты должен помнить ту бурду, которую любил пить Фриц…» или «…за тем столиком, который мы с Паули всегда резервировали у „Кёнигин“ на Ку-Дамм…». В середине повествования о гала-приеме, который ей довелось посетить в 1938 году, она обратилась к Ингрид:

— Как называлось то место, где Геринг давал свои потрясающие балы?

— «Хаус дер Флигер», — ответила Ингрид. Должно быть, у меня был весьма удивленный вид, потому что она объяснила: — Все эти мамины истории я давно знаю наизусть, герр Сэмсон.

После ленча фрау Винтер сникла.

— Мама устала, — сказала Ингрид. — Я думаю, ей надо немного поспать.

— Конечно. Могу ли я помочь вам?

— Мама предпочитает передвигаться сама. И мне кажется, она еще в полном порядке. — Я подождал, пока Ингрид проводила мать в ее комнату. До появления Глории, которая должна была подхватить меня, оставалось около четверти часа, и Ингрид предложила мне составить ей компанию, выпив на кухне кофе, который она только что приготовила для себя. Я согласился.

Ингрид Винтер — восхитительная женщина — решительно отмахнулась от моих намеков на то, что главное сейчас — определить долю, которая ей причитается за дом.

— Когда мама умрет и умрет тетя Лизл, — сказала она, не прибегая к обычным эвфемизмам для обозначения смерти, — у меня не будет никакой необходимости в берлинском доме.

— Вы предпочитаете Францию? — спросил я.

Прежде чем ответить, она несколько мгновений смотрела на меня.

— Маме нравится здешний климат. — Она ничем не дала понять, нравится он ей самой или нет.

— Как и многим тут, — заметил я.

Она подлила мне еще кофе и сказала:

— Вам не стоит обращать слишком большое внимание на то, что говорит мама.

— Если учесть ее возраст, то можно сказать, она просто удивительная пожилая женщина.

— Может, это и правда, но и хлопот с ней хватает: старые люди часто впадают в беспокойство. В этом смысле они как дети.

— Понимаю, — сказал я, предполагая, однако, услышать, что она имеет в виду.

— Она все врет. — Может, увидев, что это обвинение не произвело на меня впечатления, Ингрид уточнила: — Она считает, будто все прекрасно помнит, но в мозгах у нее лишь изредка наступает просветление. Она предпочитает верить, что вы писатель, хотя знает, какова ваша профессия на самом деле. — Фрейлен Винтер замолчала в ожидании моей реакции.

— Неужто? — рассеянно сказал я, отпив кофе.

— Мама все знала еще до вашего появления. Она давным-давно, еще до войны была знакома с вашим отцом и рассказывала мне о том, что он был английским шпионом. Мама сказала, что скорее всего вы тоже шпион.

— Да, она в самом деле очень стара.

— Мама сказала, что ваш отец убил ее мужа.

— Она так сказала?

— Именно так: «Отец этого человека убил моего дорогого мужа» — и добавила, что мне лучше быть очень осторожной с вами.

— Вы очень откровенны, фрейлен Винтер, и я это весьма ценю, честно говоря, не могу представить, почему ваша матушка пришла к этому выводу. Мой отец был офицером британской армии, однако непосредственно в боевых действиях не участвовал. В Берлин, где она могла встретить его, он попал после войны. До войны был коммивояжером, переезжал с места на место. Весьма сомнительно, что они встречались тогда.

Ингрид Винтер пожала плечами. Она не могла ручаться за точность всего, что излагала ее мать.

Наконец раздался звук клаксона, и я поднялся, чтобы попрощаться. Когда Ингрид Винтер протянула мне мой плащ, мы опять уделили внимание капризам погоды. Я поймал себя на том, что не перестаю размышлять над словами ее матери, сказавшей «убил моего дорогого мужа» вместо более логичного «убил твоего отца». Я почти ничего не знал о супруге Инге Винтер, если не считать сведений, полученных от Лизл: Пауль Винтер был не очень значительным гражданским служащим в одном из берлинских министерств и умер где-то в Южной Германии вскоре после войны. Но теперь, встретив Ингрид — женщину, которую ее тетя Лизл не знала, — я мог сказать лишь, что ничего не знаю о семействе Винтер, в том числе и о возможных связях моего отца с ним.

Глава 9

Последний вечер этого сумасшедшего уик-энда в Провансе мы провели неподалеку, у дяди Глории. На самом деле наш хозяин, старый друг ее родителей, родственником им не доводился, если не принимать во внимание, что все венгерские беженцы представляли собой одно взвинченное, взбудораженное семейство конгениальных личностей, которые, где бы ни находились, отлично были осведомлены о деятельности всех прочих.

Он называл ее Жу. Все венгерские друзья обращались к нейЖу,сокращенное отЖужа— имени, которое дали родители при крещении. Дронт жил в полуразрушенном коттедже, зажатом между крошечным виноградником и заросшим сорняками участком земли на склоне холма, рядом со старой хозяйственной постройкой, где гнали масло из оливок. В малюсеньком садике Дронта опавшая прошлогодняя листва была отдана в распоряжение червей. Перед домиком, едва ли не уткнувшись в дренажную канаву, стояла старая машина с одной разбитой фарой.

Он так и представился мне: «Дронт». По виду, с которым этот человек горячо жал мне руку, можно было судить, что это имя его полностью устраивает. На первый взгляд, ему лет шестьдесят с лишним, невысокий, толстенький и шумный, любой режиссер смело мог пригласить его на роль обаятельного и неунывающего венгерского беженца. Копна совершенно белых волос, которые он зачесывал назад, и большие взлохмаченные усы, тронутые сединой. Лицо у него было багрового цвета, результат скорее всего обильных возлияний, ибо весь дом был завален бутылками, полными и пустыми, да и он ко времени нашего появления был явно навеселе. По-английски он говорил бегло и почти

На нем были старые коричневые брюки, местами протершиеся до основы и побелевшие. Красный свитер с вытянувшимся воротником обвисал почти до колен, а на скукожившихся кожаных сапожках с молниями каблуки были высотой дюйма в два. Он поставил перед нами по стакану вина и, усадив на большую мягкую кушетку перед пылающим камином, продолжал без умолку болтать.

Его дом находился в тридцати километрах от виллы фрау Винтер, но похоже, он знал об ее обитателях все досконально. «Эта баба Гитлера» — так в округе стали называть Инге Винтер после того, как ее дом посетил некий разговорчивый водопроводчик, который разнес известие, что, мол, там по всему дому висят портреты Гитлера.

Услышав про наш визит к таинственным соседям, Дронт дополнил мое представление о них, поведав забавные истории о тесте Инге — старом Гарольде Винтере, который был богатым дельцом. В Вене ходило немало сказок о его машинах, о бурном темпераменте и страстной мстительности, о титулованных дамах, которые показывались в опере вместе с ним в его ложе, огромных суммах, какие он выкладывал за драгоценности в подарок женщинам, желая произвести впечатление, о забавной дуэли со старым профессором доктором Шнайдером, гинекологом, который принимал его второго сына.

— Во времена моего отца Гарри Винтер был предметом разговоров всей Вены, старики до сих пор рассказывают о нем истории. Большинство из них, как я подозреваю, сущая чепуха. Но у него на самом деле были самые красивые женщины в Вене. В чем я не сомневаюсь, потому что сам видел их много раз. В 1942 году я изучал химию и жил у своей тети, которая много лет обшивала одну из его любовниц. К тому времени счастье от нее отвернулось: шла война, нацисты захватили Австрию, а она была еврейкой и любила посплетничать на своем родном языке, хотя считалась венгеркой. Как-то раз эта женщина не пришла на примерку, позже мы узнали, что она была отправлена в концлагерь. Все золото мира не могло вырвать ее из лап гестапо. — При этих словах он фыркнул и отправился на кухню. Вернулся Дронт с большим поленом для камина. Оно оказалось сырым и, упав на раскаленные угли, зашипело.

Обстановка в маленьком домике Дронта разительно отличалась от безукоризненного порядка, царящего в доме Винтер. Если в их поместье при всех его удобствах чувствовалась спартанская сдержанность, то в «славной дыре» Дронта царил восхитительный раскардаш. Половина стены, выходящей на южную сторону, была заменена скользящей стеклянной дверью, и через нее — хотя и стояли сумерки — виднелась заваленная всяким хламом терраса. Уйдя на покой, Дронт предался живописи. Единственная подходящая по размерам для этих целей комната в доме выходила на север, и он проделал в потолке световой люк, превратив ее в студию. Он провел нас туда, в мастерскую. Она была заполнена незавершенными работами — пейзажами и натюрмортами. Предполагалось, что беспечный мазок должен напоминать о картинах Ван-Гога прованского периода. Большая часть холстов представляла собой вариации одного и того же пейзажа: долина в разное время дня, то на рассвете, то в закатных лучах. Он утверждал, что некоторые галереи в Каннах располагают его работами. Может, и в самом деле не так уж сложно продавать эти яркие картинки богатым туристам, приезжающим на отдых.

Когда мы вернулись после экскурсии по дому, от сырого полена в камине тянулся синий дым, который заполнил всю гостиную, ложась копотью на стены и разъедая глаза. Глория разместилась за столом у дверей кухни. Сзади высился массивный резной буфет, достигавший едва ли не потолка. Дверцы его были сняты, и в глубине виднелись полки, забитые книгами. Философия, история, химия, искусство, словари, детективы, мемуары и биографии свалены в художественном беспорядке. Все в доме было потертым, старым, грязным или поломанным.

Когда мы рассаживались за большим столом, он подтащил ко мне кресло-качалку, и один из подлокотников отломился прямо в руках. Дронт разразился громовым хохотом и ловким движением, родившимся от долгой практики, вбил его на место. Вообще он часто хохотал, и, когда разевал рот, виднелись желтые коронки, по цвету почти не отличавшиеся от прочих зубов.

Я, конечно, понимал — мы явились сюда потому, что Глория хотела продемонстрировать меня Дронту, ибо ей, да в какой-то мере и мне было важно его одобрение. Дядя не спускал с меня глаз, время от времени задавая вопросы, которыми родители любят озадачивать ухажеров своих возлюбленных дочерей. Но делал он это как бы по обязанности, вскоре вышел из роли и предался рассуждениям об искусстве.

— Тициан обожал красный и синий цвет. Только взгляните на любую из его картин и сами убедитесь. Вот почему он неизменно предпочитал рыжеволосых натурщиц. И все женщины у него потрясающие, чувствуется, он кое-что понимал в них, а? — Раскаты смеха, вслед за которыми следовал быстрый глоток вина. — Посмотрите на его поздние работы… «Соблазнение девственницы» или любую другую… вы увидите подлинного Тициана, который ощущал цвет кончиками пальцев. Он был первым импрессионистом, никак иначе не скажешь. Говорю тебе, дорогой, Тициан был подлинным гигантом.

Или его тирада о желании Глории получить в Англии высшее образование:

— Ни в Оксфорде, ни в Кембридже тебе не удастся усвоить ничего стоящего. Но я рад услышать, что ты не собираешься изучать современные языки. У меня тут в прошлом году был выпускник этого факультета: он даже меню не мог прочесть толком, дорогая! Он меня спрашивал, что такое кнели. Беспредельное невежество! Акцент у него был просто невообразимый! Единственный, кто может понять англичанина, говорящего по-французски, — это человек, изучавший французский в Англии.

Или об азартных играх:

— Когда ты выбрасываешь две кости, удача легко может повернуться к тебе. Впрочем, я видел людей, справлявшихся с шестью костяшками столь же легко, как и с двумя.

Глория подала соответствующую реплику:

— А разве это так трудно?

— Ха! — ответил он и, уцепившись за подлокотники своего кресла, пнул ногой полено, взорвавшееся в камине снопом искр. — Ха! С двумя костяшками? Нет, нетрудно! А вот шесть костяшек могут выпасть как угодно. Ты можешь выбросить и два раза по три, четыре и две костяшки, пять и одну, одну и пять. Словом, способов хватает…

Сидя к нам лицом и поглядывая на Глорию, он затем переводил взгляд на меня, словно пытаясь понять, насколько благородны мои намерения. Но к какому выводу он приходил, понять было невозможно. При желании Дронт более чем отлично умел скрывать свои чувства.

Болтая

Во время одной из таких неожиданных пауз он вдруг выкинул вперед руку так, что его кулак остановился всего в нескольких дюймах от моего носа. Я продолжал сидеть не шевелясь и глядя на него. Клик! В пятерне скрывалась рукоятка ножа, и выскочившее блестящее лезвие чуть не коснулось моего глаза.

— Дронт! — встревоженно вскрикнула Глория.

Он медленно отвел нож и вернул лезвие в рукоятку.

— Ха-ха. Я хотел посмотреть, что представляет собой твой парень, — сказал он, не скрывая разочарования моим спокойствием.

— Мне не нравятся такие шуточки, — сказала она.

Готовясь к визиту, Глория купила две бутылки бренди в беспошлинном магазине, и Дронт откупорил одну из них еще до того, как пригласил осмотреть дом. Я отдавал предпочтение местному розовому вину, легкому и освежающему, но Дронту явно понравилось бренди в компании черных оливок, жареного цыпленка с овощной подливкой, козьего сыра и фруктов. В конце обеда он откупорил вторую бутылку и к тому времени, когда мы вышли в патио, чтобы полюбоваться окружающим видом, орал так громко, что его можно было услышать из Ниццы. Небо было ясным, казалось, все звезды висели над его хижиной, и, хотя стало чертовски зябко, холодный воздух ни в малой мере не охладил его возбуждения.

— Ну и ну, — сказал я. — Пробирает до костей.

— Этому дому сто пятьдесят лет, — ответил он, утирая с подбородка струйку бренди. — А стены в метр толщиной, мой дорогой.

Глория засмеялась.

— Так может, зайдем внутрь? — предложила она. Я видел, что его манера поведения ей не кажется необычной.

Он аккуратно примерился, чтобы без помех пройти в дверной проем, но стукнулся о косяк и приложился головой к филенке.

Несмотря на протестующие крики хозяина, Глория отправилась на кухню мыть тарелки. Решив доказать ему свое добродушие и безобидность, я попытался последовать за ней, но он остановил меня, резко дернув за рукав.

— Оставь ее в покое, дорогой, — хрипло сказал он. — Она все равно будет делать то, что хочет. Жу всегда была такой. — Он налил мне еще вина и выдернул пробку из бутылки с бренди. — Она прекрасная девочка.

— Да, знаю, — сказал я.

— Ты хоть понимаешь, как тебе повезло? — Голос у него был мягким, но смотрел он на меня жестко и строго. Он видел, что я все время настороже, и похоже, это забавляло его.

— Да, понимаю.

Внезапно Дронт погрузился в молчание. Через стеклянную дверь он смотрел на сияние, заливавшее холмы: оранжевые и синеватые сполохи, порой ближе к нам от фар пролетающих машин внезапно вспыхивало свечение, как от светлячка летним вечером, потом оно исчезало. Это удивительное зрелище, казалось, заставило его глубоко задуматься. Может быть, потому, что он большую часть дня проводил, изучая простирающийся перед ним пейзаж, приглядываясь к его цвету, очертаниям, деталям. Когда Дронт снова подал голос, он был мягким и грустным.

— Лови каждую минуту, — сказал старик. — Ты понимаешь, что в конце концов потеряешь ее?

— Неужто? — Я приложил усилие, чтобы мой голос не дрогнул.

Отпив бренди, он грустно улыбнулся.

— Она конечно же обожает тебя. Как только вы вошли в дом, я увидел это по ее глазам. Она их не сводит с тебя. Но Жу всего лишь ребенок. Сколько тебе лет? За сорок?

— Да, — сказал я.

— Она решила пойти в университет. И ты не переубедишь ее. Жу будет ходить на занятия. И там встретит мальчика своих лет. Поскольку они будут учиться вместе и сидеть бок о бок, выяснится, что их скороспелые мнения и детские точки зрения совпадают. А мы для них древние окаменелости. Мы — часть другого мира. Мира динозавров. — Он взболтал бренди в стакане и отпил еще глоток. Он впал в возбужденное состояние. Его дружеские слова причиняли мне боль. Но спорить с ним было трудно.

— Большое спасибо, Дронт, — сказал я ему. — Но, насколько мне видится, вы действительно, вне всякого сомнения, старый тиранозавр, а я яркая молодая личность в расцвете лет. Глория же юная дева, которой предстоит повзрослеть.

Он разразился таким хохотом, что у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и ухватился за мое плечо, чтобы не свалиться.

— Жу, дорогая, — радостно заорал он так громко, чтобы она могла услышать его на кухне. — Где ты нашла этого лунатика?

Она появилась в дверях, вытирая руки кухонным полотенцем с изображением Моны Лизы, курящей толстую сигару.

— У тебя что, такая диета, Дронт? — спросила она. — Зачем тебе три дюжины яиц?

Несколько мгновений он не мог найти слов, но потом, запинаясь, ответил, что это лучшие яйца, которые ему когда-либо доводилось есть в жизни, и ими его время от времени снабжает сосед-фермер.

— Возьми часть себе, — предложил он.

— Я не поклонница яиц, — сказала Глория. — Да и твое здоровье они не укрепляют.

— Чушь, дорогая. Полная чушь. В свежих яйцах, сваренных всмятку, самый легкоусваиваемый протеин. Я люблю яйца. И есть много отличных способов готовить их.

— К тому времени, когда ты одолеешь последние яйца из трех дюжин, их уже нельзя будет считать свежими, — с неоспоримой женской логикой сказала Глория. Она улыбнулась. — Мы должны покинуть тебя, Дронт.

— Присядь на минутку, дорогая, — взмолился он. — У меня теперь так редко бывают гости, а ты еще не рассказала мне последние новости о твоих родителях, обо всех наших общих друзьях в Лондоне.

Последующие десять минут были отданы семейному разговору. Мелким подробностям зубоврачебной практики отца Глории и благотворительным комитетам матери. Дронт слушал ее с горящими глазами.

Ровно в 10.25 — я как раз посмотрел на часы — Дронт поднялся в полный рост, выпил за здоровье «Жу и ее лунатика» и, опустошив до дна свой стакан, с ужасающим грохотом повалился на пол. Стакан разлетелся в куски, и полено, на которое выплеснулось несколько капель бренди, вспыхнуло ярким пламенем.

Глория посмотрела на меня, ожидая, что я приведу старика в чувство, но я только пожал плечами. После того как, засопев, он поерзал, устраиваясь на полу, она убедилась, что дядя жив и ему ничто не угрожает. Расположившись на коврике перед огнем, он громко захрапел. Попытки Глории его разбудить кончились неудачей.

— Я не должна была приносить бренди, — посетовала Глория. — У него печень отказывает.

— Понятно почему, — сказал я.

— Мы

— Похоже, ему и тут удобно, — возразил я.

— Ты — бессердечная свинья, — укорила меня Глория. Пришлось стащить с него ботинки, доволочь до спальни и взгромоздить на кровать.

В маленькой спаленке меня ждал еще один сюрприз. Тут тоже стоял рабочий стол. Он был завален баночками с краской, здесь же лежала кухонная мерная ложка, находилась бутылка уксуса и сосуд с льняным маслом. Верх одной жестянки был затянут марлей, сквозь которую процеживались сырые взбитые яйца, а в мусорной корзине под столом валялась скорлупа не меньше полудюжины яиц. Прислоненная к стене, стояла деревянная панель, незаписанная, гладкая, сверкающая тщательно подготовленной грунтовкой.

— Что это, черт возьми? — спросил я, разглядывая у стола неоконченную работу. Она разительно отличалась от всего, что мы видели в гостиной и в студии: уличная сцена в стиле Ренессанса, написанная на длинной деревянной доске футов пяти в длину. Цвета были яркими и необычными, а рисунок безукоризненным. — Какая странная гамма, — сказал я.

— Это всего лишь подмалевка, — объяснила Глория. — Сверху ляжет цветная лессировка[5], тогда краски обретут глубину и свечение.

— Похоже, ты в курсе дела.

— В Ницце мне случалось бывать у него на подхвате. Я привыкла днем забегать к нему. Он очень добрый человек. И милый. Ты знаешь, что это за техника? — спросила Глория.

— Насколько я понимаю, темпера размешана на яичных желтках. Но почему такая длинная панель?

— Она предназначена для сундука, который во времена Возрождения преподносился в приданое.

— Не понимаю.

— Он рисует подделки. И продает их через маклера в Мюнхене.

— Ему удается одурачивать покупателей?

— Подлинность подтверждают международные эксперты. Часто работы Дронта покупают и известные музеи.

— И ему это сходит с рук?

— Это у него новая… еще неоконченная. Ее еще предстоит покрыть лаком, нанести кое-какие повреждения и состарить.

— И музеи верят? — продолжал я вопрошать.

— Их директора не святые, Бернард.

— Вот так и создаются мифы! Значит, Дронт богат?

— Нет, он очень долго трудится над каждой работой, а маклеры платят не много: у них есть и другие желающие сбыть товар.

— Тогда зачем?..

— …он этим занимается? — закончила она мой вопрос. — Возможность дурачить людей… обманывать их, вводить в заблуждение — вот что доставляет ему удовольствие, веселит его. Он может быть и жестоким. Когда ты узнаешь его поближе, может, поймешь, что сделало Дронта таким.

Старик застонал, казалось, он собирается проснуться, но вместо этого повернулся на другой бок и снова уснул, тяжело дыша. Склонившись над ним, Глория нежно погладила его по голове.

— Все доходы достаются маклерам. Бедный Дронт.

— И ты все это знала? И специально поддразнивала его насчет тех яиц в холодильнике?

Она кивнула.

— Дронт очень высоко ценит себя. Он утверждает, что великолепный свадебный сундук «школы Учелло», который ныне хранится в Лувре, принадлежит его кисти. В прошлом году Дронт накупил дюжину почтовых открыток с его изображением и разослал их в виде рождественских поздравлений. Я одно время думала, он кончит в тюрьме, никто не знает, какая еще идея может прийти ему в голову. У венгров странное чувство юмора.

— Чему я свидетель, — сказал я.

— Он неплохо разбирается в химии. Ему доставляет удовольствие воссоздавать краски того времени, старить дерево и другие материалы. Он исключительно умен.

Дронт еще раз пошевелился и поднес руку к тому месту на голове, которое ушиб при падении.

— О Господи, — простонал он.

— Ты прав, — сказал я ему.

— Он говорит во сне, — отозвалась Глория. — Как и ты. На прошлой неделе проснулся и стал говорить какие-то дикие вещи. — Она обняла меня, словно желая защитить от кого-то.

— Какие вещи?

— «Они убьют его, они убьют его».

— Я никогда не говорю во сне, — сказал я. Но она была права. Три ночи подряд я просыпался от кошмаров, в которых мне виделся Джим Приттимен. «Они убьют Джима!» — вот что я кричал. Пробуждение хорошо запомнилось мне. Во сне, когда я кричал прохожим, никто из них не обращал на меня внимания.

— Посмотри на эти снимки, — сказала Глория, роясь в куче старых фотографий, грудой сваленных на колченогом столе. — Взгляни, каким он был симпатичным жеребцом.

В группе из полудюжины молодых людей и мужчин постарше, чьи лица мне были хорошо знакомы, стоял молодой, стройный, атлетически сложенный Дронт. Трое сидели на плетеных стульях на фоне садовой хижины. Человек в переднем ряду держал шест с табличкой«Пруссаки».

— Должно быть, команда на теннисном турнире, — объяснила Глория. — Он прекрасно играл в теннис.

— Что-то вроде, — согласился я, хотя знал, что на самом деле ничего подобного. Человек в годах — ровесник моего отца — был старым берлинским сотрудником, по имени Ланге Коби, а его «пруссаки» — разведгруппа, которую он запускал в русскую зону Германии. Значит, Дронт в свое время был агентом.

— Дронт работал с твоим отцом? — спросил я ее.

— В Венгрии? — Я кивнул. — Ты думаешь, по сбору данных? — Она предпочитала изъясняться достаточно точно. — Насколько я знаю, нет. — Она взяла у меня снимок.

— Вот это американец, Ланге Коби, — показал я ей.

Теперь она уставилась на фото с вновь пробудившимся интересом, поскольку поняла, что все изображенные на ней — полевые агенты.

— Да, он значительно старше всех остальных. Еще жив, не так ли?

— Живет в Берлине. Порой я навещаю его. Мой отец терпеть не мог Ланге.

— Почему?

— Он терпеть не мог всех американцев, которыми руководил Ланге. Обычно отец говорил: «Американские немцы — то же самое, что немецкие американцы». Он испытывал неприязнь к ним.

— Я никогда раньше не слышала, чтобы ты критиковал своего отца, — сказала Глория.

— Может, у него были причины для такого отношения, — возразил я. — Пойдем.

— Ты уверен, что с Дронтом будет все в порядке?

— Еще как, — сказал я ей.

— Он тебе понравился, не правда ли?

— Да, — ответил я.

При этой первой встрече он мне в самом деле понравился. Должно быть, у меня тогда крыша поехала.

Глава 10

— Вроде все прошло хорошо, — со сдержанной гордостью сказал Дики Крайер. Он притащил с собой снимки и теперь, разложив их на полу, рядом с ножками своего великолепного стола розового дерева, изучал подборку.

Я тщетно старался разобрать каракули, которые успел набросать во время хаотичного обмена мнениями, что всегда было фирменным отличием наших сборищ по вторникам. И совершенно не обращал внимания на Дики, — глянув на него мельком, я только хмыкнул, а такие вещи он всегда замечал.

— Вот я и говорю, — медленно повторил Дики, даря мне добродушную улыбку, — по-моему, все прошло хорошо. — Мне

— Ах да, — сказал я. — В самом деле, просто отлично.

Почему бы и не доставить ему небольшое удовольствие? То, что Дики Крайер, мой непосредственный босс, называл «общедепартаментским сборищем», имело место утром каждого вторника в одном из конференц-залов. В свое время подобные встречи проходили в кабинете Дики, но с тех пор империя контролеров германского отдела значительно выросла и нуждалась в гораздо большем помещении, потому что каждое вторничное утро Дики предоставлялась возможность повторить ту лекцию, которую он читал мандаринам из Форин Офис. Сегодня он решил воспользоваться фотографиями, сделанными со спутников, и яркими цветными диаграммами — разнообразные шрифты, жирные линии и четкие графики были подготовлены новым «департаментом искусств», из состава которого явился «оператор» и сел за проектор. Дики водил по экрану телескопической указкой и оглядывал темную комнату, чтобы никто не осмелился закурить.

Сходка также предоставляла Дики возможность распределить задания подчиненным, разобрать споры между ними и начать обдумывать еженедельный отчет, который незамедлительно должен лечь на стол генерального директора утром в пятницу. О необходимости подумать над ним он и сказал мне, потому что, как правило, писал их я.

— Дело просто в том, что необходимо преподнести им всем мотивации, — сказал Дики, расположившись за столом розового дерева и начиная разгибать скрепку для бумаг. — Я хочу, чтобы они почувствовали себя…

— Частью команды, — закончил я его мысль.

— Совершенно верно, — согласился он. Затем, отметив, что, по его мнению, в моем голосе была нотка сарказма, он нахмурился. — Даи тебе самому не мешало бы подумать о том, чтобы тоже стать частью команды, Бернард, — сказал он.

— Я знаю, — ответил я, — но школа, в которую мне довелось ходить, не особенно заботилась о воспитании командного духа.

— Та паршивая школа в Берлине, — вспомнил он. — Никогда не мог понять, почему твой отец отрядил тебя в эту маленькую местную школу. Разве там не было школ для детей британских офицеров?

— Он считал, что так я усовершенствую свой немецкий.

— Что и произошло, — признал Дики. — Но должно быть, ты там был единственным англичанином. И, должно быть, чувствовал себя одиноким, Бернард.

— Пожалуй, так оно и было.

— Я знаю, ты гордишься этим. Но одиночество ни к чему хорошему не приводит, Бернард. И мне бы хотелось, чтобы ты это понял.

— Мне нужно получить от тебя замечания, Дики.

— Замечания?

— Да, для отчета ГД.

— Сегодня замечаний практически не будет, Бернард, — гордо сказал он. — Я все выложил по ходу разговора сегодня утром. Импровизировал прямо на ходу.

О Господи! Мне следовало слушать, что он там нес.

— Хоть какие-то приблизительные наметки.

— Так прямо и напиши, как я все излагал.

— Дело в том, что надо кое-что выделить, Дики.

Он отбросил в пепельницу наконец выпрямленную скрепку и пристально взглянул на меня. Слова о том, что «надо кое-что выделить», были для Дики признанием полного невежества. И я торопливо добавил:

— Чисто технически.

Дики несколько смягчился. Он любил, когда что-нибудь требовалось только «чисто технически». Выступления Дики представляли собой пространное подведение итогов ежедневной работы в офисе. Но теперь он решил — продвижение к вершинам лежит на путях высокой технологии. И стал экспертом мелкого калибра — со временем станет крупным — по таким вопросам, как «интерпретация фотоснимков, полученных с помощью беспилотных летательных средств», а также «оптических камер, сканеров и радарных сенсоров, которые обеспечивают изображения в монохроме, в цвете, в искусственной раскраске и инфракрасных лучах».

— Думаю, что объяснил все исчерпывающе, — сказал Дики.

— Так и было, — признался я и несколько отодвинулся, чтобы охватить взглядом груду снимков в надежде, что смогу что-то из них почерпнуть. Там были «изыскательский радар, вид сбоку» с красной стрелкой, указывающей, где он расположен, и «инфракрасный снимок с разведывательного спутника, показывающий радиометрические изменения температуры в районе цели в полдень». В отмеченных зданиях располагался личный состав, а в низу снимка виднелись машины. «Сравнить с тем же снимком, сделанным в полночь».

— Не забирай эти материалы, — предупредил Дики. — Завтра они мне понадобятся, и я обещал ребятам из Объединенного центра воздушной разведки, что они вернутся к ним точно в таком же виде: ни отпечатков пальцев, ни загнутых уголков.

— Не возьму, — пообещал я, кладя снимки на место. С ходу разобраться в них было просто невозможно. Я начал сомневаться, что кто-то из присутствующих на утренней встрече может припомнить, что он нес, и растолковать мне подробности. Я не припомнил никого, кто бы уделял Дики полное безраздельное внимание во время утренней встречи во вторник. Наш самый вежливый стенограф, Чарли Биллингсли, был сейчас в Гонконге, а Гарри Стренг, отличавшийся незаурядной памятью, уже заранее организовал себе спешный телефонный звонок, который дал ему повод удрать через пять минут после того, как Дики начал оглашать свой автореферат. — Но ведь раньше ты, как правило, решительно возражал против данных этого Объединенного центра воздушной разведки, да и против материалов, полученных со спутников.

— Мы должны шагать в ногу со временем, Берни. — Дики уставился на записи о сегодняшних встречах, которые секретарша предусмотрительно положила ему на стол. — Ох, кстати, — озабоченно сказал он. Слишком озабоченно… — Ты все время вспоминаешь того парня, Приттимена…

— Я не вспоминаю его все время, — уточнил я. — Я лишь раз упомянул его в разговоре с тобой. А ты сказал, что не помнишь его.

— Не придирайся к словам, — сказал Дики. — Дело в том, что его жена недавно устроила тут небольшой скандальчик. Она поймала Моргана, когда тот был в Форин Офис, и загнала его в угол. Завела разговор о пенсии и тому подобных вещах.

— Она вдова Приттимена, — напомнил я.

— Поистине! Вдова. Я и сказал — вдова.

— Ты сказал — жена.

— Жена, вдова. Какая, черт побери, разница.

— Это весьма ощутимая разница для Джима Приттимена, который погиб, — заметил я.

— Кем бы она ни была, мне бы не хотелось, чтобы кто-то вселял в нее надежду.

— Надежду на что?

— И я бы предпочел, чтобы ты не был столь одиозным, — сказал Дики. Чувствовалось, что он опять заглядывал в толковый словарь, который, как я отметил, исчез со своего места на полке за его спиной. — Она не должна хватать за пуговицы старших сотрудников. Ей придется отвечать, если Морган подаст на нее официальную жалобу.

— Она тут все в лоскуты разнесет, — напомнил я ему. — И я не советовал бы Моргану ссориться с ней. Она ему мышьяку подсыплет.

Дики облизал тонкие губы и кивнул.

— Да. Ну

— Джим Приттимен был одним из нас, — сказал я. — Он работал внизу.

— Это было давным-давном. Никто не советовал ему уезжать и работать в Вашингтоне. Ну и местечко выбрал. Господи, да там самый большой уровень преступности в Северной Америке. — Дики как следует потрудился дома.

— Значит, такова официальная точка зрения? — спросил я. — Чтобы… чтобы не давать никаких надежд вдове Приттимена?

Посмотрев на меня, он перевел взгляд к окну.

— Нет, не официальная, — тщательно подчеркивая каждое слово, произнес он. — Просто добрый совет. Совет, который может спасти кое-кого от кучи неприятностей и сожалений.

— Вот это я хотел знать, — сказал я. — Теперь мы можем приступить к отчету для ГД?

— Очень хорошо, — ответил Дики. Он снова посмотрел на меня и кивнул. Интересно, знает ли мистер Крайер, что Синди Мэттью — в свое время она была миссис Джим Приттимен — сегодня вечером пригласила меня на званый обед?

— И кстати, Дики, — сказал я. — Эта львиная шкура очень хорошо смотрится тут на полу.

Миссис Синди Мэттью, так она сейчас предпочитала именовать себя, жила в относительном комфорте. В ее квартире нашли приют и новая итальянская мебель, и старые французские вина, и шведская посудомоечная машина, и японская стереоаппаратура, к которой прилагалось толстое руководство. Приттименам не приходилось сталкиваться с расходами, которых требуют дети, и я предполагаю, что рост квартирной платы в Лондоне позволил им получать неплохую прибыль от дома в Эдгваре, который они купили. Теперь она обитала в небольшом особнячке на Кингс-роуд, облюбованной панками, в окружении баров и экзотических антикварных магазинчиков. В нем было всего лишь четыре комнаты, расположенных друг над другом, и самые нижние — кухня и столовая — помещались ниже уровня тротуара. Тем не менее дом считался очень модным: того сорта, о котором агенты по продаже недвижимости говорят «высший шик» и стараются предложить недавно разведенным супругам.

На обеденном столе среди массивных серебряных предметов сервиза красовались подсвечники и свежие розы, а разновидностей сосудов было столько, что я не мог и сосчитать. Сквозь оконное стекло нашему взгляду открывались щиколотки прохожих, которые в свою очередь могли увидеть, что мы едим. Может, поэтому нам было предложено меню, составляющие которого могли украсить обложку любого женского журнала. В блюде с томатной подливкой располагались несколько тоненьких, как бумага, ломтиков авокадо и долька киви. Их сменили узкие полоски утиной грудки с дольками манго и листьями латука. Завершен был обед излюбленным домашним шоколадным рулетом Синди. Я позволил себе еще хлеба с сыром.

Синди — миниатюрная женщина с бледным лицом, остреньким носиком и дугообразным ротиком купидона. Вьющиеся черные волосы она коротко стригла. Я предполагал, что так ей быстрее управляться с ними, эта прическа больше соответствует ее стремлению казаться старше и серьезнее. Платье из коричневой шерсти прямого строгого покроя отличалось тем же строгим вкусом. Нервная энергия Синди била через край, и даже хлопоты по организации званого обеда не могли утихомирить эту женщину. Она суетилась вокруг стола, осведомляясь у каждого, не хочет ли кто еще шампанского, и какого, «Пьера» или «Шабли», не подложить ли кому что-нибудь на тарелку, и у всех ли есть салфетки. Присутствующие испытали откровенное облегчение, когда Синди наконец села.

Этот вечер готовился заранее, как и все, что делала Синди. Пища была доставлена и разогрета точно в срок, белые вина охлаждены, а красные в меру подогреты. Хлеб был свежий, масло мягкое, гости продуманно рассажены, и все их разговоры можно было предсказать. Прием у Синди ничем не напоминал тот вечер, когда вам не удается вставить ни слова в общую болтовню, когда гости засиживаются допоздна, выпивки слишком много, и, разбредаясь, все неверной рукой записывают в прихожей номера телефонов друг друга на спичечных коробках. Просто смешно.

К тому же я должен отдать должное умению Синди все планировать, потому что она пригласила меня как раз на тот вечер, когда у Глории занятия по математике, часть из которых проходит в университете, так что мне пришлось отправляться на обед в одиночку.

Вечер начался с весьма умиротворенной ноты, как, впрочем, всегда, когда почетным гостем оказывался сэр Жиль Стрипли-Кокс. Могучий старик с румяным лицом и пушистыми седыми бакенбардами времен мистера Пиквика. «Крипи-Покс» — «Жуткий сифилис»[6] — в свое время такой издевательской кличкой его наградили в Форин Офис. Он повергал в ужас министров и послов. Выйдя в отставку, жил в Суффолке, где выращивал розы, пока его жена мастерила изящные деревянные рамочки для произведений местных акварелистов. Но старик по-прежнему был членом каких-то комитетов и комиссий, что позволяло ему получать зарплату и компенсировать расходы по поездкам в Лондон.

Сегодня я впервые столкнулся с этой жуткой личностью нос к носу, но он был в хорошем расположении духа, и Синди отлично умела управляться с ним. Она предоставила ему возможность сыграть роль очаровательного ветерана Уайтхолла. Сэр Жиль без всяких усилий взял эту роль на себя, но не было никаких сомнений, что под улыбками и расслабленными манерами скрывается жуткий дракон. Леди Стрипли-Кокс почти ничего не говорила. Она была из того поколения, которому раз и навсегда внушили, что нельзя комментировать ни качество пищи в гостях, ни сервировку, а обсуждать дела и работу мужа почти столь же непристойно, как завести разговор о телевидении. Так что она просто сидела и время от времени улыбалась шуткам мужа, то есть ей просто нечем было заняться весь вечер.

Здесь же присутствовали представитель дипломатического корпуса и его супруга, Гарри Бакстер, второй секретарь нашего посольства в Берне, мужчина средних лет, с женой Пэт. На ней было плотно облегающее розовое платье, тяжелое золотое ожерелье, и она все время отпускала плоские шуточки с заметным швейцарским акцентом — относительно банкиров с непроизносимыми именами.

Когда Синди спросила Бакстера, что интересного в Берне за последнее время, сэр Стрипли-Кокс перехватил инициативу, ответив вместо дипломата, что самое интересное — это на последнем приеме пережаренные гренки, которые полагалось подавать с растопленным сыром. На что супруги Бакстер ответили визгливым смехом.

Была тут и некая юная пара. Он — застенчивый молодой человек, преподававший английский язык в одной баварской частной школе. Ему там не нравилось.

— Наблюдая, какими многозначительными выглядят маленькие немцы, вы понимаете, почему Германия начинала все мировые войны, — сказал он. — А когда видите их учителей, то понимаете, почему она проиграла их. — Теперь он пробовал свои силы как театральный критик в каком-то журнальчике

Отобедав, мы поднялись наверх, где у шипящего газового камина подали кофе и напитки. Крипи позволил себе лишь полчашечки кофе без кофеина, а его жена выпила две большие рюмки бренди и повезла супруга домой.

Пара из Берна посидела еще около получаса, потом я припомнил, как Синди дала им понять, что ей нужно переговорить со мной.

— Что ты о нем скажешь? — спросила она, когда все остальные гости ушли.

— О старом Крипи? Забавный древний бурдюк, — ответил я.

— Не думай, что он такой уж идиот, — предупредила Синди. — К тому же знает тут всех и вся.

У меня появилось ощущение, что Крипи появился здесь только для того, чтобы дать мне понять, какого рода связями Синди обладает, каким влиянием пользуется. И если понадобится, после той сцены в коридоре Форин Офис, может продемонстрировать все свое могущество.

— Ты хотела поговорить со мной?

— Да, Бернард, хотела.

— Дай-ка мне еще выпить, — попросил я.

Она принесла бутылку шотландского виски и поставила передо мной, подстелив под нее французский журнал. На обложке была выразительная реклама шоколадного рулета. Она не стала наливать себе виски, а вместо этого принялась что-то разыскивать на каминной полке.

— Когда бедный Джим был убит… — не поворачиваясь, начала она.

Наверное, я догадался о том, что сейчас последует, точнее, ужаснулся, поэтому и попытался сразу же перехватить инициативу.

— Ты уверена, что имеет смысл говорить об убийстве?

Она резко повернулась ко мне.

— При том, что его ждали два человека и, дождавшись, пристрелили? Всадили в него шесть пуль? А как иначе ты это назовешь, Бернард? Тебе не кажется, что для самоубийства это чертовски сложный путь, не так ли?

— Да, так, продолжай. — Я бросил в рюмку кубик льда и сделал основательный глоток.

— Я поинтересовалась относительно похорон. Сообщила им, что хочу приехать, и спросила о стоимости проезда.

— Ну и?..

— Ну а там уже все было кончено. Его кремировали! — Она выговорила это слово, как ругательство, которым, скорее всего, оно для нее и было. — Кремировали! И ни словом не сообщили мне, не спросили даже моего мнения. — В ее голосе была горечь. Она чувствовала себя униженной и как католичка. — Вот тут есть кое-что для тебя!

Она вручила мне картонную коробку. Открыв ее, я нашел записи, посвященные расшифровке древних месопотамских надгробных надписей. Все было в полном порядке, включая тот лист, над которым работала в свое время Фиона. Я узнал ее почерк.

— Для меня? — спросил я. — Это было в завещании Джима?

— Не было никакого завещания, только письмо, которое Джим оставил у своего адвоката. Что надо сделать после его смерти. Оно засвидетельствовано. И носит вполне законный характер, как мне сказали.

— Ты уверена, что он хотел мне передать именно это? Я никогда не проявлял интереса…

— Может, он хотел, чтобы ты передал это Фионе, — предположила она и добавила: — Но только не пытайся вернуть это мне. У меня хватает головоломок и помимо загадок Древнего Востока.

Я кивнул. Она всегда с сарказмом относилась к увлечению Джима, как, впрочем, и я.

— Я пыталась более точно определить, чем занимался Джим перед гибелью, — сказала она, сделав многозначительную паузу.

— Расскажи, — попросил я, хотя знал, что она и так все выложит.

— Начала я с денег, — сказала она. Я кивнул. Наш бюджет шел через Форин Офис. Это был тот аспект работы, который мог, конечно, ее заинтересовать.

— С денег? — переспросил, однако, я.

— С тех денег, которые, как предполагалось, исчезли. Из-за которых ты ездил в Вашингтон, чтобы спросить о них Джима.

— Только хочу уточнить, Синди: я ездил в Вашингтон не для того, чтобы расспрашивать Джима. Просто когда я там оказался, мне подкинули еще и эту работенку.

Убедить ее мне не удалось.

— Может быть. А может, и нет, — сказала она. — Когда мы доберемся до первоистоков, ты поймешь, что все с самого начала было заранее организовано.

— Что именно организовано?

— Отправить тебя в Вашингтон, так подгадав по времени, чтобы ты успел сделать и «эту работенку».

— Нет, Синди…

— Матерь Божья! Да будешь ли ты меня слушать, Бернард, и не прерывать? О том фонде, который Джим организовал. Куча денег была пропущена через кое-какие банки в Гибралтаре и Австрии. Они переводились туда и сюда, так что проследить их движение чертовски сложно. Похоже, все операции завершены в Германии. Эти деньги переведены и инвестированы как раз за полгода до бегства твоей жены.

— Ну и что?

— Неужто не понимаешь?

— Чего не понимаю?

— Ну, предположим, этот фонд был организован для твоей жены Фионы, ясно? Разве трудно допустить, что КГБ оттуда черпал деньги для взяток?

— КГБ… что? — Невольно слова эти вырвались у меня на повышенных тонах. — И Джим ставил подпись? Ты говорила, что у Джима было право подписи.

Она понимающе улыбнулась.

— Конечно. В этом-то вся хитрость. Предположи, что Фиона организовала такие вложения для сети КГБ, а использовала деньги и людей СТС? Ты понимаешь, как это тонко все было сделано?

— Откровенно говоря, нет, — сказал я. Я не хотел облегчать ей задачу. Если она собирается продать мне свою бредовую идею, ей придется доказывать слово за словом.

— Финансирование сети агентов — самая трудная и опасная часть любой тайной операции. И если бы ты работал не на другом берегу реки, то знал бы об этом, Бернард.

— Да, вроде я где-то про такое читал. — Но мой сарказм не смог остановить ее.

— Не притворяйся глупцом, Бернард. Я-то знаю, как работает этот механизм.

Я отдал должное ее виски и промолчал.

— Хочу курить, — сказала она. — Постоянно стараюсь бросить, но не получается. — Она вытащила пачку из медной шкатулки на книжной полке и стала прикуривать сигарету. Руки у нее подрагивали, о чем свидетельствовал колышущийся огонек зажигалки, но, может, дело было в том, что она мяла сигарету. Я с интересом наблюдал за ней. Люди из Форин Офис обладали информацией, которую нам выдавали только когда уже бывало слишком поздно. — Если Фиона отвечала за тайный банковский вклад, — продолжала она, — который под строгим секретом организовали люди отсюда, это был самый лучший, самый скрытый способ финансирования вражеских агентов, не так ли? — Закурив, она несколько успокоилась.

— Но если это выяснила ты, какие тут могут быть секреты?

Ответ был у нее готов.

— Фиона сбежала, и

— И ты хочешь сказать, что Джим отправился в Вашингтон именно потому, что Фиона перебежала на другую сторону? То есть Джим был агентом КГБ?

— Почему нет? — Это было самым слабым звеном в цепи предположений, о чем говорило и выражение ее лица. — Я все думаю об этом. Но по сути ничего не знаю.

— Только не Джим. Кто угодно, но только не Джим. И если даже ты права, какого черта ему надо было обосновываться в Америке, цитадели капитализма?

— Я сказала — может быть. Скорее всего Фиона обдурила наших друзей, заставив думать, что все делается официально. Как им могло прийти в голову, что эти деньги идут КГБ?

— Но деньги пропали, — заметил я.

— Они не могут найти счет, — уточнила Синди. — Тот чертов счет. И только предполагают, сколько на нем лежало: приблизительно миллион фунтов. Никто ни в Форин Офис, ни в департаменте не признается, что в курсе дела. Кассир знает: деньги пропали, — вот и все.

— У него нет соответствующих документов с нужными подписями на них. Для кассы это означает, что деньги пропали.

— Это были настоящие деньги, Бернард, и кто-то наложил на них лапу.

Я покачал головой. Это было выше моего понимания.

— Ты получила все эти подробности от «нашего человека в Берне»? — спросил я, имея в виду Бакстера.

— Они были старыми друзьями. Он мог предположить, что Джим будет кое-что делать, но…

— …но в департаментских архивах должны сохраниться данные, кто является держателем вклада.

— Да. Джим.

— Кто-то еще?

Она пожала плечами.

— Мы даже не знаем, где хранится счет, — сказала она, выпустив дым сквозь плотно сжатые губы. — И я не собираюсь спускать дело на тормозах, Бернард.

— Что ты намерена предпринять?

— А что ты предлагаешь?

— В эти дни заместитель ГД энергично работает, — намекнул я. — И ты могла бы как-то выйти на него и переговорить с ним.

— Как можно быть уверенным, что дела не зашли в тупик и на этих этажах?

В первую секунду я не уловил ее мысль. Затем меня осенило.

— Что, и он работает на КГБ? Заместитель? Сэр Перси Бэбкок?

— Не стоит так выходить из себя, Бернард. Да, заместитель. Ты читаешь газеты. И знаешь, что у меня есть основания так говорить.

— Если я в чем-то осведомлен, то не потому, что читаю газеты, — сказал я.

— В наши дни подозрение может пасть на любого.

— Ты имеешь в виду «пятерку»?[7] Я прикидываю, то ли прямо прыгать из окна, то ли звонить в «Скорую помощь»?

Ее несколько напугала эта мысль.

— МИ–5? Министерство внутренних дел? Нет, нет, нет. Они ничего не знают о наших центральных фондах. Я работаю на Форин Офис. Но это куда важнее, чем моя работа, Бернард.

— Так что еще ты можешь сделать? Ведь ты же не собираешься оказывать давление накабинет,не так ли?

— Ты считаешь, это ничем не поможет?

Значит, вот как обстоят дела. Я сделал еще глоток виски, перевел дыхание и спросил:

— Каких действий ты от меня ждешь, Синди?

— Мы должны посмотреть все досье и найти приказ, во исполнение которого был образован этот счет.

— Ты же сказала, что все перерыла, — напомнил я ей.

— Но не в Центре данных, — возразила она.

— В «Желтой субмарине»? Бога ради, Синди! Это несерьезно. Тебя туда и не подпустят. — Мне стоило бы прикусить язык.

— Меня — да, — сказала она. — А вот тебя пустят, Бернард. Ты постоянно ходишь к ним. — Я в самом деле пользовался правом свободного доступа в этот отдел. Во рту у меня было полно виски, и я торопливо проглотил его.

— Синди…

Она торопливо объяснила мне свою идею.

— Если правильно задать вопрос компьютеру, он выдаст ответ. Ведь таков принцип его работы, не так ли? И вместо того, чтобы перерывать сотни досье, мы должны ввести в компьютер всего лишь один факт, чтобы получить все остальные данные.

— Так каким же фактом мы располагаем?

— Джим был попечителем фонда, обладал правом подписи или что-то вроде. Введи его имя и фамилию как ключевые слова в компьютер, и мы получим все, что надо.

Вот, значит, для чего я был приглашен сюда. А присутствие Крипи должно было убедить меня, что Синди имеет, так сказать, друзей при дворе, просто на всякий случай.

— Минутку, Синди, — сказал я, когда мне стал ясен смысл этой неприглядной затеи.

— Мы должны выяснить, кто еще имел доступ к фонду, — сказала она, — пока всех не прикончат.

Тогда-то я и начал думать, что из-за смерти Джима у нее крыша поехала.

— Ты считаешь, Джим был убит потому, что имел право подписи для распоряжения банковским счетом?

— Да. Именно это я и думаю, Бернард, — твердо сказала она.

Я не сводил с нее взгляда, пока она затягивалась сигаретой.

— Посмотрю, что мне удастся сделать, — пообещал я. — Может, есть и какой-то другой путь.

— Центр данных — наш единственный шанс, — сказала Синди.

— Мы оба можем погореть, Синди, нас выгонят. Ты уверена, что игра стоит свеч? — спросил я. Я припомнил разговор с Дики, и мне хотелось убедиться, что у нее есть ответ.

— Происходит что-то чертовски странное, — сказала она. — Никого из тех, кто имел отношение к проклятому банковскому счету, не удается обнаружить, все прикрыты. Мне доводилось иметь дело с достаточно важными материалами, Бернард, но никогда я не сталкивалась с ситуациями, где ничего не удается раскопать. Нет никаких бумаг: ни досье, ни памятных записок, вообще никаких записей. Никто ничего не знает.

— Не знает или не хочет говорить? Может, к этому делу был допущен строго ограниченный круг людей.

— Кто-то жутко напуган. Кто-то в департаменте, как мне кажется. Кто-то был настолько напуган, что пошел на убийство Джима.

— У меня нет в этом уверенности.

— А вот я уверена, — сказала она. — И никому не удастся меня переубедить.

— Синди, — сказал я и замялся, думая, как достучаться до нее. — Только не обижайся. Но ты должна мне кое-что сказать. Только честно.

— Валяй, Бернард.

— Ты давишь на департамент не для того, чтобы получать пенсию за Джима?

Она выдала мне одну из своих загадочных улыбок Моны Лизы.

— Они уже дали согласие, — сказала она.

— Дали согласие?

— Они будут выплачивать полную пенсию мне и той американке, которая говорит, что они с Джимом поженились в Мексике.

— То есть тем самым признали, что Джим продолжал работать на департамент? — Я не мог скрыть своего удивления.

— Они ничего не признали. Мне представили один из этих контрактов «полного и заключительного соглашения»: подпишите вот здесь и заткнитесь.

— Как-то странно, — протянул я.

— Странно? — фыркнула она. — Господи

— Кто поставил подпись под контрактом?

Она презрительно хмыкнула.

— Никто не знает. Сказали, что все в досье.

— Каким образом? — удивился я. Не может лечь в досье распоряжение платить две полные пенсии двум женам человека, который несколько лет назад прекратил работать на департамент.

— Об этом и речь, — сказала она. — Кто-то жутко перепугался.

— Да. — Она была права, кто-то в самом деле перепугался, и этим человеком был я.

Глава 11

Четверг для меня не самый лучший день. Мне предстояло спуститься в «Желтую субмарину». Центр данных был единственным подразделением Форин Офис, проходя мимо которого Синди Мэттью не могла бы остановиться и поболтать с охраной, — вот, мол, несет министру парочку бисквитов к чаю. Охрана на этих уровнях бдительна и неприступна: строгие мундиры и надвинутые на лоб головные уборы. У входа, на уровне земли, проверялось удостоверение личности с фотографией, которую предстояло еще раз показать у двери в библиотеку, где содержались и видеоматериалы, а все основные секреты надежно хранились на третьем, самом нижнем этаже.

После бегства моей жены прошло несколько недель, точнее три месяца, прежде чем я был снова допущен в недра «Субмарины». Мне уже начало казаться, что я окончательно лишен допуска и никогда больше не переступлю этот порог, но в один прекрасный день Дики остался дома с простудой, что-то спешно понадобилось и выяснилось, что Сэмсон — единственный человек в конторе, который знает, как обращаться с панелью управления. Меня отправили вниз. С тех пор, насколько можно судить, все вернулось к нормальному порядку вещей. Но имея дело с департаментом, никогда нельзя быть ни в чем уверенным. Да, тут тебе не путеводители фирмы «Мишлен»: никаких новых изданий каждую весну не появлялось, и не по чему было судить, как к тебе относятся инспектора.

Потому оставалось только радоваться, что мне предоставилась возможность сесть перед машиной, ввести в нее свое имя, должность, название отдела и ждать, пока она подтвердит мое право пользоваться секретной информацией. Это будет означать, что пока еще я вхожу в число тех, кого нация дарит своим доверием. После того, как машина сверила мои данные, я провел пару часов, ерзая на одном из этих маленьких неудобных туристских стульчиков, выводя на экран дисплея вопросы и выпечатывая на бледно-зеленых рулонах похожей на туалетную бумаги ярды секретной информации для Дики. Теперь я должен был подняться и идти прямиком в офис, но не мог противостоять искушению задать машине еще вопрос. Во всяком случае, у меня будет право, увидев Синди, честно сказать ей, что пытался. И к тому же мне хотелось удовлетворить собственное любопытство.

Я ввел ключевые слова:«Приттимен Джим».

Машина заурчала, подбирая программу, которую я определил словом«Биогр.».Из недр ее раздались какие-то щелкающие звуки, прежде чем на экране появились двадцать две страницы служебной биографии Приттимена. То было стандартное досье гражданской службы, в котором непосредственный начальник оценивал «способности, политическое чутье, умение анализировать и предвидеть события». Я нажал клавишу контрольной стрелки, чтобы поскорее добраться до конца, и выяснил — биография завершалась упоминанием о последнем отчете Приттимена. Но не было уточнено, ушел Приттимен из департамента или продолжал работать на него. Желая получить дополнительный материал, я ввел слово«Проверить».

То есть я попросил«Проверить биогр. Приттимена Дж.»и получил в ответ:«См. досье Ф.О. КХ МО 123/456».Номер был достаточно странным для набора досье. Все же я попытался добраться до него и увидел на экране:«Доступ запрещен, вход только по арктическому номеру».

Я не мог заказать его машине, так как понятия не имел, что это за «арктический номер». Посмотрев на часы, я убедился — до встречи с Дики времени было более чем достаточно. Последние несколько дней мой начальник был просто в отличном состоянии духа. Кризис с Визетом вроде сошел на нет. Плохих новостей не поступало, и он утверждал, что, по мнению департамента, отделу расследования Штази придется отпустить нашего человека, поскольку против него нет доказательств. Все это было полной чушью, но когда Дики нуждался в подпитке хорошими вестями, то немедля сам их придумывал. Как-то я засек его на этом, и он тут же сказал мне, что это — единственный способ не подставлять спину старикам.

Сегодня Дики проводил ленч со своим старым приятелем и однокашником по колледжу Генри Типтри, который оставил свой уютный кабинет в Форин Офис и перешел в небольшой коммерческий банк в Сити, пытавшийся работать по новым правилам. Компанию за ленчем им составлял Морган. Он считался главным доверенным исполнителем указаний генерального директора, но с тех пор, как ГД стал бывать в конторе все реже, Моргану не оставалось ничего иного, как приносить сплетни в кабинет заместителя и сидеть, пуская к потолку клубы дыма, в залах частных ресторанов Сити. Я думаю, Морган с Дики тщательно обсудили возможность получать одну из шестизначных зарплат, которые платят кое-кому в Сити, о чем я читал в «Экономисте». В любом случае Типтри, Морган и Дики, сравнивая достоинства разных гаванских сигар и марок старого портвейна, не поднимутся из-за стола раньше трех часов, из-за чего я и притащил свой пакет с сандвичами в «Субмарину».

Я сделал еще одну попытку. Ввел компанию, на которую Приттимен работал в Вашингтоне, и запросил«Перевод вкладов»,а потом«Фонд гарантии безопасности».

После долгого урчания машина стала выдавать на экран данные. В них было все: адреса штаб-квартир, цены на фондовых биржах, имена президентов и вице-президентов. Но не было того, в чем я нуждался, и поэтому я уточнил задачу, введя на свободное место фамилию«Приттимен».Машина икнула. Тут я припомнил:«См. досье Ф.О. КХ МО 123/456».

Вернувшись крегистру,я обозначил этот номер. И тут на экране появилась знакомая формулировка:«Доступ запрещен. Вход только по арктическому номеру».Сплошное хождение по кругу. Не ищи я некую специфическую информацию, это не вызвало бы подозрений.

Тогда я решил подойти с другой стороны. В банке данных хранились в прошлом сведения о сотрудниках департамента, работавших ныне и в прошлом. Я ввел имя моей жены —«Сэмсон, Фиона»— и, когда ее досье подходило к концу, скомандовал выдать мне последние данные.

Никаких сюрпризов не последовало. Выскочил тот самый типовой номер, который скорее всего никак не мог относиться к нормальной системе учета досье:«См. досье Ф.О. КХ МО 123/456».В ответ на последующие вопросы опять, конечно, появится та же ссылка на«АРКТИЧЕСКИЙ НОМЕР».То есть, чем бы он ни был, этот

Встав, я походил несколько минут. На третьем уровне была особенно давящая обстановка. Одна стена длинной комнаты представляла собой сплошную металлическую панель с мигающими лампочками, тумблерами, клавишами и другими подробностями сплошной компьютеризации. Другая стена была отдана рабочим графикам, а вдоль третьей стоял набор столов и мягких кресел, предназначенных для старших сотрудников. Последняя стена вся сплошь была стеклянной, за ней обслуживающий персонал катал тележки, заваленные грудами бумаг, которые машина заглатывала с неослабевающим аппетитом.

Размяв ноги, я стал шевелить извилинами. Даже отпил того жуткого напитка, который, по мнению поставщиков, считался кофе. Сходил в туалет. Много месяцев тут на стене красовалась надпись:«Есть ли разумная жизнь в Центре данных?»Теперь кто-то приписал каракулями:«Да, но я только зашел в гости».Эти граффити были единственными признаками того, что где-то существует иная жизнь, ибо все, кто сюда попадал, вскоре сами начинали походить на те машины, которые они обслуживали. Я вернулся к своему рабочему месту.

Еще не меньше часа я продолжал попытки добиться цели, но все бесплодно. Чертова машина неизменно одерживала надо мной верх. В старые времена все хранилось в архиве, и что бы собой ни представляло дело, ты в конечном итоге мог, прихватив с собой мыло и полотенце, смыть с рук пыль досье. Да и в конце концов, если ты не нашел то, что нужно, всегда рядом оказывался кто-то и показывал ту нижнюю полку, на которой лежала якобы исчезнувшая папка. Оказывалось, она была слишком тяжелой, чтобы поднимать ее наверх, или же ее туда засунули, потому что это досье никто никогда не спрашивал, или же с его помощью придерживали дверь, так как кто-то украл клинышек, благодаря которому дверь держалась открытой. Я предпочитал иметь дело с простым архивом.

— Где ты сегодня провел ленч? — спросила меня Глория тем подчеркнуто веселым тоном, к которому она прибегала, когда ее душу начинали терзать подозрения. В этот вечер она не навещала родителей, которые поехали на конгресс стоматологов в Мадрид.

— В «Субмарине», — сказал я. Мы были дома и вот-вот должны были сесть за обед. Я смотрел семичасовой выпуск новостей по четвертому каналу. Ураганные ветры «обрушились на побережье», принеся с собой «хаос» и «разрушения», которые операторы убедительно умеют показывать, когда телевидению нечего нам сообщить. Словно в подтверждение информации оконные стекла задребезжали под порывами ветра, завывания которого доносились из сада. Глория по пути в столовую прихватила два стакана охлажденного белого вина и поставила их на боковой столик. Она пыталась отучить меня от крепких напитков.

— В «Субмарине»? — с легкой улыбкой переспросила она, и в голосе ее послышалась неприязненная нотка. — До чего тебе там было неуютно!

— Да еще в компании совершенно несъедобных сандвичей, — добавил я, только чтобы доставить ей удовольствие.

— Но тебя не было почти до четырех, — припомнила она. Я посмотрел Глории вслед, когда она пошла в столовую накрывать к обеду. Она делала это с тем же тщанием, с каким занималась всем остальным. Ножи, вилки и ложки, блестя, расположились на пластиковых подставочках; в баночках с горчицей, перцем и солью торчали соответствующие ложечки. Салфетки были сложены и размещены с математической безукоризненностью. Удовлетворенная видом стола, она вернулась ко мне, пристроилась на подлокотнике дивана и отпила вина.

— В четыре у меня была встреча… с Дики. — Я выключил телевизор. Там в очередной раз перелопачивали одни и те же события.

— И ты провел внизу весь день? Что ты там мог делать?

— Колотился, чтобы вытащить некое досье. Порой приходится этим заниматься.

— Джима Приттимена?

Она слишком хорошо знала меня.

— Что-то вроде, — признался я.

— Повезло?

— Все время одно и то же. Ты когда-нибудь слышала об арктическом кодировании?

— Нет, но в прошлом году появилось несколько новых уровней. Сейчас каждый месяц в банк данных поступают все новые порции секретной информации.

— Я пытался действовать по-разному, но натыкался на один и тот же сигнал — доступ закрыт.

— То есть ты подбирал разные пути и выходил на те же самые данные?

— Убил на это не меньше часа.

— Тебе стоило бы посоветоваться со мной, дорогой. — В голосе ее была настойчивая нотка.

— Зачем?

— Я знаю эти машины. Я там просидела целый месяц, пока ты не спас меня. Помнишь?

— Я сам работал с ними… — Чуть было не сказал «еще до твоего рождения», но мне не хотелось напоминать самому себе о нашей разнице в возрасте. — …несколько лет назад, — вежливо продолжил я.

— Значит, ты должен знать, какую подлянку она способна выкинуть, — сказала Глория.

— Кто или что за подлянка, черт побери?

— Если бы ты как следует подготовился, вместо того чтобы колотиться без толку, то не наделал бы глупостей.

— О чем ты говоришь? — спросил я.

— Стоит только наткнуться на сообщение «доступ запрещен», машина тут же фиксирует запрос и записывает твое имя и номер.

— Неужели? — спросил я, а Глория вышла в холл и крикнула наверх, где Билли и Салли, как предполагалось, под присмотром Дорис делали уроки.

— Обедать, дети! Вы готовы, Дорис?

Вернувшись в комнату, она продолжила:

— И это еще не все. Фиксируются все досье, до которых тебе не удалось добраться. И когда чиновники из службы безопасности анализируют данные, они сразу же видят, куда ты хотел пробраться и куда у тебя не было допуска.

— Я этого не знал.

— Естественно, дорогой. — На кухне зажужжал таймер, она пробормотала венгерское проклятье, которое я уже понимал, и побежала снимать с плиты обед.

Последовав за ней, я понаблюдал, как она берет с огня новенькие блестящие кастрюли и ставит их на сервировочный столик.

— Ты не знаешь, как часто они проверяют программу обеспечения секретности?

— Займись-ка стоящим делом, — сказала она, вручая мне столик. Я повез его в столовую. — И стереть это нельзя, дорогой. Если у тебя на это надежда, то можешь с ней проститься.

Явились Салли и Билли, таща с собой школьные учебники. Билли уже миновало четырнадцать, и он стал бурно расти. На зубах ему еще приходилось носить проволочную скобку, которая, скорее всего, доставляла ему неудобства, но он никогда не жаловался. Мой сын был истым стоиком. Салли на два года младше, еще ребенок, и искренне переживала разлуку с матерью. По правде говоря, переживали оба. Они никогда не говорили на эту тему, храня свою грусть глубоко внутри, и мне никак

Глория ввела в обычай каждый вечер после обеда проверять их домашние задания. Она прекрасно управлялась с моими детьми. Порой казалось, что, проведя с ней полчаса в шутливой беседе, они получают больше, чем за весь день в школе. И Глория ценила доверие, которое дарили ей ребята за то внимание, с каким она относилась к их занятиям. Это было очень важно для всех нас. Но порой я все же думал, не отторгает ли от меня детей то счастье, которое дарила Глория? Боюсь, они предпочли, чтобы я разделил с ними всю глубину скорби.

— Руки помыли?

— Да, тетя Глория, — дружно вскинули они вверх ладони. Дорис тоже продемонстрировала свои руки, застенчиво улыбаясь. При новом раскладе вещей этой тихой, скромной и несколько полноватой девушке из небольшой девонской деревушки теперь приходилось проводить с детьми много времени. Оказавшись рядом с ними в роли няни, она провожала их в школу и встречала после нее, кормила Салли ленчем, ходила по магазинам и крахмалила мои рубашки. Она была примерно в возрасте Глории, и порой я пытался понять, что она думает о той, которая делит со мной кров. Но вряд ли Дорис позволила бы себе поделиться со мной этими мыслями. В моем присутствии она почему-то смущалась, но я часто слышал, как смеется и веселится моя молодежь наверху, устраивая шумные игры.

— Билл обещал оборудовать столик еще электромотором, чтоб он сам ездил, — сказала Глория.

Столик был оснащен встроенным подогревателем — идея Глории. Он должен был решительно преобразовать нашу жизнь, вызывая всеобщее восхищение гостей на званых обедах.

— Свиные сосиски! — воскликнул я. — С рисом «Дяди Бена»! Мое любимое блюдо.

Уже третий раз на неделе мы ели эти проклятые свиные сосиски. Может, если бы я как следует перекусил за ленчем, у меня хватило бы сообразительности придержать язык.

Не поднимая на меня глаз, Глория накладывала еду на тарелки детям.

— Рис слегка подгорел, — сказала она им. — Но если не соскребать его со дна, он вполне съедобен.

Каждому из нас досталось по две сосиски. Она включила слишком большой огонь, они подгорели и сморщились. Оставшиеся Глория вернула в нагреватель. Затем положила нам шпината. Он был слишком водянистым.

Позаботившись обо всех, она села на свое место и хватанула необычно большой глоток вина, прежде чем приступить к еде.

— Прости, — сказал я, в надежде нарушить напряженное молчание.

Неестественно высоким голосом она сказала:

— Я не умею хорошо готовить, Бернард. И ты это знал. Я никогда не утверждала обратное. — Дети уставились на Дорис, а та опустила глаза в тарелку.

— Все очень вкусно, — сказал я.

— Можешь не стараться, черт побери, успокаивать меня! — громко и гневно выпалила она. — Все просто ужасно! Думаешь, я не знаю, что вся еда никуда не годится?

Дети смотрели на нее с бесстрастным вниманием, как делали всегда, когда происходящее выходило за пределы их понимания.

— Не плачь, тетя Глория, — сказала Салли. — Ты можешь взять мою сосиску, она почти не подгорела.

Глория выскочила из комнаты. Дети смотрели на меня в ожидании моей реакции.

— Ешьте, ребята, — сказал я. — Я пойду к тете Глории.

— И крепко поцелуй ее, папа, — посоветовала Салли. — Это всегда всех так успокаивает.

Дорис забрала у Билли горчицу и сказала, что так много острого не годится для детей.

Порой общение с Глорией было почти идиллическим. И не день-другой. Неделю за неделей мы проводили в такой гармонии и счастье, что я с трудом верил в свою счастливую звезду. Но бывало, что мы цапались. Стоило случиться какой-то накладке, и тут же, как удар молота, обрушивалось что-то еще. Неприятности наслаивались одна на другую, и обычно я признавал, что причина кроется во мне.

— Не включай свет, — тихо сказала она. Идя в спальню, я предполагал, что на меня обрушится тирада. Вместо этого я увидел Глорию, готовую извиниться, и это было странно. Свет падал только от шкалы радиоприемника, стоявшего на ночном столике, но его было достаточно, чтобы увидеть следы слез на ее лице. Она вытянулась на кровати, зажав в зубах уголок носового платка и с силой терзая его. — Я стараюсь и стараюсь, но все без толку.

— Это моя ошибка, — сказал я, склонившись к ней и целуя ее.

Она подняла ко мне лицо, но выражение его не изменилось.

— Тут вообще нет ничьих ошибок, — грустно сказала она. — Ты стараешься. И я это вижу.

Я сел на постель и погладил ее голую руку.

— Совместная жизнь вообще нелегкое дело, — сказал я. — Требуется время, чтобы привыкнуть друг к другу.

Несколько секунд мы оба молчали. Я испытал искушение предложить отправить Дорис на кулинарные курсы. Но мужчина, которому приходится жить в одном доме с двумя женщинами, лучше, чем кто-либо другой, понимает, что, даже отмахнувшись от моли, можно вызвать взрыв.

— Все дело в твоей жене, — внезапно сказала Глория.

— В Фионе? Что ты имеешь в виду?

— Она куда лучше подходила тебе.

— Не говори глупостей.

— Она была красива и умна. — Глория вытерла нос. — Когда ты был с Фионой, все у тебя было в порядке. Я знаю, так и было.

Несколько мгновений я молчал. Фионой мог восхищаться кто угодно, но только не Глория. Мне не хотелось, чтобы она остановилась на мысли, что я был счастлив; я бы предпочел объяснить ей, как повезло Фионе, когда она меня охомутала.

— Нам нужен помощник в доме, — сказал я.

— Она была богата, — сказала Глория, и на глазах у нее опять выступили слезы.

— Лучше жить так, как мы.

Казалось, она не слышала меня. Когда Глория снова заговорила, казалось, голос у нее был приглушенный и доносился словно бы издалека.

— Когда я впервые увидела тебя, Бернард, меня страшно потянуло к тебе. — Она шмыгнула носом. — Мне казалось, что могу дать тебе счастье. Я так завидовала твоей жене.

— Я даже не знал, что ты знакома с моей женой.

— Конечно, мне доводилось ее видеть. Ею все восхищались. Говорили, что она одна из самых умных женщин, которые когда-либо работали в департаменте. Говорили даже, что она может стать первой женщиной — генеральным директором.

— Ну, как видишь, все ошибались.

— Да, я тоже ошиблась, — сказала Глория. — Во всем. Ты никогда не будешь счастлив со мной, Бернард. Тебе так много надо.

— Много надо? О чем ты говоришь? — Слишком поздно я сообразил, надо было убедить ее в моем с ней счастье.

— Это правда, вот ты уже сердишься.

— Я не сержусь, — очень тихо сказал я.

— Еще из-за того, что я отправляюсь в Кембридж.

— Дорис будет больше помогать по дому, — осторожно предложил я.

Взглянув на меня, Глория горько усмехнулась.

— Дорис собирается уходить, — сказала она.

— Дорис? Только не она.

— Дорис сказала, что ей тут, в пригороде, скучно.

— Господи Иисусе! — сказал я. — Конечно, так и есть. А для чего же, по ее мнению, мы сюда перебрались?

— У нее есть друзья и подружки в центре Лондона. Она ездит туда на дискотеку.

— У Дорис есть приятель?

— Не будь свиньей.

— Она может продолжать туда ездить.

— Раз в неделю. Ей этого мало. Она еще молода.

— Все мы еще молоды! — сказал я. — Ты думаешь, мне не хочется пойти с подружками Дорис поплясать на дискотеку?

— Шуточки тебе не помогут, — упрямо сказала Глория. — У нас все пойдет кувырком, если она уйдет. Непросто найти кого-то, кто будет так хорошо управляться с детьми. — Пошел дождь, барабаня по стеклам и шурша в ветвях яблонь, а ветер дул в каминной трубе и раскачивал антенну. — Я, конечно, посмотрю, что предлагают агентства, но платить придется побольше. В агентстве говорят, что в этом районе обычно прислуга стоит дороже.

— Еще бы, — сказал я.

С моей стороны кровати зазвонил телефон. Я потянулся взять трубку. Это был Вернер.

— Наконец-то я нашел тебя, — сказал он. Голос у него был возбужденный, насколько это возможно у неизменного флегматика, каким был он.

— Где ты? — спросил я.

— Я в Лондоне. В скромных апартаментах на Эбури-стрит, рядом с вокзалом Виктория.

— Что-то случилось?

— Нам нужно поговорить.

— У нас есть свободная комната. Можешь подъехать?

— Лучше ты приезжай сюда, Бернард.

— К вокзалу Виктория? Это займет не меньше получаса. Может, и больше. — Перспектива снова оказаться в центре Лондона не вызвала у меня энтузиазма.

— Это серьезно, — сказал Вернер.

Я прикрыл рукой трубку.

— Это Вернер. Он говорит, будто должен увидеться со мной, и больше ничего, кроме того, что это очень важно.

Глория чуть пожала плечами и прикрыла глаза.

Глава 12

Вести нормальное существование на Эбури-стрит было трудно, ибо в этих местах отягощенные багажом людские толпы вливались в пределы Белгрейвии. Такое странное соседство носило чисто английский характер, и Эбури-стрит продолжала Белгрейвию своими маленькими дорогими антикварными магазинчиками, шикарными ресторанами, в то же время предлагая расчетливым путешественникам дешевое пристанище на ночь. Я не представлял себе, какова судьба маленьких гостиниц. Но неизбежные изменения сказались и на них. Вернер нашел для себя небольшую, но более чем подходящую гостиницу, где принимались «все кредитные карточки», было спокойно и безопасно и круглые сутки все доставлялось в номер, где в холле стояли искусственные пальмы, а в холодильнике хранились запасы «Дом Периньон».

— Ты ел? — спросил Вернер, едва только увидев меня.

— Условно.

— Отлично. Я заказал для нас столик. Тут рядом, за углом. В самолете прочитал чей-то восторженный отчет об этом заведении, — сказал он с рассеянным видом, не в силах скрыть, что волнует его нечто совсем другое.

— Прекрасно, — отозвался я.

— Надеюсь, ожидания нас не обманут, — сказал Вернер, взглянув на часы. — Я не ошибся. — Он был в явном возбуждении. — В статье говорилось, что там особенно хорош свежий заливной лосось. — Словно сам себя уговаривал.

— Как ты нашел этот отель, Вернер? — Он был моим лучшим другом, но я никогда не знал Вернера настолько, насколько других людей, знакомых с давних пор. Нет, он отнюдь не был загадочен, просто Вернер скрывал свои подлинные чувства, изображая другие. Будучи счастливым, он выглядел печальным. Выдавая шуточки, мрачнел, словно терпеть не мог веселья. Добившись успеха, выглядел проигравшим. Не потому ли, что был евреем? Не казалось ли ему, что должен скрывать подлинные эмоции от окружающего его враждебного мира?

— Это квартира, служебная квартира, а не отель, — поправил он меня. У обеспеченных людей, конечно, гораздо больше понятий для обозначения гораздо больших возможностей. — Человек, с которым я веду дела у Клейнворта Бенсона, содержит ее как свою базу в Лондоне. Он сказал, что я могу ею воспользоваться. Шампанского? Виски или чего-то другого?

— Стакан вина, — сказал я.

Он направился на крохотную кухоньку. Она представляла собой коробку, освещенную флюоресцентным светом, и предназначалась именно для обслуживания, а не для настоящей готовки. Он вынул из холодильника бутылку настоящей марсалы; она была полна, но уже откупорена, словно он уже предчувствовал, что именно ей я отдам предпочтение, и готовился ко встрече со мной. Он наполнил почти до краев уотерфордовский стакан и поставил бутылку на место. Холодильник заработал, отчего стоящие в нем бутылки задребезжали.

— Удачи тебе, Вернер, — сказал я, перед тем как выпить.

Он грустно улыбнулся и, вынув из ящика стола бумажник, чтобы проверить, там ли кредитные карточки, переложил их себе в карман. Марсала была в самом деле великолепной, и я отдал ей должное. Она весь день была в распоряжении Вернера, и, будь у него на то желание, он уже мог бы прикончить бутылку.

Существование немалого числа людей в финансовом смысле напоминает скольжение по американским горкам, когда приходится решать, сэкономить какие-то средства или же можно пустить пыль в глаза. К Вернеру это сравнение решительно не подходило: он никогда не нуждался. Вернер всегда выбирал, что ему нужно: будь то маленькое заведение за углом, где подавали хороший заливной лосось, или блестящая новая машина, — запускал руку в карман и приобретал желаемое. Надо уточнить, что у Вернера всегда были достаточно скромные потребности: он не швырял деньги на яхты или личные самолеты, не содержал разорительных любовниц, не играл в азартные игры и не устраивал экстравагантных приемов. Просто для собственных нужд денег у него всегда было более чем достаточно. Я завидовал такому стилю жизни, при котором не надо считать денег; он заставлял меня чувствовать себя рабом на галерах, выбивающимся из сил ради куска хлеба, кем я, в сущности, и был.

Прихватив с собой стакан вина, я расположился в удобном кожаном кресле и приготовился выслушать его повествование — что же все-таки вывело Вернера из себя, если он прилетел в Лондон и вечером вытащил меня для разговора сюда. Значит, тут квартирка. Да, теперь и я это видел. Она не походила на стандартный гостиничный номер, поскольку имела обжитой вид. Из проигрывателя доносилась музыка Баха в исполнении Глена Гоулда, который играл со странной для себя мягкостью; на стене висели два ужасных современных полотна вместо безвкусных литографий, которые архитекторы и дизайнеры заказывают скопом.

Здесь обитал человек, которому часто приходилось бывать вне дома.

Вернер отреагировал на мой тост, отпив немного минеральной воды из граненого стакана. В нем плавал ломтик лимона и пара кубиков льда. Он держал его в руках с таким видом, будто пил настоящий алкоголь. Присев на ручку кресла напротив, он тяжело вздохнул. Черная бородка — теперь аккуратно подстриженная — шла ему. Он не походил ни на хиппи, ни на преподавателя изящных искусств — у него для этого был слишком корректный облик. Но корректность дальше шеи не шла. Одежда Вернера представляла собой случайный набор вещей — черный шерстяной свитер с длинными рукавами, плотные брюки, шелковая рубашка в яркую полоску и блестящая фирменная обувь. Волосы у него были густые и темные, сидел он в расслабленной позе, но в глазах застыло тревожное выражение.

— Все дело в Зене. — Потянувшись, он взял с полки серебряный поднос и переставил на него мой стакан, чтобы тот не оставил след на полированной поверхности стола. Вернера хорошо вымуштровали дома.

Только не это, подумал я. Только не вечер с бесконечными разговорами о его жене и о нем самом — это гораздо больше того, что может выдержать лучший друг.

— Что с Зеной? — спросил я, стараясь, чтобы в моем голосе звучали теплота и понимание.

— Точнее сказать, дело в этом проклятом Фрэнке Харрингтоне, — с горечью ответил Вернер. — Я знаю, что Фрэнк значит для тебя, Берни, но он подонок. Именно так. — Вернер настороженно посмотрел на меня — не собираюсь ли я вступиться за честь Фрэнка — и почесал нос, как часто делал, будучи в расстроенных чувствах.

— Фрэнк? — Тот пользовался на удивление неизменным успехом у жещин. Стоящие рядом имена Фрэнка и Зены означали только одно. Несколько лет назад между ними разыгрался бурный роман. Подобно повесе девятнадцатого столетия, Фрэнк даже снял для Зены маленький домик, где она ожидала его визитов. Но затем — насколько мне довелось слышать — Зена быстро пресытилась необходимостью сидеть и ждать, когда у Фрэнка найдется время навестить ее. Вот уж кто не походил на любовницу из девятнадцатого столетия, так это Зена. Я не раз подозревал, что Зена нашла себе очередного мужчину, но она неизменно возвращалась к бедному старому Вернеру. За все это время он оказался единственным, кто мог иметь с ней дело. — Фрэнк и Зена?

— Не совсем то, что ты думаешь, — торопливо сказал Вернер. — Он использовал ее для своих департаментских дел. И это опасно, Берни. Чертовски опасно. Она никогда раньше не занималась ничем подобным.

— Тебе бы лучше изложить все с самого начала, — предложил я.

— У Зены есть родственники на Востоке. Она шлет им продукты и подарки. Ты же знаешь…

— Да, ты мне рассказывал. — Я подтянул к себе блюдце с соленым миндалем, но нашел в нем только несколько скорлупок. Видимо, Вернер нервничал, дожидаясь меня, и все съел.

— Она переправилась туда на прошлой неделе. — В Германии это слово — переправилась — означало только одно: оказаться по другую сторону Стены. — А теперь я выяснил, что это проклятый Фрэнк попросил ее кое-куда заглянуть для него.

— К одному из наших людей? — настороженно спросил я.

— Конечно. К кому же еще, если об этом попросил Фрэнк?

— Пожалуй что так, — согласился я.

— Во Франкфурте-на-Одере, — сказал Вернер. — Ведь ты знаешь, о чем мы ведем речь, не так ли? — Несмотря на ровный тон голоса, он разгневан, жутко разгневан и хотел втянуть меня в ситуацию, о которой я ничего не знал, да и не хотел знать.

— Это всего лишь предположение, — сказал я и замолчал, ожидая его решительного возражения.

— Но почему надо было обращаться к Зене? — Он в гневе и тревоге закусил нижнюю губу, отчего лицо его исказилось. — У Фрэнка свои люди, чтобы заниматься такими делами.

— Да, — признался я.

— Это Бизет. Он пытается восстановить нить связи.

— С ней будет все в порядке, Вернер, — сказал я. Я понимал гнев друга и сочувствовал ему, но видел, что операция двигалась почти по лезвию бритвы. С точки зрения полевого агента, в такой сложной ситуации порой лучше выпустить в поле обыкновенного путешественника, как Зена. Ей ничего не объясняли, она была не в курсе дела. Как правило, такие посыльные спокойно уносили ноги.

Мое явное равнодушие к судьбе Зены еще больше вывело Вернера из себя, но он продолжал улыбаться. Теперь он сидел откинувшись на спинку дивана и поглаживал телефон, словно это был котенок. С улицы издалека доносился рык автобусов, который они издавали, сворачивая в узкие боковые улочки.

— Я хочу, чтобы ты кое-что сделал, — сказал он.

— Что именно ты от меня хочешь?

— Вытащить ее оттуда, — сказал он. Пальцы его подрагивали на телефоне. Сняв трубку, он связался с регистратурой и, не спрашивая моего мнения, велел, чтобы нам подали обед из ресторана. Он скороговоркой заказал две порции хорошего заливного лосося и пару стейков из филе — один прожаренный, а другой чуть сыроватый — со всем, что к ним полагается. — Дело к вечеру, — объяснил он, — и кухня скоро закроется.

— Но ты же не можешь требовать от департамента, чтобы он вернул ее, не так ли? — сказал я. — Из того, что ты мне сообщил, не вижу, чтобы ей угрожала подлинная опасность. Насколько понимаю, Фрэнк всего лишь попросил ее сделать пару звонков или постучать в какие-нибудь двери. Если я ворвусь в департамент с требованием организовать полномасштабную спасательную операцию, все решат, что мне изменил здравый смысл. И если уж говорить совсем откровенно, Вернер, тогда Зена может оказаться в куда худшем положении, чем сейчас. — Нет ни малейшей возможности, дабы Дики или кто-то иной из руководства отменил указания Фрэнка только потому, что я сказал, так, мол, и так. Слово Фрэнка было законом. Но этого я не сказал.

— Как только Фрэнк посмел обратиться к Зене за помощью? — Не в этом ли была подлинная причина, вызвавшая гнев Вернера: Фрэнк Харрингтон? Они никогда не встречались лицом к лицу. Еще до того, как увести у Вернера жену, Фрэнк освободил

И вряд ли, конечно, я могу объяснить Вернеру, что его жена должна бы наконец усвоить: ей надо держаться подальше от Фрэнка. Вместо этого я лишь задал вопрос:

— Когда она предполагает вернуться?

— В понедельник. — Он погладил бородку. Глен Гоулд кончил играть, но после пары щелчков включился Арт Татум. Вернер любил пианино. Глядя на него сегодня, трудно было представить, чем мы занимались в Берлине в те годы, когда еще были молоды.

— С ней все будет в порядке, — сказал я.

Моя уверенность его не убедила. Он молча кивнул и подозрительно уставился на свой стакан с минеральной водой, перед тем как сделать глоток. Несколько минут мы сидели молча. Затем, подняв на меня глаза, он слегка пожал плечами, улыбнулся и, заметив, что мой стакан пуст, встал, направился к холодильнику и принес мне вина.

Я внимательно наблюдал за ним. В этой истории было кое-что еще — кое-какие иные аспекты, — но я не хотел выжимать из него детали. Возбуждение Вернера достигло предела. И лучше всего дать ему время успокоиться.

Тут как раз раздался стук в дверь и, словно в отрепетированной сценке из шоу в кабаре, появился посыльный в ливрее, который стал помогать официанту расставлять складной столик и сервировать его. В судках были стейки и подогретый шпинат. Под серебряной крышкой покоились порции заливного лосося, которые официант с гордостью продемонстрировал нам.

Лишь когда они удалились и мы уселись, чтобы отдать должное заливному, Вернер сказал:

— Я люблю ее. И ничего не могу с этим поделать, Берни.

— Я понимаю, Вернер. — Розовые ломтики лососины хорошо смотрелись на фоне ярко-зеленых листьев салата, чем-то напоминая пассажиров судна, ждущих спасательную шлюпку. Я быстро справился с этим блюдом.

— Поэтому и беспокоюсь, — сказал Вернер, беспомощно пожимая плечами. Я испытывал чувство вины перед ним. Мне было искренне жаль его. Трудно представить, что значит испытывать любовь к Зене. Куда проще вообразить, что она вызывает желание убить ее или сбежать от нее в иностранный легион. — Зена для меня единственная женщина, — как бы извиняясь, буркнул он.

Порой я думал, что он испытывает к ней любовь потому, что она вообще не способна никого любить. Как-то приятель, посвятивший всю жизнь изучению рептилий, объяснил мне, что он искренне ими восхищается, потому что они полностью лишены способности отвечать на чьи-то чувства и эмоции. Мне казалось, что отношения Вернера и Зены носят примерно такой же характер. Похоже, она не испытывала искренних чувств ни к кому на свете, ни к живым, ни к мертвым. Окружающие были для нее на одно лицо, держалась она со всеми ровно, отмеряя каждому определенного размера порцию одинаково «справедливого отношения», которое, как считали некоторые ее недоброжелатели, носило «фашистский характер».

Но не было ровно никакого смысла объяснять Вернеру, что представляет собой Зена. Для него она безукоризненна. Я помню, как он еще в школе влюблялся в девочек. Преданность его была безграничной. Он демонстрировал такое уважение к ним, что, как правило, оно вызывало лишь презрительные замечания, отчего в конечном итоге страсть Вернера сходила на нет и умирала. Так же, насколько я понимаю, складывались отношения и с Зеной. Но Зена оказалась не столь расточительна. Она приветствовала его чувства, она ободряла его и понимала, как им управлять, благодаря чему могла делать с Вернером все, что ей заблагорассудится.

Вернер ковырялся в заливной лососине. Она оказалась почти безвкусной, разве что салат со сметаной придавал ей аромат. И к тому же была слишком соленой.

— Заморожено и потом подогрето в микроволновой печи, — со знанием дела определил Вернер. Отодвинув тарелку в сторону, он уставился на стейк, который я разделывал. — А я думал, ты любишь заливное, — обиженно сказал он.

— Оно было просто прекрасно, — успокоил я его. — Но мне очень нравится вот это аппетитное филе. — Он молча отрезал и передал мне непрожаренный кусок своего бифштекса. — Прости, Вернер, — сказал я.

— Ты готов есть все, что угодно, — заявил он. — Еще в школе ты ел все, что попадалось на глаза.

— Ты же не любишь непрожаренное, — сказал я, пытаясь вернуть ему стейк. Чтобы сменить тему разговора, я спросил: — Как гостиница Лизл?

— С ней все в порядке, — быстро ответил он. И тут же добавил: — Я говорил тебе, что эта чертова баба Ингрид Винтер собирается приехать в Берлин?

— Ей тут кое-что надо взять, — сказал я небрежно.

— Она хочет помогать, — произнес Вернер с такой интонацией, будто это были самые грязные слова в его лексиконе.

— Так объясни ей, что не нуждаешься в помощи. — Проще некуда, казалось мне.

— Я не могу помешать ее приезду. Она же племянница Лизл…

— …и у нее к тому же есть некоторые права на этот дом. Так что тебе бы лучше быть с нею полюбезнее, а то она опрокинет всю тележку с яблоками.

— Ей лучше не попадаться мне на пути, — мрачно сказал Вернер. Он был явно в плохом настроении.

Я решил, что от судьбы не уйдешь. Он никак не мог успокоиться.

— Так будешь рассказывать мне о Зене? — как можно небрежнее спросил я.

— Что рассказывать?

— Вернер, тебя не так уж беспокоит, что случится с Зеной, если она постучится не в ту дверь во Франкфурте-на-Одере. Ты отлично знаешь, что Зена запудрит мозги любому, пусть даже ей на голову наденут бумажный мешок.

Он бросил на меня бесстрастный взгляд, хорошо знакомый мне, и прежде, чем ответить, тщательно прожевал кусок стейка.

— Я должен был бы предложить тебе красного вина, — сказал он. — У меня оно есть для тебя.

— Бог с ним, с вином. В чем подлинный смысл этой истории?

Он вытер губы салфеткой и сказал:

— У дяди Зены есть потрясающая коллекция старинных книг, распятий, икон и тому подобного… — Он посмотрел на меня. Я молча встретил его взгляд. Вернер уточнил: — Может, он покупает их… я не знаю.

— И, может быть, он не ее дядя, — предположил я.

— Ну, я думаю, что он ее… ладно, может быть, он в самом деле ее старый друг. Да, случается, что он покупает такие штуки у поляков, которые приезжают в Восточную Германию работать. Главным образом, Библии: семнадцатое столетие. Он специалист по раннехристианскому искусству.

— А Зена контрабандой доставляет их на Запад, где

Вернер меня не слушал.

— Зена не представляет, как они работают, — мрачно сказал он.

— Кто они?

— Штази. Если она возьмется делать то, что Фрэнк ей сказал, они установят за ней слежку и день за днем будут смотреть, куда она ходит. Но этого Зена никак не может понять. Она все засунет в багаж. И они обвинят ее в похищении государственных ценностей или в чем-то таком.

— Ценностей, принадлежащих народу, — поправил я его. — Да, им вряд ли придется по душе то, что она без лицензии переправляет антиквариат. — Я пытался создать у него впечатление, что речь может идти о небольшой накладке, о несущественном нарушении таможенных правил. — Но Фрэнк, конечно, ничего не знал об этом.

Не ответив, Вернер снова отправился в кухоньку, откуда вернулся с полупустой бутылкой марсалы и стаканом для меня. Налив мне полный стакан и плеснув немного себе, он поставил бутылку на стол, предварительно пододвинув под нее поднос. Я наблюдал за Вернером, когда он пил, скривив физиономию, как маленький ребенок, которому приходится принимать горькое лекарство. Вернер неплохо разбирался в винах, но рассматривал их всего лишь как скисший виноградный сок.

— Ну а если предположить, что Фрэнк все знал и о Зене, и об антикварных книгах? — задумчиво произнес Вернер. — Ведь он как-никак работает в разведслужбе, верно?

— Да, — сказал я, не обращая внимания на его сарказм.

— И может быть, у Фрэнка были основания предполагать, что если он передаст в руки Штази бедную Зену, то в обмен они отпустят его людей из Бизета?

Я ничего не ответил. Попивая вино, я старался собраться с мыслями. Черт побери, это весьма похоже на Фрэнка, думал я. Но во всем есть основания и для сомнений. Фрэнк все еще слишком симпатизирует Зене, чтобы так хладнокровно бросать ее в пасть волкам. Но если ему каким-то образом удалось заключить сделку, в результате которой он может снять с крючка двух-трех своих людей в обмен на компанию дешевых жуликов, которые переправляют за границу религиозные древности, книги и Бог знает что еще из похищенного, то получается совсем неплохо. Я лично с большим удовольствием пошел бы на такую сделку. Поэтому сейчас и промолчал.

— И не забывай, речь идет о Зене, — напомнил мне Вернер.

Действительно, забывать об этом не стоит. Хотя такой обмен пошел бы только на пользу обществу.

— Да, — сказал я. — Именно о ней я все время и думаю.

— Проклятый Иуда этот Фрэнк, — сказал Вернер. Он сделал еще глоток вина, но похоже, оно понравилось ему не больше, чем в первый раз.

— У тебя есть основания так считать? — спросил я.

— Я всем нутром чувствую, — сказал Вернер голосом, которого я раньше у него не слышал.

— Фрэнк ни в коем случае не может сделать ничего подобного, — сказал я, скорее успокаивая Вернера, чем веря собственным словам. Фрэнку нравилась Зена, но он мог быть и безжалостным: мне известно об этом не хуже, чем Вернеру, да и самой несчастной Зене, если у нее оставалась хоть капля мозгов.

— Нет, Фрэнк мог! — взорвался Вернер. — Вполне в его стиле. Это то, чем славятся англичане. Ты и сам знаешь.

— Вероломный Альбион? — спросил я.

Ему моя шутка не показалась забавной. Вернер не ответил и даже не посмотрел на меня. Он просто сидел с каменным лицом, с повлажневшими глазами, так плотно сплетя крупные руки, что побелели костяшки пальцев.

Я никогда раньше не видел его в таком состоянии. То ли это было беспокойство о Зене, то ли ненависть к Фрэнку, но он представлял из себя несомненную опасность. Меня это взволновало. Мне доводилось видеть, что происходит с людьми, находящимися в таком состоянии, я был свидетелем того, как они взрываются.

— Посмотрю, что тут можно сделать, — сказал я, но запоздал со своим предложением.

Сквозь стиснутые зубы Вернер произнес:

— Завтра с утра я отправляюсь в контору. Найду ГД и заставлю его что-нибудь предпринять. Заставлю!

— Я бы тебе этого не советовал, Вернер. Нет, Вернер, ни в коем случае. — Меня совсем не устраивала картина, которую я себе представил во всех деталях: чернобородый Вернер с криками носится по холлу лондонского Центра, увертываясь от невозмутимого старшего сержанта Гаскелла, который старается успокоить его, задавая разные вопросы, а они обязательно рано или поздно выведут на меня. Я плеснул в стакан остатки марсалы. Она была тепловатой, Вернер больше не ставил бутылку в холодильник. Четверг всегда был для меня тяжелым днем.

Глава 13

Я давно уже сплю вполглаза: эта особенность — часть моей работы. Но на сей раз меня разбудил не гул мотоцикла, — может быть, одного из тех, что носились едва не всю ночь, — а молчание, наступившее после того, как выключили двигатель. Когда хлопнула садовая калитка, я уже совершенно проснулся. Послышались шаги — подковки сапог отчетливо цокали по камню дорожки, — и я постарался выкатиться из постели до того, как звонок в дверь разбудит Глорию.

— Три тридцать! — услышал я ее сонный голос, выходя из спальни. В нем было удивление, хотя она уже должна бы привыкнуть к условиям работы в департаменте. Я спустился вниз, прыгая через две ступеньки, чтобы встретить посетителя до того, как он разбудит Дорис и детей. Но прежде, чем мне удалось оказаться в низу лестницы, звонок опять задребезжал, и даже еще более настойчиво, издав две длинные трели.

— Иду, иду, иду, — раздраженно сказал я.

— Прошу прощения, начальник, я было подумал, что вы не слышали меня. — Звонивший оказался высоким худым молодым человеком, с головы до ног затянутым в блестящую черную кожу, — эдакое видение из плохого сна. — Мистер Сэмсон? — На сгибе руки он держал черный блестящий шлем, а на шее висела кожаная сумка.

— Да?

— Можете ли вы как-то удостоверить свою личность, сэр? — сказал он, не называя, что именно предполагает увидеть у меня в руках. Так полагалось, но я привык к более простому языку тех посланцев, которых знал.

Этот был новенький.

— Вот это устроит? — из-за приоткрытой двери спросил я, держа на виду девятимиллиметровый маузер.

Он ухмыльнулся.

— Да, думаю, сойдет. — Открыв сумку, он извлек из нее один из тех больших пухлых конвертов, в которых департамент предпочитал сообщать плохие новости.

— Сэмсон Б., — сказал я, чтобы успокоить его. — Есть что-то на словах?

— Вы должны сразу вскрыть его. И все.

— Почему бы нет, — сказал я. — Мне как раз понадобится успокоительное, чтобы заснуть.

— Спокойной ночи, начальник. Прошу прощения за беспокойство.

— В чем дело, дорогой? — спросила Глория, медленно спускаясь по лестнице, словно хористка из мюзикла Басби Беркли. Она так еще и не проснулась. Светлые волосы растрепаны, длинная белая ночная рубашка, которую я купил для нее на Рождество. Выглядела она просто потрясающе.

— Посыльный. — Я вскрыл большой коричневый конверт. Внутри был авиабилет на рейс из Хитроу до Лос-Анджелеса в девять часов утра — то есть меньше чем через шесть часов — и краткая записка на официальном бланке конторы:

«Дорогой Бернард.

По прибытии тебя встретят. Прости за краткость записки, но разница во времени с Вашингтоном пять часов, и кто-то сказал заместителю, что с делом сможешь справиться ты, и только ты.

Прими мои извинения. Твой Гарри».

Я узнал этот корявый почерк. Значит, бедный старый Гарри Стренг всю ночь нес вахту в оперативном отделе. Я прикинул, что он, должно быть, чувствовал какую-то вину, потому что нацарапал внизу приписку: «И пусть хоть кому-то повезет!» Я предположил — тому, кто всю ночь, слушая шум дождя за окном, сидел в оперативном отделе, необходимость немедленно вылететь в солнечную Калифорнию могла показаться удачей.

Мне она таковой не показалась. Во всяком случае, пока угроза Вернера утром явиться в офис и добраться до ГД не нависла всерьез.

— Они не могут заставить тебя ехать, — сказала Глория, которая из-за моего плеча прочитала указание.

— Нет, — согласился я. — Я всегда могу написать заявление о предоставлении пособия по безработице.

— Тут даже не сказано, сколько времени ты должен быть в отъезде, — продолжила она таким тоном, что я представил себе, как быонаотреагировала на подобное предписание.

— Прости, — сказал я.

— Ты обещал заняться дверью в гараже.

— Там просто надо сменить петли, — сказал я ей. — Рядом с Ватерлоо есть скобяной магазинчик. Я заскочу в него на будущей неделе.

— Я сложу тебе вещи, — отозвалась она, посмотрев на каминные часы. — Не имеет смысла ложиться в постель.

— Я же сказал, что мне очень жаль, — повторил я.

— Уик-энд — единственное время, когда мы можем побыть вместе, — сказала она. — Почему дело не могло подождать до понедельника?

— Я попытаюсь вернуться ко дню рождения Билли и привезти ему что-нибудь потрясающее.

— Сам возвращайся, — посоветовала Глория, отпустив мне нежный поцелуй. — Я буду беспокоиться… когда так спешно отсылают… и еще этот чертов резиновый штамп«Доложиться по прибытии»,я всегда беспокоюсь о тебе.

— Ничего страшного, — заверил я ее. — Весь уик-энд я просижу у бассейна.

— Просят, чтобы прибыл именно ты, Бернард, — напомнила она.

Я кивнул. Она была права. Это не самое лестное предложение. Меня приглашают в поездку не из-за моих связей в обществе или умственных способностей.

— Я буду держаться за спасательный круг и не лезть на глубину, — пообещал я.

— Чем тебе придется заниматься?

— Там же написано«Доложиться по прибытии»,радость моя. Что это означает — они пока сами не знают.

— Я серьезно. А как ты узнаешь их?

— Это не так делается, дорогая. У них будет моя фотография. Так что я не буду иметь ни о чем представления, пока ко мне не подойдут и не представятся.

— А откуда ты узнаешь, что это именно они?

— Мне покажут мой же снимок.

— До чего же продумано, — с ноткой одобрения произнесла она. Ей нравилось, когда все продумано и организовано.

— Это готовится в отделе нот и резолюций, — сказал я.

— И всегда теми же рейсами, Бернард? С точки зрения безопасности не очень хорошо.

— Должно быть, на то есть своя причина, — сказал я. — Как насчет того, чтобы сделать мне чашку кофе, пока я собираю вещи?

— Все готово. Твои рубашки висят на плечиках в шкафу, так что не начинай возмущаться, если не найдешь их в ящиках комода.

— Из-за рубашек возмущаться не буду, — сказал я. — И, если я повышу голос, можешь оборвать мне все пуговицы.

— Я люблю тебя, Бернард. — Она повисла на шее и крепко прижалась ко мне. — Я хочу, чтобы ты всегда был со мной.

— Значит, так оно и будет, — в бездумном порыве пообещал я, что, впрочем, и должен был сделать, поскольку так грубо разбудил ее в столь ранний утренний час.

Еще несколько секунд она висела на мне, обнимая так крепко, что я еле мог вздохнуть, а потом шепнула на ухо:

— И детей я тоже люблю, Бернард. Так что не беспокойся из-за них.

Дети потеряли настоящую мать, и я видел, как Глория старалась заменить им ее. Это было непросто. Учеба, нелегкие обязанности по работе просто не оставляли времени, чтобы подумать о будущем.

В первом классе были заняты почти все места. Раскованные молодые люди в хороших костюмах, с широкими золотыми браслетами часов шуршали бумагами, которые появлялись на свет из папок свиной кожи, или печатали что-то на портативных компьютерах со светящимися экранами.

Почти все они отказались от предложенного шампанского и работали даже во время обеда: изучали документы, что-то подсчитывали и подчеркивали какие-то куски текстов цветными маркерами.

Человек, сидевший рядом со мной, по всей видимости, был из той же компании, но не столь увлечен делами.

— Эдвин Вуснем — типичное уэльское имя, хотя я там никогда не был, можете ли в это поверить? — Грузный парень с густыми бровями, тонкими губами и таким носом, который заставил вспомнить актера в роли Юлия Цезаря из любительского спектакля. Мое желание прихватить еще хоть немного сна было напрочь смыто его дружелюбием.

Он сообщил, что является старшим партнером в «компании по развитию», обосновавшейся в Глазго. Его фирма воздвигла восемь отелей, на шестьсот номеров каждый, по всему миру, и он неустанно рассказывал мне о них.

— Открытый бассейн, вот что важно. Владелец должен выпустить рекламный буклет с такими иллюстрациями, чтобы казалось, будто тут весь год великолепная погода и можно купаться на открытом воздухе. — Он издал горловой звук и быстро отпил шампанского. — Пентхаузы на крыше, заведения для отдыха внизу, и в каждом номере ванная. Найдите большую площадку для застройки — то есть в самом деле большую, — и после того как там появится отель, за ним последуют магазины и жилые кварталы. Земля по соседству быстро возрастет в цене. Нельзя и представить себе лучшего вложения капитала, деньги словно в банке. А если местная рабочая сила обходится дешево, неважно, где вы поставите отель, половина этих туристов — идиоты, они даже не представляют себе, в какой стране находятся.

В определенном смысле мистер Вуснем был отличным спутником, поскольку обладал бесконечным набором историй:

— …грекам ну просто невозможно что-то объяснить. Я показываю прорабу

— Много путешествуете? — спросил он, когда мне на мгновение удалось задремать.

— Нет.

— А я вот все время езжу с места на место. Перелет через Атлантику для вас, конечно, волнующее приключение, а меня, честно говоря, он только утомляет. — Вуснем взглянул на меня, чтобы определить мою реакцию на его слова.

— Да, — сказал я, постаравшись изобразить восхищение.

— Интересно, чем вы занимаетесь? Нет, не говорите. Я отлично угадываю, чем люди зарабатывают себе на жизнь. Страховое дело?

— Химия. — Обычно так я отговаривался. Объяснение довольно неопределенное, но на крайний случай у меня наготове диалог, в ходе которого можно что-то сказать о фармацевтике, если возникала необходимость ввести собеседника в заблуждение.

— Отлично, — сказал он. — Хотя вы не коммивояжер. У вас не тот темперамент, который требуется, если вы что-то продаете.

— Нет, не продаю, — согласился я.

— Приглядите за моим чемоданчиком, пока я схожу в туалет, идет? Как только начинают разносить обед, все вскакивают и бегут туда же. И так всегда.

Подали что-то вроде обеда, потом убрали посуду. По-дикторски выразительный голос командира называл проплывающие под нами города, скрытые толстым слоем облаков. Огромный металлический цилиндр с гулом рассекал воздух, неся в своем чреве груз в виде немытых пассажиров с красными от недосыпания глазами, отупевших от алкоголя и мающихся несварением желудка. Усталые стюардессы, отводя глаза от орущих детей и измотанных мам, предлагали малышам игрушки, свободные от таможенных пошлин. Радиосистема оповещения доносила до пассажиров все новые и новые названия невидимых городов. На иллюминаторах, в которые стало бить солнце, опустили шторки, в салоне воцарился полумрак. Размытые изображения каких-то актеров плясали на экране над головами, в наушниках у каждого кресла бубнили их голоса. Мы летели за солнцем, и день тянулся бесконечно. Не в силах выносить пристальный взгляд светила, которое то и дело выныривало из-за белых облаков, пассажиры один за другим погружались в сон.

— Говорит командир лайнера…

Мы приземлились в Лос-Анджелесе, где нас ожидала самая неприятная часть путешествия — стояние в долгой очереди к таможенному барьеру и службе иммиграции. В ней предстояло маяться не меньше часа, дюйм за дюймом подтаскивая багаж по мере того, как двигалась очередь. Так или иначе, но я оказался в Америке.

— Эй, привет! Мистер Сэмсон? Как долетели? — Он жевал резинку, дочерна загорелый человек с терпеливыми глазами, примерно лет тридцати, в брюках с пузырями на коленях. Недоеденный гамбургер в руке и дешевое издание «Войны и мира» под мышкой — все, что необходимо для ожидания встречи с кем-нибудь в Лос-Анджелесском аэропорте. Протиснувшись сквозь толпу, мы вышли к бесконечной веренице машин, такси и автобусов, обслуживающих этот огромный вытянутый город.

— Бадди Брейкинк, — представился человек. Он ткнул пальцем в мятую металлическую коробку, которую я стащил с ленты багажного конвейера. — Весь ваш груз? — Он сказал это таким тоном, что я начал чувствовать свою социальную ущербность.

— Совершенно верно. — Он взял у меня из рук мою сумку и мятый контейнер. Я замялся, прикидывая, не отнять ли их вежливо у него. Совершенно невозможно понять, кто он: то ли просто водитель, которого послали встретить меня, то ли высокопоставленный чиновник, которому предстоит дать мне указания. В Соединенных Штатах вечно вот так. Он двинулся вперед, и я последовал за ним. Он не обратил никакого внимания на формальности, а я не стал настаивать на их соблюдении. Он явно не походил на человека, который дотошно соблюдает все требования протокола.

— Голодны? Нам предстоит ехать около часа. — Он улыбнулся, обнажив щербинку между зубами. Бадди давал понять, уж он-то знает все, что неизвестно прочему миру. Всерьез воспринимать его не стоило.

— Как-нибудь выживу, — пообещал я. Количество сахара в крови было на таком уровне, что я вполне мог обойтись и без аэропортовского гамбургера.

— Наша телега через улицу. — Бадди Брейкинк вскарабкался в джип — новенький «ранглер» с откидным верхом, оборудованный телефоном и вращающимся баром; на бампере красовался личный номер: «ББ-ПУШКА». Он положил на заднее сиденье мой багаж и своего Толстого. Разместившись за рулем, Бадди стал нажимать на кнопки, одна из которых заставила ожить телефон. Усмехнувшись, он сгреб с соседнего места полдюжины кассет и кинул их в «бардачок». Когда Бадди повернул ключ зажигания, магнитофон стал исполнять набор «Лучшие песни Паваротти», точнее «Фуникулли, фуникулла», загремевшую на пределе громкости. — Это классическое, — с намеком на извинение объяснил он. Машина нетерпеливо рванулась с места. — Поехали! — заорал он громче, чем Паваротти, и не успел я пристегнуться, как из-под колес пахнуло горячей резиной. Вылетев со стоянки, мы устремились на автотрассу.

Новым светом я был ошеломлен не меньше, чем Колумб. В этой части земного шара всегда стояла весна, воздух был теплым и душистым, а небо того белесовато-голубого цвета, который обещает, что температура воздуха будет неизменно повышаться. Шумные улочки нижней части города были забиты черными ревущими «порше» и белыми «роллс-ройсами», по тротуарам, перекликаясь друг с другом, гоняли на скейтах ребята и прогуливались обаятельные девушки в шортах и солнечных очках.

Мы рванули вверх по пандусу. На скоростной автотрассе, которая протянулась через весь город, анархии запруженных улиц пришел конец. Если не считать некоторых юнцов, которые неслись в забитых доверху пикапах, дисциплинированные водители соблюдали порядок переходов с дорожки на дорожку и двигались с постоянной скоростью. Сильный встречный ветер

— Фуникулли! — выкрикнул он, не переставая жевать резинку. — Фуникулла!

Южная Калифорния открывалась гостям во всей своей красе. Теплое пока еще солнце, вид горы Сан-Габриел, сухой ветер из пустыни, пряный запах цветущих трав, апельсиновые деревья, яркая листва которых успела пожухнуть от палящего солнца, — в это время года все вокруг неизменно вызывало у меня желание остаться тут навечно.

Мы мчались по трассе, дорожное покрытие которой было вознесено над крышами домов, и перед нами открывался вид на весь Лос-Анджелес, от океанского побережья до отрогов гор. Скопление высоких строений в Городе Столетия, особенно на Бродвее, доминировало над скромными уютными особнячками пригородов, с их бассейнами в окружении пальм. Вскоре Бадди съехал со скоростной автотрассы и, промчавшись сквозь городские кварталы, выбрался на Тихоокеанское шоссе, идущее вдоль побережья, по которому и направился на север, повинуясь дорожным знакам на Санта-Барбару и дальше — к Сан-Франциско. У Малибу движение стало не таким плотным, мимо нас пролетали все более изысканные и эксцентричные пляжные домики. Наконец и дома, и даже ресторанчики, кормившие «дарами моря», закончились, и дорога потянулась по самой кромке континента. Разбиваясь об огромные зеленые волноломы, вздымая облака брызг и окутываясь влажным туманом, волны издавали такой грохот, что он был слышен даже сквозь шум двигателя и аккорды музыки.

Бадди вынул резинку изо рта и выкинул ее на дорогу.

— А мне сказали, что вы будете задавать вопросы, — признался он.

— Нет, не буду, — отозвался я.

— И еще мне сказали, что я не должен вам ничего говорить.

— Все сработано просто отлично, — успокоил я его.

Кивнув, он обогнал большой грузовик, украшенный надписью«Будвайзер»,после чего вдавил акселератор до самого пола, демонстрируя, с какой скоростью может лететь его джип.

Мы миновали то место, где с высоких отрогов скал стартовали дельтапланеристы и, описывая восьмерки над автотрассой, приземлялись на узкую полоску Тихоокеанского побережья, которая только и могла их спасти. Мимо нас промелькнули вынесенные в море нефтяные платформы, которые в дымке напоминали приставшие к берегу корабли. К тому времени, когда мы свернули с Тихоокеанской трассы на узкую дорогу, ведущую к каньону Семи Миль, граница округа осталась далеко позади. Я уже здорово проголодался.

Дорога была местного значения, узкая и ухабистая. На повороте к высокому деревянному шесту прибито полдюжины указателей разной степени износа: «Ранчо Шустера», «Конный завод Грин-топс. Визиты отклоняются», «Огарков», «Д. и М. Бишопы», «Компьютерная лаборатория „Гремучая змея“». Пока джип карабкался грязной дорогой вверх по ущелью, я гадал, в какое из этих мест лежит наш путь. Но когда машина миновала все почтовые ящики у обочины, стало ясно, что мы двигаемся по направлению к некоему необозначенному владению, ближе к самой вершине.

Мы уже одолели не меньше трех миль по каньону, поднявшись настолько, что далеко внизу можно было увидеть синь океана, и наконец достигли ворот в высокой проволочной изгороди, которая, сколько мог видеть глаз, тянулась в обе стороны. Вывеска над воротами гласила: «Ла-Буона Нова.

Частное владение. Охраняется сторожевыми собаками». Бадди подогнал машину к небольшому ящичку на металлическом шесте. Нажав красную кнопку, он сказал, обращаясь к нему: «Эй, там, привет! Это Бадди с гостем. Вы откроете?»

После паузы в несколько минут ворота с громким металлическим скрежетом, производимым скрытым механическим устройством, медленно приоткрылись. Тонкий голос из ящичка сказал:

— Пригляди-ка, чтобы ворота закрылись, Бадди. А то из-за дождя на прошлой неделе они проржавели.

Мы въехали внутрь, и Бадди сделал, что ему было сказано. Никаких строений вокруг не просматривалось, но меня не покидало ощущение, что за нами непрестанно наблюдает обладатель тонкого голоса.

— Не высовывайте руки из машины, — посоветовал Бадди. — Эти чертовы псы бегают тут без привязи и могут цапнуть.

Мы продолжали двигаться по той же грунтовой дороге, оставляя за собой шлейф пыли. Внезапно за поворотом возникла еще одна такая же изгородь. С такими же воротцами, но рядом с ними размещалась деревянная будка. За изгородью виднелись три фигуры. На первый взгляд показалось, что там стоит взрослый с двумя детьми, но приглядевшись, я понял, что это просто громадный янки и с ним два мексиканца. Все трое были охранниками. Над широким кожаным поясом белого человека нависал солидный живот. На нем были стетсон, высокие сапоги, выцветшая рубашка цвета хаки и на рубашке золотистый овальный щиток. В руках он держал маленький уоки-токи. Мексиканцы были облачены в коричневые рубашки, и один из них с ружьем. Вид у всех троих ухоженный и свежий. Один из мексиканцев открыл ворота, и белый мужчина сделал нам знак рукой — проезжайте.

Мы преодолели еще не меньше мили, когда у вершины холма появилась группа строений со светло-розовыми оштукатуренными стенами и ярко-красной черепицей на крышах. Возраст зданий определить было трудно, но они являли собой тот стиль, который в Калифорнии называют испанским. Миновав парочку пятнистых японских пикапов, Бадди загнал наш джип в прохладный полумрак бывшего амбара, в котором уже стояли старый «кадиллак-севиль» и «ламборгини». Нахлобучив стетсон, Бадди взглянул на себя в боковое зеркальце, чтобы подровнять края шляпы, и взял мой багаж. Перекинув пиджак через руку и обливаясь потом на полуденном солнцепеке, я последовал за ним. Основное двухэтажное здание фасадом было развернуто к западу, в сторону океана. С восточной стороны тянулись широкая терраса-патио и бассейн примерно ярдов двадцати пяти в длину. Вода в бассейне синяя и прозрачная, легкий бриз со стороны океана чуть рябил ее поверхность. В бассейне никого не было, кроме худенькой женщины средних лет, которая неторопливо плавала распространенным стилем — по-собачьи, оберегая от брызг подведенные глаза. На краю бассейна, где она, очевидно, перед этим сидела, было расстелено большое розовое полотенце, стоял флакончик с маслом для загара, рядом с ним щетки, гребенка и зеркальце. К спинке стула была прислонена неоконченная акварель, изображающая цветы бугенвиллеи. Рядом размещались большая коробка с красками и набор кисточек.

— Привет, Бадди, — не прекращая плавать, крикнула женщина в бассейне. — Как движение на дорогах? Приветствую вас, мистер Сэмсон. Добро пожаловать в Ла-Буона Нову.

Не замедляя шага, Бадди ответил:

— Мы ехали по Тихоокеанской трассе, миссис О'Раффети, но если вы собираетесь в город, лучше езжайте по каньону. — Он повернулся к ней, чтобы она могла увидеть его открытую улыбку с щербинкой в передних зубах во всей красе. Поклонившись даме, я поблагодарил за приглашение, но был вынужден ускорить шаги, чтобы поспеть за Бадди.

Он поднялся

— Миссис О'Раффети — моя теща, — не дожидаясь вопросов, объяснил Бадди. — Ей шестьдесят лет. Все это поместье принадлежит ей. — Поставив мою сумку на пол, он открыл дверь в просторную ванную с плиточным полом бело-зеленой раскраски. — Это ваше помещение. Можете установить кондиционер, если хотите. — Он показал панель в стене. — У вас до ленча еще есть время искупаться. Купальный костюм в шкафу, а в другой комнате вы найдете полотенца.

— Ленч? А не поздновато ли для ленча? — Полдень давно миновал.

— Я-то согласен с вами, но миссис О'Раффети ест в любое время. Она сказала, что подождет вас.

— Очень любезно с ее стороны, — признал я.

Из больших окон открывался вид на патио. Миссис О'Раффети все так же медленно продолжала курсировать по бассейну. На лице ее было выражение непреклонной решимости. Я наблюдал за ней, пока она не достигла другого края бассейна и величественно развернулась, напоминая лайнер «Куин Элизабет», входящий в порт Саутгемптона. Отсюда я ясно видел ее. Плавание вызывало на ее лице такую гримасу, что, несмотря на стройную фигуру и все ухищрения салонов красоты в Беверли-Хиллз, она тянула как раз на свои шестьдесят лет.

— Хорошие тут места, — сказал я, догадываясь, что от меня ждут именно такой оценки.

— Она могла бы получить три миллиона долларов, — а может, и больше, — если бы решилась продать. Тут вся земля принадлежит ей.

— И она собирается ее продавать? — задал я вопрос, надеясь узнать побольше о своей таинственной хозяйке и о том, в силу каких причин я оказался тут.

— Миссис О'Раффети? Она никогда не продаст это поместье. У нее и так денег хватает.

— Вы тоже здесь живете? — спросил я, пытаясь понять, какое положение занимает Бадди.

— У меня тут прекрасный домик, три спальни, бассейн, сад, словом, все. Мы проезжали мимо, там еще растут большие пальмы.

— Ах да, — сказал я, хотя ничего такого не видел.

— Мой брак распался, — сообщил он. — Чарли… то есть дочка миссис О'Раффети, оставила меня. Она вышла замуж за актера, с которым мы познакомились на благотворительном обеде. Он вряд ли мог по здешним меркам составить ей достойную партию, так что они перебрались жить во Флориду. У них там уютный домик на Палм-Бич. — Он рассказывал обо всем этом без всякой злобы или других каких-нибудь отрицательных эмоций, словно речь шла о людях, про которых прочитал в колонке светских сплетен.

— А вы остались с миссис О'Раффети?

— Ну, мне пришлось остаться, — сказал Бадди. — Я помощник миссис О'Раффети. Кое-что для нее делаю.

— Ну да, конечно.

— Поплавайте, мистер Сэмсон. Температура воды никогда не опускается ниже восьмидесяти градусов[8]. Миссис О'Раффети взяла за правило плавать при любых обстоятельствах, но она терпеть не может холодную воду. — Он посмотрел в окно на купающуюся тещу. Лицо его обрело сосредоточенное выражение, как, наверное, каждый раз, когда он видел ее.

— А что представляет собой мистер О'Раффети? — спросил я.

— Мистер О'Раффети? — Бадди был откровенно удивлен моим вопросом.

— Да. Кто такой мистер О'Раффети? Чем он зарабатывает на жизнь?

Бадди расслабился.

— А, ясно, — сказал он. — Чем он, значит, занимается. Ну, Шон О'Раффети был парикмахером миссис О'Раффети, в Лос-Анджелесе, на Родео-Драйв, прекрасное место. — Бадди растер лицо. — Они, конечно, расстались еще до моего появления. Не долго были вместе. Она дала ему денег, чтобы он мог купить бар в Бостоне. Миссис О'Раффети не видела его уже лет десять, но порой мне приходится бывать там и вытаскивать его из разных неприятностей.

— Неприятностей?

— Из-за денег. Из-за баб. Стычки с налоговым ведомством. То у него букмекеры ошиваются в баре, то драки возникают, так что полиция злится на него. Но, как правило, ничего особенного. Старый Шон — типичный ирландец. Зла никому не причиняет. Просто не может толком подобрать себе окружение: ни клиентов, ни друзей, ни женщин.

— Если не считать миссис О'Раффети, — заметил я.

Несколько мгновений мне казалось, что Бадди на меня окрысится, но он взял себя в руки и сказал:

— Ага. Если не считать миссис О'Раффети. — Улыбка у него была достаточно рассеянная.

— Бадди, поскольку вы — помощник миссис О'Раффети, может, объясните мне, для чего я тут оказался?

Он беспомощно поглядел на меня, словно не зная, что ответить.

— Светское общение — не мой конек. — Он помолчал несколько секунд, словно сожалея, что позволил себе рассказать о своей хозяйке, которая к тому же его теща. Затем продолжил: — У миссис О'Раффети есть специальная секретарша для таких дел, она ведает приглашениями — кто приезжает на уик-энды, кто на коктейли, обеды и все такое.

— Но, сугубо между нами, Бадди, я никогда раньше не слышал о миссис О'Раффети.

— Тогда, видимо, вы тут для того, чтобы нанести визит одному из постоянных гостей миссис О'Раффети. Вы знаете мистера Ранселера? Он живет в доме под большой бугенвиллеей.

— Брет Ранселер?

— Совершенно верно.

— Он же погиб.

— Нет, сэр.

— Брет Ранселер, — осторожно сказал я. — Примерно шестидесяти лет. Светлые волосы. Высокий. Худой.

— Описание точное. Волосы у него сейчас седые, но во всем остальном — точно он. Он был болен. В очень тяжелом состоянии. Результат автомобильной аварии где-то в Европе. Миссис О'Раффети привезла его сюда. Она переоборудовала домик для гостей и устроила там отличную палату, в которой он мог заниматься своими упражнениями и все такое. Он еле ходил, когда впервые тут очутился. Медсестры являлись к нему каждый день, то одна, то другая, даже в воскресенье. — Он увидел, с каким выражением я его слушаю. — Может, вы его знали в Европе?

— Более чем хорошо, — ответил я.

— Бывает, — кивнул Бадди Брейкинк. — Да, он какой-то дальний родственник миссис О'Раффети. Старый Сай Ранселер — ну, тот самый, в честь которого автомобиль назвали, — был дальним родственником миссис О'Раффети.

— Понимаю, — сказал я. Значит, Брет Ранселер на самом деле выжил, и меня притащили сюда, чтобы я с ним встретился. Зачем?

Глава 14

За ленч мы сели довольно поздно. Миссис

— Родом я из Европы, — сказала она, давая мне понять, что в глубине души не имеет ничего общего с калифорнийскими друзьями и знакомыми. — Когда я была очень молода, все время себе говорила, что в один прекрасный день куплю маленькую квартирку в Берлине, но со временем поняла — это очень неприглядное место. И такое грязное. Что бы я ни надела на себя, все оказывалось промасленным. Так я туда и не перебралась. — Вздохнув, она положила на тарелку ломтик помидора и сжевала его.

— В Берлине еще бывают и холода, — заметил я. Перед глазами у меня была синяя вода бассейна с солнечными бликами на ней и яркие тропические цветы. Я вдыхал запахи дикого шалфея, чистый воздух океана и смотрел на коршуна, медленно описывающего круги над нами. От Берлина мы были далеко.

— Ну разве я не права? — заинтересованно спросила она. — Я была там лишь дважды, и оба раза осенью. Я всегда предпочитаю отдыхать осенью. Еще тепло, и курорты не так переполнены. — Словно подчеркивая скромность простого синего шерстяного платья, она нацепила на себя драгоценности: золотую цепочку, полдюжины колец и золотые часы с циферблатом в мелких алмазах. Миссис О'Раффети все время притрагивалась к своим кольцам, крутила их, словно они доставляли ей неудобство или же чтобы убедиться в их присутствии.

Из гаража внезапно донесся звук заработавшего мотора, в нем были нотки нетерпения. Я уже привык к манере Бадди управляться с машинами и узнал его руку. «Ранглер» продолжал настойчиво завывать. Миссис О'Раффети подняла глаза к небу. Несложно было себе представить, какую ярость вызывает у нее почти все, что делает Бадди.

— Они постоянно ссорились из-за того, какое образование дать моему маленькому внуку Питеру. — Она могла не объяснять, о ком шла речь. — У Бадди были свои идеи, но моя дочь хотела вернуть его в еврейскую веру. — Он отпила глоток чая со льдом.

Я же всецело погрузился в салат из лобстеров, стоявший передо мной. Все овощные салаты, о которых мне доводилось слышать, — от «шитаки» с грибами до корней лотоса, — должны были иметь декоративное украшение из полудюжины хвостиков маленьких лобстеров в густом майонезе. На отдельном розовом блюде была горячая картошка, густо сдобренная сметаной и крошевом из ветчины. Салаты в Калифорнии делают не для того, чтобы терять вес. Я поднял глаза от своей тарелки. Миссис О'Раффети вопросительно смотрела на меня. Она подождала, пока я кивнул.

— Речь идет о женской линии наследования, — объяснила она, стараясь подцепить вилкой кусочек корнишона, который все не давался ей. — Моя мать была еврейка, Бадди тоже. Но он никак не может это усвоить.

— Вероятно, — осмелился предположить я, — ему нелегко с тещей по фамилии О'Раффети.

Она посмотрела на меня, и на ее лице появилось то же серьезное выражение, которое я заметил еще в бассейне. Глаза отливали льдистым блеском.

— Может, так и есть, — признала она. — Скорее всего. Если вы заметили, я не отличаюсь фанатизмом. Кошер мы не едим. Это просто невозможно, когда на кухне мексиканские повара.

— А где сейчас ваш внук?

— Во Флориде. На прошлой неделе Бадди сидел за ленчем с частным детективом. И я опасаюсь, что он планирует куда-то увезти ребенка.

— Похитить его?

— Бадди бывает слишком эмоционален.

— Но он же юрист.

— Даже юристам свойственны эмоции, — энергично возразила она, демонстрируя, что и ей это свойство не чуждо. Когда звуки, производимые джипом Бадди, стихли, она вернулась к теме, что значит чувствовать себя уроженкой Европы. — Я родилась в Берлине, — сообщила она мне. — И у меня там остались родственники. Может, когда-нибудь попробую разыскать их. Но порой я спрашиваю себя: кому нужна куча родственников? — Она вертела в руках пачку «Мальборо» и золотую зажигалку, словно борясь с искушением.

— Вы прибыли в Америку еще ребенком?

Она кивнула.

— И совершенно забыла язык. Несколько лет назад я стала брать уроки немецкого, но так и не смогла с ним справиться. Все эти утомительные спряжения глаголов… — Она засмеялась. — Еще вина?

— Благодарю вас.

Она вынула бутылку из ведерка.

— Его делает мой приятель, который живет неподалеку. Шабли у него просто великолепно, розовое неплохо — восхитительный цвет, но красное не дотягивает до уровня, так что я предпочитаю французские красные вина. — Она налила остатки вина мне в стакан. Все белые вина она называлашабли,как было принято в Калифорнии.

— А вы, миссис О'Раффети? — сказал я. Она ни разу не дала понять, что можно ее называть по имени, и я заметил, что даже зять обращается к ней соблюдая формальности, что говорило о том, как ей нравится быть миссис О'Раффети. Я понимал — она заплатила более чем достаточно за эту привилегию.

— Я могу себе позволить только полстакана. Вы же знаете, шабли — сильное мочегонное.

— Нет, этого я не знал.

Ее пальцы, касавшиеся мокрой поверхности бутылки, стали влажными. Прежде чем снова взять пачку сигарет, она торопливо вытерла руки о розовое полотенце.

— С вами легко разговаривать, — прищурясь, сказала она, словно этим можно было объяснить мое присутствие здесь. — Вам кто-нибудь говорил об этом? Быть хорошим слушателем — это дар свыше. Вы внимательны, но не проявляете излишнего любопытства, думаю, секрет именно в этом.

— Возможно, так оно и есть, — сказал я.

— Вы не можете себе представить, как был рад Брет, узнав, что вы на самом деле приедете.

— Я предвкушаю встречу с ним.

— Сейчас он как раз у психотерапевта. Стоит пропустить только одну встречу — и откатываешься на неделю: так говорит врач, и он прав. Я-то знаю. Всю жизнь сама страдала от выпадения межпозвоночных дисков. — Она притронулась к спине, как бы припоминая мучившие ее боли.

Стоило мне покончить с салатом из лобстеров, как, словно по мановению волшебной палочки, рядом возник слуга, который тут же сменил посуду: передо мной появилась чистая тарелка, а на тарелке миссис О'Раффети по-прежнему лежали овощи.

— Вы не против, если я закурю, мистер Сэмсон?

Слуга-мексиканец — мускулистый мужчина средних лет с бесстрастным индейским лицом, туго обтянутым кожей, — застыл, ожидая ее указаний. В нем чувствовалось не только внутреннее достоинство, но и намек на сдерживаемую мощь, как у пса, который только и ждет команды, чтобы прыгнуть.

Я подумал, что стоило бы предложить миссис О'Раффети называть меня Бернард, но она была из тех женщин,

— Вы у себя дома, — ответил я.

— И со своими легкими. О чем мне все время напоминает Бадди. — Она издала короткий горловой смешок и вытянула сигарету из пачки на столе. Слуга, наклонившись, поднес огонек зажигалки. — Что вы теперь предпочитате, мистер Сэмсон? Свежую клубнику? Малину? Черничный пирог домашней выпечки? Что у нас еще есть, Луис? — Было что-то обескураживающее в том изобилии ягод, которое калифорнийское меню могло предложить в это время года.

Когда мы сошлись на черничном пироге с мороженым и безмолвный Луис удалился, чтобы доставить заказ, миссис О'Раффети сказала:

— Вы увидите, как он изменился. Я хочу сказать, что Брет теперь не таков, каким был раньше. — Она уставилась на тлеющий кончик сигареты. — Он, конечно, захочет убедить вас, что продолжает быть таким же несгибаемым. Насколько я знаю, это свойственно мужчинам. Но только не поддерживайте его стремление делать глупости, хорошо?

— Какого рода глупости он собирается делать?

— Врачи пока держат его под действием лекарств. — Она поднесла руку к голове. — И он должен днем прилечь отдохнуть. Он болен.

— Хирурги в Берлине не предполагали, что он сможет выжить, — сказал я. — Ему крупно повезло, что вы взялись его выхаживать, миссис О'Раффети.

— Что еще мне оставалось делать? Счет из больницы рос, а у Брета была только его паршивая британская страховка, которая не покрывала даже стоимости палаты. — Она затянулась сигаретой. — Я послала Бадди, чтобы он выбил из них побольше денег, но вы же знаете, что представляют собой страховые компании.

— Вы стали для него доброй самаритянкой, — сказал я.

— Кому еще было позаботиться о нем? У нас очень сложные родственные отношения. Точнее, я ему вообще не родственница. Мой дедушка женился на овдовевшей матери Брета. Она сменила фамилию ребенка на Ранселер. Настоящая фамилия Брета — Турнер.

— Он же был женат, — напомнил я.

— И вы знали его жену? — Она стряхнула пепел в пепельницу.

— Нет.

— Я пыталась связаться с ней. Написала, сообщив, что Брет на краю могилы. Никакого ответа. Она не прислала даже открытку с добрыми пожеланиями. — Набрав в грудь дыма, миссис О'Раффети выдохнула его с видом, говорившим о крайнем неодобрении супруги Брета. На мгновение она напомнила мне Синди Мэттью. Обе они были женщинами, которые четко знали, чего хотят.

— Может, она переехала, — предположил я.

— Бадди и это проверил. Она преспокойно каждый месяц получает свои алименты. И мое письмо, будьте уверены, получила. Не моргнув глазом вытянула из него кучу денег! Как только женщина может вести себя подобным образом? — Отпив холодного чая, она подождала, пока на столе передо мной появилась огромная порция черничного пирога с мороженым и взбитыми сливками. Затем продолжила: — Мы с Бретом вместе росли. Я просто с ума сходила по нему. Постоянно представляла себе, что мы с ним поженимся. Но в один прекрасный день он уехал и поступил на флот. Я ждала его. Ждала, ждала и ждала. Война кончилась, но он так никогда ко мне и не вернулся.

— Не вернулся?

— Никогда… чтобы жить здесь. Он обитал то в Лондоне, то в Берлине. Я получала от него открытки и письма. Порой они были длинными и подробными, но он никогда не сказал того, что мне хотелось от него услышать.

Я принялся за пирог.

— Не воображайте, что вам только и придется выслушивать признания одинокой старой леди. В общем-то, я даже не знаю, с чего начать. Вы, я предполагаю, знаете Брета. Единственная общая знакомая, которая есть у нас с Бретом, — это его сучка жена.

— Значит, вы знаете ее? — Перед этим она так неопределенно упомянула о ней, словно та существовала только как некая женщина, тратившая деньги Брета.

— Никки? Конечно, я знаю ее. И с самого начала знала, чем кончится этот брак. Как только она объявила, что выходит за него замуж. Порой мне казалось, что она вышла за него только потому, что знала, какие это доставит страдания мне.

— Она родом отсюда?

— Никки Фостер? У ее родителей обувная лавочка в Санта-Барбаре. Она ходила вместе со мной в школу. И всегда была маленькой сучкой.

— Сколько времени они с Бретом были вместе?

— Насколько мне известно, восемь ужасных лет. Я никогда не говорила с Бретом о ней, и он никогда не упоминал ее имени.

— И еще у него был брат.

— Шелдон. — Она хмыкнула с загадочным видом. — Когда-нибудь встречали его?

— Нет, — сказал я.

— Большой человек в Вашингтоне. Очень большой. Все у него более чем благополучно, но он все время стремится к чему-то еще лучшему. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Понимаю.

Она понизила голос.

— И похоже, ни у кого из них нет денег. Что они сделали с состоянием Ранселера? Вот это хотелось бы выяснить. Старый Сай Ранселер, пока не умер, крепко держал фортуну за хвост. И конечно же, Брет не мог спустить все только на эту ужасную бабу. Но в таком случае куда же оно делось?

Трудно определить, чего я ожидал, но Брет Ранселер, когда мы наконец увиделись, был далек от своей лучшей формы. Белые хлопчатобумажные брюки, белая рубашка и белые же легкие туфли были с иголочки, но одежда лишь подчеркивала его хрупкость. Брет улыбался. Единственное, что осталось от прежнего Брета, — это волосы и привычка улыбаться не разжимая губ.

Он заметно постарел. Щеки запали, и лицо покрылось морщинами. Приметы молодости уступили место достоинству, как у киногероя, который, состарившись, становится президентом. Он неторопливо разминал руки, когда я вошел в комнату.

— Бернард, — сделал он радостное движение мне навстречу, но усилие заставило его тяжело дышать. — Прости, что встречаю тебя в таком виде, Бернард, но они не дают мне отступать от расписания. — Он по-прежнему произносил мое имя с легким акцентом, и на меня нахлынули воспоминания. Я оглядел гимнастический зал, на который ушло немало денег: потолочные перекрытия убраны, и возник чуть ли не кафедральный свод. Вдоль одной из стен тянулись длинные полированные брусья. Пол в зале был выложен деревянной плиткой, а сам он оборудован велоциклом, бегущей дорожкой, набором тяжестей и напоминавшей машину для пыток большой стальной конструкцией с сиденьем внутри, набором дисков, ручками и рычагами. Брет, заключенный в ней, тянул к себе и толкал какие-то рычаги. — Я уже кончаю, — сказал он.

День подошел как раз к той точке, когда вокруг все застыло и замерло. Даже здесь, на вершине холма, ни ветерка, не шевелился ни один листик, смолкли птицы. Полуденное солнце, зависшее над Тихим океаном, заливало все ярким светом, воздух был душен и неподвижен. Солнечные

— Я слышал, тебя готовят к десятиборью.

Видно было, что Брету польстил этот глупый комплимент. Он одарил меня беглой застенчивой улыбкой, которая раньше доставалась лишь девочкам из машинописного бюро, и вытер лицо.

— По три часа каждый день, но игра стоит свеч. В последние два месяца я почти восстановил форму, — сказал он. Выкарабкавшись из машины, Брет вытер лоб полотенцем.

— Ну и достается тебе.

— Достанется, когда тебя гоняет бывший врач из корпуса морской пехоты. — В гордом тоне Брета звучала нотка мазохизма, который время от времени присущ мужчинам. — Я даже на лыжах гоняю.

— Неплохо!

— В Сан-Уоллее. Только по уик-эндам. Склоны там простые, ни виражей, ни сбросов. — Он крепко сжал мою руку и потряс ее. Несколько мгновений мы стояли, просто глядя друг на друга. Несмотря на все возникавшие между нами сложности, Брет мне нравился, и, думаю, он это знал. Три года назад, когда у него в самом деле были серьезные неприятности, он пришел за помощью именно ко мне, и по какой-то глупой причине, которую трудно определить, я был горд этим. Но большую часть своей жизни Брет провел среди богатых и влиятельных людей, усвоив от них умение скрываться за панцирем, с помощью которого вся эта публика прячет подлинные чувства. Он продолжал улыбаться, выпустив мою руку. — Господи Иисусе! Я рад снова видеть тебя, Бернард! Как дела в департаменте?

— Справляемся, во всяком случае пока.

— Дики так и не побывал в Америке?

— Нет.

— Что ни делается, все к лучшему. Он не готов к встрече с ней. Как вы справляетесь с заместителем? Я слышал, он полный осел. — Брет предложил мне присесть на скамейку, что я и сделал.

— Нам иногда приходится с ним работать, — признался я.

— Тоже неплохо. Заместитель, облеченный рыцарским достоинством, как-то не предназначен для постоянной работы, — сказал Брет. — Но, предполагаю, он не допускает случая доказать, что достаточно толков.

— Для работы в департаменте дворянского достоинства недостаточно, — уточнил я.

— Это боль твоего сердца? — спросил Брет, издав короткий смешок, от которого на лице его не дрогнул ни один мускул.

Я не собирался критиковать заместителя за отсутствие у него опыта, но как только мы затронули тему титулов и почестей, лицо Брета обрело хищное выражение. Меня всегда поражало, что такие знающие и неглупые люди, как Брет, Дики, Фрэнк, могут уделять столько внимания подобной мишуре. Но на этом держалась вся система. В конце концов, налогоплательщикам платить за их болтовню не приходилось.

— С заместителем все будет в порядке, — сказал я. — Но многим вообще не нравятся новые идеи, от кого бы они ни исходили.

— Фрэнку Харрингтону, например, — сказал Брет. Он, как всегда, предпочитал бить сразу промеж глаз. Фрэнк, приблизившись к уходу на пенсию, противился любым изменениям. — Кое-что мне доводится слышать, Бернард. Даже здесь я знаю, что происходит. ГД сообщает мне что к чему.

— ГД сообщает?

— Не лично, — пояснил Брет.

— Мы почти не видим его в последнее время, — сказал я. — Ходят слухи, что он серьезно болен и скоро уйдет в отставку.

— И передаст все дела заместителю… Да, мне тоже доводилось слышать такую версию, но я бы не торопился сбрасывать ГД со счетов. Старый черт любит, сидя на заднем сиденье, управлять движением.

— Мне стоило бы почаще бывать тут, Брет, и общаться с тобой, — восторженно выдал я.

— Может, и стоило бы, Бернард, — сказал он. — Порой запасные игроки видят поле лучше, чем участники матча.

— Но разве они слушают советы из-за кромки поля?

— Тот же самый старый Бернард, которого я всегда знал, — сказал Брет с интонацией, которую можно было считать или не считать саркастической. — А что твоя милая Глория? У вас все идет как нельзя лучше?

— Она хорошая девочка, — спокойно сказал я, ясно давая ему понять, что мне не хотелось бы продолжать разговор на эту тему.

— Я слышал, вы с ней сняли дом.

Черт бы его побрал, подумал я, но продолжал хранить спокойствие.

— Я сдал в аренду городской дом и снял жилище под заем в пригороде.

— С недвижимостью никогда не прогоришь, — заметил он.

— Я прогорю с ней, если мой тесть начнет делать мне пакости, — сказал я. — Заем дали под его гарантию. Банк не знает, что я сдаю в аренду дом.

— Все будет в порядке, Бернард. Может быть, они взвинтят проценты, но не позволят тебе пропасть.

— Половина дома принадлежит Фионе. Если ее отец решит заявить о своем праве собственности на него, с точки зрения закона я попаду в переплет.

— Ты уже советовался с юристом? — спросил он.

— Нет. Я стараюсь не думать об этом.

Брет скорчил неодобрительную гримасу. Люди, подобные ему, стараются получить юридический совет даже перед приемом питьевой соды.

— Тебе сможет помочь департамент, — заявил Брет тем авторитетным тоном, каким излагал все свои соображения.

— Посмотрим, — сказал я. Тем не менее меня подбодрила его уверенность, пусть даже она была ложной.

— Ты не думаешь, что Фиона может вернуться? — осведомился он, натягивая шерстяной джемпер. Солнце зашло, и стало прохладнее.

— Вернуться? — удивился я. — Зачем? Она тут же очутится в Олд-Бейли.

— Порой случаются странные вещи, — заметил Брет. — Как давно она исчезла?

— Довольно давно.

— Время работает на тебя. Ты не подумываешь снова жениться?

— Еще нет, — ответил я.

Он кивнул.

— В любом случае обращайся ко мне, — предложил Брет. — Со всеми проблемами относительно дома, или тестя, или чего-то еще. Звони сюда и оставь номер, по которому я смогу найти тебя. Понятно?

— Почему бы и нет, Брет? То есть спасибо. Но почему именно к тебе?

— Ты когда-нибудь слышал о фонде благотворительности? — И, не дожидаясь ответа, — нет, не слышал, — добавил: — Меня недавно сделали президентом этого фонда. Всего лишь почетное звание, но оно дает кое-какие возможности. А фонд как раз и предназначен для решения такого рода проблем.

— Фонд благотворительности?

— Ты не виноват, что у тебя возникли трудности, Бернард. Конечно, твоя жена перебежала на другую сторону, но не стоит считать вечным это несчастье. Пусть департамент сам решает свои проблемы и делает все, что в его силах. — Он перестал внимательно изучать свои ногти и серьезно посмотрел мне прямо в глаза.

— Завидую твоей вере, — сказал я, — в милосердие департамента и его способность все понимать. Брет, может, она и держит тебя на плаву?

— Это приходит, когда становишься англофилом, Бернард. — Он засунул руки в карманы и ухмыльнулся. — И коль

— Она работает на другую сторону, — невозмутимо сказал я. Он понимал, что мне не хочется говорить на эту тему, но это его не остановило. Я-то надеялся услышать, почему он все время притворялся погибшим, но видно было, что Брет не испытывал желания довериться мне.

— И никаких посланий? Ничего? Она должна чувствовать потерю детей.

— Она была бы полностью сумасшедшей, если бы увезла детей с собой, — сказал я. — Фиона потеряла детей, мужа, дом, карьеру. Она все потеряла. И я предполагаю, что именно из-за этого и обрела такое доверие там. — Он все время дергал рычаги своего велоцикла, ему постоянно надо было что-то крутить в руках. Он резко толкнул рукой педаль книзу, отчего вся конструкция издала металлический лязг.

— Но многие считают, что жить там просто невозможно. Так что не теряй надежды.

— Предполагаю, ты заставил меня проделать весь этот путь до Калифорнии не для того, чтобы беседовать о Фионе, — заметил я.

Он пристально посмотрел на меня. Несколько лет назад я подозревал его в том, что он крутил роман с Фионой. Они настолько явно радовались обществу друг друга, что я даже завидовал. Теперь это уже не было ревностью — мы оба потеряли ее, — но давние подозрения и возникшая из-за них настороженность бросали тень на наши отношения.

— Некоторым образом и для этого. — Широкая улыбка. — У меня есть кое-какие документы. Кто-то должен был прибыть за ними из Лондона. Послали тебя, чему я очень рад.

— Кончай вешать мне лапшу на уши, — сказал я. — Не забывай, я уже вырос. Если у тебя есть что сказать, выкладывай и покончим с этим.

— Ты о чем?

— О чем? Сейчас скажу. Во-первых, Гарри Стренг, вообще не расположенный к розыгрышам, какими бы они ни были, сказал, что на меня поступил специальный запрос из Вашингтонского полевого отделения. Во-вторых, очутившись здесь и открыв свой кейс, я увидел, что его тщательно обыскали. Не грубо и торопливо перерыли, как поступают жулики, не аккуратно переложили с места на место, как делает таможня. А просто тщательно все пересмотрели.

— Служба безопасности в аэропорту, — резко сказал Брет. — И не впадай в паранойю, Бернард.

— Я ждал, что ты это скажешь, Брет. А как насчет моей ручной клади? И разговорчивого мистера Вуснема, или как там его настоящее имя, чье место чисто случайно оказалось рядом с моим, но почемуто он тщательно проверил содержимое моей папки, когда я был в туалете?

— Ты не можешь быть в этом уверен, — сказал Брет.

— Не могу быть уверенным, что это в самом деле произошло? Или в том, что это дело рук департамента?

Брет улыбнулся.

— Бернард, Бернард, Бернард, — сказал он, разочарованно качая головой. Итак, я параноик: история с багажом — очередной пример моей глупости. — Садись и давай поговорим.

Я вернулся на свое место.

— Несколько лет назад — еще до исчезновения Фионы — мне была поручена некая работа. Называлась она операция «Крючок». Мне предстояло разместить по всему земному шару определенные суммы денег. В те дни меня бесконечно заваливали заданиями, связанными с финансами. Наверху не было никого, кто знал бы все рутинные тонкости этих дел.

— И даже Приттимен?

— Совершенно верно. Приттимен был придан мне, чтобы оценивать цифры и факты.

— Приттимен был вместе с тобой в комитете по специальным операциям.

— Я бы не придавал этому слишком большого значения, — сказал Брет. — Такое место работы может украсить его биографию, однако с точки зрения комитета, он был всего лишь отличным бухгалтером.

— Но его затребовал обратно Центральный фонд, — напомнил я. — Там хотели, чтобы Приттимен вернулся именно к ним. Поскольку он был их человеком в комитете.

— Чувствуется, что ты немало поломал себе над этим голову, — сказал Брет. — Да, Приттимен был возвращен именно в фонд, потому что, по моей прикидке, так было лучше всего. Это избавило меня от необходимости подписывать все до одной бумажки и постоянно отвечать на все подряд вопросы, не говоря уж о том, что мне приходилось бывать в Лондоне.

— Операция «Крючок»? Никогда о ней не слышал.

— А почему ты должен был слышать? О ней не знал почти никто. Был очень ограниченный круг «допущенных к знакомству»… ГД, я… даже Приттимен не знал всех деталей.

Я смотрел на его беспокойно шевелящиеся пальцы.

— Приттимен подписывал чеки, — сказал я.

— Не знаю, кто тебе это сказал. Скорее он подтверждал их своей подписью. Что-то вроде дополнительной страховки, которую ввел ГД. На чеках были номер счета и дата — так что Приттимен мог учитывать движение денежных средств, — но он не имел отношения ко всему остальному — выплатам и так далее.

— И внезапно Приттимен переходит в отдел кодов и шифров. Фиона сбегает. Приттимен отправляется в Вашингтон. Нет ли тут какой-то связи, которую я не улавливаю? Что вообще все это было?

— Это и сейчас продолжается, — сказал Брет. — К тому же сейчас сложилась чертовски горячая ситуация.

— Где продолжается? — спросил я.

Помедлив с ответом, он облизал губы.

— Это очень непростая вещь, Бернард.

— О'кей, ясно.

Он еще раз помедлил, кусая губы.

— Проникновение в посольство.

— Я думал, что Равенскрофт прочесал посольство сверху донизу. Он бросил туда не меньше дюжины человек. Чем они там занимались все время?

— «Крючок» — нечто совсем иное. Равенскрофт ничего не знал о нем.

— Так Равенскрофта и его людей убрали, потому что они оказались скомпрометированными?

Он пожал плечами.

— Я бы этого не сказал. Люди, внедряющиеся в посольство, всегда рискуют быть скомпрометированными. И ты это знаешь. Появляются перебежчики, усиливаются меры предосторожности, и на какое-то время у Равенскрофта усложняется жизнь. — Он посмотрел на меня. — Но «Крючок» не по плечу Равенскрофту, поскольку речь идет о больших деньгах. И «Крючок» предназначен для подлинно крупной рыбы.

— За пять минут я узнал от тебя куда больше, чем за целый год расспросов в конторе.

— Я хочу, чтобы ты перестал задавать вопросы, — сказал Брет. В голосе у него появились новые, жесткие нотки, и дружелюбие исчезло. — Ты суешь нос в дела, Бернард, которые тебя не касаются. И можешь испортить нам все представление. — Его обуревал гнев, который выразился в таком приступе кашля, что ему пришлось стучать себе по груди, чтобы восстановить дыхание.

— Меня поэтому сюда послали?

— Некоторым образом, — сказал Брет. Он наконец откашлялся.

— Так прямо и выкладывай, — сказал я. — Вы организовали кучу компаний и открыли банковские счета для операции «Крючок», чтобы можно было иметь дело с наличностью, не оставляя никаких следов в Центральном фонде?

— Речь идет о посольствах, — сказал

— И Приттимен был в курсе дела?

— Приттимен знал только то, во что его посвятили, плюс то, о чем он мог догадываться.

— И о многом он догадывался?

— Только сам Приттимен мог ответить на этот вопрос.

— Но он мертв.

— Совершенно верно, — сказал Брет. — Он мертв.

— А я должен все забыть? Ты этого хочешь?

— Какой-то паршивый идиот из бухгалтеров напутал в цифрах. Паника. Внезапно возникает мысль — если доставить Приттимена в Лондон, он-то уж разберется в этой сумятице.

— Теперь разобрались?

— Обычная бухгалтерская ошибка. Накладка, из тех, какие встречаются повсеместно.

— О'кей, Брет. Я могу быть свободным?

— Не стоит лезть в бутылку, — предупредил меня Брет. — Это дело не имеет к тебе никакого отношения. И мне бы не хотелось, чтобы ты сам касался его. Я попросил прислать тебя сюда, потому что на карте — жизни людей. Но если ты упорно отказываешься понимать что к чему, то нет иного способа…

— Чем какой?

— Последует приказ, — уточнил он. — Не моя личная просьба к тебе, а официальный приказ.

— О, я бы предпочел иметь таковой и выучить его наизусть. Тогда не станут перерывать мой багаж, поскольку не надо искать спрятанное мною. Я давно у кого-то навяз в зубах. Меня обыскали, дабы дать понять, с каким ангельским терпением ты ко мне относишься. Верно, Брет? Это была твоя идея, Брет? Это ты попросил центральный оперативный отдел в Лондоне передать меня? И занимался этим Гарри Стренг? Гарри хороший парень. Крутой, толковый и достаточно опытный, чтобы предусмотреть все такие мелочи. И пенсия ему светит, так что он не поддастся искушению доверительно намекнуть, что меня ждет. Так, Брет?

— Твой самый худший враг — это ты сам, Бернард.

— Но только не в том случае, когда ты рядом, Брет.

— Как следует все обдумай, Бернард. Ложись спать и просыпайся с мыслью о том, что стоит на кону. — Он отвел от меня глаза, сделав вид, что его всецело занимает велоцикл.

— Так ты говоришь, невинные люди? — саркастически спросил я. — Или моя работа?

— И то и другое, Бернард. — Теперь он предстал в своем настоящем виде, все эти разговоры о фонде благотворительности отброшены. Передо мной подлинный Брет, со стальными глазами, презрительными глазами.

— Такой же ультиматум ты выдвинул и Джиму Приттимену? — спросил я. — И он оказался своим самым худшим врагом? Не был ли полученный им от тебя «официальный приказ» жестом большого пальца вниз, во исполнение чего тебе пришлось послать туда двоих парней, которые и прикончили его на стоянке?

У Брета еле заметно подрагивала голова. Золото солнечных лучей поблекло, и теперь лицо его казалось старым, усталым и испещренным морщинами. Я не сомневался, что он уже никогда не сможет вернуться в департамент и как встарь работать там. Время Брета миновало. Его голос был чуть громче шепота, когда он сказал:

— Думаю, ты сказал более чем достаточно, Бернард. Да, более чем достаточно. Мы продолжим разговор с утра. Тебе приготовлен билет на завтрашний рейс в Лондон.

Я не ответил. В некотором смысле я испытывал к нему жалость — каждый день он изнуряет себя упражнениями, пытается поддерживать связь с департаментом и даже вмешиваться в ход событий. Брет убеждает себя, что в один прекрасный день все восстановится, будет как раньше, и шансы получить рыцарское достоинство еще не окончательно потеряны.

Я встал. Значит, вот они каковы — кнут и пряник. Играй я в одной команде с Бретом — и можно рассчитывать на помощь, чтобы расплатиться с займом, а если будешь интересоваться делами, которые тебя не касаются, то потеряешь работу и, скорее всего, тем самым образом, как потерял ее Джим. Ногами вперед.

Неужто я неправильно понял?

Глава 15

Дезориентированный и даже растерянный, я был не в силах отделаться от воспоминаний и плохо спал. В этом чертовом доме даже в самый глухой ночной час так и не наступила тишина. Нарушали ее не только постоянные гул и жужжание каких-то механизмов, но и то, что за моим открытым окном постоянно раздавались шаги и приглушенные голоса, говорившие по-испански с тем акцентом, который беженцы из Мексики называют южнокалифорнийским. Я прикрыл окно, но теперь из-за дома слышались лай и рычание сторожевых псов. Животные носились в зарослях, то и дело стараясь пробраться сквозь проволочные изгороди, которые, окружая дом, не позволяли им приблизиться. Может, они чувствовали наступление непогоды, потому что вскоре на самом деле послышались раскаты грома и гул ветра, вслед за которыми по окнам стали хлестать струи дождя. Загрохотал металлический навес над патио.

Шторм промчался быстро, как это свойственно бурям, приходящим с Тихого океана, и около четырех часов утра началась новая серия громких звуков и гулкого жужжания какого-то механизма поблизости. Спать я уже не мог, и мне стало не по себе. Я решил встать и пуститься на поиски источника этих шумов. Накинув на себя один из купальных халатов, которые миссис О'Раффети предусмотрительно приготовила для гостей, я двинулся по свежепобеленному коридору. Двери из него вели в бельевую, кладовку и на кухню. Основное освещение было выключено — может, из-за шторма возникло короткое замыкание, — но лампочки, подпитывающиеся от аккумуляторов, давали достаточно света.

Я прошел мимо котельной, распределительного щита и груды картонных ящиков с водой, которая, по мнению миссис О'Раффети, благоприятно влияет на пищеварение. Звуки стали громче, когда я подошел к деревянным дверям кухонной подсобки. В большом медном замке торчал ключ. Я обошел по кругу почти весь дом и оказался неподалеку от гостиной.

Приоткрыв дверь, осторожно заглянул внутрь. Механический гул стал громче. Я увидел перед собой короткий лестничный марш, который вел в подвальное помещение. Вдоль стены были прикреплены четыре контрольные панели с бегающими огоньками и вспыхивающими цифрами. Их оранжевый свет отражался в больших лужах на грубой каменной кладке пола. Я оказался в прачечной, где в ряд стояли стиральные машины и сушилки. На верхней крышке одной из машин громоздился ящик из-под банок с пивом и валялось несколько блоков сигарет. Где-то рядом раздался кашель, и я услышал гневное восклицание мексиканца.

Пройдя мимо стиральных машин, я обнаружил еще одну дверь, она была приоткрыта, сквозь щель падал яркий свет. Я вошел и увидел за круглым столом четырех человек, играющих в карты, — трех мексиканцев

— Привет, Бернард. Я так и знал, что это вы, — пробормотал Бадди, не отрывая глаз от карт. Трое мексиканцев повернули головы и уставились на меня с холодным недоброжелательным интересом. Всем троим было лет по тридцать с лишним, крутые ребята с коротко подстриженными волосами и выдубленными непогодой лицами. — Хотите присесть?

— Спасибо, — поблагодарил я. — Как-то не спится.

— Я не стал бы шляться в такое время, — сказал Бадди, перетасовывая карты. — Эта ночная смена чуть что хватается за оружие.

— Неужели? — спросил я.

Бадди наконец перевел глаза на меня с тем же неудовольствием, с каким рассматривал свои карты.

— Да, Бернард. Именно так. — Он облизал губы. — В прошлом месяце произошел инцидент. Какой-то юный засранец пробрался мимо наших солдатиков, перемахнул внешнее заграждение, проскочил собак, специальными ножницами прорезал дыру во внутренней изгороди, открыл секретный замок в кабинете мистера Ранселера и попытался взломать его черный стол. Как вам это нравится? Миссис О'Раффети уволила всю команду. Сказала, что они или спали, или надрались, или хлопали ушами, или что-нибудь такое. Тут она ошибалась, но, во всяком случае, новая метла чисто метет. Эти держат ушки на макушке. Понимаете, что я имею в виду?

— Я и не знал, что у мистера Ранселера есть кабинет, — признался я.

— Нечто вроде гостиной, — уточнил Бадди и пожал плечами. — Если вы хотите заглянуть в мои карты…

— Нет, — сказал я. — Не хочу.

— Эти ребята обобрали меня просто до нитки, — легкомысленно посетовал Бадди. Он налил себе виски и медленно выпил его.

— А что случилось с тем мальчишкой? — спросил я.

— С мальчишкой? Ах, с тем сукиным сыном, что пролез сюда? Не уверен, но предполагаю, что в обозримом будущем ему еще долго не удастся пользоваться резаком. «Солдадо» оказался слишком близко к нему. Из обоих стволов дробовика. К тому времени, как его удалось доставить в больницу, он потерял довольно много крови. И, конечно, прежде чем за него взялись, долго выясняли, имеет ли он медицинскую страховку.

— Вы попали в сложную ситуацию, — сказал я.

— Ничего сложного, — ответил Бадди. — Могу ручаться, что миссис О'Раффети не станет оплачивать лечение каждого подонка, который собирался ее ограбить. А нам досталось, когда пришлось вытирать кровь и убирать все, что он тут наделал. К тому же я сказал ночной медсестре, что нашел его истекающим кровью на дороге, и это могут подтвердить мои спутники. — Он кивком показал на троих мексиканцев.

— Вы все продумали, Бадди.

Подняв на меня глаза, он улыбнулся.

— И знаете, что интересно, Бернард? У этого жулика не было с собой оружия — довольно странно для этих мест. В его кармане оказалась фотокамера. «Олимпус»! Чертовски хорошая камера, где-то у меня тоже валяется такая. С мощным объективом, заряжается высокочувствительной пленкой. Специальной, для фотографирования документов. Я сообщил об этом мистеру Ранселеру, но он только улыбнулся и ответил, что все может быть.

— Пойду попробую заснуть.

— Как насчет глотка скотча?

— Нет, спасибо, — сказал я. — Попытаюсь и так справиться.

Вернувшись в постель, я положил подушку на голову, чтобы заглушить гудение механизмов. Уже светало, когда наконец мне удалось забыться. А потом пришел и настоящий сон, от которого меня пробудило лишь жужжание моего маленького будильника.

Утром неожиданно дало о себе знать дыхание зимы. Температура воздуха упала, и мне пришлось вытащить из сумки свитер. Тихий океан, испятнанный белыми барашками, обрел серовато-зеленоватую окраску, волны, разбиваясь о берег, вздымали фонтаны брызг. Низкая пелена темных облаков едва ли не цеплялась за верхушки холмов, и даже цвет воды в бассейне потерял свою чистоту.

Время тянулось медленно. Самолет из Лондона должен был приземлиться ближе к вечеру. Сидеть на воздухе слишком холодно, а гулять тут было негде, ибо за проволочным ограждением носились псы. Я предпочел поплавать в теплом бассейне. От воды на холодном воздухе шел пар, как из кастрюли с супом на плите. К десяти часам снова пошел дождь. Я сидел в «семейном зале», глотая кофе чашку за чашкой, и читал старые номера «Нейшнл джиогрэфик». Это было большое помещение со стропилами из мореного дуба по всему потолку и исполненными в стиле Модильяни портретами в натуральную величину миссис О'Раффети в кокетливых розовых платьях. Сама миссис О'Раффети тоже присутствовала, как и Брет с Бадди. Говорить нам было не о чем. На огромном экране стоящего перед нами телевизора шло сражение на футбольном поле. Никто не следил за игрой, но она давала возможность не общаться друг с другом.

Мы расположились на длинных диванах вокруг низкого дубового стола. На нем стояли пышный букет цветов в гигантской вазе и кубок с золотой лепниной, растительную композицию которого создал один из флористов Лос-Анджелеса. В объемистом камине ярко горело огромное полено, пламя которого колыхалось от порывов ветра, задувавшего в каминную трубу и рвавшего пальмовые кроны за окнами.

За ленчем ни миссис О'Раффети, ни Брета уже не было. Мы с Бадди отдали должное гамбургерам и салату, подносы с которыми держали у себя на коленях, усевшись у огня. Гамбургеры были огромные и как раз такие, как я любил, — в каждом едва ли не полфунта прожаренного мяса. Но Бадди сказал, что не выспался, ему не по себе и он предпочитает поджаренный картофель.

Погода портилась все сильнее, пока облака не опустились окончательно, окутав нас серой пеленой. И поскольку видимость упала едва ли не до нуля, миссис О'Раффети заставила Бадди позвонить в аэропорт и убедиться, что рейсы не отменены.

Весь остаток дня миссис О'Раффети — в красных брючках и вышитой блузке — обменивалась лишь краткими репликами со своим зятем, вежливо приглашая меня к разговору, если для этого представлялась возможность. Брет поворачивал голову в сторону миссис О'Раффети, как бы демонстрируя интерес к ее словам, но почти не реагировал на них. Сегодня он казался еще более старым и худым. Бадди сказал мне, что Брет остро реагирует на плохие для себя дни, а сегодня как раз один из них. Лицо у Ранселера было осунувшимся и утомленным. Его одежда — темно-синяя льняная рубашка с открытым воротом, темные брюки и блестящие туфли, — соответствовавшая холодной погоде, лишь подчеркивала его возраст.

— Вы уверены, что не можете остаться еще на день, мистер Сэмсон? — спросила миссис О'Раффети. — Какая жалость — оказаться в Южной Калифорнии и провести здесь всего только

— Может, мистера Сэмсона ждет семья, — сказал Бадди.

— Да, — подтвердил я. — Двое детей, мальчик и девочка.

— Они умеют плавать? — спросила миссис О'Раффети.

— Более или менее.

— Вы должны привезти их сюда, — сказала она с той естественной небрежностью, с которой богатые люди относятся к финансовым трудностям. — Им, должно быть, очень понравится плескаться в бассейне.

— У вас тут прекрасно, — согласился я.

Улыбнувшись, она нервным жестом, который был типичен для нее, подтянула широкие рукава блузки.

— Брет говорит, что тут «рай без костей», — грустно сказала она. Трудно было отделаться от впечатления, что сегодня Брет явно предпочел бы не пользоваться этим выражением.

Он было попытался изобразить улыбку, но на полпути отказался от своего замысла.

— Почему «без костей»? — спросил я.

— Как рыба в ресторане, — объяснила она. — Все до мелочей к вашим услугам. Наслаждайтесь и радуйтесь жизни.

Брет посмотрел на меня, я усмехнулся. Брет осклабился и сказал:

— Ради Бога, Бернард, следи за своими эмоциями. — Голос у него был тихим, но резкость тона заставила миссис О'Раффети удивленно поднять на него глаза.

— О чем ты говоришь, Брет? — спросила она.

Но он сделал вид, что не слышит ее. Ранселер не сводил с меня глаз, и в них была такая ярость, какой мне не приходилось раньше видеть. Он перешел на рык.

— Ты, чертов зануда! Шевели мозгами! Шевели мозгами! — Он с трудом поднялся с низкого сиденья и направился к себе в комнату.

Никто не вымолвил ни слова. Вспышка Брета откровенно удивила миссис О'Раффети. Они с Бадди сидели, как бы рассматривая цветочную композицию, и делали вид, что не слышали слов Брета и не заметили его ухода.

Прошло немало времени, прежде чем она заговорила.

— Брет вышел из строя — ему нелегко переносить свое состояние. Я помню его в школе: истый лев! Все эти годы он вел такой активный образ жизни… и ему трудно признать себя больным.

— Он часто вот так выходит из себя? — спросил я.

— Нет, — ответил Бадди. — Должно быть, ваш визит взволновал его.

— Конечно же, это не так, — вмешалась миссис О'Раффети, которая безукоризненно выполняла обязанности хозяйки дома. — Дело в том, что встреча с мистером Сэмсоном напомнила Брету те времена, когда он был крепок и в отличной форме.

— Придет время, и он снова будет в отличной форме, — сказал Бадди, взяв кофейник, который стоял на сервировочном столике. — Еще?

— Спасибо.

— Ясное дело, — продолжил Бадди. — Но однажды мне довелось увидеть, как он стоял на бортике бассейна с таким выражением лица, словно собирается прыгнуть и остаться там навсегда.

— Бадди! Как ты только можешь говорить такие вещи?

— Прошу прощения, миссис О'Раффети, но это сущая правда.

— Он должен обрести себя, — сказала миссис О'Раффети.

— Конечно, — торопливо произнес Бадди, пытаясь успокоить свою встревоженную хозяйку. — Он должен обрести себя. Это я и имею в виду.

Возвращались мы по прибрежной дороге. Бадди чувствовал себя не лучшим образом, и за руль его джипа сел Джой, один из тех трех маленьких воинственных мексиканцев, которые прошлой ночью играли в карты. Джой сидел за рулем, вглядываясь в непрозрачный белый туман и бормоча, что нам стоило бы ехать по-другому, не через каньон.

— Бадди сам должен бы это делать, — в сотый раз пожаловался он мне. — Я терпеть не могу такую погоду. — Над океаном клубился туман, в прорехах которого то появлялась, то стремительно исчезала трасса.

— Бадди плохо себя чувствует, — сказал я. Мимо пролетали огни какой-то машины. Дюжина мотоциклистов в черной коже на самоубийственной скорости врезались в белую стену тумана, которая тут же поглотила уносящийся рев их машин.

— Плохо себя чувствует! — сказал Джой. — Да просто надрался! — Дождь хлестанул с неожиданной яростью. Из белесой тьмы возникали и проносились мимо смутно очерченные огромные грузовики, усеянные оранжевыми огоньками, словно яхты на регате. Поскольку я промолчал, Джой продолжил: — Миссис О'Раффети ничего не знает, но скоро ей все станет известно.

— Чего она не знает?

— Что он алкаш, который выливает себе в глотку бутылку бурбона, словно это кока-кола. Он занимался этим еще до того, как его бросила жена.

— Бедный Бадди, — сказал я.

— Он сукин сын и получил все, что ему причиталось.

— В самом деле? — сказал я.

Прежде чем ответить на мой следующий вопрос, Джой взглянул на меня и усмехнулся.

— Я ухожу на следующей неделе. Буду работать на деверя в Сан-Диего. И пусть Бадди сам управляется со своими делами.

За несколько миль до Малибу нас остановила линия дорожных фонарей поперек трассы. На обочине уже стояло полдюжины грузовиков. Из тумана возник человек в куртке защитного цвета.«Служба шерифа округа Лос-Анджелес»— гласила нашивка у него на рукаве. Вместе с ним был дорожный патруль — двое копов в желтой промасленной коже: высокий крупный парень и девушка. Все трое мокрые с головы до ног.

— Сворачивай, — велел Джою коп, показывая на обочину.

— В чем дело? — Шуршание дворников по стеклу казалось неестественно громким. — Оползень?

— Пристраивайся за белым «кадиллаком». — Человек из службы шерифа показал свободный клочок земли, на котором уже припарковались несколько терпеливых водителей, ожидавшие, когда очистится трасса. По лицу копа с козырька его фуражки ползли струйки воды, форма потемнела от дождя. Он не был расположен вступать в долгие дискуссии.

— Мы должны успеть к самолету, — сказал Джой. — Международный рейс.

Коп равнодушно взглянул на него.

— Пропусти-ка «скорую», — сказал он, стряхивая ребром ладони воду с лица.

— Что произошло?

«Скорая помощь» медленно миновала нас. Коп говорил как пловец, только что окончивший дистанцию, краткими предложениями, чтобы не нужно было переводить дыхание.

— Большой холодильник. Сложился вдвое. Как ножик. Мимо него вам не проехать.

— Можем ли мы воспользоваться какой-то другой дорогой? — осведомился Джой.

— Конечно, но она займет у вас лишний час. — Коп прищурился, вглядываясь в дождевую завесу. — В аэропорт, говорите? Тут есть пара ребят в большом старом «линкольне». Они сказали, что будут разворачиваться и поедут через город. Может, подбросят твоего пассажира.

— Где они?

— По другую сторону. Может, уже умотали, но я попробую. — Он включил свой передатчик. Раздался треск статических разрядов, и коп сказал: — Тот большой темно-синий лимузин еще на месте, Пит?

Из уоки-токи донеслась какая-то неразборчивая скороговорка.

— Спроси у них, — бросил коп, — не возьмут ли они с собой человека, который спешит в аэропорт.

Прихватив багаж, я миновал линию машин и монструозного вида грузовик, который стоял поперек движения, перекрыв дорогу. К тому времени, когда удалось найти дожидавшийся меня лимузин, я, несмотря на пластиковый дождевик, совершенно промок.

Человек, сидевший рядом с водителем, вышел и открыл передо мной заднюю дверцу: его поведение давало понять,

— Залезайте, Берни, — сказал хорошо одетый человек с заднего сиденья. Голос у него был тихий, мягкий и притягивающий, как эта машина.

Медлить не было смысла. Промокший, оставшийся на дороге без машины, я очутился не в том положении, чтобы отказываться от приглашения, и Гарри Франт отлично понимал это. Он одарил меня добродушной улыбкой, в которой было место легкому удовлетворению, обнаружив ряд зубов, по состоянию которых можно было судить, сколько он платит своему зубному врачу. Оказавшись в салоне, я сел рядом с ним. То есть почти рядом, ибо на широком кожаном сиденье без труда могли бы разместиться четыре человека.

— Что это за игры? — Я был зол, что попался на такой элементарный трюк.

— Возьмите багаж мистера Сэмсона, — сказал Гарри Франт человеку впереди.

Я запротестовал.

— Что, по вашему мнению, с ним случится? — осклабился Гарри. — Вы думаете, в багажнике у меня скорчился карлик, который обчистит вашу сумку по пути в аэропорт?

— Может быть, — сказал я.

— Может быть! — Он расхохотался. — Вы слышали? — спросил он человека впереди. — Этот парень — настоящий профи. Стоит ему обронить пару слов, как все становится ясно. — И чтобы его слова не восприняли слишком серьезно, он опять рассмеялся. — Ладно, держи при себе свой багаж, если ты им так дорожишь. Поехали! Этот человек должен успеть к самолету.

— Надеюсь, все организовано не в мою честь? — с интересом осведомился я. Смогли бы они так точно выйти на меня, если бы не перегородили грузовиком шоссе?

— Это не в моем стиле, малыш, — сказал Гарри Франт. И, помолчав, добавил: — Чего не могу сказать о своем боссе: вот уж это ее почерк!

Один из тех, кто был на переднем сиденье, вежливо засмеялся — достаточно тихо, чтобы не мешать нам, и в то же время давая знать о своем присутствии.

— Ее? — переспросил я.

— Шеф местного отделения — женщина. Ты хочешь сказать, что никогда не слышал о ней? Ну да. У нас тут всеми делами заправляет шефиня. — Он опять засмеялся.

— Женщина!

Рукой с наманикюренными ногтями он сделал нетерпеливый жест.

— Вы, ребята, в Лондоне отлично все знаете. Об этом шла речь на последнем брифинге в сентябре.

— В Лондоне держат пари, кто из ваших ребят в Л.-А. называет себя Бриджитт, — сказал я.

Гарри хихикнул.

— Точно! — сказал водитель. — Половина этих молодых парней в конторе носят сережки и делают себе завивку. Педики!

— Идея принадлежала Бриджитт, — продолжал настаивать Гарри. — Я сказал ей, что знаю тебя. Хотел позвонить Брету и спустить все на тормозах, но она уже завелась. Шефиня сказала, что нам так и так придется платить за аренду грузовика. И «скорую» тоже она придумала: ничего себе идейка, а? Все было заранее организовано, она и настояла, чтобы мы двинулись. Не то что в старые дни, а, Берни?

— Это ее настоящее имя — Бриджитт?

— Она такая малышка, что ей палец в рот не клади, — с уважением сказал Гарри. — Руководит конторой будь здоров… все ребята у нее по струнке ходят. Не то что в старые времена, Берни. Это я тебе точно говорю.

— А в чем тут, собственно, дело? — спросил я после того, как был ознакомлен с верительными грамотами первой женщины — шефа отделения ЦРУ.

— Дело в Брете, — сказал Гарри. — В Брете Ранселере. — Он деликатно почесал щеку ногтем мизинца, дав мне возможность заметить накрахмаленные манжеты его рубашки и золотые запонки. Цвет лица Гарри слегка отливал желтизной, что наводило на мысль о капле японской крови, но руки были куда бледнее. Он тщательно следил за ногтями. Их состояние отвечало всему его внешнему облику. В атмосфере салона явно чувствовался запах крема для бритья, прическа Гарри была в идеальном порядке. Костюмы неизменно были с иголочки и сидели как влитые, так что порой он напоминал аккуратную пластмассовую игрушку. Может, моя оценка говорила больше обо мне — или о гангстерских фильмах моего детства, — но от его безукоризненного облика веяло чем-то угрожающим.

— Да? — спросил я.

— Ходят слухи, что у тебя с Бретом какие-то счеты — что-то вроде личной вендетты. — Теперь он был полностью серьезен: улыбка исчезла с лица, а ручки сложены на животе, как у храмовой статуи Будды, отдыхающего по завершении дневных трудов.

— Ну и?

— Такие личные вендетты не окупаются. Вообще с вендеттами покончено, Берни. Плохие новости для Брета, плохие новости для тебя, плохие новости для Лондона и плохие новости для нас.

— Для кого — для нас?

— Не пытайся водить меня за нос, малыш, все выстирано и выкручено. Ты знаешь, кто мы такие. Мы — это Компания.

— А какого черта я должен иметь со всеми вами дело?

Рука вскинулась в умиротворяющем жесте.

— Неужели я недостаточно ясно выразился? Может, начнем все сначала? Ну как?

— Мне бы не хотелось добираться пешком, — сказал я.

— Значит, не хотелось бы. Ясно. — Откинувшись на спинку сиденья, он рассматривал меня сквозь полуприкрытые ресницы, делая вид, что очень огорчен моим к нему отношением и теперь раздумывает, как бы вернуть мне свое расположение. Гарри Франт был мастак в такого рода делах. В течение многих лет он был свой человек по обеим сторонам улицы и получал свое вознаграждение только когда те и другие были полностью удовлетворены, а все счастливы.

Мы ехали молча. Поставив сумку на пол между ногами, я поглядывал на пролетающие мимо нас хижины миллионеров, выстроившиеся вдоль пляжа, заливаемого холодным дождем. Тут и там виднелись группы любителей серфинга в блестящих мокрых черных костюмах. Всегда есть психи, которых даже омерзительная погода не излечит от желания покататься на больших волнах Тихого океана.

Раскинувшись на сиденье, я украдкой бросил взгляд на Гарри. До меня доходили слухи, что теперь он постоянно работает на ЦРУ. Кое-кто считал, будто Гарри всегда выражал только их интересы, за что ему и платили, но я в этом сомневался. Знал я его еще с давних времен. И был в курсе того, как он раздобывал себе средства к существованию в том погруженном во тьму мире, где секретная информация продается и покупается, как свиные потроха. В нем всегда было

— Почему тебя это волнует? — спросил я. — Зачем вам Брет?

— Он представляет интерес, — сказал Гарри.

— Ты имеешь в виду Бриджитт?

— Я имею в виду Вашингтон, — сказал он.

— Неужели Брет так важен для ребят из Лэнгли? — очень осторожно осведомился я.

Он подпрыгнул, как ошпаренный кот, при одном только намеке на это.

— Не путай меня, — сказал Гарри. — Брет не сотрудник ЦРУ и никогда им не был. — В самом утверждении и тоне, каким оно было высказано, чувствовалась старомодная вежливость, с которой полагалось говорить об этом учреждении.

— И вот все мне это пытаются внушить, — сказал я. Под «всеми» я подразумевал Гарри. Много лет назад мы с ним такое проходили.

С подчеркнутым терпением он повторил:

— Все тебе это внушают, потому что сие правда.

— Для Вашингтона?

— Да будешь ли ты меня слушать, Бернард! Брет не — повторяю: не! — работник Управления. И мы ничего не знаем о том, что Брет делал для вас. А хотели бы, черт побери.

— Это вы кого-то послали за изгородь в прошлом месяце, Гарри? Это кто-то из ваших людей пытался выйти на Брета?

Уставившись на меня, Гарри помолчал, а потом сказал:

— В кого-то там стреляли. Налетчик серьезно пострадал. Да, я слышал об этом.

— Представитель дружественного агентства тайком куда-то пролезает, потому что ему негде провести время? Не для печати, — заверил я его, — это был один из ваших?

Но на это Гарри не купился.

— Я говорю не об Управлении, речь идет о Капитолии, где у Брета куча хороших друзей. Его семья пользуется немалым влиянием в этом городе. И они не будут молчать, если Брету придется плохо.

— Если Брету придется плохо? Гарри, хотел бы я толком понять, о чем ты ведешь речь, — сказал я. — Я понятия не имел, что Брет жив, пока не очутился здесь.

— Не пудри мне мозги, Берни. Живой он был или мертвый, но ты поносил Брета Ранселера. И не отрицай.

Я внезапно ощутил острый укол страха. В машине трое. И по пути полно пустынных участков пляжа и заросших пустошей. И с нахальством, куда большим, чем можно было во мне заподозрить, я бросил:

— Отложи-ка свой кастет в сторону, Гарри. Это не твой стиль. — Хотя слухи, которые с давних пор доходили до меня, говорили, что пользоваться кастетом было вполне в стиле Гарри.

Он улыбнулся.

— Говорят, ты становишься параноиком.

— Станешь тут, когда такая шпана встречает тебя на дороге и намекает, что может похоронить под кучей дерьма.

Не обратив внимания на мои слова, он сказал:

— Вот, например, с тем типом, Вуснемом. Да парень был самым обыкновенным бизнесменом.

— Что?

— Брет прошлым вечером связался с конторой и попросил спешно проверить пассажира, который сидел рядом с тобой во время рейса. Он ровно ничего собой не представлял, Бернард. Обыкновенный строитель, который пытается делать деньги на недвижимости. Вот почему я и говорю, что ты впадаешь в паранойю.

— Брет попросил? Узнать о Вуснеме? — пробормотал я.

— Ясное дело. Брет связался по телефону. Насколько я слышал, он был просто вне себя. Он хотел выяснить, в самом ли деле мы кого-то посадили в самолет рядом с тобой, но я-то знаю, что мы этого не делали. Мы даже не знали о твоем прибытии, пока ты тут не появился. Брет убедил кого-то, что расследование надо произвести без промедления — по первому разряду. Выкопать все, что только можно, о малыше Вуснеме, и побыстрее. Пришлось заставить авиакомпанию просмотреть списки пассажиров. Людей вытащили из постели и заставили всю ночь вкалывать. Могу тебе сказать, что они были отнюдь не в восторге. Учитывая уик-энд.

— И значит, Вуснем не работает на лондонский Центр?

— Боже праведный. Даже сейчас ты мне не веришь. Я вижу это по твоему лицу.

— Кого это вообще волновало… — сказал я.

— Меня волновало, Брета. Всех, кто тебя любит. Нам было не все равно, что с тобой происходит, малыш Бернард.

Я издал неопределенный звук, давая понять, что не хочу разговаривать об этом идиоте мистере Вуснеме. Гарри понимающе кивнул и, наклонившись, нажал кнопку, опускающую стеклянную перегородку, которая отделила нас от сидевших на переднем сиденье. Но поскольку, как я предполагал, лимузин принадлежал ЦРУ, в нем где-то под обшивкой должен быть спрятан диктофон, так что и Бриджитт, и Бог знает кто еще смогут тщательно изучить распечатку всего, что я говорил. Может, я на самом деле впадаю в паранойю?

— Давай поговорим без обиняков, Берни. Давай отбросим в сторону всю ерунду, идет?

— О какой ерунде речь, Гарри?

Он пропустил мой вопрос мимо ушей. Выглянув из окна, чтобы определить, на каком расстоянии мы от аэропорта, он решил перейти к делу.

— Послушай, — сказал он. — Большой человек в Вашингтоне слышал, что ты ходишь вокруг да около, стараясь натравить кого-то из этих старых лондонских путаников на Брета… Ну, в Вашингтоне забеспокоились. Они поговорили с вашими людьми в лондонском Центре. Те сказали, что все это чушь, не стоит кипятиться. В чем суть обвинения, спросили они. Какие доказательства? Они хотят все знать досконально. Потому что им не понравится, если Брет окажется под прямой наводкой, не имея возможности ответить как полагается. — На мгновение промелькнул облик подлинного Гарри: под оболочкой добродушно улыбающегося Чарли Чана скрывался неукротимый дикарь.

— Если Брет так считает… — начал было я.

— Слушай меня внимательно, Берни. — Добродушная улыбка вернулась на место. — Я говорю, что такова точка зрения Вашингтона. Может, они и ошибаются, но в таком свете они будут воспринимать происходящее, когда опять выйдут на лондонский Центр и начнут задавать вопросы.

— А что сказали в Лондоне? — с неподдельным интересом спросил я.

— Лондон ответил как раз то, что Вашингтон и предполагал от него услышать. Там сказали, что это инициатива лично Берни Сэмсона, одинокого крестоносца, действия которого не получали никакого официального одобрения. В Лондоне сказали, что поговорят с Берни Сэмсоном и остудят его пыл.

— И как на это отреагировал Вашингтон?

— С удовлетворением. Большие шишки в Вашингтоне дали понять, что, если понадобится какая-то помощь, дабы успокоить этого британца, который бегает себе без

— Довольно образно, — сказал я.

— Конечно, образно, Берни. — Теперь он больше не улыбался, лицо его было невозмутимым. Он холодным взглядом провожал проносящиеся мимо нас неоновые вывески ресторанчиков и вереницы машин, пассажиры которых стремились перекусить до заката солнца. Он притронулся к кондиционеру, врезанному в стекло, и удивился, увидев, что из его решетки капнула вода. — Потому что эти большие шишки в Вашингтоне не поверили тому, что им сказали ваши люди в Лондоне, — продолжил Гарри, отвернувшись к окну. — Они не могут себе представить, как в наше время в Лондоне находятся такие неукротимые люди, которые на свой страх и риск хотят копаться в грязи.

— Да?

— Да. Вашингтон считает, что ты действуешь в соответствии с полученным заданием. Они прикидывают, не готовятся ли эти сукины дети в лондонском Центре к пересдаче карты по-крупному, для чего заблаговременно готовят крапленую колоду.

— Расскажи-ка побольше об этом, — попросил я. — Мне интересно.

Повернув голову, он одарил меня странной улыбкой, медленно обнажившей зубы.

— Они думают, ваши ребята слишком умны, чтобы оставлять свои трупы у соседа во дворе.

Теперь я начал кое-что понимать.

— Лондонский Центр хочет взвалить ответственность за провал на Брета?

— Можно и так сказать, — согласился Гарри.

— Несколько искусственный ход, верно?

Гарри натянуто улыбнулся и не ответил. Оба мы знали, что ничего неестественного в этом раскладе нет. Кому как не нам знать, что именно таким путем наши хозяева разрешают возникающие перед ними трудности. Во всяком случае, мне не придется лезть из кожи вон, убеждая, будто лондонский Центр не собирается делать ничего подобного. Альтернативой было то, что все возмущение вашингтонского клуба поклонников Брета должно было обрушиться на мою голову. А я всегда был противником насилия, пусть даже о нем намекали в образной манере.

Глава 16

Воскресенье, время ленча. Аэропорт Хитроу в Лондоне. Глория встречать не приехала. Возвращение домой меня не грело и не радовало. Утомленный таможенник потребовал, чтобы коробку с официальными документами, которую мне всучил Брет, вскрыли при нем для досмотра. Мое возражение было отвергнуто, и мне пришлось дожидаться, пока дежурный офицер специального отдела закончит свой поздний завтрак из яичницы с сосисками, спустится вниз — на галстуке у него остались кусочки яйца — и объяснит, что мне разрешено въезжать в Соединенное Королевство с закрытыми и запечатанными коробками и что их содержимое не подвергается досмотру на таможне Ее Величества.

Ненужная задержка тем более вывела меня из себя, что я не сомневался: содержимое коробки не имеет особого значения, поскольку не содержит больших тайн: поручение доставить документы стало поводом для департамента заставить меня пересечь океан и на высоких тонах поговорить с обаятельным Бретом Ранселером. Был ли эпизод с Гарри частью плана, составленного в департаменте, я еще не понял, но скорее всего нет. Вряд ли информация, которую мне сообщил Гарри, исходила от них.

Когда я добрался до дома номер тринадцать по Балаклава-роуд, он встретил меня пустотой и молчанием. Торопливо нацарапанная записка, засунутая в дверцу духовки, гласила, что Глория должна навестить заболевшую мать. Слово «должна» было три раза подчеркнуто. И еще было написано, что дети отправились в зоопарк с «очень приличными» школьными друзьями.

Принять такое решение было не просто для Глории. Она знала, что я полностью доверяю ей детей. Ее родители не в восторге по поводу наших домашних порядков. И меня отнюдь не радовал тот факт, что мать Глории всего на три года старше меня. Вот так обстояли дела!

Воскресный ленч для англичан моего поколения — священный ритуал. Садиться за стол обязательно надо дома. Если повезет, пойдет дождь, что избавит вас от необходимости работать в саду. Вы удобно расположитесь у зажженного камина, попивая аперитив по своему выбору. Если вам захочется отдать должное умственным упражнениям, можете перелистать воскресные газеты, убедившись, что в них нет ровно никаких новостей. В назначенное время в присутствии радостно взволнованной семьи вы нарезаете тонкие ломтики поджаренного мяса и раскладываете, при желании, капусту, вареный картофель и йоркширский пудинг. Вы делите их неравными порциями между членами семьи в соответствии с их аппетитом. Наконец такая же судьба постигает вкусный десерт в сопровождении взбитых сливок. Потом вы можете позволить себе пойти подремать.

Что бы ни говорили немцы и прочие, я, при всем своем пристрастии к иностранной пище, иностранным отопительным системам, иностранным машинам и иностранным учреждениям, в том, что касалось воскресного ленча, был англичанином до мозга костей.

Поэтому я столь огорчился при мысли, что мне придется есть холодную ветчину и салат, которые оставила Глория. А посему я взял машину и отправился к Альфонсо — в маленький итальянский ресторанчик в Уимблдоне. После того, как мы угостили там детей «кози фан тутти», хозяин получил звание Дон Альфонсо. Альфонсо — испанец и, хотя энергично внедрял в Уимблдоне итальянское меню, не был так глуп, чтобы полностью отказываться от британской кухни. Тем более в час воскресного ленча.

Заведение Альфонсо было переполнено шумной публикой, которая не подозревала, что ленч у домашнего очага — незыблемая английская традиция. Под ногами крутилась масса детей, две витрины со сладостями ждали осады и разграбления. Из динамика доносились скрипучие звуки песенки «Воларе» в сопровождении мощного гитарного аккомпанемента. Она повторялась каждые тридцать минут.

— Рекомендую «Арагосту фра Дьяволо», — посоветовал Альфонсо, наливая мне в стакан белого вина и поворачивая бутылку, чтобы я мог увидеть выразительную наклейку. — Выпейте! Выпейте! И вы почувствуете себя как дома, мистер Сэмсон. — Только самые ненаблюдательные из посетителей могли принять Альфонсо за итальянца, хотя он на самом деле прожил в Риме восемь лет. Его раскованное, без излишней щепетильности умение обаять клиентов скрашивалось легкой меланхолией, свойственной уроженцам Иберии. — Есть лобстер, сваренный в белом вине с томатом. Поистине объедение, — убедительно добавил он.

— Лобстер мороженый? — осведомился я. Альфонсо помогал одному из своих новых официантов справиться с ломтиками копченой колбасы, которые рассыпались по металлическому подносу. Тот чуть не выронил его. Только потрясающее самообладание удержало Альфонсо от того, чтобы не бежать через обеденный зал.

Он повернулся ко мне, и его удивление сказалось лишь в реплике:

— А вы считаете, что я ловлю их в муниципальном бассейне в Уимблдоне? Мороженые ли они? Конечно. Мороженые.

— Я не люблю мороженых лобстеров, — сказал я ему. — И вообще не люблю ничего, что называется «Дьяволо».

Пуфф! У него перехватило дыхание.

— Что с

— Я не вставал, поскольку не ложился. Всю ночь провел в проклятом самолете.

Теперь мы оба наблюдали за неуклюжим официантом с огромной разливательной ложкой, который, наполнив ее подливкой, путешествовал вокруг стола. Случилось подлинное чудо: он не пролил ни капли. Альфонсо перевел дыхание и сказал:

— О'кей, о'кей, о'кей. Прошу прощения, что поинтересовался. У меня еще есть это вино. Хотите, я попрошу шеф-повара приготовить вам половинку прекрасного лобстера без соуса чили? Только чуть растопленного масла.

— Разве можно есть замороженного лобстера без чили? — спросил я.

— О мой дорогой! Мой дорогой! Вы без своей обаятельной спутницы. Вот в чем беда. Не из-за того ли у вас так испортилось настроение?

— Настроение у меня не испортилось, я просто явился к вам поесть.

— Что-нибудь очень легкое, — сказал он. Он всегда так говорил, даже если собирался предложить свинину с картофельным пюре. Я это знал точно, потому что он неизменно предлагал мне данное блюдо, и я соглашался. — Рыбу. Прекрасную свежую рыбу, тушенную с оливками. И зеленый салат. А начать надо с порции ризотто.

— Хорошо.

— А графинчик этого вина?

— Вы с ума сошли, Ал? Всем известно, что в итальянских ресторанчиках такое пойло приготовляется в сарае на задах. Может, это и настоящее вино, но все же я предпочел бы бутылку с пробкой.

— Вы циник, мистер Сэмсон, — сказал он.

— И к тому же параноик, — добавил я. — Все так считают.

Я ел в одиночестве, наблюдая, как мои соседи, напиваясь, становятся более шумными. Когда я пил кофе, подъехал маленький желтый «мини». Он нашел место припарковаться сразу же у входа и точно вписался в проем, хотя одним колесом и заехал на тротуар.

Глория ворвалась в зал ресторана с веселой энергией снежного вихря: она не размахивала руками и не кричала, но можно было ручаться, что все проводили ее глазами; может, именно это я и находил в ней столь привлекательным. В ней было все, что не дано мне. Она повисла у меня на шее и от души поцеловала.

— Я жутко проголодалась, дорогой, — сказала она. — Как в Калифорнии? — Еще один поцелуй. — Ты там плавал? — Альфонсо принял ее пальто и подвинул стул. — Я не опоздала перекусить, Альфонсо, дорогой? — спросила она у него.

— Как я могу отпустить вас голодной, моя прекрасная леди? — Передав ее пальто официанту, он лично принес прибор с другого столика и с потрясающей быстротой сервировал напротив меня место.

Едва только бросив взгляд на меню, Глория сказала:

— Могу ли я получить то потрясающее блюдо из печенки, которое вы готовите с луком и шалфеем? И начать с маринованных грибочков? — Вот в этом она вся и была: любую проблему могла решить сразу же, с лета. Порой я задумывался, нет ли у нее заранее подготовленных ответов на любые вопросы. Или дело было просто в том, что она не заботилась о последствиях своих стремительных решений?

— Отлично, — сказал Альфонсо, словно никому раньше не приходило в голову такое меню. И словно еще раз оценив ее вкус, повторил: — Просто отлично! — Он налил ей вина и посмотрел бутылку на свет, как бы беспокоясь, хватит ли там для нас напитка.

— Как твоя мать? — спросил я в попытке снизить температуру ее возбуждения.

— Будет жить.

— Что с ней такое?

— Бедная мамочка отколола один из своих драматических венгерских номеров. Она решила, что папа окончательно устал от нее.

— А на самом деле?..

— Можно допустить. Господи! Да не знаю. Они женаты двадцать пять лет. Ничего нет удивительного, что она начинает чувствовать тяжесть оков.

— Оков брака?

— Так бывает. Тем более что у них нет ничего общего.

Я удивился ее безапелляционности.

— Но ведь оба они венгерские беженцы. Вместе прибыли сюда, чтобы начать новую жизнь.

— И теперь оба говорят на прекрасном английском, моя сестра обитает в основном в школе, а я вообще покинула дом. Так что их почти ничто не связывает.

— А люди еще говорят, что это я циник.

— Я не собираюсь демонстрировать цинизм. Всего лишь сообщаю факты.

— Ты и матери их сообщила?

— Попыталась ей кое-что внушить.

— Надеюсь, ты приложила немало стараний. Должно быть, она в глубокой депрессии. Но, может быть, твоего отца не интересуют другие женщины. И он не чувствует себя в заключении.

Она отпила немного вина, посмотрела мне в глаза и улыбнулась.

— Ты в самом деле романтик, Бернард. Старомодный романтик. Может, именно поэтому я так и влюбилась в тебя.

Она еще раз улыбнулась. Ее светлые волосы были причесаны по-новому, и на лоб почти до глаз спускалась светлая челка. Она была обаятельна.

— Тебе очень идет новая прическа, — сказал я.

Она коснулась волос.

— Тебе в самом деле нравится?

— Да. — Я с трудом переносил разлуку с ней, даже на день-другой. Мысль о том, что ей придется отправляться в Кембридж, была для меня просто непереносимой. Она потянулась ко мне губами, чтобы я поцеловал ее.

— Я люблю тебя, Глория, — вырвалось у меня.

Улыбнувшись, она стала вертеть в руках столовый ножик. В ней все еще чувствовалось легкое возбуждение, и я подумал, что, может быть, она более обеспокоена состоянием своей матери, чем старается это показать.

— Видел Брета Ранселера, — сказал я. — Все думали, что он мертв, но он поправился.

— Ты видел Брета Ранселера? — Новость эта удивила ее не так, как меня, поскольку Брет исчез несколько лет назад.

— Он был в довольно плохом настроении. Думаю, из-за хронических недомоганий он и в самом деле может впасть в мрачное состояние.

— Но он поправляется?

— Похоже, Брет нашел ангела-хранителя, богатую старую леди, которая говорит, что он был ее первой любовью.

— Как трогательно, — сказала Глория.

— У леди прекрасное маленькое поместье в округе Вентура. Не думаю, чтобы он стремился скорее поправиться.

— Какие гнусные намеки, дорогой, — сказала она. — Ты просто все портишь, в тебе совершенно нет романтики. — Появились ее маринованные грибочки, и, приступив к ним, она сказала: — Ты, как обычно, выбрал самое лучшее время, чтобы исчезнуть.

— Я выбрал?

— Пятница утром. Первым делом является твой старый друг Вернер Фолькман — челюсть выпячена, в глазах тревога. Насколько я поняла, он обвиняет Фрэнка Харрингтона, что тот послал его жену с самоубийственной миссией во Франкфурт-на-Одере. Он был в ярости! Я постаралась не попадаться ему на глаза.

— Как там все происходило?

Прожевав, она продолжила:

— Он заскакивал то в одни двери, то в другие. Когда Дики наконец взмолился, что у него голова раскалывается и он должен отправиться к врачу, было решено, с Вернером переговорит заместитель.

— Заместитель?

— Весьма любезно с его стороны, — сказал я.

— Сэр Перси оказался молодцом. И мозги у него на месте, и он готов принимать решения.

— В лондонском Центре не так много людей, которые отвечают этим требованиям.

— Словом, встреча с заместителем успокоила Вернера. Произошло это как раз когда он жутко разгневался, решив, что от него хотят просто отделаться.

— Вернер в гневе — зрелище не для слабонервных.

— Я была просто поражена. Дики тоже. Думаю, это из-за идиотской бороды. Дики откровенно испугался его. Он спасся бегством в кабинет Моргана и хлопнул дверью, не заметив, что я стою рядом. Он орал Моргану, что все эти полевые агенты — шпана и хулиганы. Заметив меня, он улыбнулся и постарался сделать вид, что шутит.

— А что заместитель сказал Вернеру?

— Никто не знает. Они говорили с глазу на глаз. Сидели за закрытыми дверями около часа. Я не знаю, то ли они нашли общий язык, то ли орали друг на друга, но Вернер вышел расплывшись в улыбке, так что, думаю, заместитель справился со своим делом.

— Чертовски повезло, что меня там не было, — сказал я.

— А ты знал, что он собирается явиться и поставить всех на уши?

— Он вроде упоминал.

— Ты сукин сын.

— А что я мог сделать?

— Просидеть с ним хоть всю ночь и отговорить его. А ты дал ему возможность явиться в контору и устроить в ней черт-те что. И, насколько я вижу, тебя это еще и веселит? — В словах Глории не было ехидства. Мне всегда казалось, что в роли возмутителя спокойствия я даже ей нравлюсь.

— Может, я мог это сделать, а может, и нет. Это не так просто, как кажется. Все происшедшее — лишь часть постоянной войны, которую Вернер ведет с Фрэнком Харрингтоном. Вернер неизменно испытывает к нему ненависть, и мне бы не хотелось присутствовать при ссоре между ними. В результате я потерял бы двух хороших друзей, едва ли не лучших, а их у меня не так много. Идти на риск лишь для того, чтобы не подставлять Дики, Моргана и прочую публику в конторе?

— Тебе действительно крупно повезло, что ты избежал этого зрелища. Вчера прорезалась еще твоя подружка Люсинда.

— Синди Приттимен?

— Теперь она предпочитает называть себя Люсиндой Мэттью. И внимательно следит, чтобы ее правильно титуловали.

— Тоже явилась в офис?

— Нет, была суббота, и она прибыла на Балаклава-роуд. Я перед тем как раз куда-то выскочила на машине. Дверь гаража оставила приоткрытой из-за сломанной петли, так что на обратном пути аккурат напоролась на нее. Я успела лишь выругаться. Как раз собиралась заняться стиркой детского белья, чтобы миссис Палмер осталось лишь погладить его.

— И что ей было надо?

— Как всегда. Убийство мужа, фонд для взяток КГБ, покров тайны и все такое. Ну ты знаешь.

— И она тебе все это выложила?

— Я думала, она никогда не остановится. Наконец я пообещала, что ты с ней встретишься на будущей неделе. Но только не в офисе, сказала она, потому что там вас могут увидеть. Если тебя интересует мое мнение, дорогой, то, по-моему, у нее крыша поехала.

— У нее были какие-то новости?

— Она просила, чтобы я передала тебе, мол, у нее есть новый подход к проблеме этих денег. И ей нужна папка с бумагами, которые она передала тебе. Она думает, ключ в них.

— Сильно они ее не обрадуют, — сказал я. — Разве что она решит предпринять археологические раскопки. — Я невольно вздохнул, ибо не был готов встретиться с Синди лицом к лицу.

— Она сказала, что ты захочешь быть в курсе дела. Люсинда Мэттью слышала о перемещениях каких-то сумм. Все делалось в спешке и страхе, сказала она. Должно быть, они поняли, что кто-то сел им на хвост. И все такое прочее. Она явно не в себе.

— Синди, должно быть, прошерстила все сверху донизу.

Глория была не склонна выслушивать комплименты в адрес Синди.

— Она сама не знает, что несет, — сказала Глория. — Мол, куча горячих денег в настоящее время изымается из немецких банков и компаний. Потому что правительство в Бонне собирается принять новые законы. ЕЭС проинструктировало их, что балансовые отчеты немецких корпораций должны отвечать правилам, принятым и в других странах. До сих пор частные немецкие банки и частные корпорации не должны были объявлять о своих доходах. И в следующем году им будет не так легко укрывать свои деньги от налогообложения. И конечно же, Центральный фонд готовится к грядущим изменениям.

— Я думал, что немецкие банки сообщают все до мелочей налоговым властям, поэтому в Германии нет горячих денег.

Глория покачала головой.

— Они должны отчитываться только за средства клиентов, дорогой. Размеры собственных средств и вложений держатся в секрете. Ты же знаешь, что представляют собой все эти проклятые банки на Хай-стрит. Так вот, немецкие банки в десять раз хуже.

— Откуда тебе все это известно?

— Из занятий по экономике. И особое внимание я уделяю финансовому рынку Западной Германии.

— Ты это объясняла Синди?

— Она считает, что я всего лишь твоя куколка и тупа, как все блондинки. Она даже не снизошла до диалога со мной. — Появилась жареная печенка Глории. Выглядела она лучше некуда: я стащил кусок картошки с подливкой и предоставил ей возможность мирно вкушать свой ленч.

— Думаю, рано или поздно мне-таки придется переговорить с Синди. Я перед ней в долгу из-за Джима.

— Она попросила позвонить ей домой и встретиться с ней во время уик-энда. — Оторвавшись от печенки, Глория положила нож и вилку. Тон ее голоса изменился: на этот раз в нем была серьезность и сосредоточенность. — Все же я думаю, что она крепко неуравновешенная личность, Бернард. Она оставила свою машину в миле от дома. Я стала объяснять ей, что тут есть частная стоянка, но она даже не захотела меня слушать и все время выглядывала в окно, словно за ней кто-то следит. Когда я спросила ее, в чем дело, она ответила, что просто ей нравится вид из окна. И при этом у нее было какое-то сумасшедшее выражение глаз. Она казалась перепуганной.

— Придется звонить ей, — пробормотал я, тщетно подыскивая предлог, как бы этого не делать. — Хотя я бы предпочел, чтобы она оставила меня в покое с этими

— Ты сказал, что хочешь докопаться до сути, — напомнила мне Глория.

— Но я больше не могу позволить себе тратить на это время. Я столкнулся с цепочкой из маленьких секретов департамента, и если они настроены их сохранить, пусть так и будет. Все, с чем я сталкивался, заводило меня в тупик, больше таких открытий мне не надо.

— Я тоже завожу тебя в тупик, дорогой мой страдалец? — Она погладила меня по руке.

— А ты особенно, — ответил я.

— Как ты думаешь, Альфонсо даст мне мешочек, чтобы я захватила остатки печенки домой для Маффина? — спросила она и, не дожидаясь ответа, добавила: — Тебе не удастся так легко отделаться от своей подружки Синди.

— У нее куда больше свободного времени, чем у меня, и она любит такие номера. — У Синди всегда была на уме какая-то идея-фикс: помощь бездомным животным, женщины-священники, выхлопные газы, убивающие растительность. Ей бы только повод.

— Я думаю, она где-то вне нормы, — сказала Глория тем ровным голосом, который означал, что ее не интересует ни одно, ни другое. Она отключилась от темы. Глория умела это делать. Я бы с удовольствием овладел таким даром. Внезапно она вскинула руку и крикнула: — Могу ли я получить еще кофе, Альфонсо?

— Два! — добавил я, но он не подал виду, что услышал меня.

— Прости, — смутилась она. — Я забыла, ты не любишь, когда в твоем присутствии я делаю заказ.

— Никак ты заворачиваешь печенку в носовой платок? Фу!

— Маффин любит печенку. — При появлении кофе она засунула сверточек в сумку.

— Впрочем, кофе пить мне не стоит, — сказал я. — Я собираюсь поспать.

— Детей не будет дома до ужина. Может, я тоже залезу в постель, — бесхитростно добавила Глория.

— Так поехали скорее домой!

Глава 17

В конторе меня уже ждала куча работы. Груду бумаг венчал запрос из министерства обороны относительно «семтекса», чешской пластиковой взрывчатки. Экспортируемая через ГДР, она использовалась для приготовления самодельных гранат из консервных банок, доставлявших кучу неприятностей в Северной Ирландии. За ним следовал набор конфиденциальных вопросов о Лейпцигской ярмарке и — чем следовало заняться в первую очередь — ряд запросов от министра, ответы на которые должны были быть готовы к парламентскому часу.

Таково было одно из общепринятых правил жизни в департаменте: когда Дики, неизменно беспокоившийся о своей карьере и выбиравший оптимальные способы действий на этом пути, вываливал на мой стол набор папок, они уже заранее были сложены в том порядке, в котором он предполагал получить от меня материалы. Моя работа отнюдь не облегчалась теми загадочными соображениями и инструкциями, которыми Дики делился со мной по поводу каждой папки, поступавшей в мое распоряжение.

«Держи все наготове, — говаривал Дики, — пока мы не узнаем, о чем пойдет речь на комитете». Или: «Скажи этому старому засранцу, что он совсем завалил нас делами, но держись с ним повежливее», «это сработает, если они найдут подходящего человека, но убедись, что все это не придется расхлебывать нам». Привычным для него было выражение: «Выясни, что им на самом деле надо, и, может быть, мы встретим их на полпути». Такова была лишь часть загадочных поручений, которые мне предстояло претворить в жизнь ко вторнику, пока Дики занимался своими делами где-то на стороне. Он всегда требовал, чтобы со всеми заданиями было покончено к концу дня.

К тому времени, когда жизнерадостный Фрэнк Харрингтон заглянул в мой маленький кабинетик и пригласил перекусить на скорую руку, я лишь тускло поглядел на него.

— Ты загонишь себя в могилу, если до вечера попытаешься справиться с этой кучей, — сказал Фрэнк, тыча указательным пальцем в толстую папку. Она содержала в себе произведенный каким-то несчастным детальный анализ всех закупок в странах Восточной Европы, для которых там пользовались западной валютой. Приводились таблицы и графики, комментарии и балансовые отчеты из «Пивекса» в Польше, «Тувекса» в Чехословакии, «Корекома» в Болгарии, которые графа за графой сравнивались с данными по «Интершопу» в Восточной Германии.

Фрэнк осторожно приоткрыл досье, не снимая его со стола, словно боялся испачкать руки.

— Можешь ли ты поверить, что я видел эту груду бумаг на столе у старика еще в тот день, когда меня отправляли на работу в Берлин?

— Конечно, могу, — признал я.

— За эти годы она, естественно, стала толще, — сказал Фрэнк, который, скорее всего, ждал восторженной оценки своей феноменальной памяти. Он повесил на край стола туго скатанный зонтик и взглянул на золотые карманные часы, дабы убедиться, что наступило время ленча. — Отложи это все в сторону, Бернард. Давай-ка я тебе поставлю пинту «Гиннеса» со свиным пирогом. — Представление, которое лелеют многие изгнанники, о том, что англичане предпочитают проводить ленч в тавернах, столь неистребимо, что я не мог не улыбнуться. Фрэнк был элегантен и подтянут. Его пригласили наверх для разговора с заместителем, и на нем по этому случаю была темно-серая тройка с золотой цепочкой по жилету, рубашка в широкую полоску, приобретенная на Джермин-стрит, и новенький итонский галстук, которых у Фрэнка неисчерпаемое количество.

Мой же одноцветный галстук был из синтетической ткани, а японские часы в пластмассовом корпусе. Я предельно устал и измотан, и в ушах у меня стоит голос Дики, поскольку я вынужден слушать его бесконечные тирады, записанные на диктофон. Мне предстояла долгая утомительная работа, ибо Дики решительно не в состоянии излагать свои аргументы в мало-мальски стройном порядке, а те его пассажи, которые еще отличались рассудительностью и логикой, совершенно мистическим образом перемежались сомнительными тирадами. Отодвинув в сторону свои труды, я спросил:

— Как у вас следующая неделя, Фрэнк? В среду я в Берлине.

Но Фрэнк не уходил.

— Перекусим на скорую руку, Бернард.

Подняв глаза, я увидел, что он с натянутой улыбкой стоит в дверях. Только сейчас я понял, как много значит для него возможность перекинуться со мной несколькими словами.

Я, конечно, знал, что Фрэнк всегда относился ко мне как к примерному сыну. Порой мне намекали на это, особенно когда я бывал слишком груб или заметно осложнял жизнь Фрэнка. Даже он сам несколько раз упоминал о странном чувстве ответственности перед моим отцом. Но Фрэнк слишком серьезно воспринимал эту обязанность. Нередко он буквально рисковал своей карьерой, чтобы помочь мне, и, откровенно говоря, я чувствовал себя в неоплатном долгу перед ним. Взаимоотношения в системе отец — сын редко складываются

— Вы правы, Фрэнк. Черт с ним со всем! — Я вынул из диктофона кассету и запер ее в ящик письменного стола. Может, ее следовало бы отправить в КГБ, чтобы внести смятение в ряды противника. Фрэнк протянул мне пальто.

Во время визитов в Лондон Фрэнк неизменно имел в своем распоряжении машину с водителем. Это одно из приятных преимуществ его должности в Берлине. Мы решили посетить «маленький винный погребок в Сити», но поскольку идею воплощал Фрэнк, погребок оказался не в Сити. Пришлось ехать на южный берег Темзы, в тот район города Лондона, который носил загадочное название «Боро»[9]. Улицы, начинающиеся от Олд-Кент-роуд, застроены обветшавшими домами викторианского времени. На входных дверях поблескивают небольшие медные таблички типа тех, которые сообщают об адвокатских конторах и зубоврачебных кабинетах. Длинный, уходящий в них коридор наконец привел нас в мрачноватое подвальное помещение с массивными колоннами и низко нависающим потолком. Кирпичная кладка была украшена поблескивающими вкраплениями зеленого бутылочного стекла. На черных грифельных досках красовались названия вин, которые сегодня предлагались вниманию любителей потреблять алкоголь распивочно. Стойка бара занимала большую часть одной из стен зала, и в прилегающем пространстве при свете светильников были видны небольшие столики, за которыми деловые люди попивали свои непритязательные клареты и портвейны, поклевывая дорогие холодные закуски и стараясь изображать из себя финансовых магнатов, которые удрали сюда, опасаясь внимания телевидения, чтобы заключить мультимиллионные сделки.

— Нравится? — с гордостью спросил Харрингтон.

— Потрясающе, Фрэнк.

— Очаровательное местечко, не правда ли? И ни малейшей опасности столкнуться с кем-то из наших людей — вот почему мне тут и нравится. — Под «нашими людьми» он подразумевал импозантных бюрократов из Уайтхолла. Он был прав.

Пожилой официант, обряженный, как и предписывал стиль винного погребка, в белую рубашку с галстуком-бабочкой и длинный передник, пригласил нас сесть прямо у стойки. Чувствовалось, что Фрэнка тут знали и хорошо понимали. Увидев, сколько он выложил за бутылку «Шато-Палмер» 1966 года, я понял почему. Та небрежность, с которой Фрэнк проглядывал карту вин, его экстравагантная щедрость были частью той роли отца и покровителя, которую он мне демонстрировал.

С соблюдением соответствующего церемониала бутылка была открыта, и запах пробки продегустирован. Ее нюхали, щупали и лизали. Фрэнк осклабился и произнес: «Пить можно». Мы рассмеялись.

Сказывалась еще одна неизменная черточка характера Фрэнка: если вино обязано было быть сверхизысканным, то на все остальное он не обращал внимания, поглощая пожелтевший чилтонский сыр, вчерашний пирог со свининой и черствый белый хлеб.

Я понимал, что он должен завести со мной известный разговор, но продолжал делиться сплетнями о жизни конторы, препочитая, чтобы Фрэнк взял инициативу на себя. Когда с куском пирога, обильно политым жгучей горчицей, было покончено, он налил по второму стакану кларета и сказал:

— Черт бы побрал эту Зену. — Фрэнк произнес это тихо, но с большим чувством. — Мне хотелось убить ее.

Я с интересом посмотрел на него. В недавнем прошлом Фрэнк проявлял по отношению к Зене куда большую снисходительность. Он явно испытывал к ней безрассудную страсть.

— С ней все в порядке? — небрежно, между двумя порциями пирога, осведомился я. — Я слышал, она отправилась во Франкфурт-на-Одере. И Вернер был очень обеспокоен.

Он взглянул на меня, словно пытаясь определить, что и сколько мне известно, и затем сказал:

— Она мотается туда и обратно на экспрессе «Берлин — Варшава».

— На «райском поезде»? Чего ради? — спросил я, хотя заранее знал ответ.

— Черный рынок. Ты же ездил этим поездом и сам все знаешь.

Да, я ездил и все видел. Сразу же по пересечении польской границы поезд превращался в восточный базар. Торговцы черного рынка, представлявшие собой все социальные слои стран восточного блока, включая деятелей коричневого и серого рынков, ходили из купе в купе, покупая и продавая все что угодно, от шотландского виски до электроприборов «Блэк энд Деккер». Я запомнил громкие голоса поляков, руки, потрясающие пачками долларов, и сумки, едва ли не лопающиеся от стопок пластинок с поп-музыкой и блоков сигарет «Мальборо». «Райский поезд» предоставлял массу возможностей сбывать антиквариат.

— Чем Зена занималась в этом поезде? — спросил я.

— Ее прихватили на платформе Фридрихштрассе, когда она возвращалась обратно… Похоже, за ней следили.

— И где она сейчас?

— Ее отпустили.

— Она что-то везла?

— Старые гравюры. Кроме того, какую-то икону и Библию. Все конфисковали, а ее отпустили восвояси.

— Повезло, — сказал я.

— Она дала им понять, что ее вполне устроит расписка только за один предмет, остальные они могут разделить между собой.

— Тем более ей повезло. Могла схлопотать лет десять за попытку взятки.

Взглянув на меня, Фрэнк сказал:

— Она хорошо разбирается в людях, Бернард.

Ответа не требовалось. Сделав глоток в самом деле очень приятного «Шато-Палмер», я кивнул.

Возвращенное к жизни вино источало тонкий, почти забытый букет.

Гнев, который вызвали у Фрэнка воспоминания о Зене, сошел на нет.

— Глупая маленькая корова, — с чувством сказал он. — Как насчет пудинга, Бернард? Насколько мне помнится, тут его обсыпают великолепной яблочной крошкой. — Фрэнк улыбался.

— Нет, спасибо. Только кофе.

— Вернер явился в Лондон. В пятницу направился прямиком в офис и перевернул там все вверх дном, — сказал Фрэнк. — Я, конечно, был в Берлине. К тому времени, когда до меня наконец дозвонился заместитель, я уже знал — Зена, здоровая и невредимая, сидит у себя дома, о чем имел полное право ему доложить. Все в полном порядке. А я всего лишь вышел понюхать розы.

— Меня в Лондоне не было, — напомнил я ему. — Я уезжал в Калифорнию.

— Я бы предложил тебе особый деликатес, который они отменно тут готовят, «ангел на лошади». Ты уверен, что больше ничего не хочешь? — Когда я отрицательно покачал головой, он подозвал официанта и сделал заказ только для себя. — Должен сказать, сэр Перси чертовски хорошо справился со своей задачей, — сказал Фрэнк.

Но я не собирался давать ему возможность пускаться в рассуждения о способностях заместителя или отсутствии оных.

— Вы знаете, что я видел Брета в Калифорнии?

— Брет? — Он уставился на меня. — Да, старик как-то упомянул об этом… пару дней назад.

— Вы удивились?

— Я почувствовал себя в жутко дурацком положении, — сказал Фрэнк. — Ведь в свое время именно старик дал мне понять, что Брет мертв, и даже не сделал попытки намекнуть на правду.

— Почему?

— Бог его знает. Временами он впадает в детство. Теперь-то он просто засмеялся и сказал, что Брет

— Но почему он тогда сказал вам, что Брет мертв? К чему все это было?

— Ты же видел его, а я нет. Что тебе рассказывал сам Брет?

— Я не спрашивал, как он воскрес из мертвых, — сухо ответил я.

Фрэнк предпочел увидеть в моих словах безобидную отговорку.

— Брет был на пороге смерти. Какая разница? Может, в целях безопасности и следовало представить его мертвым.

— Но вам неизвестны никакие особые причины такого решения?

— Нет, Бернард, неизвестны. — Он отпил еще вина и с большим тщанием, чем прежде, принялся изучать его цвет в бокале.

— Гарри зажал меня в угол и запудрил мозги, — сказал я. Фрэнк приподнял брови. — Он был полон желания сообщить мне, что любые действия Брета вызывают одобрение Вашингтона.

— Ну, уж ему это должно быть известно. Он всегда умеет устраиваться в тепленьком местечке, — сказал Фрэнк. — Исполняет роль мальчика на посылках, но его начальное жалованье больше, чем королевская рента.

— Точно, как моя работа, — хмыкнул я, — если не считать жалованья.

— Чего ради Гарри насел на тебя?

— Он считает, что я задаю слишком много вопросов.

— Он тебя с кем-то спутал. Вот уж чего за тобой не числилось, — со своим специфическим юморком выдал Фрэнк. — Вопросы относились к Брету?

— И к Фионе. Какой-то провал с финансами. Речь шла о куче денег. У Приттимена было право подписи… и он выступал в роли посредника по отношению к Центральному фонду.

— Ты, надеюсь, не развивал тему об убийстве Приттимена, не так ли? Мне довелось видеть типов из отделов по расследованию убийств в Вашингтоне — жуткое зрелище, и я знаю, заместитель договорился с ФБР, что они специально займутся убийством Джима. Пока в ФБР придерживаются идеи о рядовом случайном убийстве. Жалко, но для дальнейшего расследования ничего больше нет.

— Мне казалось, что представится возможность узнать побольше о Фионе.

— Я думаю, мы выяснили о ней все, что только можно.

— Ее мотивы. Ее сообщники и так далее.

— Мне кажется, департамент проверил каждый след, Бернард. В течение этих месяцев они вынюхивали каждого, кто только слышал о Фионе.

— Даже вас?

— В такого рода расследованиях, Бернард, никто не свободен от подозрений. Я-то думал, что ты осведомлен об этом лучше, чем кто-либо другой. Неделю за неделей министр буквально дышал в спину ГД. Я думаю, старик свалился именно из-за этого.

— А ГД на самом деле болен? — осведомился я. — Или это просто уловка, чтобы пораньше уйти на пенсию или отколоть что-то подобное? — Фрэнк прошел со стариком бок о бок всю войну, и они оставались близкими друзьями.

— Сэр Генри теперь не часто показывается в конторе. Ему, скорее всего, позволят продолжить работу по контракту, чтобы не пострадала пенсия. Но я сомневаюсь, чтобы он опять взял в руки бразды правления.

— Они достанутся сэру Перси?

— Сейчас никто толком не знает. Говорят, что премьер-министр склонен пригласить человека со стороны… и если на водительском месте окажется кто-то из молодых судебных лордов, конторе будет легче отбиваться на слушаниях парламентского комитета, где придется отчитываться за свои действия.

Появился «ангел на лошади», заказанный Фрэнком: пара жареных устриц, обернутых в ломтик подрумяненного бекона и водруженных на треугольничек поджаренного ломтика хлеба. Фрэнк любил изысканные блюда. На своих обеденных приемах он упрямо придерживался традиций викторианских времен, когда после десерта подавали такие крепко подсоленные изыски. «Прочищает вкусовые пупырышки для портвейна», — не раз объяснял он мне. Он съел заказ с нескрываемым удовольствием, с которым отдавал должное кларету, и не промолвил ни слова, пока тарелка не была опустошена и официант не унес блюдо.

Затем он вытер губы одним из своих огромных льняных носовых платков и сказал:

— Никак ты в легком раздражении, а, Бернард?

— Раздражении?

Фрэнк ухмыльнулся.

— Его не скрыть. И не пытайся.

— С чего мне раздражаться? — продолжал возражать я.

— Не считай меня совсем уж старым идиотом, — сказал Фрэнк. — Помнишь, я сказал тебе, что сэр Генри не был в Берлине вот уже много лет? Теперь могу сообщить, что он был гостем на званом ужине у «Кемпи», и все это прохлопали. Так, Бернард?

— Это не важно, — сказал я.

— Совершенно верно. Принцип достаточности знания: секреты выдают только тем, кто должен о них знать. А не тем, кто сам хочет узнать. — Он взялся за бутылку, чтобы наполнить стаканы, но официант уже исполнил эту обязанность. Бутылка была пуста. — Пала на поле битвы, — сказал Фрэнк, отставляя бутылку. — А мертвецы не рассказывают сказок. Что, если мы позволим себе еще стаканчик мадеры?

— Мне хватит, Фрэнк, — сказал я, — а то я усну прямо за столом.

— Тоже верно. Так о чем я говорил? Да, о достаточности знания.

— Вы дали мне понять, чтобы я не совал нос в дела, которые меня не касаются.

— Отнюдь. Я просто обрисовал тебе политику департамента. Я слышал, что ты было пустился в свой очередной крестовый поход. И просто старался убедить тебя, что во всей этой истории нет ничего личного. Любая чрезмерная деятельность такого рода со стороны сотрудников беспокоит отдел внутренней безопасности.

— Благодарю.

— Надеюсь, ты больше не пытаешься найти крота? — Он опять улыбнулся. Фрэнк испытывал безграничную веру в свое начальство, тем более что они вместе окончили соответствующую школу и достойно прошли свой армейский путь. По отношению к ним любые подозрения были просто смешны.

— Нет, Фрэнк, не пытаюсь.

— Я на твоей стороне, Берни.

— Я знаю, что так и есть, Фрэнк.

— Но у тебя все же есть враги — или, может быть, более точно, соперники, — и я бы не хотел, чтобы им представился повод пришить тебя.

— Да.

— Тебе стукнуло… — он помедлил буквально долю мгновения, — сорок четыре. — Фрэнк хранил в закромах памяти даже эту цифру.

Я хмыкнул, давая понять, что он не ошибся.

— Имея на руках двух симпатичных малышей, ты должен больше думать о своей карьере, а не выискивать, каким бы образом уесть ребят с верхнего этажа. — Еще одна пауза, чтобы дать мне возможность усвоить его слова. — Умный да поймет, Бернард. — Бросив салфетку на стол, он встал, давая мне понять, что маленькая лекция подошла к концу.

— О'кей, Фрэнк, — сказал я. — Принцип достаточности знания я усвоил отныне и навсегда.

— Я слышу речь не мальчика, но мужа, — сказал Фрэнк. — Подумай о детях, Бернард. После исчезновения Фионы у них остался только ты.

— Я думаю о них,

Я не обещал Фрэнку Харрингтону ничего из того, чего не обещал бы себе. Выходило, все кругом в один голос убеждали меня, что Брет Ранселер чист от подозрений и его репутация безукоризненна. В свете столь убедительных заверений было бы сущей глупостью продолжать интересоваться работой, которой он занимался до бегства моей жены Фионы.

Вернувшись в кабинет, я с новыми силами яростно набросился на работу. К четвергу мой письменный стол, несмотря на поступление очередной порции заданий от Дики, был девственно чист. Чтобы отпраздновать обретенную свободу от сверхурочного детективного расследования, я в выходные дни вытащил Глорию с детьми на лоно природы. Для новой девушки, работавшей у нас не больше десяти дней, это был первый уикэнд вне дома. Ранним субботним утром мы снялись с места. На поле площадью не менее десяти акров, рядом с Батом, мы посетили музей паровых машин, осмотрев коллекцию древностей, среди которых были и жатки, и карусели, и тракторы, и газонокосилки… Все в рабочем состоянии, на ходу. Дети пришли в полный восторг. Глория казалась еще обаятельнее и еще моложе, почти девочкой. Несмотря на присутствие детей, она все время говорила мне, какое счастье, что у нее есть я. Я думаю, за все время в первый раз мы все четверо ощутили себя настоящей семьей, в которой живет счастье. Даже двенадцатилетняя Салли, которая до сих пор относилась к Глории весьма сдержанно, обняла ее с такой пылкостью, какой я никак от дочери не ожидал. Билли — обычно немногословный и суховатый — потащил Глорию с собой на прогулку, в ходе которой излагал истории из своей жизни, попутно намекнув, что новая горничная порой бывает «настоящей крыской», но это пройдет. Я не столь оптимистично воспринимал ее присутствие, поскольку теперь понял, что Дорис была далеко не худшим вариантом.

Субботним вечером мы очутились в Эвертоне, симпатичной маленькой деревушке. Обед состоялся в гостинице. До Лондона был долгий путь, и мы неожиданно приняли решение остаться тут на ночь. Глория с чисто женской предусмотрительностью взяла с собой ночные принадлежности, включая зубные щетки для детей и их пижамки, даже засунула в сумку эластичную полоску, которую Билли на ночь должен накладывать на зубы. Этот уик-энд навсегда останется у меня в памяти. Мы больше не обсуждали учебу Глории. В воскресенье утром все вместе отправились на прогулку по окружающим полям, не встретив ни единой живой души. Мы прошли вдоль речушки, в струях которой резвилась рыба, и закончили путешествие в небольшой таверне на берегу реки, стены которой были увешаны снимками, театральными программами, нотами и другими памятными предметами, напоминающими о Марии Каллас. Мы позволили себе выпить бутылку «Пола Роджера». Билли измазался в грязи с головы до ног, а Салли собрала цветы. Глория сказала, ей хочется, чтобы этот день никогда не кончался, длился вечно, а я позволил себе поверить ее словам.

Дети росли так быстро, что я с трудом мог представить себе: этот высокий юноша, шагавший рядом со мной, — тот самый малыш Билли, каким он был всего лишь несколько месяцев назад.

— Девчонки вообще ничего не понимают, — сказал мой сын, словно продолжая начатый разговор, хотя только что единственное, что его занимало, это как бы перебраться через ручей.

— Ты имеешь в виду Салли?

— Да, она уже быстренько обзавелась школьными подружками в Марилебоне.

— Даже быстрее, чем ты? — спросил я.

— Да, у нее все в порядке. Ей нравится на новом месте. Девчонки только и знают болтать о нарядах, — сказал Билли, — и им неважно, что делается вокруг.

— А ты чем собираешься заняться?

— Я бы хотел вступить в клуб антикварных автомобилей.

Мне удалось скрыть удивление.

— Ты считаешь, что уже достаточно вырос для него? Разве для вступления не нужно иметь такой автомобиль?

— Скорее всего, я пока буду там на подхвате… чистить двигатели, подкачивать шины. — Он посмотрел на меня. — Мне нравится наш новый дом, папа. И Салли тоже. Так что не волнуйся из-за нас.

— Я пройду первым, — сказал я и, подав руку, помог Билли перескочить через ручей. Он был тяжелым, чертовски тяжелым. Я бы уже не мог таскать его на плечах.

Теперь Билли, в свою очередь, протянул руку мне. И когда я одолел крутой глинистый откос берега, он сказал:

— Я на днях виделся с дедушкой.

— С дедушкой?

— Он купил новую машину. «Бентли-турбо», темно-синюю. И приехал на ней за нами в школу.

— Ты говорил с ним?

— Он отвез нас домой.

— Я думал, что вас встречала нянечка.

— Она тоже приехала.

— Мне стоило бы отвезти вас повидаться с ним, — сказал я.

— Он сказал, что мы можем провести с ним каникулы. Он едет в Турцию. Может, поедет на машине и сам будет сидеть за рулем.

— Дедушка? Надеюсь, ты это не придумал, Билли?

— А мы сможем поехать, папа? В «бентли»!

— Ты рассказывал об этом тете Глории?

Билли смутился. Уставившись на свои измазанные грязью башмаки, он еле слышно пробормотал:

— Она сказала, чтобы я не говорил тебе. Она сказала, ты расстроишься.

— Нет, все в порядке, Билли. Но я должен подумать. Может, мне придется поговорить с дедушкой.

— Спасибо, папа! Спасибо, спасибо тебе! — Обняв меня, Билли спросил: — Как ты думаешь, дедушка разрешит мне сидеть впереди?

— Турция далеко, до нее долго добираться, — сказал я.

— Вон там Салли и тетя Глория, — крикнул он. — Они, должно быть, ищут, где перебраться через ручей.

Значит, вот как это начинается. Если бы речь шла просто о поездке во время каникул, почему бы отцу Фионы не приехать и не переговорить со мной? Турция: до СССР от нее рукой подать. Мысль о том, что мои дети окажутся там в компании с моим занудным тестем, наполняла меня ужасом.

Лаконичный рассказ Билли бросил основательную тень на нашу идиллию, но причиной всех тревог, вскоре обрушившихся на меня, оказался этот неисправимый старый болван Дронт. При первой нашей встрече с ним во Франции я воспринял его как добродушную эксцентричную личность, достаточно умного пожилого человека, который временами хорошенько закладывает за воротник. Теперь же мне довелось столкнуться со злым, напыщенным и воинственным старым пьяницей, каковым он, по сути, являлся.

Хотя об этом никогда не заходила речь, я не сомневался, что мать Глории звонила ему и изливала душу, жалуясь на заброшенность и одиночество. Глория как-то упомянула, что в далеком и неопределенном прошлом старик был увлечен ее матерью. Тем не менее, приезжая в Лондон, Дронт обычно всем сообщал, что оказался тут по делам. Как бы там ни было, на этот раз Дронт объявился

Конечно, у него в Лондоне были определенные связи и контакты. Не только с венгерскими беженцами и теми, кого он в свое время знавал в Вене во время войны, но и с департаментской публикой тоже. Потому что Дронт был одним из «пруссаков» Ланге, а кое для кого это служило лучшей рекомендацией. Помимо прочего, он играл какую-то неясную роль в будапештской сети, членом которой до бегства за границу был отец Глории. И поскольку Дронт тот человек, на которого можно положиться и с которым стоило поддерживать связь, «старые друзья» из казначейства и Форин Офис приглашали его на ленчи в такие клубы, как «Реформ» и «Травеллерз».

Ему нравилось ходить на вечеринки. Он показывался на посольских презентациях, приемах в «обществе» и в литературных салонах. Сколько времени Дронт проводил с родителями Глории, шел ли при этих встречах разговор обо мне, обсуждалась ли та работа, которой я занимаюсь, — этого так и не удалось установить. Но к тому времени, когда я с ним встретился, Дронт был на удивление хорошо информирован обо мне, что несколько беспокоило.

Приглашение Дронта «выпить в компании моих друзей — в четверг от шести до восьми вечера или пока не разойдутся гости…» по некоему адресу на Шапель-стрит рядом с Итон-сквер было нацарапано на фирменной бумаге отеля «Ритц» и пришло по почте в среду утром. Мы с Глорией неожиданно увидели небольшой домик, типичный для района Саут-Вест, перед которым стояло несколько дорогих автомашин. Дворецкий в ливрее распахнул двери. Большая часть мужчин оказались в вечерних костюмах, а женщины — в длинных платьях. Доносились звуки оркестра и громкий смех. Глория выругалась сквозь зубы, потому что на ней была твидовая юбка, которую она надевала на работу, и у нее не хватило времени даже привести прическу в порядок.

Весь дом был отведен под прием, и в каждой комнате толпились гости. В первом же помещении мы столкнулись с молодым человеком в вечернем костюме и двумя девушками в нарядах для приема с коктейлями, которые самозабвенно углубились в разглядывание большого иллюстрированного тома. Оставив их за чтением, мы перешли в другую комнату, где двое мужчин разливали напитки.

— Венгерские вина, — в ответ на мой вопрос сообщил бармен. — Только венгерские вина. — Я взял самый большой бокал, и мы двинулись наверх в поисках цыганского оркестра.

— Это зимбалоне, — сказала Глория, услышав звуки струнных инструментов. — Венгерская музыка. И где только Дронт нашел человека, умеющего играть на зимбалоне?

— Теперь у тебя есть возможность узнать это у него, — сказал я.

Дронт спускался по лестнице с выпивкой в руках и счастливой улыбкой на физиономии. Волосы его были аккуратно прилизаны, но смокинг помнил лучшие дни, не говоря уж о том, что его дополняли синие шведские туфли с невообразимыми шнурками и красные носки. Дядя прямо-таки расплылся в улыбке, увидев нас. Он был не из тех, кого смущает поношенность костюма. Напротив, чувствовалось, он отдавал предпочтение старой одежде, испытывая к ней склонность, как к старым книгам и старым винам, и не обратил внимания на огорчение Глории.

Дронт пропустил уже далеко не одну рюмку и, не тратя времени на приветствия, сразу же стал рассказывать о некоторых из своих самых примечательных гостей.

— Тот парень, с которым вы видели меня на лестнице, — он фактически заправляет всей «Люфтганзой». Мы вместе с ним снимали комнату, когда я жил в тех жутких трущобах на Колмарке. Теперь, конечно, это одна из самых фешенебельных улиц в Вене. — Дронт ввел нас в помещение, где играл цыганский оркестр. Здесь было темновато, а на лицах музыкантов плясали блики и тени, отбрасываемые зажженными свечами, что подогревало восхищение аудитории.

— Они играют чардаш? — возбужденно, что выявляло новую для меня черточку ее характера, спросила Глория.

— Конечно, дорогая Жу, — сказал Дронт.

— Какая ты умница. — Глория окончательно забыла все свои огорчения из-за одежды и прически. Она клюнула его в щеку и что-то сказала по-венгерски. Он засмеялся. Я почувствовал себя лишним.

— Вы прибыли из Будапешта? — спросил я, желая как-то поддержать разговор, а не потому, что меня это в самом деле интересовало.

— Все венгры из Будапешта, — ответил он.

— Да, мы обожаем Будапешт, — подтвердила Глория, глядя на Дронта. — Ты прав: все венгры чувствуют себя в Будапеште как дома.

— Даже наши цыгане, — сказал Дронт, прислушиваясь к медленным тягучим переборам цыганских гитар, ритм которых захватил Глорию, и она стала раскачиваться в такт музыке.

— Жу уже гадала вам? — спросил он меня.

— Нет.

— На картах таро?

— Нет, Дронт, — сказала Глория. — Порой лучше не знать того, что могут сказать карты. — Тема была закрыта.

— Вы ели? — спросил он.

Узнав, что мы еще не успели перекусить, он тут же отвел нас на кухню, где трудились в поте лица два повара, выставляя на стол блюда экзотического вида. Глория и Дронт наперебой сообщали мне их названия, порой начиная спорить о рецептах. Я попробовал все, что передо мной было. Ломти телятины в сметанном соусе, тушеная говядина, шпигованная чесноком и с подливкой из красного перца. Тут же были обвалянные в сухарной крошке куски жареных цыплят, паровая свинина под хреном и речная рыба, приготовленная с чесноком и имбирем. Да, это совсем не было похоже на то, что мне доводилось пробовать в современной Венгрии, где повара ухитряются любое мясо делать совершенно безвкусным, сопровождая его предписанным правительством стограммовым черпаком гарнира.

— Значит, вам нравится наша кухня, а? — обратился ко мне Дронт. Единственный стоящий венгерский обед, который мне довелось отведать, был подан в большом сельском доме недалеко от озера Балатон. Продукты контрабандой доставляли из Мюнхена. Моим хозяином был делец черного рынка, который в качестве почетного гостя пригласил полковника секретной службы. Но когда Дронт стал распространяться о том, что в наши дни венгры питаются чертовски хорошо и Будапешт быстро становится Меккой для гурманов, мне оставалось лишь кивать, улыбаться и, не отрываясь от тарелки, подтверждать, что да, так все и есть.

Перекусив, мы отправились на поиски местечка, где можно было бы спокойно посидеть. Помещения внизу опустели, так как звуки цыганского оркестра увлекли многих гостей наверх. В углу одной из комнат размещался огромный стол, заваленный плакатами и брошюрами, рекламировавшими новую книгу под названием «Волшебный мир венгерской кухни». И тут я понял, что хитрый Дронт просто притащил нас незваными гостями на обыкновенную презентацию. Увидев, что я рассматриваю выкладку, он ухмыльнулся, не предлагая никакого объяснения.

Официант в белом смокинге и с витыми золотыми аксельбантами подошел к нам, предлагая кофе и маленькие тарталетки. Дронт отказался, не желая прерывать свой рассказ о юности в Вене.

— У моей квартирной хозяйки — о, только в Вене могут быть такие корыстолюбивые хозяйки! — в кухне висели офорты углем. Она вырвала их из рук какого-то бедняги в виде залога за пустяковый долг. Старая корова! Она просто поверить не могла в свое счастье, но говорила, что предпочла бы цветные картинки. А офорты были работы Шиле, и любой человек с более или менее развитым вкусом предпочел бы видеть перед собой эти тонкие изящные офорты с изображением молодой женщины, должно быть, жены Шиле Эдит. Что, конечно, лишь увеличивало ценность работы. — Я пытался не слушать его. В комнату заглянул другой официант. Дронт торопливо отставил стакан с недопитым виски и махнул ему рукой, давая понять, что хочет еще, но даже не поинтересовался, обратил ли официант на него внимание. — Те еще были денечки! — пыхтя и багровея, сказал Дронт. Он сел. Таки осталось неясным, имел дядя в виду времена Шиле или свои собственные. Я не стал уточнять. Дронт болтал практически без остановки, и у меня уже начиналась головная боль.

Издав шипящий звук, он сказал:

— Дорогая, то, что было выплачено твоему отцу и что получил я, — просто чушь собачья по сравнению с тем, что, как нам известно, можно было уволочь. И если тебе до сих пор это не ясно, Бернард изложит подробнее. В деталях.

— Никогда не встречал богатого полевого агента, — отозвался я.

— В самом деле, дорогой, никогда? — Лицо его медленно расплылось в гримасе искусственной улыбки.

— Что вы имеете в виду? — спросил я его.

— Если ты хочешь делать вид, что не понимаешь, о чем я веду речь, то быть посему. — Он допил свое виски, пролив несколько капель на подбородок, и отвернулся.

— Вам бы лучше выражаться яснее, — сказал я.

— Да пошел ты! — Широкая улыбка. — И ты, и эта твоя жена.

— Я и эта моя жена… что?

— Да брось, дорогой, — понимающая ухмылка. — Твоя жена была в оперативном отделе, так? Она была доверенным лицом по отношению к некоторым потайным фондам. Исчезла она, и исчезли все деньги. Только не надо рассказывать мне, что к твоим рукам не прилипло и пары фунтов и что где-то нет банковских счетов на твоих детишек.

— Хватит, дядя Дронт, — резко сказала Глория.

— Пусть продолжает, — остановил я ее. — Я хочу послушать.

Его маленькие, как у животного, хитрые глазки внимательно обшаривали наши лица.

— Берлин, — многозначительно сказал он. — Ку-Дамм.

— Ну и что?

— Шнейдер, фон Шильд и Вебер.

— Похоже, речь идет о банке, — предположил я.

— Это и есть банк, — с нескрываемым удовлетворением сказал Дронт, словно выложил неопровержимый аргумент. — Это и есть банк.

— Ну и что?

— Хочешь, чтобы я продолжил, дорогой?

— Да, хочу.

— Вебер — внук одного из основателей банка — прокручивает некоторые финансовые операции для британского правительства. Вот откуда и идут ваши денежки, — торжественно произнес он.

— Деньги? Какие деньги? И какое я имею к этому отношение? — спросил я, убеждаясь, что он скорее сумасшедший, чем пьяный.

— У тебя есть право подписи счетов.

— Чушь.

— Это факт, который легко доказать или опровергнуть… — Подошедший официант поставил на столик небольшое блюдечко с шоколадками. Никому не предлагая, Дронт содрал обертку с одной из них, осмотрел ее и отправил в рот.

— Кто вам все это рассказал? — спросил я.

Пережевывая шоколадку, Дронт сказал:

— Я уже много лет знаю молодого Вернера Вебера. Когда мне была назначена пенсия от департамента, все организовывал для меня его отец.

Я посмотрел на Дронта, пытаясь понять, что он на самом деле думает. С шоколадом во рту, он тупо смотрел на меня невидящим взглядом.

— Ты часто бываешь в Берлине, дорогой. Сходи на Ку-Дамм и перекинься парой слов с Вебером.

— Может, я так и сделаю.

— Деньги, скорее всего, вложены в краткосрочные облигации. Так обычно поступают. Счета могут подписывать до дюжины самых разных людей — не меньше! — но среди них обязательно должны быть две разные подписи. Твоя и твоей жены, например.

— Дюжина подписантов!

— Не изображай такую наивность, дорогой. Это общепринятое правило, и все его знают. — Недоброжелательство так и хлестало из него.

— Имена фиктивные? — спросила Глория.

— В этом нет необходимости. Используются настоящие фамилии. Что скрывает истинные цели фонда, а если кто-то решит сунуть нос в документы, они подписаны реально существующими людьми. И можно проверять их сколько угодно.

— Может, поэтому и всплыло имя Бернарда, — мягко сказала Глория. Чувствовалось, что она поверила истории Дронта.

Блестящие пуговки его глаз были прикованы ко мне почти с гипнотической силой. В нем было что-то пугающее, эдакое воплощение зла.

— И если ты никогда не запускал туда руку, значит, тебя просто обвели вокруг пальца, дорогой. — Он небрежно хмыкнул, давая понять, что такую дурацкую возможность не хочет даже рассматривать, и перевел взгляд на Глорию, приглашая ее разделить с ним веселье. Она отвела глаза, а он схватил стоящую рядом рюмку и сделал основательный глоток. — Пора двигаться, — сказал он. — Пора.

Я не тронулся с места. Ждал, когда этот старый болван грузно встанет, дойдет до дверей и скроется за ними. Несколько минут мы с Глорией сидели в молчании. Наконец, чтобы, конечно же, успокоить меня, она сказала:

— Сегодня вечером у Дронта плохое настроение.

— И мне как раз надо было от души повеселиться, — ответил я.

Глава 18

За день до моего обычного визита в Берлин позвонил Вернер и осведомился, будет ли у меня груз солиднее, чем ручная кладь. Я сказал, что нет. Такие посещения требовали только кейса, куда я мог засунуть пижаму и бритвенные принадлежности.

— Не можешь ли ты прихватить пакет для меня? Я бы не стал просить тебя, но он страшно нужен Ингрид.

— Ингрид? — удивился я. — Какой Ингрид?

— Ингрид Винтер. Племяннице Лизл. Она помогает мне управляться с отелем.

— Ах, так?

— Пакет может оказаться тяжелым, — смущенно сказал он. — В нем материя для портьер от «Питера Джонса», это магазин на Слуан-сквер. Ингрид говорит, что нигде в Берлине не могла раздобыть ткань нужной расцветки.

— О'кей, Вернер. Все будет в порядке.

— Погоди, ты еще увидишь гостиницу. В ней почти все переделано, Берни. Ты не узнаешь ее.

О Господи, подумал я.

— А как Лизл восприняла все эти изменения?

— Лизл? — переспросил Вернер, словно с трудом припоминая, кто это такая. — Лизл нравится. Лизл говорит, что все просто чудесно.

— Так она говорит?

— И Лизл все нравится?

— Конечно. Я же только что сказал тебе.

— До завтра, Вернер.

— Пакет может быть к тому же и объемистым.

— Не беспокойся, Вернер. Я же сказал, что доставлю его.

— Если на таможне потребуют пошлину, заплати. Ингрид хочет, чтобы у нее были подходящие занавески, чтобы сразу же повесить их.

— О'кей.

— Ты останешься на ночь? У нас есть номера.

— Спасибо, Вернер. Не откажусь.

— Ингрид испечет потрясающий поппель-хоппель.

— Уже лет двадцать не ел поппель-хоппель, — сказал я. — Во всяком случае, настоящий.

— Со своими травками, — добавил Вернер, — которые она держит в секрете. Со свежими яйцами и свежими травками.

— Похоже, Ингрид прижилась, — сказал я.

— О да, — согласился Вернер. — Еще как прижилась.

Добираясь до Берлин-Тегел, я не раз выругал и Вернера и Ингрид, а заодно рулон материала для портьер. Таможенник посмотрел, как я сражаюсь с ним, и лишь усмехнулся. В Берлине даже таможня проявляет к тебе гуманность.

Вернер немало потрудился, чтобы запихнуть груз на заднее сиденье своего новенького серебристого «БМВ» седьмой серии, но все же конец рулона высовывался в открытое окно.

— Нет, это не ты, Вернер, — сказал я, когда увидел, как он с незаурядным мастерством, которого я в нем не подозревал, выруливал в оживленном движении. — И эта блестящая новенькая машина с мощным двигателем. Это не ты, Вернер.

— Я изменился, Берни.

— Взявшись управлять гостиницей?

— Именно так. Взявшись управлять гостиницей, — ухмыльнулся он каким-то своим потаенным мыслям, продолжая гнать «БМВ» в плотном потоке машин, который характерен для Западного Берлина в эти утренние часы. Калорифер был включен, потому что от низко нависших серых туч, обещавших дождь, тянуло холодом. Пешеходы кутались до ушей. Весна не спешила осчастливить Берлин.

Он высадил меня у конторы Фрэнка Харрингтона. Когда-то здесь я начинал отрабатывать свою зарплату. Фрэнк и двое его старших помощников методично вколачивали в меня последние директивы из Лондона. Каждые десять минут у меня то перехватывало дыхание, то вырывалось неприличное выражение, когда я сталкивался с совершенно непрактичными или просто дурацкими замечаниями, поступавшими от одного из комитетов лондонского Центра. Я находился здесь лишь для того, чтобы был человек, на голову которого сыпались бы упреки в адрес полевого отделения, и все понимали, какая мне отведена роль. Так что оставалось лишь улыбаться, пожимать плечами и как-то выкручиваться. Когда наконец эти игры закончились, я смог отказаться от отведенной мне роли, получив гораздо более приятный статус Бернарда Сэмсона, бывшего полевого агента берлинского отделения.

Примерно к половине седьмого с делами было покончено. Дождь прекратился, но в воздухе висела водяная пыль. Конторы и офисы опустели, их обитатели высыпали на улицы. Реки сияющих огней отражались в мокром асфальте улиц. Машина доставила меня до гостиницы Лизл Хенних. Стоя под моросящим дождичком, я внимательно пригляделся к фасаду: если даже Вернер и произвел какие-то изменения, с улицы они не были видны. Передо мной тот же самый старый дом, который я знал с детства. И вокруг те же кварталы домов по Ку-Дамм, примыкавшие к Цоо. Они были воздвигнуты для нуворишей на рубеже столетий сообразительными подрядчиками, и лепнина из бородатых богов и грудастых нимф подбиралась по каталогам, ибо все заказчики хотели придать своим особнякам пристойный вид. Некоторые из них сегодня представляли собой гротескное зрелище.

Работа советской артиллерии, ковровые бомбардировки англо-американского военно-воздушного флота не лучшим образом сказались на состоянии берлинских зданий. Дом Лизл тоже был в оспинах — щербинах и выбоинах. После войны на нем обновили крышу и застеклили пострадавшие широкие окна верхнего этажа. В последний раз ремонт здесь был лет сорок назад.

Я оттянул тяжелую дверь, вошел внутрь и стал подниматься по лестнице. Под ногами лежал новый ковер густого красного цвета, медные дверные ручки блестели так, словно были отлиты из чистого золота. Вдоль маршей лестницы тянулись сверкающие канделябры, и в чистых зеркальных панелях стен многократно отображался мой облик. Еще внизу я услышал звуки пианино. «Обними меня, и моя нежность приникнет к тебе…» — следовал каскад импровизаций. За инструментом сидел Вернер, его вкрадчивую и темпераментную манеру исполнения я узнал бы где угодно. Должно быть, Вернер в состоянии душевного подьема, раз он так играет.

«…И нет никого, кроме тебя». Кто-то переместил большое пианино так, что оно стало центром «салона». Я не понял — то ли его выкрасили в белый цвет, то ли приобрели новое. Тут же в комнате появились удобные мягкие кресла коричневой кожи. Вся коллекция памятных снимков Лизл с дарственными надписями берлинских знаменитостей, блиставших много лет назад, обрела новое расположение — один снимок рядом с другим, — покрывая все стены. Кого здесь только не было! Эйнштейн, Фуртвенглер, Штраус, Геббельс, Дитрих, Пискатор, Брехт, и на всех снимках экстравагантные заверения в любви к Лизл или к ее матери — фрау Вислицени, — которая когда-то принимала у себя весь Берлин.

Гостей в гостинице вроде не так много. Компания из четверых датчан, которые, не обращая внимания на музыку, оживленно болтали о чем-то, и уединившаяся у стойки бара парочка, не отрывавшая друг от друга глаз. Я перехватил быстрый взгляд Ингрид Винтер, когда она с подносом спускалась по лестнице. На ней было очередное платье из ее коллекции нарядов «фермерская жена, отправляющаяся в церковь»: высокий зашнурованный воротничок и длинная, до лодыжек, юбка. Она мне улыбнулась.

Вернер поднял глаза от клавиш. Увидев меня, он перестал играть.

— Берни! Я же говорил тебе по телефону — я бы подъехал и подхватил тебя. Ужасный дождь… — Он взглянул на мое промокшее пальто.

— Фрэнк дал мне машину.

Из кресла в углу донесся требовательный голос Лизл:

— Чем ты там занимаешься, Бернд? Иди сюда и поцелуй свою Лизл! — Несмотря на все недомогания, голос ее звучал бодро. На Лизл был красный халат с цветами. Лицо покрывал слой макияжа и украшали искусственные ресницы, которыми она хлопала, как школьница. Когда я склонился к Лизл, меня обдало сильным запахом духов. — У тебя все пальто мокрое, Бернд, — сказала она. — Снимай его. Скажи Кларе, пусть просушит на кухне.

— Все в порядке, Лизл, — отозвался я.

— Делай, как тебе сказано, Бернд. И не упрямься. — Стянув пальто, я вручил его престарелой Кларе, которая материализовалась словно бы из ниоткуда. — А потом спустись в бойлерную. У нас опять насос барахлит. Я им говорю, что ты всегда с ним справлялся.

— Попробую, — без особой уверенности пообещал я. Лизл неизвестно почему считала, что я провел

— Гостиница выглядит просто чудесно, Лизл.

Она хмыкнула, сделав вид, что толком не расслышала меня, но тени улыбки, появившейся на ее губах, было достаточно, чтобы понять — она довольна переменами, произведенными Вернером.

Я даже и не мечтал, что мне удастся излечить насос от хронического артрита: дело зашло слишком далеко. Вернер спустился вместе со мной в бойлерную, и мы на пару с ним осмотрели дряхлое старое чудовище, проржавевшее от протечек. Чтобы хоть как-то оправдать доверие, которое Лизл питала ко мне, я сменил пару прокладок, проверил датчики и наложил еще несколько слоев изоляции на трубы, поверхность которых была такой горячей, что обжигала руку.

— Дело не в котле, — сказал Вернер. — Всю систему надо менять. Но я молю Бога, чтобы она продержалась хотя бы до будущего года.

— Да, — согласился я. Мы продолжали осматривать монстра в надежде, что как-то удастся вдохнуть в него новую жизнь. К нам присоединилась Ингрид Винтер. Она ничего не говорила, а просто стояла рядом и глядела на котел. Она была симпатичной женщиной, с прекрасной фигурой и ясными глазами, которые так и светятся, когда она смотрит на вас. В ее действиях чувствовалась мягкая уверенность и основательность, которые хочется видеть в медсестрах.

— Дело не только в деньгах, — объяснил Вернер, не обращаясь ни к кому в особенности. — Нам придется менять все трубы и радиаторы. В номерах будет пыль и шум. И если делать это зимой, значит, придется полностью закрывать гостиницу…

— А не можете ли вы первым делом сменить котел? — предложил я. — А затем менять и сваривать трубы, секцию за секцией?

— Водопроводчик говорит, что так не получится, — сказал Вернер. Он знал, что я ровным счетом ничего не понимаю в этом деле, и во взгляде, который был на меня обращен, можно было прочитать — мой друг детства этого не забыл. — Такой котел, который нам нужен, чтобы подавать воду во все номера, никак не совместить со старыми трубами. Они просто дряхлые.

— Может, нам стоит поговорить с каким-то другим инженером по теплоснабжению, Вернер? — спросила Ингрид.

У нее был мягкий южнобаварский акцент, чуждый грубоватому порыкиванию центральных районов страны, а в голосе послышались такие интонации, такое еле заметное изменение тональности, которые заставили меня взглянуть на Вернера. Он тоже посмотрел на меня, и по губам его скользнула та странная улыбка, которую я помнил с наших школьных дней. Вернер пытался описать ее как «загадочную», но к ней куда лучше подходило определение «виноватая».

— Старый Хейнмюллер отлично знает эту систему, — сказал он. — Именно он с отцом восстанавливал ее после войны, Ингрид.

— Нам необходимо что-то предпринять, Вернер, дорогой, — сказала она, на этот раз не в силах скрыть близость между ними. Такую подсознательную симпатию и невысказанное словами взаимопонимание Гете называл словом wandtschaft.

— Пока мы тут одни, Ингрид, расскажи Берни о том венгре. — Он коснулся ее руки. — Расскажи ему то, что рассказывала мне, Ингрид.

Помявшись, она все же сказала:

— Может, мне и не стоило бы вообще ничего рассказывать… Но как-то вечером я поведала Вернеру о моей матери и о том ужасном венгре, что жил неподалеку от нас.

— О Дронте? — спросил я.

— Да. Он так себя называл.

— А что с ним?

— Он такой взвинченный маленький человечек, — сказала Ингрид. — Я никогда не любила его. И была против того, чтобы мама приглашала его к нам в дом. Он всегда не сводил с меня глаз. — Помолчав, она пригляделась к датчику давления на трубе. — Во всяком случае, их надо почистить, — сказала она. — Терпеть не могу грязь.

— Когда их в последний раз прочищали и обихаживали? — спросил я. Видно было, что Ингрид не по себе, и я хотел дать ей возможность успокоиться. — Я помню, как-то пришел парень, засунул в трубу щетку, привязанную к тросу, после чего все стало отлично работать.

— Мы уже пробовали прочистить, — нетерпеливо сказал Вернер. И, обращаясь к Ингрид, повторил: — Расскажи Берни, что говорилось о его отце. И о твоем. Лучше, чтобы он знал.

Ингрид посмотрела на меня, все еще колеблясь, стоит ли вообще рассказывать.

— Я бы хотел послушать, Ингрид, — подтвердил я, стараясь облегчить ее положение.

— Вы помните, что я говорила вам, когда вы посетили мою мать?

— Да.

— Я расстроила вас. Я знаю, так и было. Извините меня.

— Неважно.

— Большая часть сведений у меня от Дронта, но вы же знаете, на него нельзя полагаться.

— И все же расскажите мне.

— Официально нам сообщили, что Пауль Винтер был убит уже после войны. В случайной перестрелке.

— Убит американцами, — добавил Вернер.

— Дай я сама скажу, Вернер.

— Прости, Ингрид.

— Рассказывали, что он сбежал, — продолжила она. — Они всегда так утверждали, не правда ли?

— Да, — согласился я. — Так всегда утверждали.

— Именно Дронт раскопал эту историю. И все выложил моей матери. Вы, скорее всего, знаете, что он собой представляет. Моя мать внимательно слушала его. Ведь он же был нацистом, поэтому так и сошелся с моей матерью.

— Нацистом? — переспросил я.

— Он был связан с Геленом, — сказал Вернер. — Абвер завербовал его еще в Венском университете. После войны, когда Гелен стал работать на американцев, Дронт сотрудничал с Ланге.

Уставившись на Вернера, я попытался представить, как отнесся бы к этой ситуации мой отец. Вернер нервно улыбнулся, прикидывая, стоит ли поднимать эту тему.

— Дронт — типичный возмутитель спокойствия, — сказала Ингрид. — Есть такой тип людей, верно? — Она смотрела на меня, ожидая подтверждения, и я кивнул.

— Он ужасное создание, от которого вечно одни неприятности, — сказала она. — Слишком много пьет, а во хмелю становится сентиментальным и плаксивым. Только и делает, что жалеет самого себя. Среди венгров самый высокий уровень самоубийств в мире: вчетверо больше, чем у американцев, и продолжает расти. — Ингрид внезапно замолчала, припомнив, очевидно, что Глория тоже венгерка. Зардевшись от смущения, она повернулась к бойлеру и сказала: — Нам надо прочистить его, подремонтировать и посмотреть, что получится. Даже когда насос работает, вода все равно не такая горячая, как нужно.

— Лизл следовало бы поставить котел побольше, когда тут все восстанавливалось, — сказал я. Обеими руками я похлопал по боковой поверхности котла, как мог бы командир неаполитанского взвода ободряюще похлопать своих солдат, отправляя их на опасное задание.

Несколько мгновений мне казалось, что Ингрид больше ничего не скажет, но она прервала молчание.

— Дронт убеждал мою мать подать

— Это похоже на Дронта, — сказал я.

— И получить компенсацию за гибель Пауля Винтера. Гибель в случайной перестрелке.

— Не кажется ли вам, что несколько поздновато? И мне показалось, вы говорили, будто он был убит при попытке к бегству? — спросил я.

— Ингрид рассказывала, что американцы принесли извинения.

— Дронт объяснял матери, что американцы будут вынуждены выплатить кучу денег. Он сказал — они не захотят, чтобы это попало в газеты.

Хмыкнув, я выразил тем самым сомнение в теориях Дронта.

— Мой дядя Питер был полковником американской армии. Его застрелили во время того же самого инцидента. Дронт говорит, что они выполняли какую-то тайную миссию.

— Какое все это имеет отношение к моему отцу? — спросил я.

— Он был при этом, — сказала Ингрид.

— Где?

— В Берхтесгадене, — ответила Ингрид. — И расследование установило, что он был одним из тех, кто стрелял в Пауля Винтера.

— Предполагаю, что вы ошиблись, — сказал я. — Вернер знал моего отца. Он бы сказал вам… да любой бы сказал… — Я пожал плечами. — Мой отец был не из тех, кто стрелял. Он работал в разведке.

— Он застрелил Пауля Винтера, — холодно и спокойно произнесла Ингрид. — Пауль Винтер был военным преступником… во всяком случае, в этом его обвиняли. Ваш отец служил в армии, которая одержала над нами победу. Так что все нужно было тщательно скрыть. Такие вещи случаются во время войны.

Я промолчал, сказать было нечего. Видно, она искренне верила в то, что говорила, но при этом уже не испытывала возмущения и гнева. Она была скорее смущена, нежели возмущена. Я предположил, что Ингрид практически не помнит своего отца. Он был для нее не больше чем имя.

Когда выяснилось, что сказать больше нечего, Вернер добавил:

— Дронт использовал американский закон о свободе доступа к информации и порылся в архивах армии США. Ему не удалось выяснить ничего особенного, кроме того, что американский полковник и немецкий гражданин — оба носили фамилию Винтер — умерли от пулевых ранений. Произошло это ночью, когда шел снег. Судебное расследование установило — они стали жертвами несчастного случая. Никто не понес наказания.

— А ты уверен, что там был мой отец? Берхтесгаден в американской зоне. Какие у моего отца были дела с американцами?

— Капитан Брайан Сэмсон, — сказала Ингрид, — давал показания во время расследования. Там есть его заявление, данное под присягой, — среди множества других документов, но Дронту не удалось снять с них копии.

— Этот проклятый Дронт, — сказал Вернер, — опасная свинья. Если он решит причинить неприятности…

Он не закончил фразы. В этом не было необходимости. Вернер знал меня достаточно хорошо, чтобы понимать, как меня ранят всякие упреки по поводу военной карьеры отца.

— Я не ссорился с Дронтом, — сказал я.

— Он терпеть вас не может, — сказала Ингрид. — После вашего визита к нему он явился к маме. И не скрывал, что испытывает к вам ненависть.

— С какой стати ему ненавидеть меня?

— Она венгерка, не так ли?

— Да, она венгерка, — признал я.

— А Дронт близкий друг ее семьи, — сказала Ингрид с непередаваемым выражением, которое появляется у женщин, когда они оценивают такие отношения. — То есть для него вы надоедливый иностранец, который лезет не в свои дела… — Она не окончила фразу, в чем, впрочем, и не было необходимости.

Я кивнул. Ингрид была права, остальное я знал. Не составляло никакого труда увидеть во мне развратника средних лет, который воспользовался неопытностью невинной юной девушки. Одного этого было более чем достаточно, чтобы столь неуравновешенная личность, как Дронт, слетел с катушек. Будь все наоборот — если бы этот отвратительный Дронт жил с молодой дочкой одного из моих старых друзей, я бы тоже впал в гнев. И возмущение мое не имело бы пределов.

— Да, — отозвался я.

— Тут есть постоянная проводка, — сказала Ингрид.

— В самом деле? — спросил я.

— Чтобы нагревать воду, — уточнила она. — Мы можем поставить маленький электронагреватель в каждую ванную. И тогда вода из бойлера может поступать только на кухню.

Меня взяла злость от всей этой нескладухи. Присмотревшись к котлу, я пнул его ногой в том месте, где вода поступала в трубу. Ничего не произошло, и я пнул его еще раз, посильнее. Раздался журчащий звук. Ингрид и Вернер с уважением посмотрели на меня. Несколько секунд мы ждали последствий, и Вернер коснулся трубы, дабы убедиться, что она теплеет. Так оно и было: труба согревалась.

— Как насчет выпить? — сказал Вернер.

— А я уж думал, ты никогда не спросишь меня об этом, — ответил я.

— А потом Ингрид испечет поппель-хоппель. У нее все под руками. Она готовит его на гусином сале.

— Если вы захотите принять душ, в вашей ванной на верхнем этаже горячей воды хватает. Она поступает прямо из резервуара.

— Спасибо, Ингрид.

— В вашей комнате все как прежде. Вернер хотел переклеить в ней обои и переставить мебель, чтобы сделать вам сюрприз, но я сказала, что первым делом надо спросить у вас. Я предположила, может быть, вы захотите оставить все как было. — Она смотрела на меня, и по выражению ее лица я видел, как она сокрушается, что пришлось сообщить столь неприятные известия другу Вернера.

— Мне нравится, что комната осталась прежней, — признался я.

— Вы привезли материал для портьер, это так любезно с вашей стороны. Вернер сказал, вы сразу же согласились.

— Значит, на гусином сале? — спросил я. — Ингрид, вы чудесная женщина!

Вернер улыбнулся. И до конца вечера улыбка так и не покинула его лица.

Глава 19

И по возвращении в Лондон в моей памяти все время всплывала злобная ложь этого спившегося болвана Дронта. Я оставил послание для Синди Приттимен, или Люсинды Мэттью, как она теперь предпочитала называть себя, несмотря на пенсию, получаемую за Приттимена. Синди перезвонила почти тотчас же. Я предполагал, она будет сетовать, что я не связался с ней пораньше, но она воздержалась от обвинений, была мила и раскованна. Вечер пятницы ее вполне устроит. Отель в Бейзуотере? Как тебе угодно, Синди. Прежде чем положить трубку, я услышал писк таксофона. Значит, она, покинув свою контору, звонит мне из автомата. И отель в Бейзуотере? Ну-ну, Синди всегда были свойственны завихрения.

Я должен переговорить с ней. Мины, которые подводил под меня Дронт, — неважно, была в речах его правда или полная чушь, — побуждали к нашей встрече. Столь значительное мероприятие, как интерес к небольшой замкнутой империи Шнейдера, фон Шильда и Вебера, лучше всего провести через одно из солидных анонимных учреждений Форин Офис, а не

— Я жутко опасаюсь, что тебе придется довериться этой женщине, — сказала вчера Глория, когда я приехал домой. — Она такая… — Глория замялась, подбирая подходящее слово, — …такая хладнокровная.

— В самом деле?

— Когда ты собираешься увидеться с ней?

— В пятницу вечером поеду сразу же из конторы.

— Могу я с тобой? — спросила Глория.

— Конечно.

— Я, наверно, помешаю вам.

— Да нет, брось. Она и не собирается сидеть за обедом. Разве что пропустим по рюмочке, как она сказала. — Я внимательно наблюдал реакцию Глории. Моя жена Фиона за все те годы, что мы провели вместе, ни разу не позволила себе ни намека на ревность или подозрение, а Глория воспринимала каждую мою знакомую женщину как потенциальную опасность. Особенно ей хотелось вникнуть в мотивы поведения незамужних женщин. Глория явно преувеличивала эти проблемы.

— Если ты в этом уверен, — сказала она.

— Возможно, тебе придется затыкать уши, — предупредил я, имея в виду, что, возможно, речь пойдет о вещах, которые мне потом придется официально отрицать. Их будет отрицать и Синди, и Глории, если ей доведется присутствовать при нашем разговоре, надо быть готовой к тому, чтобы отказаться от услышанного. Под присягой.

Думаю, Глория все поняла.

— Когда возникнет необходимость вам поговорить с глазу на глаз, я отправлюсь в дамскую комнату.

Все же Глория решила не сопровождать меня. Предполагаю, ей просто хотелось узнать, скажу ли я «нет» и с каким выражением лица. Я понимал, что маленькие испытания, которые она мне устраивала, были частью ее опасений на мой счет. Порой мне даже казалось, что решение Глории поступить в университет — тоже испытание, которое должно подвигнуть меня к решению жениться на ней.

Как бы там ни было, вечером пятницы я в одиночку отправился на встречу с Синди. Оно оказалось и к лучшему. Синди пребывала в мрачноватом настроении. Она была чем-то расстроена и вряд ли отнеслась бы с юмором к тому, что за мной тащится Глория. Синди воспринимала ее как очень юную секретаршу, позволившую себе вторгнуться в наши давние дружеские отношения.

«Твое светленькое увлечение» — в словах Синди было все, что она думала о моих отношениях с Глорией.

Я не пытался переубеждать ее. Улыбкой она пыталась подчеркнуть и весомость своих слов, и отношение к равнодушию, с которым я воспринимал ее мнение. Синди привлекательная женщина и сексуальна в той мере, какую могут дать здоровье и энергичный характер. Но я никогда не завидовал Джиму. Его жена была настолько непредсказуема и себе на уме, что я бы никогда не взялся иметь с нею дело.

Синди расположилась в номере на втором этаже. Она сидела на кровати, затягиваясь сигаретой. Рядом поднос с чайником, молочником и чашкой — всего одной — и большая пепельница «Мартини», а в ней груда окурков со следами губной помады. Синди, похоже, отказалась от попыток бросить курить. Она спросила, не хочу ли я выпить. Я должен был бы сказать «нет», но согласился — немного скотча мне не помешает — и вручил ей коробку со снимками надгробных надписей и попытками их расшифровки. Точнее, я попытался ей их вручить. Усталым жестом она отмахнулась.

— Мне не нужно.

— Глория сказала…

— Я передумала. Оставь у себя.

— Здесь нет ровно ничего, что могло бы пролить свет на дела Джима, — сказал я. — Могу ручаться.

Пожав плечами, она поправила прическу.

Какое-то время мы потратили, пытаясь дозвониться до обслуги отеля, чтобы заказать выпивку, и, дожидаясь заказа, болтали обо всем и ни о чем. Впрочем, я не рассчитывал, что меня ждет особенно веселый вечер. Место встречи определила Синди: «Гренд энд Интернейшнл», замшелый старый отель с северной стороны Кенсингтон-Гарденс, скрытый за китайскими ресторанчиками Квинсуэя.

Она сняла номер, уплатила за него вперед, поскольку прибыла без багажа, и предупредила, что через час или около того к ней придет посетитель мужского пола. На Синди был изящный чернозеленый жакетик и облегающая юбка. Воротник (умелая имитация дорогого меха) брошен поперек кровати. Она не была такой высокой и изящной, как Глория, но имела вполне приличную фигуру, и манера, с которой Синди полулежала, опираясь на подушки, подчеркивала ее достоинства. Я попытался представить, какое впечатление моя дама оставила по себе внизу у стойки. Или портье в этой части города перестали обращать внимание на своих клиентов?

Ей был отведен, наверно, один из лучших номеров, но по любым меркам он производил довольно жалкое впечатление. Над потрескавшимся синим фарфоровым рукомойником красовалось потускневшее зеркало. У большой кровати было обшарпанное изголовье, и простыни казались серыми. Синди сказала, что в этом отеле не интересуются личностью постояльцев, но, думаю, она путала неизвестность с неудобствами — что свойственно многим. Если воплощенный монолит викторианских времен был тем местом, где Синди не опасалась встретить кого-либо из своих знакомых, то я воспринимал его иначе.

Мне не раз приходилось бывать здесь. В 1974 году, сидя у стойки бара, я передал из рук в руки прекрасный старый автоматический пистолет «зауэр» человеку по имени Макс. Он погиб, спасая мою жизнь во время последнего «незаконного» пересечения мною границы. Это было отличное оружие небольшого размера, лучшее из того, что выпускалось; его синеватая сталь истерлась, но он не часто был в ходу. Как я предполагал, Макс предпочел его потому, что во время войны это было излюбленное личное оружие высокопоставленных офицеров немецкой армии. Насколько мне известно, Макс был антифашистом, но искренне уважал своих врагов за их умение выбирать оружие.

Вряд ли в те времена отыскался бы день, когда я не думал о Максе. Как и Дронт, он был из американизированных пруссаков и относился к тем достаточно интересным людям, которые, скитаясь из города в город, меняли одну работу за другой. И как-то так получалось, что города, в которых они оседали, неизменно оказывались горячими точками, а работа, за которую брались, опасной и жестокой, как правило, связанной с нарушениями закона. Но Макс отличался от всех прочих — бывший полицейский детектив из Нью-Йорка, который постоянно пребывал в состоянии настороженной готовности, присматриваясь ко всем, с кем ему доводилось работать, но особенно ко мне, самому младшему члену его команды.

У Макса была совершенно потрясающая память на стихи, и его знания простирались от терцин Гете до текстов мюзиклов Джилберта и Сюлливана. И если я еще мог

Он может быть и русским,

Французским, или прусским,

Иль даже итальянцем!

Но как бы ни хотелось,

Но как бы ни зуделось,

Он навсегда

Останется британцем!

Некоторые из выражений Джилберта представляли для Макса загадку. Поскольку я был единственным англичанином, с которым Макс постоянно поддерживал контакт, мне приходилось расшифровывать для него англицизмы и объяснять некоторые идиомы Джилберта, как, например: «Молодые люди от „Сьюэлла и Кросса“», юнцы от «Хоуэлла и Джеймса». Бедный Макс.

Я пытался убедить отца, что самым худшим врагом Макса был он сам, но отец относился к нему с неприязнью. По сути, он презирал Ланге Коби и всех, кого окрестил «американскими флибустьерами» в Берлине. Поэтому отец, не имея с ними ничего общего, держался в стороне.

— Ты слушаешь, Бернард? — отвлек меня от воспоминаний голос Синди.

— Да, Синди, конечно. — Оказывается, я забыл достаточно часто кивать и улыбаться, делая вид, что слушаю ее болтовню.

— Я отправляюсь в Страсбург, — неожиданно сказала она, после чего я стал внимательнее. Она размахивала рукой, в которой держала сигарету, отчего к потолку тянулась тонкая синеватая струйка дыма. Затем Синди еще раз поправила прическу: волосы у нее были черными, блестящими и лежали так, словно она только что от парикмахера. Она всегда выглядела прекрасно.

— В отпуск?

— Боже милостивый! Не притворяйся идиотом, Бернард! Кто же отправляется туда в отпуск? — Она взмахнула сигаретой, и на покрывало упал длинный столбик пепла.

— Работать?

— Не будь таким настойчивым, Берни. Ведь там размещается этот чертов Европейский парламент, не так ли? — Словно разозлившись на прожженное покрывало, она наказала окурок, решительно сломав, раздавив и растерев его в пепельнице.

— Значит, там тот, на кого ты и будешь работать? — Какого дьявола она не упомянула об этом раньше, тратя время на разговоры о погоде и о том, как трудно получить билет в Королевскую оперу, если у тебя там нет знакомых. Тут только я догадался, что Синди не хотела вводить меня в курс дела, пока я не выпью.

— Деньги просто потрясающие, и я без всяких хлопот продам свое жилье в Лондоне. В следующее воскресенье агент по продаже недвижимости даст объявление в газете. Он сказал, что ко мне прибегут буквально толпы покупателей. Если я еще немного потрачусь на кухню и ванную, он сможет запросить лишние пятнадцать кусков, но у меня просто нет времени.

— Понимаю.

— Ты, насколько я вижу, не заинтересовался?

— Заинтересовался чем?

— Что с тобой сегодня, Берни? Ты заинтересован в том, чтобы приобрести мой домик? Я бы предпочла уступить его другу.

— Я недавно переехал. И даже помыслить не могу, что придется опять упаковываться и распаковываться.

— Да. Я и забыла. Ты не годишься. А я бы не могла жить снова в пригороде. Медленная смерть.

— Ну, я и не тороплюсь. — Ощущение было такое, что меня пнули под ложечку. Я приехал, не сомневаясь, что Синди не меньше меня заинтересована докопаться до истоков тайны, а тут выясняется — у нее нет иных желаний, кроме как сбыть с рук свой чертов домик. Осторожно и стараясь никоим образом не упомянуть о Дронте, я сказал: — Предполагаю, что как-то мог бы добраться до сути дела с этими немецкими банковскими счетами.

Синди покопалась в дорогой сумочке крокодиловой кожи, которую все время держала у себя под боком.

— Ну и хорошо, — отозвалась она, разглядывая содержимое сумки и не проявляя никакого или почти никакого интереса к тому, что я мог бы выяснить у немцев.

Я продолжал настаивать.

— Это банк Шнейдера, фон Шильда и Вебера. Я нашел его в берлинской телефонной книге. Но нам понадобятся кое-какие подробности.

— Я буду в Страсбурге примерно с конца будущей недели. — Она извлекла из сумочки пачку сигарет и золотую зажигалку.

— Чертовски неожиданно.

Она не торопясь прикурила, выпустила в воздух клуб дыма и сказала:

— Мое имя назвал сэр Жиль.

— Начальство будет стоять на ушах.

Она выдавила из себя напряженную улыбку, давая понять, что не видит ничего смешного, но не собирается обсуждать эту тему.

— Работа просто колоссальная. Вакансия как с неба свалилась. Вот почему она мне и досталась. Парень, который на ней сидел, подхватил СПИД. Двое других кандидатов оказались семейными людьми с детьми, которые ходят в школу. За столь короткое время они не могут сняться с места. Так что мне придется там быть на следующей неделе.

Я проглотил слова возмущения, готовые сорваться с языка, и сказал:

— Ну, в прошлый раз ты сказала, что никто не сможет заткнуть тебе рот. И еще ты сказала, что не собираешься спускать им.

— Я должна заботиться о своей собственной жизни, Бернард.

— Значит, ты хочешь, чтобы я все забыл?

— Не ори, Берни. Я-то думала, ты будешь рад и пожелаешь мне удачи. Но если хочешь продолжать выяснять, «кто-же-это-сделал», я не собираюсь останавливать тебя.

Терпеливо и спокойно я сказал:

— Синди, речь идет не о том, «кто-же-это-сделал». Если то, о чем я думаю, точнее, о чем мы оба думаем, правда, скорее всего, речь идет о самом крупном проникновении КГБ в наш департамент.

— Неужто? — Она и глазом не моргнула. Словно я говорил с чужим человеком. В ней ровно ничего не осталось от той женщины, которая клятвенно заверяла, будто докопается до истины в деле об убийстве бывшего мужа.

— Если даже я ошибаюсь, — сказал я, — то все равно речь идет о растрате совершенно чудовищного масштаба.

— Сначала я тоже так думала, — со спокойной снисходительностью проговорила она. — Но когда присмотришься получше, трудно предположить, будто имеешь дело с каким-то грандиозным финансовым мошенничеством, тем более что к нему имеет отношение ГД. — Она выдала одну из своих сахарных улыбок, чтобы подчеркнуть абсурдность последнего предположения.

— ГД фактически исчез. — Я почти не преувеличивал: в эти дни он исключительно редко показывался в офисе.

— И исчезновение ГД — часть заговора? — спросила она с той же глупой улыбкой.

— Мне не до шуток, Синди. — Немалым усилием воли я переборол искушение сообщить этой идиотке, что все началось именно с нее. И это она организовала нашу встречу, ради которой звонила мне из автомата.

— И я не шучу, Берни. Так ты говоришь, что существует некий заговор, в котором участвуют Брет Ранселер, Фрэнк Харрингтон, заместитель и, может быть, Дики Крайер?

Это было настолько абсурдное толкование

— Давай представим, — сказал я, — некая безупречная личность…

— ГД. — Она произнесла это с надменным выражением, словно предлагала фокуснику-любителю угадать карту.

— О'кей. Предположим, ГД входит в компанию, замыслившую большое мошенничество. Ты, конечно, понимаешь, в департаменте никто этому не поверит. Фрэнк, Дики, Брет и все прочие будут стоять до конца, утверждая, что все прекрасно.

— А ты будешь тем самым маленьким мальчиком, который скажет королю, что он голый?

— В том месте, куда я пришел работать, творятся странные вещи. Я говорю не о министерстве образования или департаменте здоровья и социальной помощи, Синди. Я говорю совсем о другом учреждении.

— Если тебе нужен мой совет… — Она соскользнула с кровати и выпрямилась. Туфельки висели у нее на кончиках пальцев, и она привела себя в подобающий вид, перенеся вес тела сначала на одну ногу, а потом на другую. — Не стоит продолжать колотиться лбом о стену.

— Ты говоришь так, словно мне нравится биться лбом о стену.

Она оправила платье и потянулась за пальто.

— Я думаю, ты просто одержим желанием покончить с собой. И это имеет определенное отношение к исчезновению Фионы. Может, ты в какой-то мере чувствуешь себя виноватым. Все теории, которые возникают у тебя в голове… Мне кажется, что они никогда ни к чему хорошему не приведут. Неужели ты не видишь, что в твоей душе живет какой-то червь, который буквально поедает тебя? Мне кажется, ты отчаянно стараешься убедиться, будто весь мир не прав, а прав только Бернард Сэмсон. — Она щелкнула замком сумочки. — Забудь всю эту чушь, Бернард. Жизнь слишком коротка, чтобы стараться улучшить окружающий мир. Мне понадобилось много времени, чтобы понять эту простую истину, но отныне я хочу жить своей жизнью. И не собираюсь менять мир.

— Есть кое-какая мелочь, которой ты могла бы уделить внимание до того, как отправишься в Страсбург.

— Ни до, ни после. Я даже не хочу знать, о чем ты говоришь, Берни. Неужели я должна написать это большими буквами, чтобы ты понял?

Я уставился на нее, и она ответила мне столь же открытым взглядом. Синди не испытывала ко мне ни враждебности, ни неприязни. Просто передо мной стояла женщина, которая наконец приняла решение. И не собиралась менять его.

— О'кей, Синди. Желаю тебе хорошо провести время в Страсбурге.

Она с облегчением улыбнулась, услышав мой дружелюбный тон.

— С Божьего соизволения, я найду там какого-нибудь молодого и сексуального француза и выйду за него замуж. — Она отдернула портьеру, посмотреть, идет ли еще дождь. Он не прекращался. Синди застегнула пальто. — Ты не хочешь купить «мерседес», Бернард? Темно-зеленого цвета, модель 38 °CЕ. Ему всего лишь два года.

— Я не могу себе этого позволить, Синди.

— Он, конечно, на ходу. — Двинувшись к дверям, она остановилась. На мгновение мне показалось, будто Синди готова выразить желание помочь мне, но она сказала: — Руль у него расположен с другой стороны, чем принято на континенте, а здесь я могу беспошлинно купить другую машину, так что мне нужно поскорее избавиться от этой.

По лестнице мы спускались в молчании. Оказавшись в ярко освещенном холле, она остановилась и, порывшись в сумочке, извлекла из нее белую пластиковую зюйдвестку от дождя. Вокруг никого не было, даже портье куда-то исчез. Синди подошла к зеркалу, чтобы тщательно убрать волосы под шапочку.

— Все остальное я забираю с собой, — сказала она, глядя в зеркало. — И мебель, и телевизор, и видео, и стереоустановку. Все эти вещи очень дороги во Франции.

— Твой телевизор не будет там работать, — сказал я. — У них другая система приема.

Она даже не посмотрела на меня. Повернувшись, толкнула тяжелую дверь и, не попрощавшись, вышла в ночную тьму. Массивная дверь с мягким стуком захлопнулась за ней. Она, наверное, думала, что я попытаюсь остановить ее.

Мне пришлось отмахать немалое расстояние до места, где я оставил машину. Шумные улицы были заполнены народом и разнообразными автомобилями. По пути мне попадались молодые пары, панки, бритоголовые, шлюхи обоего пола, полицейские и грабители. В ярком неоновом свете белели лица, покрытые косметикой. Машину я нашел на месте. Едва только отъехал от обочины, как другой автомобиль втиснулся в освобожденное мною узкое пространство.

Дождь усилился. Мой старенький «вольво» дребезжал под потоками воды, низвергавшейся с неба. Наверное, в Швеции, откуда он родом, не было таких дождей. Всю дорогу до дома я думал о «мерседесе» Синди: британская машина зеленого цвета, ухожена так, что ее полировка даже мистеру Гаскеллу бросилась в глаза, восьмицилиндровый двигатель. Интересно, сколько она хочет за нее.

Когда я вырулил на Балаклава-роуд, в окнах нижнего этажа света не было. Дети, должно быть, уже спят, а нянечка смотрит телевизор в своей комнате. Глории дома не оказалось. Скорее всего, у нее не было ни малейшего намерения присоединяться к нам с Синди, чтобы выпить и поболтать за компанию. Глория знала, мне свойственно забывать, в какой из вечеров она покидает дом, чтобы навестить родителей.

Я открыл банку сардин и бутылку белого бургундского. Поставил кассету с «Гражданином Кейном» и принялся за ужин, разместив поднос на коленях. Но все время меня не покидали мысли о гневной вспышке Брета Ранселера, смерти Джима Приттимена, тирадах Дронта и о внезапных переменах, происшедших с Синди Мэттью.

К возвращению Глории я уже лежал в постели. Меня не удивило ее позднее возвращение. Я предположил, что ей пришлось разбираться в том «кризисе», который, по словам матери, угрожал ее браку с отцом.

С какими бы сложностями в доме родителей Глория ни сталкивалась, она никогда не позволяла себе возвращаться домой в плохом настроении. Более того, Глория так и кипела от возбуждения. Я почувствовал это еще до того, как увидел ее. Старенький желтый «мини» мог уместиться только на узком пространстве у забора, за которым наш сосед лелеял посадки глицинии. Глория отнюдь не пылала желанием каждый раз проделывать этот трюк, но этим вечером я услышал, как, стукнувшись об обочину, она, не сбрасывая скорости, промчалась по садовой дорожке и остановилась, резко скрипнув тормозами. Прежде чем выключить двигатель, несколько раз нажала на акселератор, который ответил ей довольным урчанием. Я представил себе улыбку на ее лице.

— Привет, дорогой, — сказала она, на цыпочках входя в спальню и таща за собой пластиковый пакет, который, как я знал, содержал в себе кусок орехового торта, изготовленного ее матерью, несколько толстых ломтей домашнего сыра, пирожки и тому подобные изделия, в которых, по мнению семьи, она нуждалась, живя вне дома. — Ну как

— Она внезапно разучилась говорить.

Глория попыталась уловить выражение моего лица.

— Что, ей кто-то приставил пистолет к виску? Я засмеялся.

— Точно, золотой пистолет. Внезапно ее пригласили на великолепную работу в Страсбурге, предложили кучу денег, которые не облагаются или почти не облагаются налогами. И Бог знает что еще.

— Ты же не думаешь…

— Я не знаю.

— Сомневаюсь, чтобы кто-то пытался подкупить ее, — сказала Глория.

— Потому что она запрашивала слишком много?

— Нет, я не это имею в виду. Просто она могла выйти из себя и передать всю историю в газеты.

— В Страсбурге Синди ждет сравнительно несложная работа, — сказал я. — Даже репортеры бульварных газет не сочли бы это предложение подкупом, разве что сама Синди оценила бы его именно так, во всеуслышание объявив себя абсолютно некомпетентной.

— Может быть. — Она положила пакет с венгерскими деликатесами на ночной столик и стала раздеваться.

— В чем дело? — спросил я, ибо на лице ее играла этакая самодовольная улыбка, которая обычно означала, что я свалял дурака, например, запер кошку в кладовке или по рассеянности взял деньги, приготовленные для молочника, и сунул их себе в карман.

— Ничего, — сказала она, хотя я видел по отсутствующему выражению лица, с которым она раздевалась и раскидывала одежду, что меня ожидает какая-то хохма. Но я решил, что это имеет отношение к ее родителям или к старому болвану Дронту, который временно снял в аренду удобный маленький домик неподалеку от Кингстона на Темзе.

— Тот банк, — сказала она, скользнув между простынями и прижавшись ко мне. — Ты выяснил, кому он принадлежит?

— Банк? Шнейдера, фон Шильда…

— И Вебера, — продолжила она, все еще улыбаясь тому, какая она умная, и шутке, которая вот-вот должна была последовать. — Тот, тот самый банк, мой дорогой. Знаешь, кому он принадлежит?

— Не мистеру Шнейдеру — мистеру фон Шильду — мистеру Веберу?

— Твоему драгоценному Брету Ранселеру, вот кому.

— Что?

— Я так и знала, что ты тут же проснешься.

— Я уже проснулся.

— Во всяком случае, он принадлежит семье Ранселера.

— Как ты это выяснила?

— Для этого мне не нужно было шарить по «Желтой субмарине», дорогой. Эти данные общеизвестны. Даже немецкие банки обязаны подавать декларации от имени владельцев. Мой преподаватель экономики извлек эти сведения из набора самой обыкновенной информации по банкам. Полчаса тому назад он позвонил мне и сообщил.

— Я должен был бы сам проверить.

— Ну, ты этого не сделал, так это сделала я, — хихикнула она совершенно по-детски.

— Какая ты умная девочка, — сказал я.

— Значит, ты это заметил?

— Что ты девочка? Да, заметил.

— Подожди, не надо… то есть пока не надо.

— Значит, семье Ранселера?

— Ты хочешь подробности? Держись за шляпу, мой любимый, сейчас они последуют. В 1925 году человек по имени Сайрус Ранселер купил пакет акций калифорнийской банковской группы. Брет и его брат работали с ними, предполагаю, осуществляли управление или что-то такое. Подробности могу уточнить… Во время Второй мировой войны старик умер. В соответствии с завещанием доля акций перешла в некий фонд, доходами с которого пользовалась мать Брета. В результате запутанного разделения акций, слияний и разводов в 1953 году этот калифорнийский банк стал частью «Калибанка Серко (международного)», который скупил всю банковскую группу. И пакет акций, которым они завладели, обеспечил им главенствующее положение у Шнейдера, фон Шильда и Вебера.

— И это все?

— Он говорит, что ему нужно что-то еще! Мой дорогой, ты просто ненасытен. Тебе кто-нибудь говорил это?

— Ссылаюсь на Пятую поправку[10].

Глава 20

Лишь полное отчаяние могло заставить меня субботним утром пуститься в путешествие для встречи с Сайлесом Гонтом. Он вышел в отставку из рядов департамента много лет назад, но продолжал оставаться одной из самых влиятельных личностей в том кругу, который Дики почтительно называл «разведывательным сообществом». Дядя Сайлес знал всех и вся, много лет был близок с моим отцом. Дальний родственник моей тещи, он считался дедушкой Билли.

Может, мне стоило бы навещать его более регулярно, но он был предан Фионе, и ее исчезновение как-то отдалило меня от Сайлеса. Вряд ли его обрадовало бы мое появление рука об руку с Глорией, хотя это была слишком дальняя поездка, чтобы совершать ее в одиночестве. Но я пустился в путь один, и мимо меня пролетали пустыри, сохранившие следы зимы. В пути появилась возможность обдумать, что я собираюсь ему сказать. Надо было хотя бы решить, с чего начать.

Джим Приттимен мертв, а Брет Ранселер внезапно вернулся к жизни, но ни та, ни другая метаморфоза ничего не меняли для меня. Всем, кто был согласен слушать, Дронт сообщал, что я в заговоре с Фионой, с целью облапошить департамент.

Дядя Сайлес обитал на «Уайтлэндс», ферме средних размеров в Котсуолде. Его дом представлял собой живописное строение из потемневшего от времени камня, с плохо пригнанными дверями, скрипучими половицами и низкими стропилами, об которые то и дело можно было стукнуться лбом. Сайлесу, видимо, приходилось передвигаться в этом доме с особой осторожностью, потому что он был гигантского роста и так толст, что с трудом протискивался в узкие двери. Какой-то магнат девятнадцатого столетия обустраивал дом по своему вкусу, так что тут было слишком много красного дерева, узорных полов и не хватало ванн. Но Сайлеса это все вполне устраивало, и как-то трудно было представить его в другой обстановке.

В дневное время он был постоянно занят. Дядя Сайлес вел бесконечные дискуссии со своим управляющим, с домоправительницей миссис Портер, а та женщина из деревни, которая доставляла ему почту, была совершенно не в состоянии отвечать на многочисленные телефонные звонки, и ей приходилось заставлять Сайлеса без конца подниматься к единственному телефону в доме.

Теперь я сидел, дожидаясь, пока Сайлес спустится после очередного вызова наверх. Узкие окна, врезанные в камень стены, пропускали скупые порции серого полуденного света. В большом камине полыхали поленья, наполняя помещение приятным запахом, в отсветах огня была лучше видна обширная гостиная с потрепанным старым диваном и неудобными стульями, очертания которых смутно вырисовывались под сатиновыми чехлами. На столике перед камином располагался поднос с остатками нашего чаепития: серебряный чайник, последние крошки испеченного миссис Портер кекса и баночка варенья с наклейкой от руки: «Уайтлэндс-крыжовник». Точно такая же обстановка могла окружать нас и сто лет назад, если бы не большой динамик стереоустановки в дальнем углу комнаты. Сайлес проводил вечера, слушая записи опер и отдавая должное напиткам из своих обширных погребов.

— Прошу прощения, нас прервали, — сказал он, прилаживая на место древнюю медную дверную ручку. — Свежего

— Спасибо, достаточно, — ответил я.

— Для выпивки слишком рано, — сказал Сайлес.

Я не ответил.

Потирая руки, он подошел к огню.

— Ты выложил мне целую кучу информации, — сказал старик, наполняя остатками терпкого чая свою чашку, — ты хочешь, чтобы я безошибочно сложил их воедино, как куски головоломки. — Отпив остывшего чаю, он скорчил гримасу и отставил чашку. — Но я не вижу между ними никакой причинной связи. — Он чихнул. — То ли похолодало сегодня, то ли я подхватил грипп… а может, итои другое вместе. Значит, тот парень, бухгалтер Приттимен, был убит в Вашингтоне какими-то хулиганами и теперь его жена пошла на повышение? Ну просто замечательно, я бы сказал. А почему бедной женщине и не пойти на повышение? Я всегда считал, что у нас лучшие работники должны трудиться в соответствии со своими способностями.

Он погрузился в долгое молчаливое раздумье, пока наконец я не напомнил ему про все остальное.

— К тому же тут был и Брет Ранселер, — сказал я.

— Да, бедняга Брет. Чертовски хороший парень Брет. Пострадал при исполнении. В лучших традициях службы, если мне будет позволено так выразиться. Однако, кажется, ты недоволен тем, что он выжил.

— Я был удивлен, увидев, что он восстал из мертвых.

— Не могу понять, к чему ты клонишь, — сказал дядя Сайлес. — Он рассеянно потер колючую щетину на подбородке. Вот старый черт — толстый, неряшливый, с едким юмором и цепким умом, он доставлял немало неприятностей тем, за кого брался.

— Слишком много случилось… достаточно забавных событий.

— Я никак не могу усвоить твою систему рассуждений, Бернард. — Он покачал головой. — В самом деле, не могу. — Дяде Сайлесу было свойственно крутить факты и так и этак, когда он формулировал гипотезу. — Какая-то тяжесть лежит у тебя на душе, дорогой мой мальчик, раз ты сидишь тут, уставившись на меня. — Он сделал паузу, чтобы вытащить большой красный носовой платок и с шумом высморкаться. — И я попытаюсь предотвратить такое развитие событий, при котором ты окажешься полным дураком.

— Каким образом?

— Навалишься на бедного старого Дронта и устроишь ему допрос третьей степени. — Сайлес, должно быть, был последним живым существом, который еще употреблял выражения типа «допрос третьей степени».

— Вы хорошо знаете его?

— Да, он мне неплохо запомнился, — сказал Сайлес, откидываясь на спинку кресла и глядя в огонь. — Настоящее его имя Теодор — Теодор Кисс, но он предпочитает, чтобы его называли Дронтом. Хороший работник: всегда был как с иголочки. Обладатель серьезной научной степени Венского университета и толковый администратор. Владеет несколькими языками и даже диалектами. Дронт без труда может сойти за немца. Или за австрийца. Без труда!

— Восхитительно, — сказал я.

— О, я знаю, что это и тебе свойственно, Бернард. Но у него просто необыкновенные способности. Мало кто из немцев мог был сравниться с ним, насколько мне известно. Да, Дронт был потрясающим лингвистом.

— Он работал на Гелена, — сказал я, напоминая Сайлесу, что объект его восхищения — бывший нацист.

— И был одним из лучших среди тех, кто работал на него. Существовало не так много опытных специалистов, которых стоило нанимать. Конечно, я никогда не использовал ни одного из них, — добавил Сайлес, очевидно стараясь избежать моего возможного осуждения. — Во всяком случае, напрямую. Я не имел дела с бывшими работниками Гелена. Ланге Коби привел его вместе с остатками своей команды… как он их называл?

— «Пруссаками», — напомнил я.

— Да. «Пруссаки» Коби, верно. И как только я мог забыть? Память начинает отказывать.

Я промолчал.

— Так же, как и твой отец. Он не подпускал к себе никого из них. И его очень беспокоило то, что ты работаешь на Ланге Коби.

— Я действовал на пару с Максом, — сказал я. — И к Коби имел лишь косвенное отношение.

Сайлес фыркнул.

— Тебе стоило бы остаться со своим отцом, Бернард.

— Знаю, — сказал я. Он затронул больное место.

Несколько минут мы сидели молча.

— Твой Дронт в полном порядке, — сказал Сайлес, словно глубоко обдумав все это. — Может, он слишком настойчиво старается демонстрировать свои заслуги, но это свойственно всем, кто переходит на другую сторону. В спокойном состоянии Дронт представляет собой преданного и толкового агента того типа, к которому ты, насколько мне помнится, относился с особой симпатией. А таким людям то и дело приходится прощать глупости. Что? — Он снова вытащил носовой платок и вытер нос.

— Глупости?

— То же самое я мог бы сказать о тебе, Бернард, — добавил он прежде, чем я успел вскипеть от возмущения. — В сущности, так оно и есть, — продолжал настаивать он, не сомневаясь, что я помню о своем долге перед ним.

Он остановился, наверно, ожидая знака согласия. Я рассеянно кивнул, решив не углубляться в тему. Еще до появления у него я обдумывал, как бы осведомиться относительно тех диких обвинений, что были выдвинуты в адрес отца. Сайлес знал его лучше, чем, пожалуй, кто-либо из оставшихся в живых. Они вместе служили в Берлине и в Лондоне. При желании Сайлес Гонт мог объяснить любую тайну, связанную с моим отцом. Если только он захочет: в этом-то и было все дело. Сайлес Гонт не из тех, кто легко расстается с доверенными ему секретами, даже если этого хочет тот, кто имеет право их знать. Еще не наступило время задавать ему вопросы. Это было ясно, стоило только взглянуть на лицо старика. Мой визит явно не доставил ему удовольствия, несмотря на улыбки и комплименты. Может, он просто беспокоился из-за меня. Или из-за Фионы и детей. Или из-за Дронта.

— Пожалуй, вы правы, Сайлес, — сказал я. — Готов признать.

— Я хочу услышать от тебя обещание, что ты не будешь лезть во все эти дебри, — сказал Сайлес. — Я хочу, чтобы ты дал мне слово встретиться с ним и спокойно поговорить, объяснив свою точку зрения.

— Я попробую, — ответил я.

— У нас была куча общих старых друзей: близнецы Герхарты, «Барон» Буш, который принимал тебя в Лейпциге, Оскар Рейн, который говорил, что мог бы переплыть Любекский залив, но так и не переплыл… — Сайлес старался вспомнить всех своих бывших коллег, но в голосе его не было легкости и живости. Вытерев нос, он снова начал: — Все мы тоскуем по тем же самым старым друзьям: ты, я, Дронт… и не имеет смысла нам ссориться.

— Да, — сказал я.

— Он участвовал в этих делах куда дольше, чем ты, — сказал Сайлес, — так что не пытайся говорить с ним свысока. — Сайлес не самым лучшим образом пытался изображать заботливого дядюшку. Я попытался представить, как он подобным образом разговаривает и с ГД, ибо

— Да, Сайлес, — сказал я, позволив в моем тоне проскользнуть намеку на скептическую нотку. На его лице появилась гримаса, которую с давних пор я воспринимал как признак подступающего гнева.

Но гневная вспышка так и не последовала, может быть, он подавил ее.

— Расскажи-ка мне еще о Брете Ранселере. Он возвращается к делам?

— Нет, вряд ли, — сказал я. — Он очень болен и достаточно стар.

— Говорят, хочет перебраться в Берлин.

— Да, — согласился я. — В свое время ходили слухи, что, когда Фрэнк получит свое рыцарское звание и уйдет в отставку, Брету достанется Берлин.

— Теперь Фрэнк получил дворянство и уходит в отставку, — сказал Сайлес, излагая сценарий, который, по общему мнению, должен был бы неизбежно претвориться в жизнь, если бы дела не пошли наперекосяк и в Брета не всадили пулю. — Так что насчет долгосрочных планов в связи с Берлином?

Взглянув на него, я попытался понять то, над чем размышлял почти каждый в департаменте: почему Сайлес Гонт не получил рыцарское звание, которое, как правило, вручается при отставке.

— Бросьте, Сайлес, — сказал я. — Вы куда лучше, чем я, осведомлены о том, что делается в головах тех, кто сидит наверху. Вот вы мне и расскажите.

— Я серьезно, Бернард. Каков, по твоему мнению, план? Если Фрэнк наденет свой котелок и сделает ручкой, а на его место придет Брет, то Брет просидит там лишь до своего ухода на пенсию.

— Думаю, что вы правы, — сказал я. — Я никогда не позволял себе так далеко заглядывать вперед.

— О чем можно только пожалеть. — Сайлес понизил голос, словно сообщая мне что-то сугубо конфиденциальное, — трюк, который он пускал в ход еще в старые времена. — Если бы ты дал себе труд подумать над этим, то сейчас не сел бы в лужу.

— Неужели?

— Сможет ли Дики Крайер справиться с делами в Берлине? — Голос у него по-прежнему был мягким и спокойным.

— Он бы хотел, — сказал я.

— У Дики нет контактов в Германии, не так ли? Во всяком случае, хоть чего-то стоящего. А работа в Берлине требует человека с особым нюхом, с доскональным знанием улиц и закоулков, который интуитивно чувствует, как идут дела, не имея отношения к департаментским хитросплетениям, к входящим и исходящим.

— Кто-то типа Фрэнка?

— Фрэнк, как и твой отец, был моим протеже. Да, Фрэнк отлично справлялся с делами. Но возраст начинает сказываться. Пребывание в Берлине требует выносливости и гибкости, это город для человека помоложе, который знает, что делается вокруг. А Фрэнк проводит слишком много времени дома, крутя свои идиотские граммофонные пластинки.

— Да, — серьезно кивнул я. Граммофонные пластинки? Сайлес знал все о Фрэнке не хуже меня, но предпочитал излагать его историю по-своему. Это всегда было ему свойственно.

— У меня есть идея, Сайлес, — сказал я. Идея заключалась в том, что, если уж я такой симпатичный человек и не собираюсь больше никого беспокоить и доставлять хлопоты своей самодеятельностью, Берлин мог бы достаться мне. Правда, верилось в это с трудом.

— Можно только радоваться, — сказал он. Я встал. — В виде одолжения для меня лично, Бернард: не мог бы ты не раньше чем через день-другой?.. Я говорю об этом Дронте.

— Постараюсь. По субботам он обычно дома, — сказал я. — По телевидению идет какая-то программа, которую он смотрит.

— Во всяком случае, не раньше будущей недели. И остынь, а? Это будет лучше для всех, кто вовлечен в это дело, мой дорогой мальчик.

Я смотрел на Сайлеса. Он дал мне хороший совет, но я был уязвлен до глубины души, и мне было трудно отказаться от мысли тут же поставить на место этого маленького хама Дронта. Сайлес уставился на меня, не изъявляя желания ни на дюйм уступить мне.

— Если вы настаиваете, — неохотно согласился я.

— И тебе не придется сожалеть о своем решении, — сказал Сайлес. — Я переговорю со стариком относительно этой ситуации. И о тебе тоже.

— Спасибо, что уделили мне время, Сайлес.

— Почему бы тебе не остаться на ужин? Мы могли бы до этого погонять шары в бильярд. — Он держал перед собой носовой платок, уставившись на него. Какую-то долю секунды я с ужасом думал, что сейчас его хватит сердечный удар или какой-то не менее серьезный недуг, но тут у него сморщился нос, и он чихнул.

— Вам бы стоило пойти в постель, Сайлес, — сказал я. — У вас явный грипп.

Он не стал спорить. Все же Сайлес был довольно стар и потрепан жизнью. Он не испытывал удовольствия от неожиданных визитов и не любил за столом непредусмотренных гостей. Вытерев нос, он спросил:

— Нет никаких новостей от твоей жены?

— Никаких.

— Должно быть, тебе приходится нелегко, но не унывай, — сказал Сайлес. — Когда ты соберешься привезти ко мне детишек?

Я с удивлением воззрился на него. Мне никогда не приходило в голову, что Сайлес согласится на такое вторжение в свой ревниво охраняемый маленький мирок.

— В любое время, — смущенно сказал я. — На той неделе? К ленчу?

— Великолепно! — Посмотрев в окно, он сказал: — Я обязательно предупрежу миссис Портер, чтобы она приготовила филе. И на сладкое шарлотку? Билли, надеюсь, понравится?

Памятливость старика на такие детали неизменно удивляла меня; ему запало в память внимание, которое Билли уделял ростбифам миссис Портер и ее шарлотке.

— Да, все мы это любим, — сказал я.

— Нам не придется особенно изощряться: вам все нравится, — решительно сказал Сайлес. — Порой мне хочется, чтобы вы были более разборчивыми.

Я воспринял его слова скорее как оценку некоторых аспектов моей жизни, чем пристрастия к шарлотке, но не стал спорить.

Обещав Сайлесу Гонту не форсировать встречу с Дронтом, я сделал это искренне. Но по мере приближения к Лондону, снова перебирая в памяти все, что случилось, я понял — мне очень трудно будет удержаться от искушения.

А увидев первые дома пригорода, я уже решил не выполнять просьбу Сайлеса. Инстинкты диктовали мне необходимость явиться к нему — и явиться немедленно.

Дронт обладал поистине выдающимися качествами прихлебателя, поэтому я не удивился, увидев, в каком доме он устроился задаром. Это был элегантный старый особняк в Хэмптон-Вик, расположенный между рекой и подступами к Хэмптон-Корт-Палас, на тихой улочке, образованной викторианскими домами разных размеров и форм. Он принадлежал некоей венгерской паре, с которой старик познакомился через родителей Глории. Владельцы дома проводили зимний отпуск на Мадейре.

К тому времени, когда я подъехал, окончательно стемнело, лишь небо было залито красноватым мрачным светом луны, которая предвещала очередной дождь. В свете

Кованые металлические ворота вели в небольшой садик перед домом. Остановившись в нем на мгновение, я снова бросил взгляд на дом. Портьеры на окнах были задернуты небрежно, так что почти из каждого окна пробивалась узкая полоска света. Ночь была холодной и промозглой, кроме отдаленного шума машин, проносившихся по главной дороге к Кингстон-Бридж, больше никаких звуков с улицы не доносилось.

По ступенькам я поднялся к блестящей зеленой двери. Звонка не было, и я громко постучал несколько раз, использовав для этой цели медный молоток, изображавший голову льва. Прошло довольно много времени, прежде чем я услышал внутри какое-то шевеление. У меня создалось впечатление, что сверху из окна кто-то присматривается ко мне. Наконец открывшаяся дверь явила на пороге Дронта. На нем был белый свитер под горло, серый шерстяной пиджак, серые брюки и разношенные шлепанцы с кожаными кисточками.

— А! — сказал он. — Добрый вечер! Значит, ты все же меня выследил.

— Могу я войти?

Он помедлил с ответом. Прислонившись к дверному косяку, он осматривал меня с головы до ног.

— Очень хорошо, — без особого энтузиазма ответил он. — Заходи, выпьем.

Он повел меня через холл мимо большой покосившейся вешалки и зеркала, даже не предложив снять пальто, в заднюю часть дома. Мы вошли в большое помещение с огромным пианино, парой удобных кресел и несколькими маленькими антикварными столиками, уставленными табакерками вперемежку с фарфором. По обоям викторианских времен тянулась тропическая растительность, единственным источником света была лампа с абажуром, стоявшая на пианино и освещавшая ноты.

Запах в комнате, отдававший пылью, говорил, что в ней никто не обитает, окна были зашторены, а на пианино лежал серый слой пыли.

Дронт повернулся лицом ко мне.

— Итак, в чем дело? — спросил он. Голос его был сух и враждебен, а глаза воинственно поблескивали. Мне показалось, что он под хмельком, но с Дронтом ни в чем нельзя быть уверенным.

— Послушайте, Дронт, — сказал я, — нам стоило бы кое в чем разобраться…

Он дернулся вперед, словно намереваясь пройти мимо меня, но вдруг быстрым неуловимым движением выпрямился и с такой силой нанес мне удар кулаком в живот, что я отлетел в сторону. Когда я скорчился, пытаясь набрать воздуха, он ребром ладони ударил меня по основанию черепа. Это было отработанное движение каратэ, и боль огнем прожгла мое тело.

В скрюченном состоянии я давился недавним обедом, и в этот момент он отвел ногу, чтобы нанести сокрушительный удар. Но поскольку голова у меня была опущена, я успел увидеть его движение и отпрянул в сторону, так что подошва ботинка лишь скользнула по руке.

Плотная ткань пальто смягчила жестокость его ударов. Пригласи меня Дронт снять пальто, удары достигли бы цели. Очередной удар был не в меру размашистым. Я попытался перехватить его ногу, но старик оказался слишком быстр для меня. Слишком быстр и опытен. Я явно недооценивал Дронта по всем статьям: его ум, его злобу, его физическую силу.

Все еще ощущая боль, я выпрямился. Сделав шаг назад, почувствовал, что уперся в пианино. Обрадовавшись опоре, на мгновение расслабился, дожидаясь следующего действия Дронта. Свет, отражавшийся от крышки пианино, бил ему в глаза. Резкие движения Дронта немного сорвали его дыхание, но он не собирался давать мне передышку и снова двинулся ко мне, на этот раз помедленнее, вскинув руки и широко ставя ноги. Я набрал в грудь воздуха; ясно, что он готов к нападению, и, если хотя бы пара его ударов достигнет цели, он вышибет из меня дух.

— Ха! — внезапно издал он крик, делая прыжок. Или это было обманное движение, чтобы проверить мою реакцию? Я чуть присел и нанес встречный удар в живот, но он не достиг цели. Нога впустую описала дугу по воздуху. Однако Дронт замялся. Втянув голову в плечи, он нанес мне длинный боковой удар, который пришелся по руке, отчего ее пронзило болью. Но теперь я уже собрался. Нырнув, я вошел в клинч, и мой удар из-за спины пришелся ему по почкам. Дронт яростно и хрипло вскрикнул от боли. Несколько мгновений мы стояли сцепившись, неподвижно, как партнеры в танце, а затем он резко оторвался от меня, нанеся пару ударов в грудь.

Отступив, Дронт сделался почти невидимым в сумраке, заполнявшем комнату. Мы стояли лицом друг к другу, тяжело переводя дыхание и сторожа каждое движение противника. Элемент неожиданности пропал, и я четко осознал обстановку. Дронт не был боксером. Если мне удастся сойтись с ним лицом к лицу и нанести удар, я вырублю его. Но тут было большеесли. Сулицы донесся звук медленно приближающейся машины. Дронт наклонил было голову, прислушиваясь, но через мгновение двигатель взревел, и машина двинулась дальше.

Клик! Теперь в руке у него был нож, и, когда он двинулся вперед, на выкидном лезвии блеснул свет. Дронт опустил руку, держа клинок острием кверху, так человек держит нож, когда собирается пустить его в дело.

— Я преподам тебе урок, Сэмсон, — издал он глухое рычание, полное яда и ненависти. — Разрежу тебя на кусочки! — Лицо у него побагровело, из уголка рта текла струйка слюны.

Я ушел в сторону. Теперь пианино, на которое я опирался, оказалось ловушкой. Я не хотел напороться на нож. Сдернув шарф с шеи, я обмотал его вокруг руки и сделал еще одно движение вбок, краем глаза заметив поодаль что-то вроде стеклянного дерева с серебряными листьями. Дотянувшись, я изо всех сил запустил им в Дронта. Оно попало ему в грудь; Дронт хрюкнул и качнулся назад, врезавшись в столик так, что фарфоровые изделия с него со звоном полетели на пол. Но я так и не получил шанс, который был мне нужен. Дронт тихо выругался по-венгерски и восстановил равновесие, не отрывая от меня глаз.

Я пытался раздернуть старомодные жалюзи и добраться до высокого окна, которое выходило в сад, когда он снова двинулся ко мне. Повернувшись, я нанес ему удар ногой, стараясь выбить нож, но он был готов к нападению. Увернувшись от удара, старик удовлетворенно улыбнулся.

Я уперся спиной в жалюзи, и стекло у меня за спиной треснуло, как пистолетный выстрел. В этот миг нож Дронта пропорол мне пальто.

— Подонок! — прохрипел он, освобождаясь от моей хватки и делая шаг назад. Из ноздри у него пополз тоненький красный червячок, который достиг рта и капнул с подбородка. — Подонок! — снова сказал он. Переложив нож в левую руку, он запустил правую под пиджак. Теперь на меня смотрело дуло пистолета, глупой маленькой игрушки, предназначенной для дамских сумочек, но с его помощью Дронт мог решить исход схватки в свою пользу.

В это мгновение я понял, что мне с ним не справиться. Дронт был полон неудержимого напора, уверенности в себе и жестокой безжалостности. Он стремился победить любой ценой, как чемпион олимпийских игр.

Только в это мгновение я понял, что Дронт ждал моего появления. И был готов к нему. Он даже не изъявил желания поговорить со мной, не спросил, чего ради я к нему явился. Засунув нож и пистолет за пояс, он ждал моего прихода. Как он догадался, что я направлюсь к нему?

— Молись, Сэмсон. — Легким привычным движением Дронт переложил пистолет в левую руку. Тем самым он хотел дать мне понять, что меня ждет. Пистолет был его страховкой: Дронт собирался расправиться со мной при помощи ножа. Он несколько сократил расстояние, но теперь был настороже. Он уже больше не позволит себе попасться на мой удар или бросок. Я попробовал представить себе его намерения. Если я попытаюсь вырвать или выбить у него пистолет, он успеет изуродовать меня ножом. — Молись, — снова прошептал он.

Я был испуган, и он это видел. Мне не удавалось прикинуть, как подобраться к нему: Дронт хорошо выбрал позицию. Под рукой не было больше никаких предметов, чтобы бросить в него, ни дверей, ни окон поблизости, через которые можно было бы вырваться наружу. И свет теперь бил в глаза мне, а не ему. Поэтому я и не разобрал толком, что дальше произошло.

В дверях за спиной Дронта безмолвно выросла какая-то фигура. Двигалась она бесшумно и с грацией танцора: худой стройный человк в короткой черной кожаной куртке и низко надвинутой бейсболке. Балетным движением он вознес руку в воздух, словно хотел коснуться потолка, потом резким вертикальным движением кинул ее книзу, и, когда она опустилась на голову Дронта, я услышал глухой звук удара.

Дронт издал шипящий звук, словно из воздушного шара вышел воздух, и без сознания простерся на ковре. И тут внезапно темная комната заполнилась людьми. Кто-то прижал меня к стене и быстро обыскал, кто-то обшаривал тело Дронта, остальные рассыпались по дому.

— Садись, Берни. Садись и переведи дух. — Чья-то рука протянула мне стакан виски, и я с благодарностью принял его. — Не правда ли, оно кстати?

Я узнал этот голос. Приттимен.

— Джим! — сказал я. — Господи Иисусе! Это в самом деле ты, Джим? Но что!.. Как?..

Я смотрел на него и не видел ни малейших признаков дружелюбия.

— Глухое подполье, Берни.

— Синди уверена, что ты мертв. Что все это значит? — Из холла до меня доносились кваканье и хрюканье уоки-токи. Занавеси были раздернуты, а двери закрыты. — Что все это, черт побери, значит?

— Тебе лучше знать, Берни, так что не спрашивай меня.

— Департамент? — Он не ответил.

Он смотрел на меня. Кожа его была мертвеннобледной, а лицо неподвижно, как у восковой фигуры. Он сказал:

— Я бы хотел выставить тебя отсюда. Ты в состоянии сам доехать до дома?

Я не мог противостоять искушению коснуться его руки.

— Поэтому-то ты и послал мне коробку с древними надписями? Чтобы я сохранил ее для тебя? И чтобы я не поверил в твою гибель?

Почувствовав мое прикосновение, он отдернул руку. Поднявшись, обвел взглядом комнату, погруженную в сумрак.

— Может быть, — сказал Джим, встав рядом с пианино. Он рассеянно провел рукой по клавишам и извлек несколько басовых нот. Кругом было темно, и только лампа на пианино бросала сноп света на клавиши, по которым скользнули его пальцы.

— Джим, — сказал я. — Кто отдал приказ исчезнуть? Эта ситуация имеет какое-то отношение к Фионе?

Он неторопливо взял несколько аккордов, извлекая из инструмента нехитрую мелодию. Затем, подняв на меня глаза, сказал:

— Берни, пора бы тебе понять, что департамент отнюдь не озабочен твоим благополучием. В правилах игры нет никаких указаний, что мы должны обезопасить существование Бернарда Сэмсона.

— Я говорю о моей жене, Джим, — гневно взорвался я.

— Ну, а я не говорю о ней — ни с тобой и ни с кем иным. Теперь заткнись и убирайся отсюда. Отправляйся домой, выкинь все из головы и оставь меня разгребать дерьмо, что вы тут наворотили, или…

— Или что?

Возникла пауза. Я встретил его взгляд.

— Или мне придется упомянуть тебя в отчете. Тебе было сказано не входить в контакт с Дронтом, но ты ведь не мог оставить его в покое, не так ли, Берни? Тебе просто позарез необходимо всюду сунуть свой нос.

— Значит, тебя послал сюда Сайлес Гонт?

Он извлек еще один минорный аккорд.

— Если я говорю тебе — уноси ноги, — то не возникай. — Он закрыл пианино. — Ты сможешь вести машину?

Я допил остаток виски и встал. Меня все еще колотило.

— О'кей, Джим, — сказал я.

— Только в память о добром старом времени я дам тебе возможность остаться в стороне. Помни об этом. Но если кто-либо — я подчеркиваю: кто-либо — заинтересуется, то ты оттуда направился прямо домой. — Не спуская с меня глаз, он в первый раз улыбнулся, но не вложил в улыбку никакого живого чувства. — И не упоминай обо мне. — Я было подумал, что он протянет мне руку, но Джим отвернулся и потрогал безжизненное тело Дронта носком ботинка.

— Давай, Дронт, — сказал он. — Драка закончилась.

Глава 21

— Отправляйся в тюрьму! — Этого надо было ждать. В любой игре, построенной на удаче, могла представиться такая возможность.

В этот воскресный день, когда мы сидели и играли в «монополию», мне пришло в голову, что сомнения и отговорки, с которыми мое поколение относилось к капитализму, достались нам в наследство от родителей, испытавших потери и унижение. Билли и Салли не будут испытывать таких терзаний: для них «монополия» — всего лишь игра, в которой семейные разговоры, воспоминания, истории и шуточки («Официант, официант, да эта же утка по-пекински резиновая». Официант: «Приятного аппетита, сэр») всплывают из-за случайных бросков костяшек.

— Отправляйся в тюрьму, прямо в

— Ну, хорошо.

Я сидел в окружении своей семьи, состоящей из троих детей, ибо при виде Глории рядом с моими ребятами понимал, что, в сущности, она подросший ребенок, такой же, как они, ибо и ей были свойственны внезапные смены настроения. Нормальное явление для детей. Я не сводил с нее глаз все это воскресенье. В воздухе уже веяло весной, на синем небе сияло солнце, и мы сидели в старой оранжерее, которая более, чем что-либо другое, вызывала у Глории желание жить на Балаклава-роуд. Горшки с цветами и другими растениями, купленные в местном ботаническом центре, занимали все полки, производя впечатление пышного зеленого цветения, а добиться этого было для Глории самым главным.

Солнце вдохнуло в нее новый прилив сил, как это часто бывает со многими женщинами, и я никогда не видел ее такой красивой, как в это воскресенье. В солнечных лучах ее светлые волосы приобрели цвет растопленного масла. Высокие скулы и блестящие прекрасные зубы делали улыбку еще более обаятельной, и, несмотря на мое жалкое состояние — или, может быть, благодаря ему, — я чувствовал, что снова влюбляюсь в нее.

Не сегодня, но достаточно часто раньше мне приходила в голову мысль, что я с трудом пережил бы те ужасные дни после бегства Фионы, не окажись рядом со мной Глории. Кроме того, что она всю неделю посвящала работе, училась и вела хозяйство, она заботилась о моих детях и обихаживала меня. И более того — она вернула мне самоуважение, когда мое мужское «эго» было жестоко травмировано исчезновением Фионы.

Я собирался когда-нибудь сказать ей об этом, но так и не приступил к такому разговору. В тяжелые дни, когда я нуждался в ней больше всего на свете, у меня не хватало духу поднять эту тему, а когда между нами царили мир и покой, казалось, не было в этом необходимости.

— Ты не можешь ходить, потому что сидишь в тюрьме, — объявила Салли. — И должен выкинуть двойную шестерку.

— Я и забыл, — сказал я, — что сижу за решеткой.

Салли засмеялась.

Интересно, догадываются ли дети о тех трудностях, которые нам доставило бегство их матери. Они всегда были вежливы с Глорией, а порой чувствовалось, что искренне к ней привязаны, но никоим образом она не могла заменить им мать. В лучшем случае они воспринимали ее как старшую сестру, и влияние, которое она на них имела, носило именно такой характер. Меня не покидало беспокойство о детях, что не лучшим образом сказывалось на работе. Дики Крайер пожаловался, будто, расчищая бумажные завалы на своем столе, я работаю не с полной отдачей. Я возразил, что мне слишком часто приходится мотаться в Берлин, играя роль мальчика на посылках, в ответ Дики рассмеялся — возможность совершать такие увеселительные прогулки в Берлин, сказал он, одно из неоспоримых преимуществ нашей работы. И Дики был прав. Мне нравились поездки в Берлин. Я бы чувствовал гнетущее одиночество, лишись возможности видеться с друзьями там.

Неужели все люди, на которых я мог положиться и которым всегда доверял, работают против меня? Может, я начинаю сходить с ума, если не рехнулся уже давно! По ночам я маялся без сна, обдумывая возможное развитие событий. Зайдя в аптеку, купил снотворные таблетки, но они не оказали ожидаемого эффекта. Наверно, я должен был бы получить у врача рецепт на более сильнодействующее снадобье, но правила поведения для старших сотрудников гласили, что обо всех обращениях такого рода к врачу необходимо докладывать. Уж лучше мучиться без сна. Однако усталость все больше овладевала мною. Во вторник я решил, что единственная возможность избавиться от ночных кошмаров — это поговорить с кем-то на самом верху. Заместитель считался в нашей среде новеньким и человеком с непредсказуемым характером, значит, мне нужна встреча с генеральным директором, сэром Генри Кливмором. Оставалось лишь найти его, чем я и решил заняться до очередной поездки в Берлин.

Когда сэр Генри не отправлялся на короткие промежутки времени в больницу, он обитал в большом особняке псевдотюдорианского стиля неподалеку от Кембриджа. В свое время мне доводилось доставлять туда спешные документы. Как-то я даже был приглашен стариком к ленчу; такая честь столь редко оказывалась кому-то, кроме его ближайших помощников, что потом Дики настойчиво выпытывал у меня каждое слово нашего разговора.

Похоже, никто на моем этаже не имел представления, как часто сэр Генри бывает в Лондоне. Насколько всем прочим сотрудникам было известно, порой он мелькал в здании, исчезая в кабинке своего персонального лифта, который сразу же возносил его на самый верх, но бросалось в глаза, что на лице у него неизменно мрачное выражение, а спина сутулилась.

Кабинет сэра Генри был все в том же виде: невообразимая мешанина старых книг, папок и досье, украшений, памятных безделушек и сувениров, слишком дешевых и уродливых, чтобы найти себе место в его богатом ухоженном доме, но слишком дорогих по воспоминаниям, чтобы от них можно было избавиться.

Очаровательная в своей неукротимости Глория попыталась решить все проблемы, пригласив свою подружку разделить с нами ленч в кабачке. Пегги Кольер, преждевременно поседевшая женщина, которая прониклась к Глории симпатией с первого же дня ее появления на работе, намекнула, что сэр Генри бывает в Лондоне каждую пятницу. Пегги сказала, что к полудню пятницы у нее уже должна быть готова пачка «спешных и важных» бумаг, дожидавшихся появления ГД. Их надлежало доставлять в «Кавалри-клуб» на Пикадилли. К тому же я припомнил, в вахтенном журнале оперативного отдела номер «Кавалри-клуба» упоминался как контактный для связи с заместителем ГД каждую пятницу.

По словам Пегги, специальный посыльный доставляет папку с бумагами обратно между пятью и семью. И бедной Пегги приходилось сидеть, дожидаясь ее появления, а потом раскладывать документы, которые изволил просмотреть ГД. Иногда — а на деле достаточно часто — это означало, что Пегги не успевала домой вовремя, чтобы приготовить соответствующий ужин своему мужу Джерри — сокращенное от Джерома, а не от Джеральда, — который был высококвалифицированным бухгалтером в местном отделении налоговой инспекции и приходил домой раньше, не страдая от давки в транспорте, которую приходилось выносить Пегги, ибо арендная плата за квартиру поближе к центру была для них абсурдно высока, — а разве мало они платят в пригороде, чтобы жить бок о бок с матерью Джерри? И кому хочется видеть на ужин ломтик холодного мяса после долгого рабочего дня, хотя на то, чтобы вытащить и нарезать мясо времени уходит почти столько же, сколько на разогревание

— Кто приносит бумаги? — спросил я.

— Любой, кому доверено иметь дело с документами с грифом «совершенно секретно», — сообщила Пегги.

— Понимаю, — сказал я.

— И еще его собака, — добавила Пегги. — Водитель берет бумаги и выводит его пса. Они гуляют в Грин-парке.

«Кавалри-клуб» отнюдь не был одним из тех «клубов для джентльменов», куда просачиваются рекламные агенты и актеры. Единственный раз чужаки получили доступ в это святилище, когда в январе 1976 года был закрыт «Гвардейский клуб» и его членам было оказано снисхождение. Спокойное достоинство старого дома на том конце Гайд-парка, что примыкает к Пикадилли, как нельзя лучше соответствовало царящей в элитарном «Кавалри-клубе» клановости. Новоиспеченные «кавалеристы» пьют французского шампанского больше, чем члены какого-либо другого общества, и тихое пристанище стало превращаться в место полковых встреч, а гул вечеринок с коктейлями, доносясь даже до библиотеки, стал нарушать тишину.

Однако сэр Генри, которому я доставил бумаги, находился по-прежнему в отдельном кабинете. Он, как правило, предпочитал эту комнату на нижнем этаже. Она отличалась от всех других помещений клуба тем, что в нее можно было войти прямо с улицы, минуя главный вход, где пришлось бы отвечать на вопросы человека за стойкой. Сюда складывали стулья, предназначенные для приемов с коктейлями, и сюда же отнесли бильярдный стол, который комитет никак не хотел выкидывать. В комнате пахло старой кожей и мастикой для полов, и сэр Генри сидел в одиночестве. Сюда не доносились звуки коктейль-парти, а слышалось только шипение автобусных шин, ползущих по мокрой, залитой дождем улице. Сэр Генри расположился за письменным столом у окна и, раздувая ноздри, прислушивался к топоту копыт, производимому бригадой кавалерии, грохотавшей сверху по потолку, покрашенному масляной краской. Между симпатичными, толково развешанными картинами в багетах были букет засушенных цветов из Долины смерти и клок из гривы любимой лошади Веллингтона.

— Ах, это вы, — рассеянно сказал сэр Генри, протягивая руку за папкой с документами.

— Да, сэр Генри, — ответил я. — И я надеюсь, что вы удостоите меня вашим вниманием всего на несколько минут.

Он нахмурился, когда я клал перед ним папку. Так, конечно, не делается. Достойные люди не прорываются в закрытый клуб, чтобы припереть его члена к стене для разговора. Но прежде чем залезть в карман и извлечь ключ на длинной серебряной цепочке, он с натугой выдавил из себя улыбку.

— Конечно, конечно. Великолепно! С большой радостью. — Он все еще думал, что просто ослышался, надеялся, что сейчас я откланяюсь и исчезну за дверью, оставив его наедине с бумажными заботами.

— Сэмсон, сэр. Из немецкого отдела.

Он поднял на меня глаза и помял пальцами лицо, как человек, приходящий в себя после крепкого сна. Наконец он сказал:

— Х-м-м-м. Брайан Сэмсон. Конечно. — ГД был забавным стариком, напоминавшим неуклюжего худого медвежонка, и это впечатление усиливалось благодаря грубоватому твидовому пиджаку цвета темного эля и длинным волосам. На лице его теперь было куда больше морщин, чем мне запомнилось, и оно приобрело красновато-сизоватый оттенок, сопутствующий только болезни.

— Брайан Сэмсон — мой отец, сэр. Меня зовут Бернард Сэмсон. — ГД водрузил на нос очки и несколько мгновений вопросительно смотрел на меня. Этот жест привел в беспорядок прическу, и по обеим сторонам его лба появились демонические рожки. Стекла очков поблескивали в лучах света, падавших из окна. Оправа казалась непропорционально маленькой для его вытянутого лица и криво сидела на переносице.

— Бернард Сэмсон. Да, да. Ну конечно, так и есть. — ГД взял папку с бумагами и, открыв ее, окинул взглядом содержимое. Это привело его в радостное возбуждение, как ребенка, получившего коробку с новыми игрушками. Не поднимая на меня глаз, несколько неуверенно он сказал: — Если бы вы смогли найти тут официанта, он бы принес нам по чашке кофе… или выпить.

— Мне ничего не надо, благодарю вас, сэр Генри. — Я должен был еще успеть обратно в контору. Сегодня вечером мне предстояло отправляться в Берлин. Протянув руку к папке, я мягко, но решительно закрыл ее.

Он изумленно поднял на меня глаза. Подобный жест равносилен чуть ли не физическому оскорблению, но я был невозмутим под сияющей броней самоуверенной невинности. Он не позволил гневу прорваться в голосе. ГД являл собой блистательный образец самой дорогой системы образования в Британии, специализацией которой было вежливое филистерство. Сдержав нетерпение, он пригласил меня садиться, дав понять, что у меня есть сколько угодно времени излагать все, что я хочу.

Была куча историй, которые убедительно свидетельствовали, что старик уже нон компос ментис[11], но если у меня и были опасения, что придется излагать свою историю, так сказать, пустому горшку, то вскоре они исчезли. Я решил не упоминать о визите к Дронту в Хэмптон-Вик и странной встрече с Джимом Приттименом. Если в департаменте утверждают, что Джим мертв, значит, ему и впредь предстоит оставаться таковым. Как только я начал рассказ, у сэра Генри вспыхнули глаза и он встрепенулся. Пока я передавал ему, что мне удалось выяснить о средствах фонда, которые попали в банковскую компанию Брета Ранселера, и о тех путях, которыми, по моему мнению, деньги перемещались с места на место, пока наконец не оказались в берлинском банке, он то и дело задавал мне точные вопросы.

Порой ГД значительно опережал ход моего повествования, и несколько раз я уже ловил себя на том, что не понимаю, куда он клонит. Но он был человек старой закалки и слишком профи, чтобы дать понять, где предел его знаний, или продемонстрировать уровень опасений. Что меня не удивляло. С другой стороны, я был более чем уверен, что генеральный директор будет стойко опровергать предположения о предательстве или должностном преступлении — это должно быть для него так же немыслимо, как обвинение, что кто-то из его сотрудников взял второй бисквит к полуденному чаю.

— У вас есть сад? — внезапно спросил он.

— Сад, сэр?

— Садик, черт побери. — Он широко улыбнулся. — Чтобы копать землю, выращивать

Я припомнил принадлежавший сэру Генри сад в двенадцать акров и человека, который, как я видел, ухаживает за ним. В петличке пиджака у ГД была маленькая белая розочка, символ сельского поместья в Йоркшире, которым он так гордился.

— Нет, сэр. У меня нет сада. То есть настоящего.

— Человеку нужен сад. Я это всегда говорил. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Нет даже клочка земли?

— Клочок есть, — признался я, вспомнив дикие заросли сорняков на задах дома на Балаклава-роуд.

— Июль — мой любимый месяц, который я предпочитаю проводить в саду, Симпсон. И знаете почему? — Он поднял палец.

— Сомневаюсь, чтобы я смог догадаться, сэр.

— В июле все, что должно появиться на свет, идет в рост. Кое-что из прекрасных даров природы уже готово для сбора: малина, красная смородина и вишня, так же, как фасоль и картошка… — Помолчав, он пристально на меня посмотрел. — И если даже ничто не появится, Симпсон… Если вы забыли удобрить почву, или шли слишком обильные дожди, или были поздние заморозки… — он по-прежнему держал меня на прицеле своего пальца, — …то все равно еще есть время заново возделать почву. Верно? В июле. Нет ничего, что было бы слишком поздно в июле, Симпсон. Далеко не поздно начать все заново. Вы следите за моей мыслью?

— Думаю, я понимаю, что вы имеете в виду, сэр, — сказал я.

— Я люблю свой сад, где растут овощи, Симпсон. Нет ничего прекраснее, чем есть урожай, который ты взрастил собственными руками. И я не сомневаюсь, что вы это понимаете.

— Да, сэр, именно так.

— И наш мир подобен луку, Симпсон, — с подчеркнутой многозначительностью сказал он, голос его с каждой минутой обретал все более явную хрипотцу. — То есть, конечно, я имею в виду департамент. Я как-то объяснял это премьер-министру, когда он стал было жаловаться на наши неортодоксальные методы. Каждая чешуйка лука тесно прилегает к соседним, но каждая из них существует отдельно и независимо: терра инкогнита. Вы понимаете меня, Симпсон?

— Да, сэр Генри.

Получив мое заверение, он сказал:

— Omne ignotum pro magnifico. Вы знакомы с этим блистательным выражением, Симпсон? — И с типичным для него нежеланием оставлять что-либо на волю случая, он мягко напомнил мне: — Все неизвестное представляется величественным. Это ключевые слова нашей службы, Симпсон… по крайней мере, пароль для тех, кто обязан стоять на страже, а? — Он засмеялся.

— Да, сэр, — сказал я. — Кажется, из Тацита, не так ли?

Его глаза внезапно блеснули за стеклами очков; старый игрушечный медвежонок с пуговками зрачков ожил. Он откашлялся, прочищая горло:

— О! Да вы, никак, читали Тацита? Помните из него что-то еще, Симпсон?

— Omnium consensu capax imperii nisi imperasset, — процитировал я и, дав ему пару секунд на воспоминания, написал на листке бумаги смысл этого изречения: «Каждый мнит себя к проявлению власти, пока не испытал ее».

Его водянистые глаза обрели жесткое выражение.

— Хо! Точный удар! Я понял вашу точку зрения, молодой человек. Вы сомневаетесь, способен ли я воспользоваться имеющейся у меня властью. Так?

— Нет, сэр Генри, конечно же, я не сомневаюсь. Он почесал нос.

— У меня достаточно сил и возможностей, чтобы выяснить происхождение ваших опасений и ваших убеждений. — Отвернувшись, он деликатно покашлял.

— Да, сэр. — Я встал, собираясь откланяться.

Он поднял на меня глаза.

— Не бойтесь, мой мальчик. Я буду действовать в соответствии с полученной от вас информацией. Я докопаюсь до сути каждой подробности, пока не останется и тени сомнений.

— Благодарю вас, сэр.

Он тяжело приподнялся, чтобы протянуть мне руку на прощание, и очки сползли у него с переносицы. Он успел перехватить их на полпути. Я предположил, что такая оплошность порой случалась с ним.

Очутившись на Пикадилли, я взглянул на часы. Времени у меня было более чем достаточно, чтобы забрать портфель из офиса, на машине добраться до Эбури-стрит, подхватить Вернера, приехавшего в Лондон за покупками, и успеть на самолет, который доставит меня на Берлин-Тегел. Так что я направился к «Фортнуму» в надежде выпить чашечку кофе. Просто мне нужно было какое-то время, чтобы прийти в себя. Мне было нужно время все обдумать.

Над верхушками деревьев Грин-парка висела низкая пелена темных облаков, и порывы дождя то и дело превращались в густой ливень, сопровождаемый сильным ветром. Туристы с мрачной решимостью пробирались сквозь потоки воды. На обращенной к парку стороне улицы художники, которые выставляли тут свои работы, торопливо закрывали их полиэтиленовой пленкой и бегом спешили к отелю «Ритц», спасаясь от дождя в его колоннаде. Подойдя к станции подземки в Грин-парке, я увидел, как в ее зев ныряли женские зонтики и над толпой плыли широкополые фетровые мужские шляпы. Доносился отдаленный гул. Было холодно и сыро, день выдался просто ужасный, это случается в зимнем Лондоне.

Но для кого-то прогулка под дождем представляла собой своеобразное удовольствие, ибо давала то уединение на ходу, которого при хорошей погоде невозможно добиться. Прохожие, склоня головы, торопливо пробегали по лужам, не испытывая ничего, кроме желания оказаться в более комфортной обстановке. Припоминая свой разговор с генеральным директором, я прикидывал, правильно ли его вел. Было что-то странное в манере поведения старика. Не то чтобы мне не удалось его убедить: никогда раньше я не видел его столь встревоженным. И не то чтобы он не был готов меня выслушать: он оценивал и взвешивал каждое мое слово. И все же что-то…

Я миновал вход в «Фортнум» и через продуктовый отдел прошел в кафе, расположенное в глубине заведения. Оно было заполнено дамами с синеватыми волосами и с сумочками из крокодиловой кожи, теми, кого дома неизменно ожидают маленькие белые собачки. Может, время для посещения оказалось не самым лучшим. Присев у стойки, я заказал чашку кофе и датское пирожное. Оно было нежным и вкусным. Какое-то время я провел в размышлениях. Покончив с кофе, заказал еще чашку. И только сейчас понял, что мне показалось странным в беседе с генеральным директором. Какими бы оскорбительными для него ни были моя история и мои теории, он не проявил ни гнева, ни возмущения, он даже не был удивлен.

Я, очевидно, потерял всякое представление о времени, так как, взглянув на часы, понял, что расписание меня крепко поджимает. Но, ускорив шаг, я появился на Эбури-стрит с опозданием всего лишь на несколько минут. Вернер — с его подчеркнутой пунктуальностью, в чем он был немцем до мозга костей, — уже ждал меня на тротуаре: багаж упакован, счет оплачен, черный плащ-дождевик застегнут до горла и зонтик раскрыт. У его

— Прости, Вернер, — извинился я за опоздание. — Все заняло несколько больше времени, чем предполагалось.

— Времени хватает, — сказал Вернер. Водитель открыл дверцу машины и осторожно водрузил на пол салона картонку с фарфором. Выглядела она чертовски увесистой. Вернер никак не объяснил появление столь тяжелого и неуклюжего места в своем багаже. Сложив зонтик, он бросил его на переднее сиденье рядом с водителем, после чего снял широкополую шляпу, дабы убедиться, что билеты, как и полагается, засунуты за внутреннюю ленту. Он был единственным известным мне человеком, который хранил там билеты и прочие бумажки.

Машина доставила нас на вокзал Виктория, к одному из прямых рейсов в аэропорт Гатуик. Носильщик водрузил картонку с фарфором на тележку, Вернер кудахтал вокруг него, умоляя, чтобы ничего не разбилось. Поезд отходил почти пустым. Мы без труда нашли себе удобное место. На Вернере был новый пиджак из светло-серого мохера, и выглядел он теперь куда более элегантным, чем тот мрачный тип, который мне так хорошо знаком. Он расположил свой зонтик, чтобы вода стекала на пол, аккуратно повесил на плечики плащ, положил шляпу и атташе-кейс на полку. В любом душевном состоянии стараниями неутомимой Зены он был приучен к неуклонному соблюдению порядка.

— Чашки, блюдца и все такое, — сказал Вернер, осторожно тыча картонку носком своей блестящей туфли.

— Ясно, — сказал я, ибо ничего больше не мог придумать.

Когда поезд тронулся с места, он сказал:

— Насколько я могу предположить, в Берлине ты собираешься повидать Коби?

— Ланге Коби? Может быть. — Коби жил в запущенной квартирке рядом с Потсдамерплац и давал советы заглядывавшим к нему иностранным журналистам и писателям, которые писали о «настоящем Берлине». Посещал я его без особого удовольствия.

— Если этот Дронт работал на него, Коби сможет тебе кое-что рассказать.

Я не рассказывал Вернеру ни о том, что видел Приттимена, ни о схватке с Дронтом. Я никому обо все этом не обмолвился ни словом.

— Возможно. Но все это было давным-давно, Вернер. И Дронт служил всего лишь маленьким и противным пятым колесом. Сомневаюсь, что Ланге могло быть известно о Брете, деньгах и таком прочем, что на самом деле имеет значение.

— Ланге обычно в курсе всех скандальных происшествий, — без особого восхищения напомнил Вернер.

Склонившись к нему, я сказал:

— Старик теперь знает все… ну, почти все, — уточнил я. — И отныне это проблемы ГД, Вернер. Его, а не мои проблемы.

Взглянув на меня, Вернер кивнул, словно сам об этом думал.

— Означает ли это, что теперь ты бросишь заниматься делами Брета?

— Не исключено, — признал я.

— Да ты живьем себя загрызешь, Бернард.

— Если бы только я знал, какова роль Фионы во всей этой головоломке…

— Фионы?

— Она тоже имела доступ к деньгам, Вернер. Помнится, я видел банковские бумаги в том письменном столе, где она держала все счета по дому и деньги для миссис Диас, нашей уборщицы.

— Ты хочешь сказать, видел до бегства Фионы?

— Да, несколько лет назад. Я искал ключи от машины… Шнейдер, фон Шильд и Вебер… Я откуда-то знал эти чертовы имена, и только прошлой ночью вспомнил, откуда именно.

— Чего ради Фионе было держать при себе отчеты берлинского банка?

— В то время я подумал, что это какие-то бумаги из конторы… может, фальшивые. Вернер, на этих листах были кучи нулей. Миллионы и миллионы дойчмарок. Теперь-то я понимаю, все было реальностью, и деньги были ее. Или, во всяком случае, в ее распоряжении.

— Деньги Фионы? На секретном счете?

— Банк высылает отчеты своим клиентам, Вернер. От этого не отвертеться.

— Уже поздно, — сказал Вернер. — Она исчезла.

— Я выдал старику все, что знал, — повторил я, словно напоминая самому себе про свой поступок. — Отныне и навсегда это его проблемы, Вернер. Его, а не мои.

— Ты это уже говорил, — напомнил Вернер.

— Ингрид я ни во что не посвящал. Не имеет смысла излагать все эти россказни о ее матери и Дронте.

— Так же, как и упоминать о твоем отце, — сказал Вернер.

— Это верно, — согласился я. — Ты считаешь, что я должен был бы сказать ему об этом?

— То ли департамент дал Брету право распоряжаться деньгами, то ли Брет и Фиона похитили их, — с привычной четкостью сформулировал Вернер положение дел. — Старик дал как-то понять, что он в курсе дела?

— Может, он величайший актер в мире, но все выглядело так, словно он это слышит первый раз в жизни.

— Говорят, он мишугенер[12].

— Сегодня я бы этого не сказал.

— Ты поступил совершенно правильно, Берни. Я в этом уверен. А теперь забудь и кончай ломать себе голову.

Я взглянул на его груз.

— Так что ты купил в Лондоне такого, чего нельзя доверить мне?

Он ухмыльнулся.

— Мы с Ингрид не можем использовать тебя как курьера.

— Пока дела идут своим чередом, я бываю в Берлине каждую неделю. И могу прихватить с собой все, что вам надо.

— Ингрид хочет, чтобы гостиница выглядела более уютной. Она любит английскую ткань и английский фарфор, в частности, маленькие подставки для цветов. Пока у гостиницы слишком негостеприимный вид, она смахивает на учреждение. Так считает Ингрид.

— Типичный берлинский отель, и выглядит так, как и подобает немецкой гостинице.

— Времена меняются, Берни.

— Мне показалось, что когда-то Лизл упоминала, будто у ее сестры не было детей, — заметил я. — Что она сказала при появлении Ингрид?

Кивнув, он сказал:

— Лизл знала о существовании Ингрид, она внебрачный ребенок. Так что у нее нет законных прав на отель.

— Ты влюбился в Ингрид?

— Я? Влюбился в Ингрид?

— Не ври, Вернер. Мы слишком хорошо знаем друг друга.

— Да, я влюбился в Ингрид, — с легкой ноткой агрессивности признался Вернер.

— А Зена знает? — спросил я.

— С Зеной все будет в порядке, — доверительно сообщил мне Вернер. — Я дам ей кучу денег, и она успокоится.

Я ничего не сказал. Конечно, так оно и будет. Что не лучшим образом характеризовало Зену и ее отношение к браку, но спорить об этом не имело смысла.

— Зена в Мюнхене. Я надеюсь, может быть, она там кого-нибудь встретит… — Взглянув на меня, Вернер улыбнулся. — Да, я и Ингрид… Мы счастливы. Конечно, потребуется время…

— Это прекрасно, Вернер.

— Тебе никогда не нравилась Зена, я знаю.

— Ингрид очень привлекательная женщина, Вернер.

— Она тебе нравится?

— Да, нравится.

— Она не была замужем. И считает, что трудновато привыкать к семейной жизни в ее возрасте.

— Вы оба еще молоды…

— Так считает Ингрид, — сказал Вернер.

— Аэропорт Гатуик, — раздался из динамика голос кондуктора; поезд замедлял ход.

— Спасибо,

— В любое время, Вернер.

Самолет стартовал точно по расписанию. Он принадлежал небольшой частной компании «ДанЭйр»: стюардессы непрестанно улыбались и поили настоящим кофе. Мы поднялись над облаками, и в иллюминаторы брызнуло солнце. Если поезд шел пустоватым, то салон самолета был заполнен целиком. Задав Вернеру вопрос, как идут дела с перестройкой гостиницы, я открыл шлюзы длинному, в возбужденном тоне, отчету о его надеждах и тяжких трудах. Вернер не был настолько самодоволен, чтобы отрицать вклад Ингрид. Напротив, он не скрывал, насколько привязался к ней и как ей благодарен. Порой казалось, что он преувеличивает, но я слушал, преисполнившись терпения, лишь время от времени в соответствующих местах издавая подобающие звуки. Вернер был влюблен, а такие люди представляют собой интерес только для тех, в кого влюблены.

Я смотрел на проплывающий под нами пейзаж. Без сомнения, то была Германия. Люди европейских стран начинают все больше походить друг на друга, ибо предпочитают одни и те же машины, ту же одежду, они смотрят те же программы по телевидению, едят те же искусственные продукты, но вот пейзажи выявляют истинную натуру каждой из стран. В Западной Германии почти не встречалось сельских пространств. Германские пейзажи упорядочены и выстроены по прямым линиям, так что каждому стаду коров принадлежало строго определенное «лебенсраум», а стволы деревьев напоминали заводские трубы. Города позволяли включать в свои пределы какую-то растительность, но под ее покровом скрывались уродливые торговые центры, а охотникам приходилось прокладывать свои тропы среди стоянок машин и плавательных бассейнов, которые нескончаемой чередой тянулись в пригородах.

Но стоило пересечь границу между Востоком и Западом, как ландшафт приобретал умиротворенный вид и становился немноголюдным. Демократическая республика предпочитала типично сельскохозяйственные пейзажи, не разбавленные присутствием блестящих машин и новых строений. Фермы тут были старыми и живописными.

Лошади заменяли технику, а мужчины и женщины по-прежнему выполняли все тяжелые ручные работы.

Стоял тихий приятный вечер, когда мы приземлились в Берлине, этом маленьком блистающем островке капитализма, с его кварталами высоких бетонных административных зданий на залитых огнями улицах, затерянном в обширном зеленом пространстве полей коммунизма. Оранжевое солнце висело почти над самым горизонтом. В восточной стороне небосвода еще клубились высокие башни облаков, а в западной — серые штормовые тучи торопливо покидали видимые пределы неба, словно какое-то разгневанное божество отдергивало их завесу.

Я спустился по трапу, прихватив с собой Вернера, который горбился под грузом своего фарфора. Перед нами цепочка пассажиров тянулась к стойкам таможни и иммиграционной службы.

Берлин-Тегел располагался во французском секторе оккупированного Берлина. С технической точки зрения этот маленький аэропорт находился под контролем французских военно-воздушных сил. Так что неуместное присутствие четырех представителей британской военной полиции сразу же бросалось в глаза, если не сказать — вызывало некоторую тревогу. Они были одеты с той подчеркнутой, ненатуральной щеголеватостью, которая свойственна только военной полиции. Обувь сверкала, пуговицы были начищены до блеска, и складки бритвенной остроты на брюках были именно там, где им и полагалось быть.

Если одного только неуместного присутствия британских «красных беретов» было недостаточно, чтобы сделать кое-какие выводы, стоило заметить, что один из них был в звании капитана. Офицеры в таком чине обычно не стоят у трапа, глазея на пассажиров, и не патрулируют аэропорты, дабы убедиться в отсутствии неподобающим образом одетых военнослужащих. Стоило лишь бегло осмотреть окрестности взлетного поля, чтобы заметить разместившиеся неподалеку две армейские британские машины — джип защитного цвета и фургон, — подогнанные едва ли не на взлетную дорожку. За ними размещался синий фургон с авиационными крылышками l'аrmiе de l'air. В нескольких ярдах поодаль к тому же стояла обыкновенная полицейская машина. В ней сидели два копа в летней униформе. Что за наплыв полицейских в практически пустом аэропорту?

Когда мы пошли по бетонке, четверо британских эм-пи подтянулись, не спуская с нас глаз. Затем капитан двинулся по дорожке, которая пересекала наш путь.

— Прошу прощения, джентльмены, — сказал английский офицер. Он был молод и несколько застенчив, с усами, не столько большими, сколько пушистыми. — Кто из вас мистер Сэмсон?

Впоследствии я искренне изумлялся тому, как незамедлительно ответил Вернер:

— Бернард Сэмсон — это я. В чем дело, капитан?

Вернер первым ощутил запах опасности. Он всегда улавливал дуновение тревоги раньше, чем возникало шевеление воздуха, ощущаемое мною, и в таких случаях действовал незамедлительно.

— Я вынужден попросить вас пройти со мной, — сказал капитан. Он глянул на сержанта — грузного сорокалетнего служаку с пистолетом на ремне, — и взгляды, которыми они обменялись, сказали мне все, что я должен был знать.

— С вами? — переспросил Вернер. — А в чем дело?

— Лучше, если мы разберемся во всем в офисе. — В голосе капитана зазвучала нотка нервозности.

— Мне бы лучше на самом деле пойти с ними, Вернер, — сказал подлинный Вернер, продолжая игру.

Я кивнул. Конечно, солдаты обратили внимание на немецкий акцент Вернера. Но, может быть, им не сказали, что Бернард Сэмсон должен быть англичанином.

Словно желая дать мне окончательно что-то понять, Вернер повернулся к капитану:

— Я арестован?

— Ну… — замялся он. Скорее всего, ему было сказано, что арест на людях может быть лишь последней мерой, когда спокойный разговор ни к чему не приведет. — Нет. То есть… только если вы откажетесь последовать за нами.

— Тогда разберемся в вашей конторе, — заявил Вернер. — Тут какая-то глупая ошибка.

— В чем я уверен, — с заметным облегчением произнес капитан. — Может, ваш приятель позаботится о багаже.

— Я займусь им, — пообещал я.

Капитан повернулся к одному из сопровождающих и сказал:

— Помогите джентльмену, капрал. Возьмите у него груз.

С собой у меня был атташе-кейс Вернера. В нем его паспорт и все прочие личные бумаги. Вернера они доставят в полицейское управление, и потребуется не меньше часа-другого, прежде чем они удостоверятся, что взяли не того человека. Так что, последовав за капралом, который тащил коробку с фарфором Вернера, я предоставил последнего его судьбе.

В сопровождении эскорта военной полиции для прохода через таможню и службу иммиграции мне достаточно было только кивка. Водителем такси оказался небритый молодой человек в грязной красной рубашке с грубым изображением на груди герба Гарвардского университета и открытым воротом.

— Мне нужно на Ораниенбургштрассе, — сказал я. — Дом знаю только с виду… так что поедем к станции метро Виттенау. — Я произнес адрес, медленно и подчеркнуто громко выговаривая слова, чтоб меня услышал стоящий неподалеку капрал. В случае чего они с самого начала собьются со следа, потому что Ораниенбург-штрассе тянется через весь город от аэропорта до Хермсдорфа. Явно не та улица, на которой можно

Едва только выехав за пределы аэропорта, я сказал водителю, что передумал, мне нужно к станции Цоо. Глянув на меня, он понимающе ухмыльнулся с видом типичного berlinerisch.

— Станция Цоо, — повторил он. Это место пользовалось определенной известностью: нечто вроде Таймс-сквер Западного Берлина. — Alles klar. — В этом районе не было недостатка в людях, которые могут помочь беглецу скрыться от любых властей. Водитель машины, скорее всего, подумал, что я обдурил армейского капрала, и это не могло не вызвать его одобрения.

Да, подумал я, действительно все ясно. Этот проклятый ГД, едва только я завершил разговор с ним, дал указание Берлину взять меня под арест. В Берлине сделать это не сложно. Здесь властвует армия. Здесь у меня нет гражданских прав и свобод, которые нельзя нарушать, поскольку все диктуется законами военного времени. Здесь меня могли просто сунуть под замок и забыть. Да, alles klar, сэр Генри. Я на крючке.

Глава 22

Только не спрашивайте меня, на что я надеялся, пока не собрался с мыслями в поисках выхода из этой заварухи. И стал лихорадочно размышлять, что к чему. Я отбросил мысль вооружиться тупоносым «смит-и-вессоном» тридцать восьмого калибра и взять фунтов на пятьдесят разных валют в мелких купюрах, которые обычно держал в сейфе Лизл, а недавно переместил на круглосуточное хранение в личных сейфах на Ку-Дамм. Ни наличность, ни стремительный прорыв не помогут мне, если департамент жаждет моей крови. Я отказался также от мысли использовать австрийский паспорт, который был вшит в подкладку сумки, хранящейся в комнате в Мариенфельде. Мне нетрудно сойти за австрийца, если поднять тональность голоса на октаву и говорить в нос. Но чего ради лезть из кожи вон: к понедельнику повсюду будут разосланы мои последние фотографии и облик фальшивого австрийца ничем мне не поможет.

Такси доставило ящик с фарфором в гостиницу в сопровождении с запиской для Ингрид о том, что мы с Вернером пошли в кино. Для любого, кто нас знал, это был полный абсурд. Но Ингрид еще не так хорошо осведомлена о наших привычках, и такой предлог — единственное, что пришло мне в голову. Надо предотвратить хоть на пару часов розыски, которые она начнет.

Другие мои действия были куда менее обоснованы. Словно какие-то черти, вынырнувшие из бурного прошлого, гнали меня. Я взял другое такси и назвал адрес — Чекпойнт-Чарли. Наступила ночь, но в моем мире до ночного отдыха было далеко. Такси пробиралось сквозь роты и батальоны утомленных туристов, бесцельно бродивших среди неоново-бетонного очарования центра Европы, жуя поп-корн.

— Чекпойнт-Чарли? — переспросил водитель, чтобы окончательно удостовериться в том, что он не ослышался.

— Да, — повторил я.

Выбравшись из людского скопища, мы направились к каналу. Через эту часть города пролегает самый короткий путь на Чекпойнт-Чарли. Вдоль мягких склонов Ландвер-канала туристов не было видно, в то время как на этом коротком отрезке сконцентрировалось больше истории, чем на всем протяжении Курфюрстендамм.

Набережная не всегда имела такой заброшенный вид. Названия, которые в прошлом она носила, запечатлели ее историю. Бендлерштрассе — здесь маршировал вермахт, отправляясь завоевывать Европу, — ныне названа в честь Штауфенберга, архитектора провалившегося антинацистского путча. Но не лелеяла ли городская власть глубоко в душе милитаристские амбиции, в силу которых мост Бендлер так и остался мостом Бендлер?

Здесь, на берегу канала, находится строение, где, сидя в кабинете, адмирал Канарис, шеф немецкой военной разведки, плел заговор против своего шефа. Сюда, в эту мутную воду, убийцы бросили изуродованное тело Розы Люксембург.

Скоро темная лента канала, окаймленного деревьями, осталась позади, такси, выехав на Крейцберг, миновало кафе Лейншнера и по Кохштрассе — берлинской Флит-стрит — достигло перекрестка с Фридрихштрассе, откуда открывался вид на сердце Восточного Берлина.

Расплатившись, я вылез из машины и обратился с вопросом к американскому солдату, дежурившему во временной будочке, которая располагалась тут вот уже сорок лет, во сколько закрывается пропускной пункт. Он никогда не закрывается, ответил он мне, никогда! Этого было достаточно: дежурный запомнит, что я проходил мимо него. Если уж оставить по себе след, который возьмет военная полиция, то борозду надо прокладывать широкую и глубокую. Обдурить департамент мне не удастся, но учитывая организованное мною представление, потребуется некоторое время, прежде чем он начнет шевелиться. Вечер пятницы: Дики Крайеру придется возвращаться в свой кабинет откуда-то издалека, где он рыбачит и охотится, продолжая прекрасно себя чувствовать, несмотря на демонстративные неполадки в телефонной связи.

С западной стороны пропускного пункта «Чарли», как правило, вы можете обнаружить лишь пару джи-ай, с удобством расположившихся в своей будочке, но восточная сторона отдана во власть не расстающихся с автоматами людей, облаченных в форму, которая наводит на воспоминания о старой прусской армии. Я вручил мой паспорт мясистому пограничнику ГДР, который передал его старшему по смене, а тот просунул в щель под стеклянной перегородкой. Там он был сфотографирован и проверен на просвет в поисках неких тайных отметок, которые раньше могла оставить другая пограничная стража ГДР. Они проделывали манипуляции с моим паспортом, демонстрируя властный вид, с которым бюрократы всех мастей относятся к удостоверениям личности.

Все посетители были обязаны менять имеющуюся у них западную валюту на марки ГДР по искусственно заниженному курсу, что представляло собой плохо замаскированный налог. Я расплатился. Стражники появлялись и исчезали. Туристы выстроили очередь. Сгрудившиеся у проезда автобусы и частные машины обследовались снизу с помощью большого круглого зеркала. Блестящий черный новый «мерседес», на капоте которого был флажок далекого и неизвестного африканского государства, стоял у барьера за армейским джипом США, пассажиры которого доказывали, что как у представителей армии-победительницы у них есть право патрулировать обе стороны города. Пограничники ГДР исполняли свои обязанности с подчеркнутой медлительностью. Это требовало времени, тут на все уходило время. А кое-кого из визитеров приходилось ставить на место.

Восточный Берлин — буквально единственное место, где можно убедиться, насколько режим стойко, последовательно и чистосердечно воплощает в жизнь учение Карла Маркса. А почему бы и нет? Кто мог сомневаться, что немцы, которые всегда относились к отечеству с неизменной верой и преданностью — о чем говорили принесенные в жертву бесчисленные миллионы жизней, — а также — и к кайзеру Вильгельму, и к Адольфу Гитлеру, будут увиливать от своих обязанностей, пусть даже марксизм давно уже скончался у них на руках, загнав их собственную историю в сплошной бункер фюрера.

Высокие строения, окружавшие убогие дома рядом с пропускным пунктом «Чарли», создавали впечатление, что вы находитесь на арене. Чему способствовали плакаты и лозунги.

За пропускным пунктом открывался путь к станции метро на Фридрихштрассе. Стальной мост, перекрывающий улицу, вырисовывался на фоне неба цвета индиго. По мосту шли поезда, которые связывали Париж с Варшавой, а затем конечным пунктом, Москвой. Сам по себе мост представлял станционную платформу Фридрихштрассе для связывавшей Западный и Восточный Берлин линии подземки, которая здесь выходила наверх.

Вид моста создавал впечатление, что до станции буквально рукой подать, но оно было обманчивым, и когда я двинулся вверх по Фридрихштрассе — мимо почерневших и выщербленных осколками зданий, о которых говорили, что они принадлежат некоей таинственной швейцарской компании, — то слишком поздно сообразил, что стоило бы взять машину даже на такое короткое расстояние, ибо надо спешить.

Станция Фридрихштрассе являла собой лишнее доказательство того, что огромные людские ресурсы ГДР отрядила на обслуживание Стены. Пришлось миновать еще один мучительно неторопливый паспортный контроль — документы покидающих город проверяли куда тщательнее, чем тех, кто двигался в другую сторону, — но наконец я прошел по туннелю и поднялся на платформу.

Станция представляла собой огромное строение типа ангара, с перекинутыми над головой висячими мостиками, по которым ходили патрули с автоматами наизготовку. Подвижной состав, сама станция и пути выглядели дряхлыми и изношенными. С дребезжанием подошел состав, окна которого были покрыты густым слоем грязи, из-за чего в вагоны еле пробивался тусклый свет. Я вошел внутрь. Вагон был почти пуст: те немногие облеченные доверием личности, которым разрешалось пересекать границу с Западом, предпочитали не путешествовать в вечернее время. Потребовалось несколько минут, чтобы пересечь Стену. Там, где железнодорожные пути шли поперек Александр-Уфер, «антифашистский защитный барьер» имел особенно внушительный вид: очевидно, это должно было вызывать опасливую сдержанность поведения.

Казалось, пассажиры на станции Цоо издали едва ли не громогласный вздох облегчения. Мне предстояло пересесть на поезд до Грюневальда, который должен был подойти через минуту-другую. Лучше добираться на нем, чем брать машину и петлять по Ку-Дамм, где движение в это время должно быть особенно оживленным.

Прямо из метро я направился к дому Фрэнка Харрингтона. Подходил я к нему медленно и осторожно на тот случай, если меня кто-то поджидает. Хотя вряд ли. Стандартная процедура заключалась в том, чтобы перекрыть все пункты пересечения границы — предназначенные как для немцев, так и для иностранцев — и взять под контроль аэропорт. В пятницу вечером и за столь короткое время это должно было повлечь за собой массу проблем. Фрэнку, как шефу берлинского отделения, следовало находиться под специальной защитой гражданской полиции. Я исходил из того, что, кто бы ни отвечал за личный состав, поймет, Фрэнку вряд ли понадобятся дежурная машина и круглосуточное дежурство полиции. Ибо я подпадал под разряд беглецов третьей специальной категории: «возможно, вооружен, но не опасен».

Аксель Маузер, один из ребят в местной школе, первым показал мне, как надо правильно лазать по водосточным трубам. До сих пор я цеплялся руками, и моя одежда приходила в ужасное состояние. Аксель же мне сказал: «Накинь на руки веревочную петлю, на которой будешь подтягиваться, и упирайся в трубу ногами». Он продемонстрировал мне, как взбираются взломщики, не пачкая рук. Я не знал, кто научил Акселя этой технике: может быть, его отец. Рольф Маузер, случалось, подрабатывал в гостинице Лизл. Он считался прожженным старым жуликом. Я верил почти всему, что рассказывали о Рольфе.

Мне припомнились эти уроки, когда я взбирался на верхний этаж большого дома Фрэнка в Грюневальде: там размещалась спальня хозяина. На задах дома защитная система отсутствовала. Я досконально знал, как она расположена, потому что в свое время помогал Фрэнку ее устанавливать. Фрэнк всегда держал приоткрытым окно ванной, ибо был страстным поклонником свежего воздуха. Он часто внушал мне — духота в спальне больше вредит здоровью, чем любой холод снаружи. Порой я думал, что именно из-за этого жена не могла жить с ним: она не выносила в спальне мороза по ночам. Как-то я поделился своими мыслями с Фионой, на что она ответила, мол, не будь смешным, но мне это не казалось забавным. Я и сам терпеть не мог холод в спальне, предпочитая губительное для здоровья тепло.

Фрэнка, конечно, в постели не было, я знал, что тут его не может быть. Поэтому и поднялся на верхний этаж. Подтянувшись к окну, я притормозил, аккуратно убирая с подоконника чуть ли не триста флаконов, тюбиков и емкостей с солями для ванны, кремами для бритья, шампунями для волос, зубной пастой и Бог знает чем еще. Что Фрэнк делает со всем этим барахлом? Или это добро оставляли подружки Фрэнка?

Наконец я освободил на подоконнике пространство, чтобы угнездиться на нем, оттуда спустился в ванну и… Иисусе, да она полна! До краев! Чем тут занимается этот чертов Тэррент, если не может даже проверить, не забилась ли ванна? Моя обувь была полна мыльной влаги. Омерзительное ощущение! Нет, мне никогда не нравился дворецкий Фрэнка, и он отвечал мне взаимностью. Если бы я более тщательно проанализировал свои ощущения, удержавшие меня от того, чтобы просто постучаться в парадную дверь, то основным было недоверие к этому типу, мимо которого не удалось бы проскочить. В той затруднительной ситуации, в которой я оказался, Тэрренту потребуется минуты три, чтобы засечь меня и поднять шум. Даже меньше: тридцать секунд.

Фрэнк был внизу. Я знал, где он расположился. Я знал это еще когда, стоя на газоне за домом, примеривался к водосточной трубе. Он сидел в кабинете, наслаждаясь своими записями Дюка Эллингтона. Чем он обычно и занимался, когда оставался дома в одиночестве. Звук он включал на полную громкость, так что ударные и басовую группу было слышно с улицы. Фрэнк утверждал, только таким образом можно получить истинное представление о подлинном звучании вещи, но я предполагал, что Фрэнк просто глуховат.

То была группа 1940 года — по моему мнению, лучший состав джаза Эллингтона, хотя Фрэнк со мной не соглашался, — которая исполняла «Американского кролика». Ничего удивительного, что Фрэнк не слышал, как я вошел в комнату. Если включить у него под окном газонокосилку, он все равно не услышал бы ее за медным грохотом оркестра.

Фрэнк расположился в кресле между двумя огромными динамиками. На нем был желтый свитер с шелковым шейным платком работы Пейсли в открытом

— Привет, Фрэнк, — с наивозможной небрежностью сказал я.

— Здравствуй, Бернард, — ответил Фрэнк, в знак приветствия поднимая руку с трубкой. — Ты только послушай Бена Уэбстера.

Послушать его — что мне оставалось делать? Соло саксофона дрелью впивалось в мой мозг. Когда бессмертный Уэбстер закончил свою партию, Фрэнк приглушил звук, теперь он был просто очень громким.

— Виски, Бернард? — осведомился Фрэнк. Он уже налил рюмку.

— Спасибо, — с благодарностью произнес я.

— Я рад видеть тебя в любое время, Бернард. Но предпочитаю, чтобы ты просто стучал в двери, как делают прочие гости.

Если Фрэнк и знал, что уже выдан ордер на мой арест, то ничем этого не проявил, сохраняя спокойствие.

— Почему? — спросил я, делая глоток виски «Лафройг»: он знал, что мне нравится.

— В таком случае ты не испачкал бы мне ковер, — сказал Фрэнк, беглой улыбкой давая понять, что его претензии не столь уж серьезны.

Я глянул на ковер. Мокрая обувь оставила следы на всем пути от дверей и, скорее всего, по всему дому.

— Простите, Фрэнк.

— Почему ты так все усложняешь, Бернард? И тем самым отнюдь не облегчаешь жизнь своих друзей. — Фрэнк всегда исключительно серьезно относился к своей роли покровителя и с удовольствием входил в образ, когда я нуждался в нем. Порой я пытался представить, что за человек был мой отец, если люди испытывали к нему столь глубокую привязанность, позволявшую мне до сих пор проживать этот его капитал. — Ты уже не в том возрасте, чтобы откалывать такие номера, пролезая в эту чертову ванну. Ты прибегал к такому способу, когда был совсем юн. Помнишь?

— Неужто?

— Я оставил свет в ванной, чтобы ты не свалился с карниза и не сломал себе шею.

— Вы слышали, что произошло? — спросил я, потому что у меня больше не было сил выносить болтовню Фрэнка.

— Я знал, что ты явишься ко мне, — ответил Фрэнк, приближаясь с бутылкой виски в руке. Он ничего не мог с собой поделать. Такого рода самодовольные заявления любила выдавать моя мать. Неужели он не чувствует, насколько тут неуместны интонации пожилой женщины? Я предоставил ему возможность налить мне еще рюмку. Просто удивительно, как он удержался от искушения сказать, что я слишком много пью, но, скорее всего, еще найдет предлог упомянуть об этом в ходе разговора, который нам предстоит.

— Когда вы узнали? — спросил я.

— Что старик хочет ухватить тебя за воротник? Примерно в четыре часа факс отстучал мне документ с грифом «конфиденциально». Затем пришла его отмена. — Он улыбнулся. — И между строками чувствовалось, кто-то в Лондоне пришел к выводу: старик окончательно рехнулся. Затем, через час-другой, первоначальное послание пришло вторично. На этот раз оно было подписано и ГД, и его заместителем. — Он стал рассматривать ковер. — Это что, грязь?

— Вода, — сказал я.

— Если это грязь или масло, скажи мне сразу же, чтобы я успел оставить записку для Тэррента, и он что-то сделает с пятнами прежде, чем они окончательно высохнут.

— Говорю вам, Фрэнк, это вода.

— Приведи волосы в порядок, Бернард.

— Значит, я по-прежнему в списках тех, кто подлежит аресту?

— Боюсь, что да. Номер с твоим дружком Вернером Фолькманом довольно быстро был разоблачен.

— Не так уж быстро.

— Да, ты успел унести ноги. Но капитан Берри, черт побери, пулей вылетит из армии.

— Капитан Берри?

— Командир патруля. Я слышал, как генерал требовал отдать его под суд. Вот бедняга.

— Да плевать мне на капитана Берри, — сказал я. — Не собираюсь проливать слезы по представителю военной полиции, который хотел засунуть меня в кутузку. — Я взглянул на часы, стоявшие над камином.

Фрэнк перехватил мой взгляд и сказал:

— Тут тебя искать не будут.

— Что вообще это значит, Фрэнк?

— Надеюсь, как раз ты мне и расскажешь, Бернард.

— Я организовал встречу со стариком и изложил ему все, что известно о Брете Ранселере и банковских фондах.

— А я-то думал, ты уже оставил всю эту чушь, — устало сказал Фрэнк.

— Они сообщили вам, какие против меня могут быть выдвинуты обвинения?

— Нет.

— Собираются держать меня здесь или отправить в Англию?

— Не знаю, Бернард. Я в самом деле не знаю.

— Вы же глава берлинского отделения, Фрэнк.

— Говорю тебе истинную правду, Бернард. Черт побери, я в самом деле ничего не знаю.

— Это имеет отношение к Фионе, не так ли?

— Фионе? — вроде искренне удивившись, переспросил Фрэнк.

— Фиона по-прежнему работает на департамент?

Ветер в его парусах явно опал. Он сделал еще глоток того, что было налито в бокале, и долго не сводил с меня глаз.

— Хотел бы я сказать «да», Бернард. В самом деле хотел бы.

— Потому что это единственный вывод, который имеет какой-то смысл.

— Ты о чем?

— Что мог бы Брет Ранселер сделать с этой кучей миллионов долларов?

— Ну, я бы много чего придумал, — ответил Фрэнк, который не питал особой симпатии к Брету Ранселеру.

— Деньги. Вы знаете, на каком коротком поводке департамент держит объем наличности, как следит за расходами. И просто невозможно поверить, что Центральный фонд позволил бы с бухты-барахты ускользнуть из поля зрения миллионам, забыв, кто за них отвечает.

— Х-м-м-м… — Раскуривая трубку, он задумался.

— Все деньги такого рода, — сказал я, — переведены на тайные счета для выплат. Для выплат, Фрэнк.

— В Калифорнии?

— Нет, не в Калифорнии. Когда, будучи там, я говорил с Бретом, никто, разве что американцы, не выказывал особого волнения. Возбуждение возникло, когда я проследил путь денег до Берлина.

— До Берлина?

— Значит, вам ничего не сообщали? Шнейдер, фон Шильд и Вебер, как раз тут, на Ку-Дамм.

Он разгладил усы мундштуком трубки.

— Даже в этом случае я все еще не уверен…

— Предположите, что бегство Фионы было заключительным этапом плана, рассчитанного на очень долгий срок. Предположите, что там, в Восточном Берлине, она решала какие-то свои проблемы. Ей была нужна куча денег и под рукой, именно тут, в Берлине, где их легко можно получить.

— Чтобы платить своим агентам?

— Господи, Фрэнк, не мне объяснять вам, для чего требуются деньги. Конечно. Да на все что угодно: агенты, взятки, прочие расходы. Вы же знаете, из чего они складываются.

Фрэнк положил мне руку на плечо.

— Хотелось бы тебе верить. Но я глава отделения, как ты мне только что напомнил. И никто не может обосноваться тут

— Предположите, что все делалось под большим секретом. Руководил комбинацией Брет Ранселер…

— И ГД получил на нее прямое разрешение от кабинета министров? Остроумное объяснение, но боюсь, подлинное истолкование проще и менее приятно на вкус. — Он пыхнул трубкой. — Главу берлинского отделения, как правило, информируют. И даже ГД не может нарушить это общепринятое оперативное правило. Так повелось еще со времен твоего отца. Иной подход был бы беспрецедентным.

— Как и попытка арестовать в аэропорту одного из старших сотрудников, — напомнил я ему.

— ГД просто старый болван. Я его знаю, Бернард. Мы работали вместе во время войны. Больше всего он боится оступиться, сделать ошибку. Он просто не решился бы на такую сложную и опасную комбинацию.

— Заслать агента в самые верхние эшелоны Штази? Доверенного человека на уровне руководства? Того, кем ныне стала Фиона? Вы сами мне это рассказывали.

— А теперь успокойся, Бернард. Я могу понять, почему этот сценарий так на тебя подействовал. Фиона реабилитирована, ты возвращаешься в департамент и получаешь доступ к самым ревниво охраняемым секретам.

И к тому же, мог он добавить, Брет становится коллегой Фионы, а не ее любовником.

— Так в чем заключается ваше объяснение?

— Боюсь, что оно жутко глупое. Но после того, как отдашь этой службе всю жизнь, случается оглядываться назад и ужасаться, сколько ты потратил времени, ломая голову над изощренными решениями, в то время как истинные ответы были банальны, очевидны и все время лежали у тебя под носом.

— Фиона оставила дом, детей и отправилась работать на Штази. Брет уволок миллионы из фондов департамента и сидит в Калифорнии, делая вид, что у него нет ни гроша. Приттимена забирают из Вашингтона, а его жене сообщают, что он мертв. Дядя Сайлес, убедив меня, какой прекрасный парень Дронт, по телефону дает указание, чтобы с ним обошлись покруче и заткнули ему рот. Вот беда — я первым оказался на месте. И ордер на мой арест был выдан потому, что я все рассказал ГД. Это и есть жутко глупое объяснение, которое включает в себя всю истину?

Фрэнк смотрел на меня. Я впервые упомянул о двуличии Сайлеса Гонта — о чем не говорил даже Вернеру — и теперь внимательно наблюдал за реакцией Фрэнка. Он кивнул, словно бы принимая все, что я ему выложил, но не обнаружил никаких признаков удивления.

— Последнее полностью соответствует истине, — мрачно сказал он. — Сегодня вечером я сам снял текст об этом со своего принтера. Хочешь посмотреть?

— Старик велел меня перехватить, потому что боится — мое расследование взорвет прикрытие Фионы. Они отправили меня в Калифорнию лишь для того, чтобы Брет убедил меня забыть все это. Чарли Биллингсли послали в Гонконг лишь потому, что он мог получить из компьютерного банка данных сведения о липовых компаниях Брета. Синди Приттимен дали прекрасную работу в Страсбурге, чтобы она молчала. Они пришли в смятение при одной мысли, что громогласный Дронт выболтает их секреты, и послали к нему Приттимена, чтобы тот успокоил его.

— Пока все это, может быть, лишь совпадения, — сказал Фрэнк, но я видел, что мне удалось привлечь его внимание.

— Я предполагал, что они в отчаянном положении, но не представлял насколько, пока не очутился здесь. Когда я выложил все вопросы и сомнения ГД, им не пришло в голову ничего иного, как сунуть меня в каталажку, пока они не придумают, как заткнуть мне рот.

Фрэнк с сочувствием посмотрел на меня и сказал:

— Лучше присядь, Бернард. Тебе придется узнать кое-что еще.

Я сел.

— Что же?

— Нечто совсем иное. Когда пришло второе послание, я позвонил в Лондон за уточнениями. Я считал… что в данных обстоятельствах…

— И вы говорили с ГД? Сегодня?

— Нет, но я переговорил с заместителем.

— И?..

— Сэр Перси доверительно сообщил мне…

— Что он вам сообщил?

— Что на тебя заведено Оранжевое досье, Бернард.

— На меня?

У него оставалась последняя возможность опровергнуть свои слова, но он этого не сделал.

— Лэдбрук, — сказал он, — прилетает завтра.

— Иисусе Христе! — вырвалось у меня. Оранжевое досье заводят только если против кого-то из работников департамента выдвигается обвинение в государственной измене и против него уже имеются доказательства prima facxae[13]. Лэдбрук — старший следователь. Он же готовит обвинение.

— Теперь ты понимаешь? — спросил Фрэнк.

— Вы по-прежнему не верите мне?

— Я не могу себе позволить верить тебе.

— Что?

— Я скорее поверю в твою виновность, чем в то, что Фиона ведет двойную игру. Подумай, что ты несешь! Ты знаешь, чем это может кончиться? Тебе светит тюрьма, а если она добралась до комитетского уровня и предала их, то… — Он остановился. Мы вспомнили сообщение одного из агентов Сайлеса о судьбе Мельникова. В присутствии не менее двенадцати свидетелей его живьем отправили в заводскую печь. И КГБ не старался делать из этого тайны. — Будь предельно осторожен, заявляя о своей невиновности, — сказал Фрэнк. — Ты можешь подписать смертный приговор своей жене, независимо от того, правдивы твои слова или нет.

Я не мог подняться. Все свалилось мне на голову слишком быстро. Желудок скрутило тошнотной спазмой, но я взял себя в руки и взглянул на часы.

— Мне бы лучше уйти отсюда. — Эта комната вызывала во мне отвращение. Все самое дурное, что могло случиться со мной, происходило в этой комнате, и я понимал почему: когда мне бывало плохо, я спешил к Фрэнку. — Вы не думаете ли, что Тэррент… — начал я.

— Я отпустил Тэррента на весь вечер. Тебе что-то еще нужно?..

— Вы и так уже сделали больше чем достаточно, Фрэнк.

— Прости, Бернард.

— Что с ними со всеми случилось, Фрэнк? Почему они не могут просто отозвать своих псов?

— В чем бы ни заключалась подлинная истина, у тебя уже никогда не будет безупречной истории болезни. Во всяком случае, после бегства твоей жены. И ты, конечно, сам это видишь.

— Нет, мне не доводилось.

— Верна твоя теория, вызывающая беспокойство департамента, или нет, в любом случае они не могут себе позволить рисковать, Бернард. Были голоса, которые требовали выгнать тебя взашей, едва только стало известно об ее исчезновении. Но основательно они перетрусили, когда ты стал всюду совать нос. Это их перепугало. И ты должен понимать, в каком непростом положении они оказались.

Я встал.

— Можете одолжить мне денег, Фрэнк?

— Тысячу фунтов. Тебе хватит?

— Я не рассчитывал, что окажусь в Оранжевом досье. Я думаю, тут какая-то ошибка. Кто-то с излишним рвением истолковал предположение старика…

— Они тут

Я посмотрел на линию горизонта. Даже отсюда было видно сияние, которым ГДР заливала свою Стену. Я пожал плечами. Что мне было ответить?

— Прошу прощения… за пятна на ковре. — Я кивнул ему в знак благодарности и повернулся, чтобы уйти.

— Неважно, — сказал Фрэнк. — Лишь бы не грязь.

Спасибо за чтение!

Другие книги доступны в библиотекеmoreknig.org.

Примечания

1

«Дым» — так англичане в шутку называют Лондон.(Здесь и далее примеч. перев.)

2

Барристер (англ.Barrister) — в Великобритании — адвокат высшего ранга, имеющий право выступать во всех судах.

3

Солиситор (англ.Solicitor) — в Великобритании — адвокат низшего ранга, не имеющий права выступать в высших судах.

4

Снукер(англ.Snooker) — бильярд небольшого размера с двухцветными шарами.

5

Лессировка (нем.Lasieren) — слой лака, накладываемый на непрозрачную (корпусную) краску, чтобы усилить цветовой тон.

6

Игра слов: по звучанию («крипи покс») они напоминают фамилию персонажа.

7

Речь идет о знаменитой «лондонской пятерке», группе советских шпионов из рядов высшей английской аристократии, завербованных еще в 30-х годах; в нее, в частности, входили Филби, Берджесс, Макклин.

8

По Фаренгейту; по Цельсию это около двадцати семи градусов.

9

«Боро» («Городок») — так в разговорной речи называют район Лондона Саутуорк.

10

Пятая поправка к Конституции Соединенных Штатов среди прочего гласит, что «никто не должен принуждаться свидетельствовать против самого себя…».

11

Не владеющий рассудком, не в своем уме(лат.).

12

Сумасшедший(идиш).

13

С первого взгляда, по первому впечатлению(лат.). (Примеч. перев.)