Шанс на новую жизнь

Глава 1

Следователь Артёмов от души ненавидел июль за скупость на дожди и пытки нечеловеческим пеклом. Не спасали ни кондиционеры, ни тень. Сидеть бы в помещении и не показывать носа, но работы в органах правопорядка, а особенно в отделе расследований рекомпозиционных инцидентов всегда было много даже в самых глухих уголках страны.

Но так было не всегда: тридцать шесть лет назад мир ошеломила невероятная новость — человечество побороло смерть.

Первым, вернувшимся из-за черты, стал француз Пьер Роже — миллиардер и коллекционер русской живописи. Артёмов помнил этот день смутно: весть разлетелась по всем новостным источникам, включая старух во дворе.

Конечно, все считали это кознями запада, попыткой надломить великий СССР, веру в победу коммунизма и нерушимость идеи про самость человека и отсутствие того самого иного мира.

Только идея, треща, разваливалась, когда всё больше людей возрождались, и даже наш вождь, отец трудового народа, не сдержался от соблазна и заблаговременно оплатил своё Возвращение. Правда, вернуться на должность так и не смог.

Понемногу коммунизм пережил метаморфозы и переродился в капитализм, а воскрешение стало нормой. Юное поколение рождалось в мире, где можно не так отчаянно переживать за жизнь, если у тебя есть деньги. Спустя десяток лет процедура стала доступна среднему классу, хоть и сжирала невероятно много ресурсов.

Участились криминальные эпизоды. Власти всего мира легализовали ношение и применение оружия в целях самообороны и защиты имущества. Были созданы отделы расследований рекомпозиционных инцидентов (РРИ), которые занимались преступлениями, совершёнными Воскрешёнными или против них.

Мир заразился вседозволенностью, но всё ещё пытался сохранить лицо адекватности.

Следователь Артёмов сел в старенькую тойоту, почти на автомате заблокировал двери, поправил крышку бумажного стакана с чаем, на котором пятном раздалась плёнка вчерашнего дня, завёл автомобиль и ввёл маршрут на навигаторе:

— Матрёшкино, Центральная аллея, дом восемнадцать.

* * *

— Я не знаю, почему... Сыночек мой... Сынок... — безутешная мать билась в истерике, драла на себе волосы. Седая, как моль, и такая же бесцветная.

— Когда вы обнаружили его? — Артёмов поёрзал на диване, шмыгнул носом и сделал пометку о состоянии матери на рабочем планшете.

— В 15–30. — Ответила сестра покойного и ссутулилась ещё больше. — Мы ездили в магазин. Мы считали, что он уже в порядке... Адаптация прошла успешно. Нам так казалось.

Артёмов что-то отметил и вновь бросил взгляд на сестру покойного:

— У меня записано, что это его второе воскрешение.

Сестра вздохнула, кинула быстрый взгляд на мать, затем глянула на стоящего за ней жениха, словно ища поддержки, лихорадочно облизнула губы и ответила:

— Да...

Артёмов сверился с данными, приподнял брови, дёрнул уголком рта и снова глянул на сестру:

— Первый уход был одиннадцать лет назад. — Артёмов снова бросил взгляд на экран планшета, — Вы провели процедуру рекомпозиции через пять лет после ухода. Почему так долго ждали?

Сестра скривилась, дёрнула носом и чуть приподняла подбородок:

— Государство не слишком спешит со льготами. Нам пришлось долго копить.

Артёмов понимающе кивнул и продолжил:

— Простите, как вас по имени-отчеству?

— Алиса Витальевна.

— Алиса Витальевна, у меня не было намерения вас оскорблять, я лишь уточняю. Давайте продолжим. В чём заключалась причина его первой смерти?

— Острый лейкоз. Ему было восемь.

— Затем вы провели процедуру рекомпозиции через пять лет, и он вернулся тринадцатилетним мальчиком.

Алиса согласно моргнула, и Артёмов кинул быстрый взгляд на мать, которая, всхлипывая и трясясь, одним махом осушила стакан с успокоительным. Людям старой закалки труднее проживать привычную для современности процедуру.

— Вы подтверждаете, что второй раз он ушёл из-за несчастного случая? — Артёмов посмотрел на Алису.

— Да. Выбежал на дорогу. Машина сбила.

— И вы провели процедуру рекомпозиции второй раз, — Артёмов нахмурился, пролистал страницы и снова шмыгнул носом. Простуда в такую жару... Что может быть анекдотичнее?

— Да. Ещё через пять лет, — констатировала Алиса и выдохнула как можно тише: — Вы поймите... Мы не могли не сделать этого. Мама была в отчаянии. Она про всех забыла. Была готова наложить на себя руки! Чёрт, да мы дом заложили, лишь бы наскрести на вторичное воскрешение.

Артёмов кивнул и потушил экран планшета:

— Вас предупреждали о последствиях?

Алиса стиснула зубы, резко качнулась назад, телом изобличая закипающую в ней злость, и сипло ответила:

— Предупреждали. Мы соблюдали все инструкции. Ни одного напоминания о прошлом, кроме нас самих.

— Но дом вы не сменили.

— На какие шиши? — огрызнулась Алиса и подалась вперёд, понизив голос: — У нас дом в залоге у банка, громадный кредит, работаю в нашей семье только я. Ещё Артур поддерживает, спасибо ему.

— Артур?

— Мой жених, — Алиса кивнула в сторону высокого мужчины в серой футболке.

Артёмов обернулся, оглядел Артура, перевёл взгляд на мать покойного, сидящую около зятя, и вновь вернулся к опросу сестры.

— Вы обнаружили его?

— Я же сказала, что мы вернулись в 15–30 и нашли его мёртвым.

Артёмов сделал пометку и поставил очередную галочку в своём внутреннем списке: родные стараются не называть мёртвых по имени, словно это поможет им не признавать смерть. Эдакая отрыжка старого времени, психологический рудимент. Понадобится ещё много столетий, прежде чем люди искоренят в себе архаичный страх перед смертью.

— Вы трогали тело Никиты Витальевича после обнаружения?

Лицо Алисы на миг исказилось гримасой отвращения, она прочистила горло, потянулась к стакану с водой, отпила и, выждав паузу, собравшись с силами, выдавила:

— Да. Мы перевернули его.

— Ещё что-то?

— Нет... Только перевернули и больше не трогали. Я сразу вызвала вас, и мы спустились на первый этаж, чтобы привести в чувства маму.

Артёмов вновь включил планшет, сделал ещё несколько пометок, остановил запись и встал:

— Никуда не уходите. Возможно, у нас будут ещё вопросы. И вот... — Он протянул Алисе синюю капсулу. — Хорошо успокаивает. Дайте матери.

* * *

Сердце Скороходова Никиты Витальевича остановилось на втором этаже старого коттеджа между вековым комодом и туалетным столиком, с лежащими на нём газетой и тупым карандашом.

Артёмов присел на корточки, осмотрел труп, покачал головой и обернулся, когда Олег Дмитриевич — судмедэксперт из отдела — ткнул ему в плечо планшетом, предлагая оценить результат осмотра трупа:

«Локализация ранения: В правой височной области, на расстоянии 2 см выше наружного угла правого глаза. Характеристики входного отверстия: форма — округлая, диаметр — 0,7 см, края ровные, ввёрнутые в глубину раны, присутствует поясок осаднения шириной 1–2 мм с тёмно-серым оттенком», — Артёмов глянул на труп. Не надо быть специалистом, чтобы, видя следы крови на рукаве и копоти на кисти, предположить самоубийство.

— А глаза где? — Артёмов поднялся и отдал планшет Олегу Дмитриевичу.

— Согласно характеру повреждений, от глаз он избавился самостоятельно, — Олег пожал плечами, кинул взгляд на смарт-часы, выдавшие уведомление, быстро вынул из кармана таблетку и проглотил: — Давление ни к чёрту.

— Погоди... Что значит «самостоятельно»?

— Ты как первый день на службе, — усмехнулся Олег Дмитриевич. — Ложку столовую заточил и как косточки из вишни вынул, — судмед сделал характерное вычерпывающее движение в районе глаз и свистнул.

Артёмов сглотнул, ослабил галстук, проморгался и прочистил горло:

— Ясно. Нашли?

— Кого?

— Глаза.

— А, да. В соседней комнате, орудие изъятия там же. Таня этим занимается. — Олег Дмитриеви кхекнул и повторил, смакуя: — Орудие изъятия.

Таня — криминалист их оперативной группы — завершила осмотр комнаты и обернулась к Артёмову, когда он зашёл и предупреждающе прокашлялся:

— Слушай, ну, я закончила. Ребята всё обследовали, отсняли, я сняла отпечатки, данные внесла.

— Не сотрудник, а золото, — улыбнулся Артёмов и рефлекторно провертел обручальное кольцо большим пальцем.

— Усердствую, Леонид Константинович, — фривольно улыбнулась Таня и поиграла плечиками. Тоже, вероятно, инстинктивно.

— Ну, рассказывай, студентка, комсомолка, красавица, чем порадуешь?

— Порадую тем, что наш возвращенец вёл дневник. Я пролистала, и на первый взгляд всё весьма очевидно.

— Самоубийца?

— Без вариантов.

— Опись сделала? Данные внесла?

— Обижаете, товарищ начальник, — игриво откликнулась Таня.

— И мысли не было, — усмехнулся Артёмов. — Тогда сворачивайтесь.

Таня нежно взглянула на Артёмова, развернулась к выходу, предоставив к обозрению весьма аппетитные конфигурации, и, будто героиня романа, обернулась напоследок:

— Труп увозим?

Артёмов попытался скрыть похотливую ухмылку, кивнул и не без наслаждения отметил, как красиво покачиваются Танины бёдра. В такт им в её руке танцевал пакет с глазами покойного возвращенца, глядя карими точками на мир, который они так пытались развидеть.

Глава 2

День первый. Вторник.

Странно просыпаться и не помнить ни вчерашний день, ни все предшествующие.

Странно, когда твои родные передают из рук в руки глубокую тарелку из тонкого белого материала, накладывают что-то рассыпчато светлое, политое тягучим коричневым с плотными кусочками более глубокого оттенка. Накладывают это в мою тарелку, быстро отводят взгляд, продолжая шутить и улыбаться. Почему мне в этой обстановке не по себе?

Взрослая женщина назвала меня Сыночком. Её лицо изувечено возрастом и острым несоответствием улыбки и испуганных глаз. Она говорит мне: «Это твоё любимое блюдо. Рис с бефстроганов. Мы с твоей сестрой очень старались приготовить его, как ты любишь. Там почти нет лука, ешь».

Я безмолвно смотрю на неё, пытаясь вспомнить, и одно слово, выведенное от руки, напоминает мне о том, кто эта женщина: «Спасибо... Мама».

Два слова, кажется, делают маму счастливее: она выдыхает, прячет лицо в ладони, всхлипывает, а когда сидящая рядом с ней девушка гладит её по плечу, мама благодарно улыбается и вытирает слёзы.

Я возвращаюсь взглядом в белую тарелку с рисом и бефстроганов, неуверенно беру ложку из светлого металла, зачерпываю еду и кладу в рот — я ничего не чувствую, кроме холода на кончиках своих пальцев и тепла пищи на языке.

«Тебе не нравится?» — спрашивает та самая девушка, что сидит рядом с мамой. На её груди бейджик с именем «Алиса». Она окликает меня по моему имени: «Никита!»

Я тихо вру ей, что мне вкусно.

* * *

День второй. Среда.

Мама разбудила меня поцелуем в лоб, сказала, что приготовила оладьи со сгущённым молоком. Сгущённым молоком с сахаром. Я стараюсь запоминать наименования и проговаривать их. Мама говорит, что это поможет мне восстановиться.

Оладьи не имеют вкуса, как и сгущёнка. Я проглотил это и сказал маме «спасибо», потому что знаю, что она старается и очень хочет, чтобы я был доволен. Наверное, это сработало, потому что она улыбнулась и погладила меня по голове.

Когда я спросил маму, почему я ничего не помню, она сказала, что и помнить мне особо нечего. Также она проронила, что это не так важно. Главное, что я сейчас дома.

Я дома. Дом — это двухэтажный коттедж. Здесь живёт мама, моя сестра Алиса, дедушка Сергей, бабушка Марина. Собака Хвостик. Моя комната находится на втором этаже. Входная дверь в дом всегда заперта. Это чтобы я не ушёл?

* * *

День Третий. Четверг.

Они все хотят от меня реакций. Алиса так и сказала, когда мы сидели за обеденным столом: «Ты можешь хотя бы сообщить, нравится тебе или нет?»

Я не знаю, должно ли мне нравится то, что она дала мне попробовать. И я кивнул ей, но Алиса почему-то потупила взгляд, покосилась на маму, и всё оставшееся время мы молчали. Кажется, они чего-то хотят от меня и не получают.

Вечером мы смотрели фильм. Сюжет вызывает у всех смех. Дедушка Сергей даже прослезился, пихнул меня в плечо и показал на экран, продолжая смеяться. Я растянул улыбку. Это правильная реакция?

* * *

День четвёртый. Пятница.

Они всё чаще проверяют меня на реакции и всё чаще злятся, не получая их. Я очень стараюсь отгадать, что они хотят от меня, и выдаю то, что считаю наиболее логичным.

Сегодня в гости пришёл Артур — жених Алисы. Нас оставили одних в комнате. Он стал говорить мне о том, что вся моя семья волнуется за меня, что мне пора выразить хоть каплю сострадания.

Я сказал, что испытываю это чувство, раз мне не всё равно на их волнения. Тогда он сказал матерное слово, полез в комод, достал пистолет и наставил его на меня. Я попросил его убрать оружие, тогда он взвёл курок и приставил холодное дуло к моему лбу. Я должен был что-то ощутить? Я чувствую лишь изумление. Я никому не рассказал об этом эпизоде. Полагаю, он тоже.

* * *

День пятый. Суббота.

Да, я сам знаю, что это всё ненормально, и я пытаюсь. Я хотел знать, что было «до»!

Когда все, кроме бабушки и дедушки, уехали, я зашёл в мамину комнату и увидел у её кровати фигурку цыплёнка! Я вспомнил! Она подарила мне его на пасху.

Какое тепло разлилось по моему сердцу! В комнате словно посветлело, меня укутала радость! Я ощутил себя живым, чувствующим! И захотел ещё.

Пока бабушка и дедушка смотрели сериал по телевизору, я обследовал второй этаж и отыскал лестницу и дверь на чердак.

Там — в пыли и грязи — стояли коробки. С моими вещами! Я начал припоминать мамин голос, её улыбку, тепло её рук. Меня охватила эйфория!

Из стопки старых кассет я выдернул одну с моим именем. Тут же в тёмном углу стоял древний телевизор и видеомагнитофон. Я протащил удлинитель, включил кассету и...

Я увидел себя. Мне восемь лет, я играю с отцом в мяч. Слёзы текли по моему лицу. Я радовался слезам. Искренне. Какая разница, что чувствовать, если это ощущение жизни? Так я думал, пока кассета не застряла. Магнитофон скрежетал, на телевизоре мерцала картинка. Я глядел на себя с экрана. Я...

Я не знаю, что это... Безумие? «Моё» лицо утратило цвета, эмоции... Мальчишка на экране — да! Я отказываюсь называть Это собой! — смотрел на меня мертвенно, словно я поглотил его чувства, а он остался там бельмом прошлого...

Бельмом...

Я вижу его. Чёрт... Вижу!

Я выключил телевизор, разгромил видеомагнитофон вместе с кассетой, но этот образ... Он словно запечатлелся на сетчатке. Он тревожит меня, преследует белым пятном. И я знаю, что это то самое лицо с маской смерти! Может, это пройдёт, когда я посплю?

...

Я не могу спать! Стоит мне прикрыть глаза, как я снова и снова вижу его! Он сводит меня с ума... Я тру глаза, мою их в проточной воде, прикладываю ледяные компрессы, но ничего не помогает. Оно не отступает... Оно хочет, чтобы я смотрел на него. Оно хочет напоминать мне о смерти. Я не должен спать.

* * *

День шестой. Воскресенье.

Я не могу спать... Не могу спать... Не могу спать... Я вспомнил, что мёртв... Ходячий труп... Я не должен закрывать глаза...

Оно здесь. Оно нависает, надвигается... Белым пятном, силуэтом... Маска смерти... Смерть смотрит на меня... Я больше так не могу... Я должен что-то сделать...

Смотри! Смотри! Поиграем в гляделки, я буду глядеть на тебя в ответ! Раз... Два... Три... мои глаза болят. Помогите... За что... Чего ты хочешь от меня? Я нарисовал тебя в своём дневнике. Тебе этого мало?

...

Все уехали. Я хорошо сыграл... Хорошо. Глаза красные? Устал. Спасибо за капли, мам! Теперь я могу дольше держать глаза открытыми, приклеить веки на скотч, увлажнять, пока этот кошмар не закончится! Я могу... Я могу не закрывать глаза и не видеть Это.

...

Не заканчивается... Ничего не помогает...

Я выдумал способ. Заточить ложку и вынуть глаза. Люди живут без глаз! Люди живут в темноте! Люди живут без отпечатка смерти! И я буду жить! Надеюсь, это поможет.

Глава 3

Артёмов захлопнул дневник и провёл ладонью по лицу: «Жуть какая».

После прочтения дневника ему стало абсолютно очевидно, что рок повторно воскрешённых проявился и здесь.

Конечно, все подробности обществу не раскрывались, но в РРИ давно знали, что воскрешённые вторично часто сходили с ума. Истории были всевозможные, но связывало их одно — все самоубийцы до совершённого против себя преступления соприкасались со своим прошлым. Все без исключения.

Решением этой проблемы активно занимались учёные, но сам Артёмов имел на этот счёт своё мнение: сама природа человека оберегала его от вечной жизни, неминуемо притягивая к окончанию цикла.

Это же произошло и сейчас. Как удачно написал покойный... Бельмо. Преследующий лик смерти... Смерть, как пастух, собирала разбегающееся стадо.

«Значит, история с извлечением глаз не помогла, и он всадил себе пулю в голову», — подытожил Артёмов, осматривая комнату, скользя взглядом по дорожке из тёмной крови, ведущей к выходу и измазанному красным дверному косяку.

* * *

... Как больно... но Оно всё ещё здесь... Мне не освободиться, я знаю! Ничего не помогло... Я плачу кровью, на ощупь добираюсь до комнаты с комодом, с оружием, с моим избавлением. Вот мой покой, моё пристанище... Я уйду в темноту, где не будет Тебя, где твой белый лик перестанет служить мне напоминанием о том, что меня не должно здесь быть... Я знаю, чего ты хочешь от меня... знаю.

Одно «но»...

Я шарю руками по столику, нахожу карандаш и что-то похожее на бумагу. Я пишу... Пишу на ощупь, прежде чем вогнать себе успокоение в голову. Прежде чем принять освобождение!

«Мамочка! Не воскрешай меня больше! Я не хочу! Мамочка! Подари мне тишину!»

Холодный ствол пистолета упирается мне в висок, я взвожу курок и нажимаю на спусковой крючок, даря себе спасение.

* * *

Артёмов остановился у комнаты, пропустил сотрудников, выносящих пакет с трупом Скороходова Никиты Витальевича, и подошёл к столику с лежащей на нём вчерашней, залитой кровью газетой в пакете для улик. Он осмотрел бессвязные, продавленные, местами порванные следы на бумаге и усмехнулся заголовку: «Воскрешение — шанс начать новую жизнь».