Серый дом

Глава 1

С Е Р Ы Й Д О М

Так от жизни мы лица попрятали,

А кто не прятал, тот весь в рубцах…

(Николай Шипилов)

ВМЕСТО ПОСЛЕСЛОВИЯ

Всего лишь через месяц, Валера вновь «загремел». По какому-то пустяшному поводу надерзил участковому Подоляке и даже толкнул его в грудь. Этого было достаточно, что бы к его двум «порожняка», добавили ещё год. Говорят, что уже через неделю в тюрьме он убил кого-то – добавили ещё десять… Как говорится – раскрутился по полной.

Надюха его не дождалась – вышла замуж. За это её никто не осудил, даже я… И только один Король при встрече не зло подшучивал:

- Что, Надюх, прошла любовь – завяли помидоры?..

…Недавно, в составе одной почетной делегации, я побывал в этом городе. Сопровождавшая нас молоденькая гид, имевшая легкомысленную внешность (худенькая брюнетка с милыми, казавшимися чужеродными на её смуглом лице, веснушками), и вполне серьёзное звучное имя: Клара Моисеевна, показывала нам достопримечательности.

- Типичное для этих мест имя-отчество… - легонько ткнув меня в бок, пошутил мой сосед по экскурсии.

Я улыбнулся, но развивать тему не стал.

Смешно покачиваясь на тонких каблучках, которым была чужда древняя брусчатка, Клара Моисеевна водила нас от памятника к памятнику, вдохновенно рассказывая как историю их создания, так и чудные легенды о людях, кому они были посвящены. Потом мы прошли сквозь Триумфальные арки и снова выслушали дивные их истории. Уже во второй половине дня мы побывали во всемирно известном Соборе, любовались его величавыми формами и даже пытались отстоять вечернюю службу.

Наконец, когда вся наша культурная программа исчерпала себя, и наш юный гид, имевшая серьёзное звучное имя, готова была уже распрощаться с нами, я спросил её о известном доме.

Девушка растерялась, сконфуженно пожала плечами.

- Я не знала, что этот дом может заинтересовать вас… - смущённо проговорила она.

Но неожиданно, даже для меня самого, вся наша почетная делегация вдруг оживилась.

- Ну как так можно, побывать в этих местах и не увидеть знаменитого дома!.. – весело зашумели вокруг.

Тут же наш автобус двинулся по известному адресу. Скоро мы оказались у стен величественного, выстроенного в форме буквы Е, здания. Клара Моисеевна тут же поведала нам, что своей конфигурацией строение обязано Екатерине Великой, в честь которой и строилось. Мне это показалось странным, так как я точно знал: строилось оно много позже великой царицы. Я хотел поправить нашего юного гида, но тут же и передумал. Зачем мне смущать её и разочаровывать своих спутников – легенда о Великой Императрице всем им очень понравилась.

Только тут я заметил, что выстроен этот дом из красного кирпича, который вечерней зарёй лучился необычайно приветливым светом. Это меня очень смутило и озадачило: как же так, прожив в этом доме сто пять долгих дней и затем многие годы, путешествуя в снах по его гулким коридорам, я видел его исключительно серым, угрюмо-серым, а он из красного кирпича и в вечерних лучах огненно-ярок…

ГЛАВА 1

Вечером дали команду: «На выход». В коридоре нас пристегнули друг к другу наручниками, так, что я оказался в центре, а Витёк и Валера – по бокам.

- На этап... - весело оскалился Витёк, когда нас впихивали в зарешеченный милицейский УАЗ.

Сопровождавшие нас: младший лейтенант Сикин, старшина Дрёмов и молоденький младший сержант, имени которого мы ещё не знали, никак не прокомментировали его возглас, и нам с Валерой было ещё не ясно: спросил ли Витёк или сообщил весёлую новость.

Скосив глаза, смотрю в маленькое, забрызганное грязью окошко. «Да, похоже, что на вокзал…» - думаю я.

- Воркутинский?.. – спросил у конвойных Витёк.

Те демонстративно отвернулись, не ответили.

Проехали станцию, стали в дальнем конце перрона. Выгрузились у каких-то мрачных складов. Прямо перед нами, смотрит на нас грязными битыми окнами старая водокачка. Здесь тупик, - нет ни одного прохожего. Это меня успокаивает, Витька – злит. Он надеялся стрельнуть сигарет.

- По времени похоже на Воркутинский этап, - сообщает Витёк.

Но для нас с Валерой это мало что значит.

Томясь ожиданием поезда, молча, топчемся на одном месте. Хуже всего мне, - ни утереться, ни поправить сползшею на глаза шапку.

- Слушай, старшой, - по-доброму обращается Витёк к сопровождающим нас милиционерам. Не конкретно к кому-то – похоже, ко всем. – Кинь по паре сигарет, - попухнем на этапе…

Старший конвоя – младший лейтенант Сикин презрительно отвернулся; младший сержант сделал вид, что не слышал, и только старшина Дрёмов, заглянул в свою пачку, зачем-то встряхнул её, и, выбив на ладонь сигареты, молча, раздал нам по две штуки.

Я не курю, но от сигарет не отказываюсь – пригодятся. Вот, наконец, и поезд. Первый вагон после электровоза «столыпин» - наш. Младший лейтенант передаёт старшему конвоя наши сопроводительные документы. Нас освобождают от наручников, по одному пропускают в вагон, зачем-то пересчитывают, - вроде и так не видно, что трое.

- Архангельский… - шепчет нам в затылки Витёк. – Тут «стюардессы» не очень приветливы, но терпимы… Будут бить – не огрызайтесь – легче проканает.

Это у Витька третья ходка, он всё про всё знает, с ним чувствуем себя уверенней и спокойней.

Нас ведут по вагону.

- Стоять! – неожиданно орёт «терпимый» конвойный и зачем-то бьёт Валеру лицом о решётку.

По одному вталкивают в пустое купе. Обыскивают. Ведут дальше. И снова:

- Стоять!

Гремят засовы, откатывается решётка. Нас с Валерой впихивают в одно купе, Витька ведут дальше. В нашем купе человек двадцать, - ни то, что сидеть – стоять негде. С трудом, тормозя о наши спины, защёлкивается решётка. Дотягиваюсь до поручня, крепко хватаюсь за него, так легче стоять. Сильно болит спина, распухшая кисть левой руки, нога. Спина и рука – результат недавних «приключений», нога – давняя спортивная травма.

Со второй полки свесилась голова. В свете промелькнувшего фонаря, из полумрака по-звериному сверкнули пронзительные глаза. Я никогда не был робким, но от этого неприютного презрительного взгляда отчего-то взяла оторопь. Захотелось поскорей отвернуться, затерятьсясреди чужих тел, но упрямство моё взяло верх, и я не отвёл взгляда.

- Кто будете? Статья?.. – насмешливым тоном начала допрашивать голова.

«Кто он такой, что б я ему отвечал?..» - мрачно думаю я, но зачем-то сбивчиво отвечаю и за себя, и за угрюмо смотрящего себе в ноги Валеру. Вот только статью запамятовал, не сказал. На какой-то миг краем глаза выхватываю входящего в соседнее купе Витька. Вошёл, в приветливой улыбке оскалил свои золочёные фиксы, - его никто не посмел ни о чём спрашивать.

- Статья?! – не унимается голова, смотрит на меня с наглой уверенностью.

Всё ещё не в силах освободиться от этого пронзительного взгляда, теряясь, я вдруг напрочь забываю, по какой оформлен статье, и, борясь с нахлынувшей оторопью, отвечаю вызывающе дерзко:

- Какая ни есть – наша, тебя не касается…

Голова присвистнула, усмехнулась.

- «Овса» много приныкали? – спросила примирительным тоном.

Я догадывался, что речь идёт о деньгах, но в растерянности молчал.

- Голяк что ли?

- Голяк… - честно подтвердил я.

Получилось не совсем искренне, наверное, оттого, что если б у меня и в самом деле были деньги, я ответил бы так же: «Голяк».

- Жаль, а то б тут же «подогрев» организовали, - уже совсем мирно проговорила голова.

Но из меня, пережившего призрак унижения всё ещё пёрла всклокотавшая спесь:

- Мы ещё не продрогли – перетерпим…

- А чего ты такой ершистый? – голова неожиданно меняет мирную тональность.

«Началось…» - думаю я. В прозвучавшем вопросе чувствую вызов, на который обязан ответить. Но мысли спутаны – ответа не нахожу.

- Я тебе что, хреном ложку выбил?.. – говорю с отчаянной дерзостью, но голос дрожит в нервозном смятении.

- А ты, я гляжу мутный парнишка, - усмехается голова. – Ещё домашние пирожки не высрал, а уже «козырного» из себя корчишь…

И вновь в его спокойном голосе, слышится мне скрытая угроза.

«Тесно… Ах как тесно тут – не развернуться… В два счёта загасят…» - перебарывая озноб, думаю в лёгкой панике. Исподлобья вглядываюсь в темноту купе. Пока никакого движения. С затаённым любопытством смотрят на меня десятки насмешливых глаз.

- Ну что, босыга, не по кайфу тут?.. – кривляясь, смеётся в лицо седой зек. – Это тебе не гаманы у старух тырить!

- А тебе по кайфу?..

- Мне по кайфу. Ништяк! – хохочет седой.

Отчего-то всем весело. Купе дружно смеётся. Никогда в жизни я не был причиной насмешек. В любой компании – жданный гость. Но сейчас… Мне кажется, что смеются лишь надомной.

Неожиданно, досель не проявлявший себя Валера вскидывает голову, с вызовом смотрит в тёмный силуэт головы.

- Ты бебики свои на меня не выкатывай, а то я мигом их погашу, - спокойно произносит голова.

Но Валера взгляд не отводит.

- Чего ты хочешь? – охрипшим голосом произносит он.

- Не баси, это тебе не кельдым – тихонько будь… - наконец-то занервничала голова.

Мы с Валерой плотно смыкаем спины, ждём развязки.

- Что, ломом подпоясанные?

Я ещё не знаю, что значит: «подпоясанный ломом» - плохо ли, хорошо, поэтому не подтверждаю, но и не спешу опровергать. Молчу.

- Эй, Пагон, ты чего там мутишь? – из соседнего купе весёлый голос Витька. – Это мои пацаны…

- Балбес?! – удивлённо вскинувшись, голова бьётся о третью полку. – Балбес, ты что ли?..

Забыв о нас, Пагон повернулся к перегородке, из-за которой кричал Витёк.

Слова Пагона меня покоробили – кликуха Витька казалась обидной и легковесной. Но тот неожиданно рассмеялся.

- Узнал?! – ничуть не смутившись, прокричал он.

- Балбес, ты ж только неделю назад откинулся. Опять?!

- Да когда это было?!. – смеётся Витёк. – Соскучил по родной хате. Вот, теперь с весёлой компанией… Не прессуй там – они ещё «музыки» не знают…

- Это я что ль прессую? Сам от «бражки» твоей еле отбился, - весело скалится Пагон.

- Слышь, Пагон, а тебя чего с зоны сдёрнули?

- Новое дело подшивают. Дохлого замели – пошёл бить хвостом…

- Понятночки. Значит скоро можно тебя с новым годом поздравлять?..

- Похоже, что не с одним…

В Каменске в «столыпин» загнали большую группу заключённых, стали распихивать по переполненным купе. К нам добавили ещё одного тщедушного человека средних лет. Выглядел он комично. Тёмный костюм, белая рубашка, коричневый галстук – всё это казалось неуместным в нашей тесной клетке.

- Товарищи, товарищи! – обращаясь к конвоирам, кричал новенький. – Куда вы меня затолкали, тут даже стоять негде…

По вагону покатился хохот.

- Во, бортанулся интеллигент!..

- Ты гляди, «товарищей» своих встретил… Громче вопи, может «спальный» выделят!..

- Товарищ... – пытаясь сквозь решётку дотронуться до конвоира, зашептал новенький.

Тот, даже не взглянув на него, грубо отдёрнул руку.

- Тамбовский волк тебе «товарищ», - прорычав недовольно, пошёл по проходу.

Пагон вновь свесил голову, осмотрел новенького, но тут же, ничего не спросив, презрительно отвернулся.

- Товарищи, понимаете, я по недоразумению здесь… Директор говорит: «Запускай линию – план горит…» А у меня там… - что-то несвязно лепетал новенький, но его никто не слушал – все смеялись.

- Слушай, Недоразумение, у тебя «овёс» есть? – окликнул Пагон. Было заметно, что его порядочно колотит.

- То есть?.. – растерялся новенький.

- Ну, башли… Копейки… - с трудом перевёл себя Пагон.

- А, денежки? Денежки есть, - согласно кивает, названый Недоразумением новичок. – Жена на перроне прощалась… Вот, гостинчик сунула и двадцать рублей…

- Кинь пятерик на общак.

- У меня две по десять…

- Ну, кинь червонец – всё равно на киче вертухаи отнимут.

- Вот, - с готовностью достал десятку Недоразумение.

- Старшой! – зычно крикнул Пагон.

К нашей клетке, на удивление быстро подошёл молодой конвоир. Ничего не говоря, вопросительно кивнул второй полке. По смуглому лицу и раскосым глазам угадывался выходец из средней Азии.

- Слышь, Чингисхан, организуй «подогрев», - протягивая деньги, небрежно сказал Пагон.

- На все?

- А чего канителиться…

Уже через минуту конвоир передал через решетку две пачки чая.

- Вы ж только вагон не спалите, - просительно произнёс он.

- Старшой, ну что ты как… Ты ж меня знаешь, - криво улыбнулся Пагон, и возвращая вторую пачку, добавил: - Эту соседям отдай, Балбесу – пусть взвеселятся.

Тут же купе ожило; началось движение, все зашевелились, как в хороводе, каким-то чудом раздвинулись, так, что в центре образовалось свободное пространство. Тут же появилась большая кружка с водой; кто-то трубкой скрутил газету; зажгли факелок.

- Одной газетки не хватит, - произнёс с сомнением седой зек.

- Хватит! – уверенно возразил ему старый плешивый, которого все уважительно звали Косматым. – Всегда кипятили одной газетой.

Газета догорала, вода парила, но вскипеть, все-таки не успела.

- Я ж говорил – мало!.. – торжественно воскликнул седой.

- Прокурор добавит… Давайте ещё одну…

Быстро скрутили вторую, зажгли новый факел.

- Да раздвиньтесь вы… - сердито ворчал Косматый, обещавший вскипятить кружку с одной газеты. – Навалились, как будтоместа мало… И на огонь не бздите – пламя гаснет…

- Товарищи, - робко произносит Недоразумение. – Мы так удушимся – нечем дышать…

- Нечем дышать – закури, - смеются в ответ.

Со второй газеты вода вскипела. Спичечными коробками отмерили необходимую дозу чая; кружку накрыли ватником. Когда чифир созрел – пустили по кругу. Первым приложился Пагон, потом Косматый.

- Глядите, не присасывайтесь – по два глотка, по три – только петухи… - недовольно ворчал седой, которому казалось, что кружка к нему уже не вернётся.

Обойдя всех, кружка, наконец, доплыла до нашего края. Подали Недоразумению, но он брезгливо, как от лягушки, отдёрнул голову. Валера отпил из любопытства, я – из вежливости. Завершив свой путь, кружка вернулась на второй круг.

- Зашквареные есть?! – обводя взглядом купе, грозно спросил Пагон.

Ему никто не ответил.

Пагон с тоской взглянул на оставшийся в кружке чифир, всколыхнул, но пить не стал, передал дальше.

- Берёжёного Бог бережёт, - обречённо вздохнув, согласно кивнул Косматый и передал кружку седому.

Больше никто не отказывался.

После выпитого чифира клетка наша ожила. Пошли бестолковые разговоры. Шустрый седой умудрялся каким-то чудом перемещаться в тесном купе. То в одном, то в другом углу слышался его голос:

- А ты Корябого знаешь? Ну?! Так он же кентяра мой… Да… Да мы с ним такие вещи клеили!.. Так ты с ним сегодня в делах? Ну, корефан…

- Ты мне не лепи, баланду не втравливай…

- Это я тебе что ль вола кручу?!

- А чего ж Корябый тебя на дело не взял, коль ты «кентяра» такой?.. – сомневается собеседник.

- Так нельзя ж меня было… Я у ментов давно на кукане вялюсь – зачем рисковать. Вот подсказать чего – да! «Балеринку» вам кто делал? Сохлый?

- Так я тебе и колонулся…

- Сохлый. Угадал?.. Один остался мастер… Сохлый?..

- Может и Сохлый, может Мочёный – какая на хрен разница…

Вот и конечная. Наш вагон отцепили от состава, отогнали в тупик.

- Вот она столица наша!.. – ни то радостно, ни то отчаянно закричал кто-то в дальнем купе.

По вагону забегали конвоиры. Загремели засовы, раздались отрывистые команды: «Вперёд», «Стоять», «Пошёл»… - из клеток по одному извлекают заключённых.

Наше купе оживилось. Кто-то ловко оттёр нас с Валерой от выхода. Да мы, в общем-то, и не упирались. Куда спешить – без нас не уедут.

- Первый, второй, третий… - сгорбившись, бегут по проходу незнакомые люди.

Пустеет купе. Вот уж и наша с Валерой очередь. Один лишь седой дремлет в своём углу, не спешит выходить.

- Семнадцатый, восемнадцатый, девятнадцатый…

- А этот?.. – слышатся за спиной голоса.

- Встал! Быстро!.. Хватит клопа давить… А ё-ё… Жмурика привезли…

- Седой? А ё-ё… Закололи…

- Чем?.. Всех проверяли…

- Значит плохо шмонали… Тебе ж говорили: «Седой…»

- Так тихо всё было, - никакого кипиша…

Нас крепко толкают в спины. Не удержавшись, падаю с подножки, не успеваю подняться, Валера падает на меня. Замешкался. Слышу удары дубинок – все в Валеру.

- Семьдесят седьмой, семьдесят восьмой, семьдесят девятый…

На какой-то миг замечаю, как под ударами дубинок, низко склонив голову, пролетает по «коридору» Витёк, протискивается к центру людского круга, быстро присаживается на корточки. Собака едва не хватает меня за лицо, подскакиваю, подгоняемый правильно поставленными ударами, бегу по людскому коридору туда, где только промелькнул Витёк. Наконец на месте. Плотно прижавшись друг к другу, сидят на корточках осуждённые, подследственные, новички и матёрые рецидивисты – все в одной куче.

В центр, как это сделал Витёк, протиснуться невозможно, для этого нужно топтать других. Остаёмся с Валерой у самого края. Замешкался, получаю дубинкой по голове.

- Сесть! – орёт конвоир, и пока я неуклюже присаживаюсь на больную негнущуюся ногу, успевает нанести ещё пару ударов.

Собака чавкает своей пастью у моей шеи – озноб сковывает тело.

Валера собак не боится. Склонив голову, спокойно сидит на корточках, равнодушно смотрит в чужую спину.

Кажется, из сотен людей, собака выбирает одного меня.

- Г-р-р, г-р-р… - в сантиметре отлица её зубы; горячая слюна летит мне в глаза. Становлюсь безвольным и слабым, нет сил даже отвернуться от ярой пасти.

Наконец подкатывают «воронки». Конвой выстраивается в новый коридор.

- Всего четыре машины… - слышу встревоженный шёпот.

- Предупреждаю! – громовым голосом чеканит над моей головой пьяный прапорщик. – Шаг влево, шаг вправо – считаются за побег. Конвой стреляет без предупреждения!

Закончив речь, довольный собой, грозно обвел мутным взглядом, понуро сидящую толпу. Никаких шуток-прибауток, все сосредоточенно тихи, как перед боем.

- Первый пошёл! – торжественно объявляет прапорщик. – Второй, третий, четвёртый…

Низко склонив головы, чтоб не пропустить прямого удара, по новому «коридору» бегут к «воронкам» покорные зеки, проворно ныряют в распахнутые пасти машин.

- Девяносто шестой, девяносто седьмой, девяносто восьмой…

Я потерял Витька, потерял Валеру, с трудом втискиваюсь в переполненную клетку.

- Товарищи, това-а-рищи-и… - жалобно стонет Недоразумение. – Задыхаюсь това-а-а…

- Сюда ещё троих, - скалится в злой ухмылке прапорщик.

Пробуют втолкать ещё троих. Вбивают ногами – ничего не выходит. Пускают собаку. Обезумев, трое с неимоверной силой напирают на нас и каким-то чудом втрамбовывают себя во внутрь.

- Всем молчать… - сдавленным шёпотом командует какой-то опытный зек. – Конвой из Каменоломен, пьяные псы – пришибут…

Наконец, качнувшись, машина тронулась. Я задыхаюсь, по лицу катит холодный пот. Кажется, ещё чуть и кишки вывалятсяиз меня через рот, через уши…

- Товари-и… Сердце становится… - хрипит Недоразумение.

- Мы его тебе там запустим… - дыша на нас перегаром, смеются за решёткой конвоиры.

Вот и тюрьма. Мне ещё ничего не видно, но по тому, как резко стала машина, по скрежету раздвигающихся ворот – понимаю: приехали. Машины проехали ещё немного, снова металлический скрежет. Как радостен звук гремящих запоров! Почему так медленно? Быстрей, быстрей – мне не вытерпеть уже и минуты. Наконец распахнута решётчатая дверь.

- Первый, второй…

Дышать становится легче.

- Двадцать шестой, двадцать седьмой…

Прогибается земля под ногами… Вот оно счастье! Оказывается так мало для него надо. Доехали живыми. Ну, чуть живыми – всё равно радость. Наконец вздохнул полной грудью.

Слепят прожектора; где-то совсем близко захлебываются взбесившиеся собаки, у последних машин мерно отсчитывает невидимый голос:

- Сто седьмой, сто восьмой, сто девятый…

- Ахтун-ахтун! Доблестные войска фюрера подходят к Новочеркасску, - гремит из какой-то камеры левитановский голос.

- Зиг – хай, зиг – хай!.. – громогласным эхом приветствует нас тюрьма.

Чуть поодаль от меня, упав на колени, рвёт тягучей слюной Недоразумение. Я вдруг отмечаю: лицо его даже в свете прожекторов, такого ж цементного цвета, как и заблеванный им гравий. Обняв за плечи, помогаю ему подняться. Только тут замечаю: пиджак его замечательного костюма с левой стороны безобразно порван, и из прорехи нелепо торчат белые клочья подкладки.

«Видимо его, как и меня, тоже не любят собаки», - весело думаю я.

Вон и Валера, Витёк, улыбается приветливо мне. Раздвигая толпу, пробираюсь к ним, и кажется, тоже скалюсь в дебильной улыбке.

- Кто там больше всех вызвёздывался на маршруте?.. – орёт, окончивший счёт прапорщик. – Молчите? – грозным взглядом обводит он понуро притихшую толпу. – Всех через «коридор»!

- Сейчас будут бить, - шепчет Витёк. – Звезданут – не держи удар, лети как можно дальше – реже ухватишь, - даёт он дельный совет.

Глава 2

ГЛАВА 2

- Тебе говорили, чтоб сюда не совался? Говорили?!. – дышит мне в лицо перегаром Витька Чухин.

Я один, станционных – четверо, чуть поодаль ещё трое, но эти пока не подходят.

- Чё, борзой?.. – становится с боку Миха Хряк.

Он у них самый здоровый – оглобля – под два метра, брюхо – не обхватишь. В общем – хрячина ещё та… С него нужно и начинать… Жаль неудобно стоит, не под руку.

- Борзой?.. – грозно сопит Хряк.

Никогда не отвечать на подобный трёп – мой принцип. Ещё в детстве Саня Король учил: «В базары не лезь. Базарят слабые, - сильный – ждёт».

Жду. Улыбаюсь, не отвожу взгляд. Знаю, это их провоцирует больше, чем любая возможная дерзость. Благоразумней было б, угрюмо потупившись, смотреть в ноги, но такая уж дурная натура – не умею хитрить.

- Гля, падла, - лыбится… - звереет Хряк и бьёт с прямой.

Я давно жду этого удара, резко убираю голову. Кулак оскользью задевает шею, тяжело ухает в плечо. Главное не показать, что больно. Моя боль – их радость.

- Обожди, Хряк, - отстраняет его Чухин. – Он ещё не ответил на мой вопрос. Тебе говорили?.. Ну?!.

- Я готов… - улыбаюсь я.

- Ну и?.. – ничего не поняв, тупо моргает Чухин.

- Я недостаточно ясно ответил? – нагло усмехаюсь в ответ.

«Пусть не забывают: за мной – Матрёновка».

Наконец моё нахальство бесит Чухина. Я добился, чего хотел – в бешенстве он менее опасен. Сейчас начнёт наносить беспорядочные удары и обязательно промахнётся… Так и есть: один, второй, третий… Удары размашисты, но хаотичны и оттого не точны. Того и гляди – свих лупанёт. Я даже почти не уклоняюсь от них… А вот это то, что я жду: вынырнувший из за спины Чухина Серёга Карась делает шаг вперёд и всем корпусом выносит свой коронный правый. Карася знаю со школы – учился на класс старше. Вообще-то он Карпов, но для нас – Карась. Оставляя на месте левую ногу, резко ухожу вправо. Карась бьёт в пустоту и, цепляясь за мою ногу, летит мимо. Слышу за спиной сочный хряск. Я ещё ни разу не ударил его, а он уже бьётся харей о стену. Теперь Хряк… Нет, у них не принято один на один. Удары сыплются с трёх сторон. Пропускаю, но под самые опасные успеваю подставить локти – пусть выбивают пальцы.

Боковым зрением успеваю заметить: Вовик Киля идёт мне за спину. Самый хилый из них – Киля. Если его нечаянно задеть – переломится напополам. На самом деле из этой братии – он самый опасный. Сейчас втихаря пырнёт ножичком в почку и отойдёт как ни в чём небывало.

«Не бойся сильного. Сильный не ширнёт сподтишка», - учил, познавший на себе все коварства мира, Саня Король.

Становлюсь боком, чтоб видеть всех: и Килю, и Хряка, и Чухина… Где же Карась?..

Без устали сыплются удары: в бока, руки, реже в лицо. Вот и в спину – это Карась. Я давно жду этого удара, но всё равно пропускаю. Делаю шаг вперёд, натыкаюсь на встречный, теряя равновесие, споткнулся, но каким-то чудом устоял. Не успел собраться, на секунду мелькнул перед глазами Киля и что-то тяжёлое и холодное врезается в бровь.

«Вот тебе и чахлик… кажется рассёк…», – горячая липкая кровь заливает глаз.

- Да что он стоит… Меси его!.. – хрипит в ярости Хряк.

Снова в спину – несколько конвульсивных шагов вперёд… Чья-то нога…

«Устоять, устоять, устоять…» - бьётся в моём мозгу.

Опять в спину… Вот и упал. Теперь нужно выжить. Ладонями закрываю голову, локтями – рёбра. Со всех сторон сыплются беспорядочные удары: в бока, в спину, в живот… Нужно подкатиться ближе к стене, сузить радиус… Так легче закрыться. Удалось. Сейчас, мешая друг другу, бьют только с одной стороны. Наконец запыхались, остановились, тяжело дыша стали закуривать.

«Нужно встать. Никакой поспешности… Вот так, плечом опершись о стену…»

Наблюдая из-под локтя за своими врагами, поднимаюсь. Вон, размашисто шагает ко мне Чухин. Дурачок, он даже не думает, что если б не эта пьяная кодла, я б вмиг размазал его по этой стене. Хватает за воротник…

«Ну, спасибо, помог подняться… Урыть его что ли?..»

- Ну?.. – дыша перегаром, тяжело сопит Чухин. – Теперь врубился?..

- Всё?.. – усмехаюсь окровавленным ртом.

Чухина бесит моя усмешка, но она и лишает его былой уверенности.

- Тебе мало? Мало?!. – истерично орёт он, но ударить уже не решается. – Ещё раз приедешь – закопаем. Понял?..

Отстранив его, иду к своему «Ковровцу». Сейчас самое важное – не суетиться. Никакой спешки. Хотя и хочется поскорее свалить. Спешка, это бегство. Моё бегство – их победа. Я побит, но не побеждён, они должны это помнить.

Неторопливо отвожу заводной рычаг, небрежно бью по нему ногой. Рычит мотор, можно ехать. Выдержав паузу, неспешно ставлю рычаг на место…

- Чего торчишь?.. – нервно орёт Карась. – Вали, пока добрые…

«Ну что, послать их теперь?.. Пожелать скорой встречи?.. Нет – слишком дёшево».

- Ладно… - утерев кровь, улыбаюсь я.

В моём «ладно» они вдруг чуют угрозу.

- Чё «ладно»… Ты чё, в натуре… - негодуя, дружно орут они.

Всё, поехал. Свистят, улюлюкают вслед, но это меня уже не касается. Это они себе улюлюкают, я достойно ушёл.

***

Наших в клубе почти никого. Только Витёк со скуки сам на сам гоняет шары на бильярде, да случайно забредшие, Валера с Надюхой. Надюха оживлённо радостна – у них через месяц свадьба. Валеру словно и не касается это. По обыкновению, он безразлично угрюм. Ему хоть горе, хоть праздник – одно выраженье лица.

- Санё-ё-к, не хрена себе!.. – оглядывая меня, вскрикивает Витёк таким тоном, что сразу и не понять – удивлён он или восхищён. – Где это ты по габаритам не прошёл?

Молча, киваю в сторону станции.

- Сколько?

- Четверо, - остальные не подпрягались…

- Четверо? Ништяк!.. – радостно восклицает Витёк. – И какая предьява?

- Шарше ля фан, - с трудом усмехаюсь разбитыми губами.

- Понятно, - кивает, не знающий французского Витек.

Валера, бестолково морщась, вопросительно глядит на Надюху.

- После объясню, - шепчет она.

По природе Валера молчун и тихоня. Многие в нашей Матрёновке считали его туповатым, но я всегда заступался за своего однокашника

«Вовсе он не тупой», - говорил я. – «Просто натура такая – медленно думает».

Однажды, когда мы были в восьмом классе, к школе, рассекая снег, подъехал на своём драном «Урале» участковый Подоляка. Мы исподтишка, засветили ему снежками, он не замедлил ответить. Мы б его наверняка одолели, но прозвенел звонок, и все нехотя затрусили в классы.

«Стойте!» – переводя дух, закричал Подоляка, и, кивнул на люльку «Урала». – «Кто потерял – забирайте…»

Заглянули – шарфик и варежка.

«Это не наше», - сказал я и уже хотел бежать на урок, как на беду поднесло Валеру.

«Так это…» - неожиданно промычал он.

«Ну, ну!..» - подбодрил участковый.

«Так это…» - вновь замычал медлительный Валера. – «Варежка – Витька, шарфик – Короля…»

«Да ну…» - усомнился Подоляка. – «Будет Витёк такие варежки носить – не по моде».

«Витька», - упёрся Валера. – «Моя мамка ему вязала. У меня такие ж, только поменьше».

«А ну?.. Точно, по фасону подходят», - согласился участковый. – «Но шарфик точно не Короля. Король знаешь, в каких пижонит?..»

Но и в этом споре победа осталась за Валерой.

«Там с краюшку порвато было – штопано красными нитками…»

«Откуда ты знаешь?»

«Так это… Сеструха моя, Люська – штопала ему…»

Глянули, - точно – заплата красными нитками.

«Ну, Валера, тебе только разведчиком быть! Всё приметил…» - садясь в седло мотоцикла, похвалил участковый.

«Давай, передам…» - предложил польщённый Валера.

«Бегите на уроки – сам завезу…» - трогаясь с места, пообещал Подоляка.

И не обманул – завёз… Прошедшей ночью Витёк с Королём гениальную кражу содеяли – увели из соседнего колхоза корову. Да как увели! Кинулись следователи искать по следам – благо зима, снег… От фермы чёткий коровий след, по бокам человечьи. Через триста метров пропала корова – четыре человека пошли.

Король с Витьком корову в валенки обули, вывели на дорогу – поди, сыщи. Одна лишь беда: пока в потёмках по тернам продирались, варежку и шарф потеряли…

«Ну, ты и пенёк, Валера», - сказал через два года Король.

Витёк же, вспоминая потешный Валерин косяк, лишь весело скалился. Они с Валерой с мальства – не разлей вода. Валерин батя Витька крестил, мать Витька – крестила Валеру. Витёк для него – что старший брат.

«Витёк, ну я ж думал…» - дождавшись друга, смущённо бормотал Валера.

«Думал, Подоляка в бюро добрых находок подался?» - смеялся Витёк.

***

- Ну, и чего мы ждём? – переминаясь как застоявшийся конь, спрашивает Витёк.

По натуре он полная противоположность Валеры. Про таких говорят: «Лишняя хромосома в заднице». Бездействие для него – смерть. Всегда весел, подвижен; стоит ему на секунду остановиться, как его начинает ломать и корежить. Он худощав, небольшого роста, но несоразмерно широк в плечах. Иной раз взгляну на него и кажется, что он штакетину себе в пиджак вставил.

Мне не хочется задействовать Витька, он неделя, как с зоны. Менты только и ждут, чтоб он засветился в какой-то драке.

- А где Король? – спрашиваю я.

- Король опять к Люське присосался – за уши не оторвёшь, - взглянув на Валеру, смеётся Витёк.

- Ладно, едим… - соглашаюсь я.

С Витьком идём к моему «Ковровцу», сзади что-то тихо бубнит своей Надюхе Валера.

- Понимаешь – надо… - доносятся до меня обрывки их разговора.

Надюха что-то возражает, но Валера непреклонен.

- Прекращай мне эти вещи… - поднимаясь с лавочки, строго говорит он.

Трогаемся с места, выруливаю на дорогу. Уже на ходу, едва не опрокинув нас, прыгает на багажник Валера.

- Погнали!.. – кричит он сквозь ветер.

- Погнали наши городских, - хохочет Витёк. – Наши спереди, городские - сзади…

«Ковровец» несётся к станции. По пути торможу у своей усадьбы.

- Держи коня, - передавая Витьку руль, говорю я и бегу к своему сараю, выдёргиваю из под стрехи свой схрон – старый казачий клинок.

- Теперь поехали, - говорю я.

Витёк пересаживается за руль, давит на газ. «Ковровец» подскакивает на «дыбки», летит по пыльной дороге.

- Санёк, а ты умеешь этим?.. – Витёк насмешливо косится на мой клинок.

- Сумею… - коротко заверяю я. – Сомневаешься?..

- Да не, просто топор в этом деле сподручней, - не выпуская папиросы, скалится тот.

- Или вилы!.. – кричит за спиной Валера. – А чё, два удара – восемь дырок…

Чтоб никого не спугнуть, к клубу решили не подъезжать.

- Зайдём тихо, чтоб никто не кипишнулся и не свалил, - оглядывая нас, проговорил Витёк. Мотоцикл поставили в терновнике за огородом. Тыльной тропинкой молча, прошли к клубу. Там всё ещё горел свет, играла музыка и гремели бильярдные шары.

- Ты направо, я – налево, Валера – на дверях, чтоб никто не сдёрнул, - распоряжается на ходу Витёк.

В накуренном фойе все на месте: Чухин с Карасём гоняют шары, левее от них, усевшись на подоконнике, Хряк с Килей пьют самогон.

Увидев меня, Карась отскочил к противоположной стене, но стоящий ко мне спиной Чухин, продолжал выцеливать шар. Осторожно ложу ему на шею лезвие клинка. Ошарашено выпучив глаза, Чухин медленно повернул голову.

Я уже пожалел, что взял с собой шашку. – «Не рубать же мне, в самом деле, им бошки…»

Вскинув руку, резко бью клинком по кию – у Чухина в руке остаётся лишь жалкий его огрызок.

- Партия! – бросив шашку на бильярдный стол, объявляю я.

- Э-э, Чё-ё?!. – ревёт Хряк.

- Сейчас вы увидите кусочек Матрёновки, - мило улыбнулся Витёк и ударил первого, кто был ближе к нему.

Киля слетел с подоконника и, тут же оказался в противоположном углу фойе.

- Хряк, их только трое… - орёт пришедший в себя Чухин.

- Следующий! – кричу я и бью своею левшой Чухина в зубы.

Грузно, как мешок с картошкой, тот валится на пол. Я тут же хотел его поднять, наклонился, и это меня спасло – над головой, задевая волосы, просвистело толстое древко кия. Поднимаю глаза – Карась, зажав в руках тонкий конец кия, толстым целит мне в голову. Снова успеваю увернуться.

- Ш-ш-ш-и-х, - рассекая воздух, свистит у моего лица тяжёлое древко.

- Ну, что, казачёк, пофехтуем? – скалится в диком смехе Карась.

- Пофехтуем, - киваю я, но клинок оставляю на месте.

С Карасём мне было всё предельно ясно: нужно ждать, когда он в очередной раз промахнётся и резко идти на сближения. Вблизи со своим кием он будет беспомощен, и я сделаю с ним всё, что хочу.

Скосив глаза, вижу, как левей отменя щёлкнул выкидным ножом Хряк. Ловко крутанув его через палец, пошёл на Витька.

- Помахаемся?! – торжественно прорычал он.

Этого ему не стоило б делать, потому как, увидев в руке соперника сталь, Витёк по-настоящему ожил.

- Санёк, не вздумай мешать – это мой клиент! – радостно закричал он.

Хряк на две головы выше Витька, ручищи длинные, близко к нему не подступишь, но и в Витька не так просто попасть. Он легко увернулся от одного маха, второго. Ещё один мах – нож проходит у самого виска.

- Ну, давай, давай, ещё попробуем, - оскалив фиксатые зубы, подбадривает Витёк, - то ли смеётся, то ли рычит.

Хряк снова промахивается, и тут же Витёк точно пробивает ногой ему в пах.

Не выпуская ножа, Хряк неестественно изогнулся.

- Всё, на куски порежу!.. – бешено взревев, пошёл на полусогнутых на Витька.

- Витёк!.. – закричал я, увидев, как сзади его, сверкнул ножом Киля.

В один миг Витёк сорвал с себя солдатский ремень и, увернувшись от ножа, так влепил в лицо Кили бляхой, что тот, завалившись в свой угол, больше не пытался оттуда подняться.

- Ш-ш-ш-и-х… - вновь кий рассекает воздухнад моёй головой.

Всё, медлить нельзя, пока Карась сделает новый замах, я должен припечатать его к стене. Резко шагаю вперёд… Но что это? Очнувшийся Чухин хватает меня за ноги. Вновь взмывает надо мной кий. Всё опоздал… Спасая голову, всем корпусом резко дёргаюсь вперёд. Вот и удар. Крепкое дерево влипает мне в спину так, что «ухает» всё внутри. Подкосились в коленях ноги.

«Ещё удар – и добьёт…»

- Отрублю руки! – дико кричу я.

И Чухин, ещё не видя, что я безоружен, испуганно отпускает ноги. По инерции качусь на Карася. Он успевает ещё раз ударить, но я уже слишком близок, и теперь у него нет замаха, длинный кий лишь мешает ему. Вот и его лицо: дрогнули, безвольно отвисли скулы. Крепко сжимаю его запястья, и он, теряя былую надменность, покорно разжав пальцы, роняет кий. Перебарывая боль, с усмешкой смотрю в его разбегающиеся глаза. Он ждёт удара, но я нарочно медлю – мне нравится видеть его страх. Сейчас, коротким ударом в солнечное сплетение я согну его, потом боковой в челюсть…

«Ну, чего ты боишься – тебе достанутся только два удара…» - весело говорит ему мой взгляд.

Кажется, развязка близка. Вижу боковым зрением, как Витёк гвоздит бляхой Хряка. Гулкие удары влипают ему в бока.

- А-а-а… ру-у-ку… - роняя нож, стонет он. – Руку сломал…

- Валера, держи! – Витёк ногой отправляет ему нож.

- Ну что, помахаемся? – схватив перегнувшегося Хряка за волосы, спрашивает Витёк.

Хряк тяжело сопит.

- Помахаемся?! – бьёт его лицом о колено Витёк.

- У меня рука… - жалобно стонет Хряк.

- А нога? Нога целая?! – ударом в колено, Витёк опрокидывает его на пол, гулко лупит солдатской бляхой.

- Это тебе не шалманом на одного…

В глазах Карася ужас. Готовясь его ударить, я уже отвёл назад локоть. Вдруг, обхватив меня со спины, кто-то крепко вяжет мне руки. Оглядываюсь – оскалив окровавленный рот, Чухин держит меня из последних сил.

Преобразившись, Карась бьёт кулаком мне в лицо. Удары его коротки, без замаха не доставляют особого вреда, только злят.

Пытаясь освободиться от Чухина, бью его локтём в живот. Тот «охает», но рук не отпускает. Оттолкнув меня, Карась, наконец, хорошо замахивается. Пробую увернуться, но скованный Чухиным, только неуклюже дергаюсь. Дальше ждать нельзя. Откинув голову, что силы бью Карася в лицо. Вижу, как он медленно сползает по стене, добавляю коленом в челюсть… Теперь Чухин… Крутнувшись на месте, освобождаюсь от его рук. Он тут же становится беззащитным, растерянным, жалким.

- «Ну, теперь, врубился?» - весело спрашиваю я, бью прицельно под дых.

- Врубился… - с трудом выдыхает согнувшийся Чухин.

- Нет, Чухин, так быстро не «врубишься» - тебе дольше всех объяснять буду…

Придерживая за ворот, чтоб не упал, бью снова и снова…

Из клубного зала приоткрылась дверь; несколько мгновений испуганная завклубом изумлённо смотрит на нас.

- Что тут происходит?!. – наконец вскрикивает она.

- Закрой, сука, дверь!.. – продолжая гвоздить ёрзающего по полу Хряка, в ярости кричит Витёк.

Дверь захлопнулась – нам никто не мешает. Можно в завершение попинать обидчиков ногами, как недавно пинали меня, но перехотелось – остыл.

- Всё, - останавливая Витька, говорю я. – Хватит.

- Жалко стало? – смеётся тот.

- Я отходчивый, - улыбаюсь в ответ.

- Я – тоже, - скалится Витёк и неожиданно достаёт нож.

- Снимайте штаны!.. – поставив у бильярда Чухина и Хряка, приказывает он.

- За… З-з-ачем? – трясутся губы у Чухина.

- Дрючить будем, - смеётся Витёк.

- Не надо… - жалобно просит Хряк.

Но Витёк не слышит его. Оттянув на себя, режет хладнокровно пояса – штаны вместе с трусами падают на пол.

- Саня… Витёк… Зачем?.. – чуть ни плачет Хряк.

- Да ты не боись, - успокаивает Витёк. – Сейчас ножичком чикнем, и будешь уже не хряком, а смирненьким поросёнком. Ну-ка бегом взлезли на бильярд!

- За… За-чем?.. – вновь заикается Чухин, но вслед за Хряком послушно лезет на бильярдный стол.

- Ламбаду! – коротко приказывает Витёк.

- Это как?..

- Ла-ла-ла-ла-ла… - дирижируя ножом, аккомпанирует Витёк. – Ну! Если не хотите, чтоб яйца к шарам улетели – танцуют все!

- Ла-ла-ла-ла-ла… - напевает Витёк.

Хряк с Чухиным неуклюже вихдяют голыми ляжками.

- Веселей, веселей! С огоньком!.. – подбадривает Витёк.

Неожиданно по окнам полоснул свет фар, завизжали тормоза, послышались возбужденные голоса.

- Менты! – закричал Валера. – Атас – менты!..

Затопотали по ступенькам крепкие ботинки. Выход уже отрезан.

- Валера! – кивнув на окно, закричал Витёк.

Подхватив клинок, рублю лампочку. Электрический ток осушил руку; на мгновенье ярко вспыхивает свет, и я вижу, как одно из стульев летит навстречу входящим; подхватив второе, Витёк вышибает ветхую раму окна.

- Валим! – выкрикнул он, и щучкой нырнул в оконный проём.

Вслед за ним выпрыгнул Валера, следом я. Покатились по пыльной земле. За клубом огороды – до спасительного терновника ещё далеко.

- Падаем!.. – командует Витёк. – Пока не кончится кипишь, перележим в тыквачах.

Залегли. Слушаем.

- Здесь они, здесь!.. – угадываю голос парторга Марковича. – Я перекрою выход, - прочёсывайте огород. Им некуда уходить…

- Быстро они… - шепчет Витёк.

- Завклубша по телефону натринькала… - сопит Валера.

Одним махом Витёк вбивает в землю нож; на торчащую ручку одевает тыкву.

- Валера… - шепчет отрывисто.

Не понимая, тот недоумённо пучит на него глаза.

Витёк молча вынимает из его рук нож Хряка, забрасывает далеко в траву.

- Скидывай… - кивнув на мою шашку, шепчет он.

Шаги ближе, ближе… Смыкается кольцо вокруг нас.

- Ага, ламбаду им… - уже не таясь, отвечаю я.

Подрываюсь и быстро бегу в направлении единственного лаза.

- Стоять! Стоять!.. – слышатся голоса.

Впереди выныривает из мрака огромная туша Марковича. Неуклюже раскинув руки, оберегает выход.

- Сюда!.. Вот… - растерянно кричит он.

«Значит здесь он один…» - догадываюсь я.

Резко сдаю влево, и в прыжке размашисто бью тупой стороной клинка по широкой пухлой спине.

«Хекнув», Маркович тяжело валится на бок. Не раздумывая, пробегаю по нему к перелазу.

- Стоять! Стоять!.. – один за другим звучат три выстрела.

Шаги ближе, ближе… Уже на перелазе вновь вскидываю клинок…

- Свои… - глухой голос Витька.

Вслед за ним, спотыкаясь о лежащем парторге, бежит Валера. Ещё два прыжка и мы в спасительных зарослях терновника. Здесь нам известна каждая собачья тропка. Молча, продираемся сквозь густые колючие ветки. Вот и «Ковровец». Всё – ушли. Переводя дыхание, прислушиваемся.

- Меня ломиком ударили… - глухо бубнит Маркович. – Я им: «Стоять на месте! Не двигаться!..» А они…

«Значит, жив, всё нормально…»

- Какой там ломик, Маркович, - голос участкового Подоляки. – У них клинок с собой был…

- Клинком, они перерубили б меня… - ломик…

- Ну-ка дай посвечу… Не хрена себе ломик… Узнал хоть кого-то?..

- Кажется – Король… Здоровый такой – Король… - со стоном отвечает Маркович. – Король… Такая дерзость… Я ему: «Стоять!..» А он…

Взревел мотор. Несёмся по узким тропинкам, на которых нас не догнать никакому УАЗу.

- Ла-ла-ла-ла-ла… - кричит «ламбаду» Витёк.

Теперь нас не взять…

***

Холодным сентябрьским утром, забросив за плечо дорожную сумку, я подходил к железнодорожному разъезду. До прибытия поезда было ещё минут десять, и я не спешил. Вдруг за спиной послышался далёкий рокот тяжёлого мотоцикла. Смутная догадка мелькнула в моём мозгу. Рокот стремительно приближался. Ещё непоздно было сойти с дороги и чуть приметной тропкой пройти сквозь кленовые заросли, но покорившись року, я, никуда не сворачивал.

Милицейский «Урал» обогнал меня и тутже остановился.

- Садись, подвезу, - криво ухмыляется Подоляка.

- Спасибо, мне недалеко, - отвечаю я, хотя уже понял, куда хотят меня «подвозить».

- Да не стесняйся, садись… - откидывая брезентовый полог на люльке, настойчиво приглашает участковый.

Молча, сажусь на пыльное сиденье. Мотоцикл круто разворачивается, несётся назад к Матрёновке. У правления колхоза остановились.

«Эх, жалко – пропал день, - с досадой думаю я. – Теперь хотя бы на вечерний успеть…»

- Вылась, - уже без всяких ухмылок сухо приказывает Подоляка.

Входим в «Красный уголок», там, под кумачовыми плакатами уде сидят Витёк и Валера. Охраняет их младший лейтенант Сикин, которого за глаза все зовут «Сыкин».

- О-о, Санёк, а ты каким боком сюда затесался? – привычно скалится Витёк.

«Зачем-то хотели «отмазать» меня», - догадываюсь я.

- Тем же, что и ты, - протягивая руку, говорю я.

- А чего вырядился, думал на танцульки? – не унимается Витёк.

- С поезда сняли… На учёбу ехал… - отвечаю угрюмо.

- Чё, не мог ломануться?

- Зачем?.. – морщусь я.

- Ну и верно! – смеётся Витёк. – В нашем деле так: раньше сядешь – раньше выйдешь.

Отчего-то грузно хромая на левую ногу, прошёл к Подоляке парторг Маркович.

«Вот тут всё и начнётся… - тоскливо подумал я. – Кто, как, каким «ломиком»…»

- «Летучка» в вашем распоряжении на весь день… - тихо сказал он, и, окинув нас нарочито равнодушным взглядом, вышел.

Привели взлохмаченного Короля. По всему видно – забрали прямо с постели.

- Что за «базары», начальник, - гудит он басом. – Я три дня у Люськи гужевался – не приделах…

- Сейчас проверим твои «дела», - спокойно грозит Подоляка.

- Да по хрену мороз – проверяй…

Ввели Валерину сестру – Люську. Её ещё не о чём не успели спросить – вопит во всю глотку:

- Вы пошто Короля сгребли? Он от меня четыре дня не вылазит…

- Он говорит – три, ты – четыре…

- Какая разница: три, четыре…

- Да уж есть разница… Где он был вчера с девяти до двенадцати ночи?

- Я вам уже сказала – у меня. Не вылазил…

- «Не вылазил» - не слазил… - передразнил Подоляка. – Чем докажешь? Свидетели есть?

- Какие свидетельства? Трусы что ли снять?.. – орёт Люська.

В комнату вошла взволнованная заведующая клубом Чеботарёва Тамара Сергеевна. Села на край стула, в смятении нервно потирает руки.

- Тамара Сергеевна, успокойтесь. Что вы в самом деле… Тут вас в обиду никто не даст, - повернувшись к ней, бодро заговорил Подоляка.

- Да я ничего… Я…

- Вот и хорошо. Теперь скажите: кого вы можете опознать?

- Вот эти… - не глядя, кивает она на меня, Витька и Валеру.

- А этот? – Подоляка тычет в лицо Короля пальцем.

- Этого не было…

- Да вы не бойтесь, Тамара Сергеевна, вспомните…

- Да я и не боюсь… - робко пожала она плечами. – Этого не видела…

- Так не было его, или – не видели? – путает завклуба Подоляка.

- Ну, не знаю… - теряется Тамара Сергеевна. – Вот эти были… - снова кивает в нашу сторону.

- Ну, хорошо… - с сожалением вздыхает Подоляка. – Распишитесь вот тут…

- Так, посторонние… - взглянув на Люську, кивает на дверь.

Подскочив, Люська лихо толкает перед собой Короля. Тот опасливо косится на Подоляку, но особо не сопротивляется.

- Так это?.. – на миг задержавшись у выхода, оглядывается Король.

Наблюдая за ним, Подоляка раздумывает, но молчит.

Наконец, Люська дёргает Короля за руку, дверь захлопнулась, загремели по коридору скорые шаги.

- Что?.. – вопросительно смотрит на своего начальника, готовый в любую секунду к действию, младший лейтенант Сикин.

Подоляка вздохнул, молча, махнул рукой и принялся писать протоколы. В «Красном уголке» надолго повисла неприветливая тишина.

- Слышь, Семёныч, сделай до суда «под подписку» - куда мы на хрен денемся… - дружески улыбается Витёк.

- Да нет, Рёвин, - не отрываясь от бумаг, серьёзно отвечает Подоляка. – Ваша банда представляет особую общественную опасность, так что «под подписку» - не катит.

- Что, голуби, - закончив с писаниной, торжественно улыбнулся он. – Очную ставку с потерпевшими будем делать?

- А кто терпилы? – настораживается Витёк.

- Хрякин и Лимарь… - заглянув в бумаги, объявил участковый.

- Лимарь, Лимарь… - морщится удивлённый Витёк. – Киля что ли?

- Ну, по-вашему – Киля … - согласно кивает Подоляка. – Вот их заявления… «В субботу 1 сентября в 21-50…»

- Слышь, Семёнычь, не трудись с опозналовкой, – улыбается Витёк. – Эти кенты нам ещё вчера настохренели. Можешь писать «чистосердечное»…

- Нет, Рёвин, и этот номер не прокатит – явки с повинной не будет, - хмуро говорит Подоляка. – Мы вас с лейтенантом Сикиным всю ночь по тернам отлавливали… Этого вот, - кивнул на меня, - с паровоза сняли. Ещё б минута-другая и ищи-свищи…

Скоро к Правлению подогнали колхозную «летучку» - пятьдесят первый газон, крытый железной будкой. Ни лавочек, ни сидушек – голые стены. Закрыли на щеколду. Тронулись.

- Это было давно, лет семнадцать назад,

Шёл этап окружённый конвоем.

Не дал строгий конвой распрощаться с тобой,

Распрощаться с родными краями… -

запел Витёк свою любимую песню.

***

Через четверть часа машина остановилась, но к нам никто не подошёл. Валера приник глазом к маленькой щели.

- Чё там?.. – спросил Витёк.

- Станция кажись… - нескоро ответил тот. – Пошли в Кривопляс…

- С устатку по пивку вмазать… - прокомментировал Витёк.

- Кажись, Мишка Шабай по дороге чешет… - продолжил Валера.

- Мишка?.. – отстранив Валеру, Витёк приник к щели.

- Мишаня, ходь сюда!.. – прокричал он.

- Чего?.. – раздалось за дверью.

- Мишань, тут наши бухать пошли – за нас забыли… Откинь щеколду…

Звякнуло железо – открылась дверь. Внизу перед нами стоял Мишка Шабай. Голова забинтована, из под синяка едва проглядывает левый глаз, распухший нос смотрит вправо…

- Не хрена себе, Мишань!.. – присвистнул Витёк. –

Голова обвязана, кровь на рукаве,

След кровавый стелется по сырой траве… -

весело пропел он. – Где это тебя отрихтовали так?..

Шабай угрюмо мотнул рукой, молча, пошел своей дорогой.

- Так, веером разбежались, переоделись исобрались «в путь дорожку дальнюю»… - коротко командует Витёк. – Встречаемся через час под вербой.

Витёк прав, нужно переодеться попроще, но домой идти не хочется. Там наверняка уже всё знают – будут бесконечные «охи», да «ахи»… Сразу иду к «вербе» - наше излюбленное место у реки.

Прислонившись к тёплому, поросшему мхами стволу, сквозь дрёму смотрю на быструю воду. Здесь в круговерти Малашкиной ямы когда-то в далёком детстве я чуть ни утонул. Сделал лишний шаг от берега, и меня утянуло течение. Не зная, как мне помочь, перепуганный Валера бегал по берегу. Он тоже не умел плавать, зато у него хорошо получалось орать. На крик прибежали Король и Витёк, не снимая рубах, лихо сиганули с яра… Достали с воды, привели в чувства, а потом для профилактики накостыляли обоим и отправили по домам.

Для купания были места более безопасные, с отмелями и песчаными косами, но почему-то нас тянуло только сюда.

- Опять на Малашкину яму?! – вдогонку нам кричала Валерина мать. – Ну, гляди, утонешь – домой не приходи!..

В задумчивости я не заметил, как подошёл Витёк. Глядь – сидит уже рядом, молча, гоняет в зубах травинку. Модную одёжку сменил на прочную робу – замечаю я. Свитер, пиджак – всё для дороги…

- Ты б тоже шмотье сменил, - советует он.

- А-а… - машу я рукой.

- И харчишки не помешают… Я вон сальца, чайку притаранил, - кивает на холщёвый сидор.

- Да у меня тоже… Я ж на учёбу ехал…

Раздался глухой цокот копыт – подъехал на кобыле Валера.

- А это чего – жрачка на два года вперёд? – кивая на висящие поперёк лошади мешки, смеётся Витёк.

- Крупицы Король подкинул. Сейчас к Моте Кубышке за самогоном смотаю…

- Король придёт?

- Попожжа, - он там за меня на ферме управляется…

Поджидая Валеру, скупались. Вот и он. Разнуздал кобылу, поцеловал в морду.

- Натаха, Нататулька… - потрепал за гриву, пустил в прибрежные пыреи.

- Ты Надюху так не ласкаешь, как кобылу, - весело заметил Витёк.

Валера не отозвался. Молча, отвязал от седла сумку, пришёл к вербе.

- Ну и?.. – кивнул на сумку Витек.

- Два литра и закусить…

- Ништяк! – весело сверкает зубами Витёк. – Погудим напоследок… Дома был?

- Ну а то… - невесело буркнул Валера.

- Знают?

- Ну а то… Люська раззвонила… Мамка голосит – еле ушёл…

Разложили закуску. Заточенным ножовочным полотном Витёк тонко нарезал сала.

- Что это ты – железякой? – насмешливо спрашивает Валера.

- А-а – чтоб не жалко выкинуть было… - сказал Витёк и тут же посетовал:

- Эх, какое перо в огородах скинул!..

- Слышь, Витёк, - выпив, заговорит Валера. – У тебя ж был нож, чего ты с Хряком не махался?..

Витёк долго проницательно смотрит ему в глаза.

- Запомни, Валера, - тихо, но внятно произносит он. – Перо достают не для понтов, а чтоб зарезать… Ты хотел чтоб я заколол эту хрячину?..

- Да ну… - смутился Валера.

Молча, выпили по второй, с тоской глянули на дорогу. Нет, не едут ещё менты. Наверное, так и погнали до района порожняком.

Треснули камыши – Витёк насторожился. К вербе вышел, пропахший навозом Король.

-О-о, - тут уже гас-квас… - загудел он.

Последний нонешний денёчек

Гуляю с вами я друзья… -

обняв нас за плечи, орёт свою любимую песню.

- Король, пока при памяти – слухай сюды… - останавливает его Витёк.

- Витёк, можешь не продолжать – всё давно понял, - кивает тот. – Я вот только не врублюсь, каким макаром они станционных подмяли на это дело. Вроде ушлые ребятишки, в курсах, что терпилами – западло, и на тебе…

- Значит, нашли, как прижучить… - задумчиво пожимает плечами Витёк.

- Вот ещё Маркович заяву накатает, что мы его клинком рубанули…

Валера говорит «мы», хотя сам, пожалуй, даже не видел, как я его рубанул.

- Уже б написал – не напишет, - уверенно заключает Витёк. – Они чего и подпрягли этих козликов – чтоб Марковича в это дело не путать…

- А чего ему?..

- Ну, прикинь, Валер – семидесятая годовщина Октября близится, а у нас тут казачки парторгов рубают. Это ж на полсвета кипиш пойдёт. Каму охота, чтоб с него по за углами хихикали? Нет, Маркович ничего не напишет.

- Там тебя Надюха искала, - говорит Валере Король. – Похоже, ещё не знает…

- Да я ей не это… - невнятно бормочет тот.

- Чё «не это»?.. – передразнивает Король.

- А чё ей скажу?..

- Во, блин, даёт! Через неделю свадьба – не знает чего сказать…

- Скажи, сухари пусть готовит, - смеётся Витёк.

Очень сильно болит спина. Вчера вгорячах не замечал, теперь с трудом нахожу ей место. Опёрся о ствол вербы, рассматриваю распухшую руку.

«Где я её так распанахал?..»

- Это ты о Чухины зубы, - подсказывает Валера.

Вечерело. Разлили по стопкам последнюю водку. Прислушались – рокот приближающейся машины.

- Вовремя… Явились – не запылились… - смеётся Витёк.

- Может ломанёмся?.. – кивнув на реку, спрашивает Валера.

- У тебя Надюха – ломись… - пожимает плечами Витёк. – Может пару дней погуляешь, пока не выпасут… А я… Сколько не бегай...

Все остались на месте. Подъехала знакомая «летучка». Из кабины выскочили Подоляка и Сикин.

- Стоять!.. Стоять!.. – хватаясь за кобуры, вразнобой закричали они.

- Да не шуми ты, Семёныч, - приветливо улыбается Витёк. – Давай лучше накатим…

Поднял пустую бутылку, вторую…

- Семёныч, ну ты как всегда опоздал… Может смотаешь. Возьмешь ещё по одной?.. Посидим, побазарим – куда спешить…

- Я тебе, падла, побазарю… - рычит Подоляка. – Я тебе припомню этот побег…

- Ты чё гонишь, Семёныч, какой побег? Вы ж калитку забыли закрыть, вот нас дорогой и вытрясло… - скалится Витёк.

- Так, и Король здесь?.. Значит, сажаем всех в будку… - переводя дух, грозно говорит участковый.

- Меня только с Натахой, - кивая на кобылу, смеётся Король.

Поднявшись, Валера пошёл к лошади.

- Э-э, куда?.. – хватаясь за кобуру, закричал Сикин.

- Попрощаюсь… - не оглядываясь, ответил тот.

Обнял лошадиную шею, потёрся лицом о морду. Поцеловал.

- Давай, Нататуля, давай… Всё будет путём…

Понимающе, лошадь кивает мордой, легонько кусает его за плечо.

- Король, ты гляди за ней… - оглядывается Валера.

- Валер, ну чё ты, куда она денется… - заверяет тот.

- Всё, хватит жарких лобызаний… - утирая фуражкой пот, говорит Подоляка. – Садитесь… Король, забирай кобылу, вали отсюда, пока я тебе статью не придумал…

Пошатываясь, Король неуклюже ищет ногой стремя. Натаха таращится на Валеру, тихонько ржёт, нервно перебирает ногами. Вот, наконец поймано стремя, и Король неожиданно легко влетает в казачье седло.

-Что мне Сибирь – Сибири не боюсь я,

А Сибирь тоже русская земля… -

подмигивая Подоляке, запевает старинную песню.

Сикин достаёт из кармана навесной замок, примеряет его к дверям.

- Ты там хорошо припирай, - влезая в будку, советует ему Витёк. – А то я боюсь снова выпасть.

- Не боись – теперь уж не выпадешь, - обещает Подоляка.

Будка раскачивается на ухабах. Мы, чтоб не упасть, упираемся руками в потолок.

На секунду Витёк глянул в щель и, отлетев в сторону, закричал:

- Валера, - Надюха!.. Надюха бежит… Валера!..

Валера побледнел, но не сошёл с места.

Поезд тронулся в путь

И канвой на подножках вагона…

Ты махнула рукой: «Милый мой не забудь…»

И сама побежала вдоль перрона… -

орёт Витёк свою песню.

ГЛАВА 3

Этап прогнали узкими коридорами в огромное, абсолютно пустое полуподвальное помещение с грязными обшарпанными исписанными стенами и неровным бетонированным полом.

- Отстойник, - весело произнес Витёк, словно речь шла не о тюремном полуподвале, а минимум о передвижном отделении цирка.

Я осмотрелся. На, веками не беленых стенах, кроме начертанных доисторических иероглифов и рисунков, было много конкретной информации, оставленной предыдущими этапами: кто, куда и когда отправлен, кто «коронован»» и кто «опущен». На высоком облупленном потолке неровным корявым почерком было начертано неведомым мудрецом: «Кто не был – тот будет. Кто был – не забудет».

- Падаем… - постелив на каменную тумбу газеты и, кинув под стену сумку и вещи, скомандовал Витёк.

Мне жаль было пачкать новые брюки.

- Да-а… Так перетопчимся… - не спеша подчиниться, замялся я.

- Ты тут не панамарь, криво усмехнулся Витёк. – Долго не перетопчишься. Не известно, сколько нам тут преть. Через сутки упадешь, где попало. На тумбе у стены легче…

- Мы что, здесь целые сутки будем? – присаживаясь на корточки, спрашиваю я.

- Если за сутки растасуют – праздник!

В переполненном помещении было жарко и душно. Многие разделись до пояса – в тусклом свете засинели наколки: церкви, коты, пауки…

- Слышь, Витек, - шепчет Валера. – Я вон такую хочу… Набьёшь?..

- Какую?.. – сонно зевает Витёк.

- Ну, вон… Палач с топором, баба голая, плаха…

- Ты чё, Надюху уже пришил? – смеется Витёк.

Переваривая услышанное, ошарашенный Валера смотрит на него изумлёнными глазами, молчит.

- Это колют те, кто жену грохнул, - поясняет Витёк. – Но если хочешь, набьём – незападло. Надюха узырит – сразу отвалит: «Он одну уже прикопал – на хрен мне это дело…» Наколки с умом шлёпать нужно, - это паспорт твой, – учит Витёк. – По ним все масти читаются. Лучше не лепи, чего не знаешь. Пометишь себя блатным, а сам фраер по жизни – косяк. А то ещё хуже, понезнанке петушиный символ приклеймишь, тогда вовсе кранты…

- У тебя «БЕС» на плече, что означает? – спрашиваю Витька.

- А-а… Это баловство… - смеётся Витёк. –За это не спросят. Означает: «Бей если сможешь». Вон, видишь у пацана кинжал, обвитый змеёй? Этот за гоп-стоп и убийство…

- Слышь, Витёк, коль нам здесь сутки толочься, может, к окну переберёмся, там свежей… - предлагаю я.

- К окну – не катит, - качает головой тот. – Там сейчас начнут «коней» гонять – затопчут.

Крепко сбитый зек с эсесовским пагоном на плече вышел в центр подвала, грозным взглядом пробежал по лицам прибывших. Где-то я уже встречался с этим холодным звериным взглядом, от которого отнимаются ноги и холодеет спина.

«Да это ж Пагон!.. Пагон…» - догадался я.

- Петухи! – зычно рявкнул Пагон. – Бегом к параше!

Тут же, подскочив со своих мест, из разных концов подвала суетливо засеменили к параше несколько человек. Их сопровождали гневными взглядами, от них шарахались, как от прокажённых. Когда один из объявленных проходил мимо нас, Витёк резко подскочил и крепко ударил его ногой в зад. Человек, выронив свою сумку, упал, но тут же подскочил и на четвереньках добежал до указанного места. Кто-то вслед ему отфутболил потерянную сумку.

- Зачем ты, Витёк?.. – сказал я ему с укоризной.

- Жалко?!. – оскалясь в недоброй ухмылке, тот с трудом перевёл негодующее дыхание. – Жалко, да?.. Затем, что это пидор…

- Ну и что?.. Что он тебе?..

- Место своё должен знать… Такой вот ненароком подсядет к тебе, потрётся рядом, сухарик с тобой разделит… Закантачит, - потом и тебя, жалостливого, к нему на парашу спровадят…

- Не спровадят!.. – зло огрызаюсь я. – Может, убьют, но не побегу, как эти…

- Ну и чего жалеть их… - успокаиваясь, Витёк присел на прежнее место. – У них тоже был выбор – побегли…

- Взяли в руки гитары! – командует Пагон.

«Петухи» послушно подхватили веники. Один замешкался, и ему не досталось. Он с ужасом смотрел на Пагона.

- Чего вытаращился, не хватило «гитары»?

Молча, подобострастно кивает.

- Вон барабан… - милостиво кивает на пустое ведро Пагон.

- Братва! – крутнувшись на месте, довольно улыбнулся Пагон. – А теперь сводная капелла «петухов» сбацает нам русскую народную, блатную хороводную «Во поле берёзка стояла»…

Словно дирижерской палочкой, Пагон торжественно взмахнул разрисованной синей рукой. «Капелла» дружно «забренчала» на «гитарах». Загрохотал «барабан»

- Во поле берёзка стояла

Во поле кудрявая стояла… -

в разнобой на разные голоса запели прокажённые.

- Чего это они?.. – изумлённо произнёс, туго соображающий Валера.

- Петухи… - усмехнувшись, просто объяснил Витёк.

Люли-люли стояла… -

старательно выводят опущенные.

- Как они могут жить после этого?.. – отворачиваюсь брезгливо.

- О-о, ещё и как живут!.. – смеётся Витёк. - Здесь лишь временные неудобства: на венике побрынькает, жопу подставит… Ты от звонка до звонка париться будешь, а он… Не бузит – живёт тихо, гляди по половинке откинется. В первый же день обличающие наколки выведет – такой борзой станет – не подходи. А подойдёшь, вспомнишь ему этот веник, так он втихаря первого тебя и приколет.

- Я хочу тебя спросить…

- На тюрьме не «спрашивают» - интересуются – поправляет Витёк. – Спрашивают за «косяки». А теперь, чтоб никуда не вляпаться – слухайте сюда, - обняв нас за плечи, проговорил он. – Слушайте и запоминайте… Раскинут нас по разным хатам. Положено подельников по разным хатам распихивать. Хотя… Вас могут и вместе, - не такое тут дело, чтоб опасаться. К примеру, нас с Королём, когда по первой ходке шли, в одну хату кинули, хоть и подельники. В общем, как повезёт. Меня точняк отделят от вас, - я с другого режима. Глядите, чтоб там не случилось – насмерть… Вы теперь одна семейка…

- Да ладно тебе… - хмуро ворчит Валера. – И так понятно. Что ты нас, как в детском садике учишь…

- Теперь о «прописке», - продолжил Витёк. – От того, как поведёте себя с первых минут, будет зависеть последующая ваша житуха. Гонористых и хлюндей одинаково здесь не любят. Никогда не играй понтами, мол, какой я правильный пацан. Мудрее прикинуться простачком-дурачком. Валера, это я не тебе. Тебе прикидываться не надо.

- Ты чё… - обижается тот.

- Ладно, Валера. Ты когда молчишь – за умного сходишь. Больше молчи… Ну, шуток что ли не понимаешь… В общем, вы пацаны правильные, будьте, как есть, ни под кого не канайте, это в два счёта высветится… Подлезут с гнилыми вопросами: «Кто ты по жизни?» В блатняки не рисуйтесь, «мужикам» тоже не мёд – уходите от такого вопроса.

- Чё говорить?.. – спрашивает Валера.

- Что угодно, любой прикол.

- А ты чего говорил? – не унимается Валера.

- Говорил, что семь раз в башку ранен, – смеётся Витёк.

- Дай бумагу, - просит у меня Валера.

- Зачем?

- Записывать буду…

- Не надо, не пиши, - вновь смеётся Витёк. – Твои ранения в натуре видать, тебя не спросят.

Валера обиделся, но спорить не стал, промолчал.

- Запомните закон на все времена: «Не верь, не бойся, не проси», - продолжает учить Витёк. – Здесь так же, как и на воле, только жёстче. Время здесь течёт по-другому, пространство ограничено, понятия суровей… Если за решкой покаялся в косяке и забыл – греши по новой – здесь не катит… Нарушил заповедь, после предъявы не сумел оправдаться – гад на веки, никто не простит… Никогда никого ни о чём не спрашивать, - приказывает Витёк. В чужой базар не встревай, и вообще – похрену мороз, кто о чём трёт… Любопытство здесь не приветствуют, - могут принять за «наседку», а «наседок» к петухам отправляют или… Как там в вашей клетке – чик и…

Некоторое время молчим, тупо наблюдаем за кипящим людьми отстойником. Кто-то ест, кто-то сгрудившись в круг, варит чифир. У окна суета. Там столпилось много людей; заработала «дорога». Что-то отправляют, что-то принимают…

Какой-то улыбчивый мужичок бродит по отстойнику и норовит каждому ткнуть пальцем в глаз. Его нещадно бьют – он смеётся. Подошёл к нам.

- Харе дуру гнать, - по-доброму говорит Витёк. – Косишь, - коси – к людям не лезь. Вон пойди вертухаю в глаз широни…

Мужичок послушно идёт к двери, тычет пальцем в глазок.

- Чёй-то он? – спрашивает Валера.

- На дурака косит, - объясняет Витёк.

- Петухи! Давай следующую! «Виновата ли я»… - кричит скучающая публика.

Двое, словно срослись друг с другом, быстрыми шагами хаотично ходят по отстойнику.

- Тасуются. Что-то трут… - поясняет Витёк.

- Сели б и говорили спокойно…

Снисходительно глянув на Валеру, Витёк усмехнулся.

- Базар списать могут, - мало ли кого сюда накидали… У них даже маршрута нет – летят рикошетом, не угадаешь куда. Отстойник, порой, единственное место, чтоб перетереть. Сотни людей, и никто ничего не услышит…

- Ни о чём никого не спрашивай, - повторяет Витёк. – Ещё меньше отвечайте на дешёвые вопросы – может с подвохом… Может стукач… Есть тёртые фрукты… Подсядет, расскажет тебе какой он крутой. Всё своё дело перед тобой выкладет, - мол, вижу, ты пацан правильный, тебе можно. «Ненароком», вдруг общие знакомыеобнаружатся, это непременно расположит к доверию. Тут и тебе захочется поделиться да посоветоваться с бывалым братком…

- Нужны мы тем стукачам с нашим делом… - морщусь скептически.

- То так, - соглашается Витёк. – Стукачей по крупным делам используют. Но и без них в каждой хате есть ещё «прилипалы». Эти по вашу душу. Сидишь в каменой клетке, в тоске воешь тихонько в потолок, - тут и подсядет к тебе этакий фраерок. Душу раскинет, всего тебе пожелает, советомдельным наградит, и между делом, так это тонко-тонко о своей нуждичке расскажет. Сам не вспапашися, как и отдашь ему всё, чем богат.

Подошёл какой-то незнакомый тип, протянул для приветствия руку. Я протянул свою, но Витёк бесцеремонно отбил её.

- Чё ты хочешь? – грубо спросил незнакомца.

- Пацаны, - ничуть не смутившись, улыбается тот. – Базар у меня к вам…

- Какой базар?! – угрожающе оскалился Витёк. – Тасуй дальше…

Незнакомец вскинул в извинении руки, и вразвалочку двинулся вглубь отстойника.

- Может человеку что-нибудь надо, а ты…

- «Что-нибудь надо», - насмешливо кивает Витёк. – Санёк, ты что, в отрубе? – щёлкает пальцами у моих глаз. – Я вам только про таких втюхивал… И запомни, в тюрьме не принято с кем попадя здороваться за руку; ни к кому не тяните клешни, и не дёргайтесь, если протянут тебе – вдруг петух…

- Ладно, - говорю я. – Рассказывай про все табу.

- Про чего? – не понял Витёк.

- Ну, что можно, чего нельзя…

- Да всё как в обыденной жизни: не крысятничай, не доноси, не под кого не коси – будь как есть… Без крайней надобности не чего не проси. Никогда не жалуйся, не оправдывайся и не хвастайся. На эту тему разводов много – не подписывайся за то, чего не ведаешь. Скажут к примеру: «Ты Шахтинский?» - «Шахтинский». – «А такого-то авторитета знаешь?» Простачёк хвастливый тут же и купится: «Конечно, знаю – бухал с ним ни раз». – «Бухал?» - «Бухал…» - гордо отвечает, довольный собой. А ему: «Да, парнишка, - зашкварился ты – теперь вон твоё место: под шконарём у параши». – «А что?.. А чего?..» - «С петухом бухал». Вот уже и кранты… И главное: никогда не оставляй без ответа оскорблений. Порой невинная пощёчина, на которую ты не ответил, делает из тебя отверженного, – учит Витёк. – Сам за базаром следи. Оскорбил ненароком кого-то – не гонорись, извинись – и забылось… Но если попал на беспредел, ударили тебя, оскорбили: петухом обозвали, или на хрен послали – умри, но на куски разорви гаду. Не сделаешь ты, сделают с тобой – такой закон. Смолчал, оставил без ответа, значит, согласен с тем, что сказано о тебе – вали на парашу.

Валера поёжился, запахнув пиджак, прижался спиной к стене.

- Ну, вы не ссыте, - просто так не опустят, - подбодряя смеётся Витёк. На это веская причина должна быть: либо стук, либо… В общем, держи себя в норме – выживешь.

На минуту он задумался, и видимо решив ещё постращать, продолжил:

- Бывает, конечно, и такое: попадёт парняга по громкому делу. Как ни крутят его мусора – не колется. И тогда… Тут у оперов прикормленные «быки» есть. Кидают до них. Те и опускают внаглянку. Ну, чтоб уничтожить, размазать в грязь. Потом, если не подвесится, легче и на понт взять, и колоть, и что хочешь… Валера, ну что раззявил хлебальник – тебя такое не чешет, над такими, как мы, потеть не надо. Это я так, - крайняки закидываю. Попадёте в правильную хату – всё будет путём. В правильной хате без причины никто вас не тронет, не оскорбит. Все вежливы и учтивы: «Благодарю, пожалуйста…» Чтоб не нарваться, каждый базар фильтрует. Порой за день матерного слова не дождёшься.

Тихо, почти крадучись, к нам подошёл Недоразумение.

- Чего тебе, мужик? – грубо спросил Витёк.

- Да я… - ловя мой взгляд, слабым голосом пискнул он.

- Есть хочешь? – спросил я.

- Да нет… - неопределённо промямлил он. – У меня вот… - Недоразумение приподнял свою сумочку. – У меня тут… Жена на перроне… Я вот что… Ребята вы хорошие… - Недоразумение почему-то посмотрел только на меня. – Давайте в одну камеру…

- Ага, куда нам схочется… - смеётся Витёк. – Там не спрашивают кому с кем удобно… Ладно, мужик, вали дальше, у нас тут базар свой…

Недоразумение обречённо вздохнул, и, прижав к себе свою сумочку, пошёл проч.

- Послушай! – окликнул его я. – Чтоб никто не обидел, далеко не ходи, сядь неподалёку...

- Пусть сидит, - сказал я Витьку.

- Да пусть… Жалко, что ль, - усмехнулся тот.

Не скрывая радости, Недоразумение присел в нескольких метрах от нас. Суетливо копаясь в сумке, достал и протянул нам яблоки.

- Благодарю, - за всех кивает Витёк.

- Понимаете, у меня недоразумение вышло… - робко проговорил гость.

Наверное, ему хочется высказаться перед нами о своей беде, но нам тошно выслушивать чужие исповеди.

- Мы всё знаем, - прерываю его.

Молча, хрустим яблоками, тупо смотрим в пространство.

- А вы за что здесь?.. – несмело спрашивает Недоразумение.

- Тоже недоразумение… - лениво отвечает Витёк. – Восьмерых зарезали, девятого живьём закапали… - сухо сказал он, и не единый мускул не дёрнулся на его суровом лице.

С ужасом Недоразумение смотрит на одного меня.

- Да, - согласно киваю я. – Валера косяк запорол – глубоко копать поленился, вот он, девятый и ушёл…

- Вы это всё… Вы шутите… - по-прежнему, не сводя с меня глаз, неуверенно прошептал тот.

- Ты молчать умеешь? – строго спрашивает Витек.

Недоразумение согласно кивает.

- Ну и ништяк, сиди, молча – больший шанс уцелеть.

Время от времени на выход вызывали по пять-шесть человек. Отстойник пустел, но до нас очередь так и не дошла. День уж клонился к концу. Померкли окна. Отупевшие от долгого ожидания, мы становимся ко всему безразличными. В левом углу кого-то жестоко избили. Равнодушно наблюдаем за сценой.

- Я докажу!.. – кричит кто-то в отчаянии.

- Доказывает прокурор, ты – обоснуй…

Вот какие-то двое подошли к Недоразумению.

- Эй, пассажир, контроль на линии – твой билетик…

Не понимая, что от него хотят, Недоразумение ошарашено смотрит на незнакомцев.

- Так, дело ясное – попутал транзит. Пройдём по вагону…

Ничего не соображая, тот послушно поднимается, следует за самозваными «контролерами».

Кто он мне, этот нелепо скроенный, чудаковатый «интеллигент»? Почему вдруг от предчувствия близкой крови, перехватывает дыхание, и зачем, готовясь к бессмысленному бою, пытаюсь подняться на окаменевшие ноги?

Даже не взглянув в мою сторону, Витёк резко одёргивает меня за полу пиджака.

- Недоразумение, - окликает он. – Сел, где сидел...

- Ваш турист? – с досадой наблюдая за ускользающей добычей, спрашивает один из «контролеров».

Витёк лениво откидывает голову, сверкнув фиксами, с усмешкой смотрит на незваных гостей.

- У тебя вопросы ко мне? – спрашивает с явной угрозой.

- Братва, простите, базаров нет, - приподняв руки, говорят незнакомцы и тут же уходят.

- Чего ты хотел, Санёк? – с усмешкой спрашивает Витёк.

Я молчу. Что можно сказать, когда сам толком не понимаешь, чего хочешь.

- Ну, встал ты, пошёл… Что дальше? – продолжает он. – У тебя есть, что им предъявить?

- А ты вроде не видел?.. – злясь на себя, отвечаю я.

- А что я видел?.. Никто шизика нашего за шиворот не волок… Запомни: тот кто дёрнулся, но не сумел ничего предъявить – проиграл. Любое дело нужно уметь повернуть так, чтоб не ты, а они искали предъяву. Нет предъявы – нет базара, - учит Витёк.

- Ладно, - соглашаюсь я. – Что там ещё по «прописке»?..

- «Прописка» вся на приколах строится, - объясняет Витёк. – Проверить, как у тебя репа варит, заодно позабавиться. Спросят: «Кем хочешь быть: вором или рогом?»

Приоткрыв рот, Валера вопросительно смотрит Витьку в глаза.

- Нужно отвечать: «Поживём – увидим». «Рог» по фени - тупица, - поясняет тот. – Или могут сказать: «Вилку в глаз, или в жопу раз?» - Выбирай вилку. Усекли?

- Ну, это понятно… - потирая зачем-то левый глаз, кивает Валера.

- Не ссы, - успокаивает Витёк. – Никто тебе глаз не выколет.

- А в чём здесь прикол? – теряясь, спрашивает Валера.

- Прикол в том, что в тюрьме вилок нет, - смеётся Витёк.

- Как входить в «хату»? – продолжаю спрашивать я.

- Как входишь в любую хату – первым делом вытираешь ноги. Раньше, чтоб проверить, кто прибыл, вошедшему полотенце под ноги кидали. Заменьжевался, переступил – фраер. Сейчас – тряпка… Нет тряпки – о пол ноги потри… Поздоровайся…

- Как обращаться?

- Чтоб никого не обидеть, просто: «Здорово, хата», или «Здорово честной братве». Глядите, чтоб не вышло, как в старой истории… - смеётся Витёк. – Как-то заходит в хату молодой нетёртый «фазан», а братва в домино лупит. Он: «Здорово, козлы!» Те как подскочат… В общем, глаз ему надолбали, потом объяснили, что «козёл» - слово нехорошее, к честной братве не подходит. А тот шишки свои потирает: «Так бы сразу и сказали, а то налетели, как петухи»…

Вдоволь насмеявшись над своим анекдотом, Витёк продолжал учить:

- Если в хате не будет места, - простыни на ленты порвёте, свяжите меж шконок гамак. На пол не ложитесь – зашкварено. Хлеб там, другую хавку упустил на пол – выбрось. С пола жрать западло. Только опущенные и чушкари с пола жрут… Теперь карты… Забыли, что они есть. Тут такие шулера… Проигрался, одна дорога – к параше. В лучшем случае конём станешь.

- Это как? – спрашивает Валера.

- Раб, - поясняет Витёк. – Скажут Санька зарезать – зарежешь.

- А если без интереса, просто так?..

- «Просто так» с Надюхой играть будешь. Всё, за карты забыли. Играют, - в чужую игру не влипай. Молча, стой. Смотри и не вякай, чтоб там не происходило. По доброте душевной подскажешь, а не в масть. Проигравший вправе с тебя стребовать. И хата подпишется: влез в чужую игру – плати. Ну, что там ещё… Скажут: «Выбирай по душе кликуху», На решку не кидайтесь, не орите: «Тюрьма-старуха, дай кликуху» – прикол. И без того, прилепят – не отдерёшь… Ну, Валер, ты не спишь?

- Чего это я сплю?.. – ворчит Валера.

- Ты какой-то забобошный сегодня. Может, приснилось чего?

- Да-а… - поморщившись, нехотя отвечает тот. – Там у меня кобыла без присмотра осталась. Задрочит её Король…

- Валера, ты за кого больше переживаешь: за кобылу Натаху или за тёлку Надюху? – смеётся Витёк.

- Дурак ты, Витёк… - мрачно отвечает Валера.

- Ты «дурак» - никому не говори, - всё ещё смеясь, учит Витёк. – Потому, как «дурак» - в штанах, могут неверно понять…

- Никому говорить не буду… - хмуро обещает Валера. – Но ты, Витёк – дурак…

- Ладно, Валера, ладно… - хлопает его по плечу Витёк. – Думаешь нам не маетно? Не угрюмься. Сань, как там, у Есенина про улыбку? – спрашивает меня.

- «Казаться улыбчивым и простым –

Самое высшее в мире искусство!» - цитирую я.

- Во, слыхал! Улыбайся всегда, когда хочется выть и грызть себя за ляжку. Улыбайся, когда знаешь – через минуту убьёшь, улыбайся, когда знаешь – через минуту умрёшь. Улыбайся всегда! Пусть думают, что ты конченый циник и мразь – улыбайся. Чтоб никто не знал, как плачет твоя душа. Потому, что твоя душа, это твоё и в тебе. А для них, - кивает Витёк в пространство. – Для всех этих свиных харь – улыбайся. Пусть запомнят тебя таким. Запомнят и будут трепетать от твоей улыбки…

Валера изо всех сил пытается изобразить на своём угрюмом лице беспечную улыбку, но усмешка не получается, мелькнувший под его кривыми губами косой оскал, скорей выдаёт гримасу отчаянья.

Ночью, наконец, выбившись из сил, мы погружаемся в дрёму.

- Братишка… - сквозь сон слышу над собой чей-то голос.

Открываю глаза – небрежно раскинув ноги, стоит надо мной Пагон.

- Что надо?.. – борясь с оторопью, грубовато отвечаю я.

- Братишка, - ласково повторяет Пагон. – Есть большая нужда. Вон дружбан наш, - кивает куда-то в глубь отстойника. – Завтра на этап катит, а там суд – условняк должны кинуть, а на волю выйти не в чем – в прах истрепался… У тебя брючата козырные, подгони, а мы в обиде тебя не оставим: приоденем по сезону, отблагодарим…

Он не говорит мне «Снимай», «Дай» - всё ласково, обходительно, по-доброму, даже по-дружески. Но мне отчего-то кажется, что меня хотят кинуть, как лоха.

- Нет! – резко отвечаю я, и, ища поддержки, смотрю на Витька.

Погон улыбается, разводит руками, мол, извиняй, нет, так нет. Уже готов уходить.

- Погодь, - неожиданно останавливает его Витёк. – Ну-ка, покажь, что у вас…

Погон щёлкнул пальцами – тут же из глубины отстойника поднесли почти новые спортивные брюки.

- Вот, - подавая Витьку, говорит Пагон. – По городу в таких неудобняк шлындаться – для кичи самый раз.

Витёк вертит в руках предложенные на обмен брюки, локтём ширяет мне в бок.

- А чё, Санёк, чистая шерсть – ништяк. – И пацану доброе дело, и самому… В хате удобней в таких. Ну, чего меньжуешься? Через пару месяцев, твои клеши здесь в дерьмо превратятся. Потом, они ж у тебя с лавсаном. Сейчас прожарят – кранты.

Но я заупрямился. Мне казалось, что весь этот обмен унизителен для меня. А унижаться перед Пагоном… Если б обмен предложил кто попроще, да хотя бы Недоразумение – обменялся б безразговоров.

- Нет, - твёрдо говорю я.

Пагон ещё раз разводит руками, уходит.

- Здесь не принято просить, не принято и отказывать… - философски произносит Витёк.

- Ты хотел, чтоб я перед ним прогнулся?

- Да что ты, Санёк, разве он давил на тебя? Даже не просил, просто обрисовал ситуацию. Ты вот зажлобил свои клеши, а их сегодня прожарят и…

- А у него не прожарят?!

- У него не прожарят… Ладно, закрыли тему. Нет, так нет…

***

Утром, наконец, объявили наши фамилии. Подхватываем вещи, один за другим спешащими шагами идём на выход.

- Всё, по хатам?.. – шепчу я Витьку.

- Погодь, - ухмыляется тот. – Сейчас концерт на пионине, фотки на память…

Вытягиваемся в шеренгу. По одномуприглашают в зашторенную кабинку. Щёлкает фотоаппарат. Два снимка – анфас и профиль. Дальше, дублируя милицию, снимают отпечатки пальцев.

- Раздеться! – командует нарочито мрачный лейтенант. – Наголо!..

Одежду забирают, умело прощупывают каждую складку, небрежно швыряют на движущуюся ленту конвейера.

- Куда они её?.. – оставшись голым, растерянно шепчу я.

- В прожарку… - шепчет сзади Витёк.

- Зачем?..

- Вдруг у тебя «звери» в штанах – заморят… - смеётся Витёк. – Сейчас осмотр будет… Скажешь фельдшеру, чтоб записал в «паспорт» все увечья.

- Какие увечья?..

- Ну, вон, рука разбита, рубец на спине…

- Зачем?..

- Кто знает, как сложится… - шепчет в спину Витёк. – Может на суде придётся от прежних показаний отказываться…

- И что?..

- Скажешь: менты прессовали, вот и подписал… Адвокашка подсуетится, откопает бумажку – алиби…

- А вы?

- Скажем, решили, как ты, так и мы…

Прикрывая руками срам, зеки по одному подходят к фельдшеру.

- Руки поднял! - строго командует тот. – Да не к потолку… Вытянул перед собой…

Осматривает вновь прибывшего, не оглядываясь, диктует сидящему за столом сержанту: «На запястье левой руки продолговатый шрам три сантиметра… На правой груди татуировка кота…» Описывается каждый шрам, каждая наколка, каждая родинка…

Наконец подходит моя очередь. Кроме двух небольших шрамов, ничего примечательного на моём теле он не находит.

- Эй, эскулап, ты увечья его впиши, - советует стоящий сзади Витёк.

Но фельдшер разговаривает о чём-то с сержантом и, кажется, не слышит его. Я уже готовлюсь уйти, как неожиданно, он вновь разворачивает меня, холодными пальцами ощупывает огромную гематому. Вздрагиваю, передёргиваюсь от боли.

- Жалобы есть?

Не зная, что говорить, молчу.

- Да он ночами не спит – воет от боли, - отвечает за меня Витёк. – Гляди, сдохнет – скажут тюрьма виновата… На хрен тебе это… Пиши…

И действительно, к моему удивлению, фельдшер делает в моём деле какую-то запись.

ГЛАВА 4

В хате семь девять вечер потехи – полным ходом идёт «прописка».

- Так, это называется «Последняя остановка», - объявляет Саня Грач – смотрящий камеры. – Пацаны едут до последней остановки. «Троллейбусы» - пошли вокруг «общака»!

Старожилы камеры вспрыгивают на плечи новичков, и те, на подгибающихся от тяжести ногах, возят их вокруг вытянутого меж шконок стола.

- Всё, слазь… - кряхтит «троллейбус». – Последняя остановка.

- Как называется?

- То есть?..

- Ты названия последних остановок знаешь?

- Ну…

- Называй.

- «Квартал Ленина»…

- Нет, это не моя – поехали дальше.

- «Проспект Будённого»… - после очередного круга, объявляет «троллейбус»

Новичок кряхтит, старожилы хохочут.

Громадный, кил под двести детина с дебиловатой улыбкой на счастливом лице, почёсывает густо поросшее шерстью пузо, и всё норовит оседлать очередной «троллейбус». Но его деликатно отстраняют от маршрута.

- Васичка, погодь. Тебе не «троллейбус» - бронепоезд готовит нужно.

- Давайте мне «бронепоезд»! – требует Васичка.

- «Тупик Коммунизма»… - изнемогая, шепчет «троллейбус».

- О-о, это где-то рядом… Едим дальше… Да на подъезде шевели рогами, а то вон Васичка уж проездным размахивает – просится покататься.

После десяти-двенадцати кругов, так и не угадав последней остановки, «троллейбусы» начинают «ломаться». В основном «спускают колёса».

Я знаю этот прикол, поэтому без тревоги наблюдаю за происходящим.

Вот крепкий парняга, по кличке Торпеда, ловко прыгает мне на плечи.

- Ну, чего стоим – трогай, – командует он.

- Слазь, - говорю я.

- Это почему? Я билетик купил…

- Ну и что с того… Конечная.

- Что за конечная? Может мне дальше?

- Да нет – приехали. «Тюрьма», - объявляю я.

Разочарованно «эхнув», Торпеда слазит.

- Так, теперь время знакомиться, - говорит, расписанный татуировками, худощавый зек. – По фамилиям здесь не принято – нужна кликуха. Меня тут знают как Бациллу. Как твоё поганяло? – спрашивает молодого воришку.

- Просто Серёга… - представляется тот.

- «Просто Серёга» - не катит, - возражает Бацилла. – Нужна кликуха.

- Зачем?..

- Ну, какой же ты вор, без кликухи... В вашей Голозадовке блатные есть?

Серёга неуверенно пожимает плечами.

- Ну вот! А ты явишься лет через семь…

- У меня статья до пяти…

- Хорошо – явишься через пять, - смеётся Бацилла. – Грудь в куполах, кликуха – Муха, - на хлеб мандро, на сахар салодуха… Самый блатной на деревне будешь!

- Ну, не знаю… - теряется молодой.

- Не порядок, - в разговор вступает Торпеда. – Придётся у тюрьмы просить.

- Это как?

- Прыгаешь на решку, кричишь: «Тюрьма-старуха, дай кликуху», - учит Бацилла. – Какая понравится – принимаешь.

- Тюрьма-тюрьма, дай вору кличку… - кричит новенький.

- Козёл, кобла… - несётся отовсюду.

- Не принимаю!

- Мудило, придурок, ватуз… - сыплются новые предложения.

- Нет!..

- Орёл…

- Принимаю.

- Да не тот, что летает, а тот, что дерьмо глотает, - хохочет тюрьма.

- Ну, и кто ты по жизни? – с весёлым прищуром спрашивает смотрящий Грач.

- По жизни я вор, - гордо отвечает только что просивший у тюрьмы кликуху.

- Ух, ты! – нарочито восхищённо восклицает смотрящий. – В законе?

Новенький теряется, не знает, что сказать.

- Ша, братва – в «законе» прибыл! В колхозе три чувала соломы стырил.

- Не соломы… Я поросят… - растерянно бормочет новенький.

- Так, Порося – вон твоё место, - указывает Грач на дальнюю к двери шконку.

- А ты кто по жизни? – спрашивает Валеру.

Напрочь позабыв наставления Витька, Валера неопределённо пожимает плечами.

- Понятно, - кивает Грач и определяет ему место.

- Ты? – обращается к Недоразумению.

- У меня жена, дети… Я мастер в цехе… У меня недоразумение… - заводит тот старую песню.

- Ясно… Со своим «недоразумением» к Адвокату, – кивает на щупленького еврея с пронзительным взглядом. – Он тебе растолдычет.

- И ты «вор»? – не скрывая иронии, спрашивает меня.

Я понимаю: эти нелепые вопросы – какой-то закамуфлированный тест, но всё равно теряюсь. В голову лезут какие-то дурацкие советы Витька о дырках в «башке» и прочей ерунде.

- Ну, так кто ты по жизни? – по-доброму улыбается Грач.

- Казак, - отвечаю я.

- Хорошо, Казачок, вон надо мной сегодня освободилось место… Дагляди: влазишь и слазишь с торца, над головой моей ноги не опускаешь…

Смотрящего я представлял совершенно иначе. Под моё лекало скорей подошёл бы Пагон, с его жёсткой звериной хваткой. Внешне Грач совсем не похож на уголовника –чистые без наколок руки, умный проницательный взгляд.

- Сизый, - окликает он. – Объясни молодым «фазанам» правила жизни.

- Так, братва! – подняв огромную пятерню, хриплым басом объявляет высокий сухощавый зек. – Слухай сюда. Два раза не повторяю. Порядок в хате простой: никакого свинства – чистота и порядок. Шнырей у нас нет – убираем по кругу…

При каждом слове, витиеватый, пролёгший от глаза до носа, а затем до края губ бледный шрам извивался на его лице, придавал ему вид необыкновенного мужества.

- Унитаза здесь нет – одна параша. Справлять можно только малую нужду. На большую нужду каждое утро хату водят в общую хезальню. Упустишь момент – ждёшь следующего утра…

- А если приспичит в неурочное время…Что тогда? – звучит чей-то робкий голос.

- Терпеть! – грозно приказывает Сизый. –Параша только для малой нужды.

- А если не утерпишь?..

- Штраф! «Палач» влупит пять «горячих». Если в хате кто-то ест, а ты откроешь парашу – штраф… - голос Сизова был чеканно-твёрд, а извивающийся на его суровом лице шрам, придавал словам необычайную убедительность.

- А как тут с питанием? – интересуется Недоразумение

Хата дружно хохочет.

- Что здесь смешного – обыкновенный житейский вопрос, - недоумевая, пожимает плечами Недоразумение.

- Кормёжка здесь – ништяк, - стараясь выглядеть серьёзным, заверяет Бацилла. – На первое вода с капустой, на второе – капуста без воды, а на третье – вода без капусты. Так что, харю нажрёшь – не сразу жёнка узнает.

Перед ужином новеньким раздали посуду: ложки, кружки, миски – всё алюминиевое. Тщательно осматриваем, чтоб не дайБог не было пробоин – петушиного знака. Пробоин нет, только на ложке выцарапана назидательная надпись: «Ищи, сука, сало».

- У нас руки моют, - напоминает Торпеда, идущему от параши Порося.

- Мойте, - следуя дальше, ухмыляется тот.

Он уже освоился, и начинает немного наглеть.

Вздохнув, Сизый берёт в руки «чифирник» - полутора литровую общаковую кружку, зачем-то заглядывает во внутрь, аккуратно отирает её о плечё. Дождавшись, когда новенький пройдёт мимо, неожиданно взмахивает «чифирником».

- «Бум-м-м», - глухо гремит «чифирник».

Обхватив обеими руками голову, ошарашенный новичок замирает на месте.

- Такой звук может возникнуть лишь от столкновения двух пустых предметов, - язвительно комментирует Адвокат.

Наконец, выпучив изумлённые глаза, новичок оборачивается.

- Порося, у нас принято руки мыть, - приветливо улыбаясь, ласково говорит Сизый. – Рукомойничек – вон. Не промахнись.

Со второго яруса мне хорошо наблюдать за хатой. Мой сосед по верхней шконке – неведомо как угодивший сюда молодой священник, уставившись в потолок, шепчет молитвы. Кто-то перечитывает старые газеты, другие, усевшись за «общаком», играют в шахматы, шашки. Какие-то парни, с ловкостью фокусников, мечут карты.

- Солнце всхо-хо-хо-дит и за-хо-хо-хо-дит,

А в тюрьме-ме-ме моей темно, - мерно вышагивая по камере, напевает Бацилла.

- Ты откуда, парнишка? – спрашивает один из картёжников новенького.

- Шахтинский.

- Шахтинский?! – восхищённо восклицают тот. – В картах, равных Шахтинцам на тюрьме нет. У нас, сколько перебывало Шахтинцев – гроссмейстеры, не ниже.

- Точно, - подтверждают другие. – Лёха-Шахтинский догола хату раздел.

- А Миха? – подхватывает первый. – У них, у Шахтинцев, карты видать в крови…

- Что, метанём?..

На второй нижней шконке живёт Адвокат. Я хорошо вижу его в просвет между шконками.

- Вы, адвокат? – спустившись вниз, робко спрашивает Недоразумение.

- Он самый, - хитро улыбается Адвокат. – Давай, чеши своё дело, - сейчас распутляем.

Недоразумение вдруг робеет. Теряясь, громко вздыхает, не знает с чего начать.

- Всё казалось так просто… Потом… - наконец произносит он.

- Так и есть, - улыбается Адвокат. – Жизнь проста, как картошка. Все сложности у тебя в голове.

- Я мастером был в цеху…

- Так. А начальник цеха?.. – прерывает его Адвокат.

- Начальник цеха… У него что-то там по семейному… Отпуск за свой счёт на три дня…

- Значит, ты на тот момент был и за начцеха? Это важный момент.

- Выходит – так… У нас первая линия в аварийном состоянии… Силовые кабеля… В общем стоим… - снова вздыхает Недоразумение. – Начцеха как уходил, говорит: вы там пока на второй продержитесь. Вернусь – первую «подшаманим» - на полную пустим… А меня на другой день к директору. – «Почему стоим?» - Объясняю. – «Немедленно запускайте – план горит». – «А если что-то…» - Как заорёт… - «Я за всё отвечаю – пускайте!..» Ну и…

- Понятно, - говорит Адвокат. – Значит кто-то погиб?..

- Два человека… Теперь всё на меня…

- А ты на кого хотел?

- Мне директор…

- Он тебе письменный приказ давал?

- Нет. Он вызвал меня…

- Понятно. Ничего он тебя не вызывал и не приказывал.

- Ну как же… - горячится Недоразумение. – Секретарь слышала…

- Ничего секретарь не слышала! – резко обрывает его Адвокат. – И на директора ты наговариваешь – хочешь всю вину на него свалить.

- Вы мне не верите… - Недоразумение обречённо роняет на руки голову.

- Я-то верю, - меняя тональность, доверительно говорит Адвокат. – Только для суда это – пшик. Оговор. Тебя и сюда чего спровадили? Брыкался да на директора мёл. Так? И впаяют тебе по такому случаю на всю катушку…

- Я ж правду… - вздыхает Недоразумение. – Что же теперь… Всё против меня…

- Делаем вот что, - уверенно заговорил Адвокат. – Сейчас же пишем директору покаянное письмецо. Ребятишки на этап пойдут – перекинут…

- Зачем? Я же… - жалобно стонет Недоразумение.

- Пишем! – не обращая внимания на его вздохи, приказным тоном говорит Адвокат. – Как вашего директора по имя-отчеству?

- Иван Георгиевич…

- Пишем: дорогой Иван Георгиевич, я такой-то, такой-то полностью осознаю свою вину и раскаиваюсь. За свою халатность готов понести наказание… И дальше в этом духе…

- Зачем?.. Зачем это всё?!.

- Первое, - учит Адвокат. – Он должен понять, что ты ему не опасен, что смирившись, готов всё взять на себя. Он ведь, директор ваш, только на первый взгляд дурак. На самом деле тут же сообразит –ты идёшь с ним на сделку: твоё умолчание, его – забота о тебе и твоём семействе. Что из этого будет следовать? Прекрасные характеристики, ходатайства… На суде по минималке получишь…

- Не хорошо это всё… - шепчет Недоразумение.

- А хорошо будет по полной катушке преть? Ты думаешь чего я здесь ошиваюсь? Подобная история. Мои людишки без лишнего звона всё перетёрли с директором. Я здесь сижу, бездельничаю, а там… - кивнув за решётку, весело подмигивает Адвокат. – Там денежки капают. Так что, давай бумагу, - будем писать…

- Что я вам должен? – написав письмо, спрашивает Недоразумение.

- Не заморачивайся, - дружескиулыбается Адвокат. – Пришлёт директор посылку – как-нибудь вспомнишь и обо мне.

Со второго яруса мне хорошо видно, как ловко тасуются карты, делаются в колоде «закладки». С каждой сдачей сумка Шахтинца худеет и скоро вовсе сходит на нет.

- Карты – такая штука: не везёт, потом – бац… Что, может в долг? – предлагают каталы.

Шахтинский колеблется и, когда почти уж согласен, Грач останавливает его.

- А ну-ка, поди сюда, - строго приказывает он. – Тебе жопы своей не жалко?

Понуро склонив голову, Шахтинецмолчит.

- Не жалко – играй дальше.

- Ну, так что, Шахтинский, пульнём ещё по одной? – весело окликают шулера.

- Настроения что-то нет, - небрежно помахивая пустой сумкой, правится тот к своей шконке.

Вот и вечер, угасает за чёрной решёткой день. Разбившись на «семьи» по пять-шесть человек подследственные, достав из сумок съестное, садятся за «общаком». Самая большая «семья» у Грача – восемь человек. Торпеда, Сизый, Бацилла, Адвокат… Других я ещё не знаю. Нас с Валерой никуда не приглашают – садимся особняком.

- Недоразумение, - окликаю я. – Хочешь – присоединяйся к нашей семейке.

- Да у меня уж кончилось всё… - робко отзывается тот.

- Ничего, - у нас есть, садись с нами.

В стороне одиноко стоит за баландой Святой Отец. Неспешно, но при этом как-то величественно устанавливает на столе свою шлёмку, не замечая никого, тихо шепчет молитву и торжественно, словно перед ним не баланда, а какое-то царское блюдо, приступает к трапезе.

- Святой Отец, а ты что один? – окликаю его я.

Улыбнулся доброй детской улыбкой, пожал плечами.

- Садись к нам.

Вновь пожимает плечами. Что ж, мол, если просите – сяду.

- Смотрю на тебя, и сразу вспоминается детство, - говорю я. – У меня дед Макей перед едой тоже крестился…

Улыбается, смотрит заинтересованно, но в разговор вступать не спешит.

Отношение к Святому Отцу в хате было разное. Особого расположения к нему никто не выказывал. Кто-то смотрел на него с любопытством, как на музейную редкость, кто-то с лёгкой насмешкой, а иные в равнодушии не замечали его. Были и такие, кто смотрел на него с нескрываемой враждебностью, и этих немногих я тайно презирал. Хотя если б меня спросили, объяснить причину моего презрения, я б не смог.

- Святой Отец, а правда, если втюрьме приснится церковь – к свободе? – спрашивает Валера.

- Кто тебе такое сказал?

- Бацилла…

Святой Отец улыбнулся, но ничего не сказал.

- Брехня?

- Не знаю. Мне каждый день храм снится…

- Значит, скоро выйдешь, - уверенно говорю я.

Улыбается, но молчит.

- Слушай, Святой Отец, а ты за что угодил сюда? – спрашивает Валера.

- Так… Статья на любое дело найдётся… - уклончиво отвечает тот.

- Не, правда, за что? – не унимается Валера.

- Понимаешь, какое дело… - глаза Святого Отца блеснули, в губах шевельнулась хитрая улыбка. – Мы, священники, - тоже ведь люди… Иной раз, грешным делом и пошалишь… Вот однажды захотелось мне рыбки. Купить – денег нет. Поймать – сноровка нужна. Взял кусочек динамиту, плюх в речку… Бах!...

- Ну?! – торопит Валера.

- Три водолаза всплыли… - улыбается своей шутке Святой Отец.

- Дурило ты, поп, - наконец поняв, что его разыграли, обижается Валера.

Рядом с нами ужинает семейка Грача.

- Снова колбаса пропала! – в сердцах восклицает Сизый. – Я ж вам вчера говорил – в первый черёд колбасу добивать надо…

- Выкинь, - равнодушно говорит Грач.

Голодный Васичка ходит вдоль «общака», по-собачьи заглядывает жующим в глаза. Из жалости ему подают заплесневевшие обрезки.

- Что, Васичка, жрать хочешь? – смеётся Бацилла.

- Гы-ы, - улыбается тот.

- Вот, возьми колбасу, что-то она не того…

- Не надо, - говорит Грач. – Траванётся.

- Хватай, Васичка, - хрен тебя не возьмет, - подмигивает Бацилла.

Благодарно улыбаясь, Васичка сгребает в свою громадную ладонь липкие позеленевшие куски, тут же ссыпает их в рот и начинает быстро жевать.

- Жрёт, как собака, - не стесняясь Васички, говорит Сизый. – Другой бы подох от такого – этому – похрен…

- А что сегодня за день? – спрашивает Торпеда.

- Четверг, - отвечает Сизый. – А чё ты хотел?

- Так это ж наш день! – восклицает Торпеда. – Сегодня ж кинашка для нашей хаты!

- Точно, по четвергам наша очередь на кинашку, - подтверждает Бацилла.

- Какая «кинашка»? – услышав разговор, интересуется Шахтинский.

- А хрен его знает, может «Чапая» покажут, а может и «Фантомас»…

- Задолбали они своим «Чапаем», уже третий раз крутят… - возмутился Бацилла.

- Может «Фантомас»?

- «Чапай», - кивает Грач. – Я сегодня у пупкаря спрашивал – «Чапай».

- Тогда я не иду, - разочарованно вздыхает Торпеда. – Сколько можно…

- Как хочешь, а я бы пошёл, время коротнуть, - говорит Сизый.

- А тут что, кинозал есть? – спрашивает Шахтинский.

- Ну, а как ты хотел – нас же «перековывать» сюда посадили…

- Я бы пошёл… - неожиданно проговорил немногословный Валера.

- Чтобы пойти, - нужно список подать, не меньше двадцати человек. Меньше – не поведут, - говорит Грач.

- Давайте писаться, - предлагает Шахтинский.

- Дело хозяйское – пишись.

- А чего писать?

- То и пиши: фамилия, статья, кликуха…

- А если кликухи нет?

- Прочерк.

- Меня запиши, - говорит Валера.

- Сам пиши, - передаёт бумагу Шахтинский. – Буквы помнишь?

- Валера старательно выписывает свою фамилию, имя…

- Статья 206-я? – уточняет он у меня.

- Если 206-я, то обязательно нужно дописывать «бакланка», - поучает Бацилла.

- Кто следующий?

- Пиши меня. И меня…

- Не все сразу… - Валера старательно записывает фамилии, статьи, кликухи…

- Семнадцать, - объявляет он. – Нужно ещё троих…

- Казачка запиши, - советуют Валере.

- Саня, писать? – смотрит на меня с надеждой.

Мне не хочется никаких фильмов. Хочется просто лежать и смотреть в потолок.

- Нет, - говорю. – Не хочу…

- Ну, ещё трое… - призывает Валера.

- Порося, ты идёшь? – спрашивает Грач.

- А чё, иду… - с готовностью кивает тот.

- Пиши: Порося – ворюга в законе, - диктует Бацилла.

- Ладно, пиши и меня – гляну четвёртый раз… - говорит Торпеда.

- Торпеда – специалист по лохматым сейфам, - подсказывает Бацилла. – Сизого ещё допиши. Сизый, тебя дописать?

- Пиши, - благосклонно кивает тот.

Валера старательно заполняет заявку. Наконец всё готово.

- Теперь чего? – спрашивает он.

- Теперь стучи в «тормоза», передай вертухаю и жди кина.

Валера робко стучит в дверь. Долго никто не подходит.

- Сильней тарахти, - советуют со шконок.

Снова стучит, - теперь уверенней, громче. Наконец по коридору слышатся нервные шаги.

- Ну, чего тебе? – открыв «кормушку», спрашивает надзиратель.

- Да вот, список в кинашку… - подаёт бумагу Валера.

Выпучив глаза, тот некоторое время пытается сообразить, что от него хотят. Наконец до него доходит и, люто матерясь, он захлопывает окошко.

- Совсем похренели… Я вам покажу «кинашку»!.. – уходя, грозится он.

- Недоумённо моргая, Валера продолжает стоять у двери, а хата валится со смеху.

***

Каждое утро Бацилла начинает со своей песни: «Солнце всхо-хо-хо-дит и за-хо-хо-хо-дит, а в тюрьме-ме-ме моей темно». Запел – всем понятно – утро.

Перед завтраком, не обращая внимания на посторонние звуки, Святой Отец подолгу молится. Ему легко удаётся уходить от действительности и погружаться в свой обособленный мир. На его руке была замысловатая наколка – какой-то сложный витиеватый иероглиф. Что он обозначает, никто не знал. Даже продвинутые блатняки, вроде Сизого, не ведали её смысла. Сам же Святой Отец утверждал, что в этом иероглифе зашифровано всё Евангелие и многие молитвы. И действительно, наблюдая за ним, я видел, как бережно кладёт он перед собой свою руку, и, глядя в свой чудный «иконостас», подолгу беззвучно перебирает губами. По национальности Святой Отец был обрусевшим греком. «Эфиоп», - говорил Бацилла. Для него все, кто не русский – эфиоп или эскимос. Официально он сидел по какой-то уголовной статье, но в это никто не верил.

- Наверняка, что-то не то на проповеди загнул, - говорил Сизый.

Святой Отец в диалоги вступал редко, сторонние суждения не комментировал, больше молчал.

- Святой Батяня, - насмешливо окликал Бацилла. – Колись, за что тебя замели? Небось, кадило притырил?..

Но тот неотрывно смотрит в свой таинственный иероглиф, беззвучно перебирает губами.

- Что, Батяня, - обняв за плечи Святого Отца, не унимаясь, подсаживался Бацилла. – Кличешь на помощь святых кентов?

Не обращая на него внимания, Святой Отец продолжает тихо молиться.

- Если бы я крылышки имел,

Я б на небо сразу улетел,

Со Святыми повязался,

В загсе с Евой расписался,

И святые б песенки запел… -

прищёлкивая пальцами, напевает Бацилла.

- Не богохульствуй, - сбрасывая с плеча бациллову руку, наконец, строго произносит Святой Отец.

- Батяня, ну какое ж тут хульство – мечта безнадежная…

В тюрьме каждый день расписан и известен до мелочей. Завтрак с чёрным глинистым хлебом и описанном Бациллой меню, дружный поход в туалет… Это святое, - хочешь, не хочешь – иди, через не хочу, выдавливай из себя всё лишнее. По неведомо кем заведённому закону на исполнение большой нужды в хате, накладывалось табу. Не дотерпевших до утреннего похода, не взирая на былые заслуги, ждала унизительная публичная казнь: Палач скручивал в жгут мокрое полотенце и на глазах у оживлённо-весёлой хаты отсчитывал положенные пять «горячих». Страх не дотерпеть до положенного часа и затем быть униженным, преследовал постоянно.

«А что, если припечёт того же Грача, и он сам нарушит это дурацкое табу…» - с надеждой думалось мне. Но Грача почему-то не «припекало», и никаких табу он не нарушал.

Ближе к полудню хата идёт на прогулку. Длинными мрачными коридорами нас ведут в огороженный кирпичными стенами и зарешёченный сверху дворик. Здесь можно пофутболить смятую консервную банку и вдоволь надышаться свежим воздухом. За спиной захлопывается кованая ржавая дверь – наше время пошло.

- Ну что, Казачок, погнали?! – бросивпод ноги дежурный «мяч», по-мальчишечьи задорно кричит Грач.

От «ворот» к «воротам» с грохотом носится ржавый «мяч». Правил в нашем футболе не существует. Если не боишься получить каблуком в зубы, можешь смело играть руками. В пылу борьбы мы нещадно молотим друг друга по ногам. Предъявлять претензий здесь не принято. Получил по костям – молча хромыляй к стенке.

После прожарки в карантине, лавсан в моих модных брюках сплавился, и они, из роскошных клешей превратились в прохудившуюся гармошку. При каждом неосторожном движении, брюки лопались на всех сгибах. С каждым днём вид мой становился всё жальче, и, я всё чаще жалел о том, что в своё время не послушал Витька и не пошёл на обмен с Пагоном.

- Стой! Тихо!.. – подняв руку, неожиданно кричит Бацилла. – Тихо!..

Все замирают, прислушиваются.

- Бабы из три восемь идут…

И действительно, скоро слышатся женские голоса, смех… Ближе, ближе… Гремят запоры в соседний дворик, в минутном ожидании женщины толпятся у наших дверей.

- Мальчики, я хочу вас всех сразу! – под смех и визг кричит чей-то весёлый голос.

- Маруха! Мара!.. Маруха, покажи «сеанс»… - вопит возбуждённая хата.

Окошко отворяется.

- Лови «сеанс», мальчики! – весело кричит Маруха и, с поразительной ловкостью задрав ногу, показывает в окошко все свои пышные прелести.

Я не отворачивался, как и все смотрел эти «сеансы», и был невероятно поражён, скорее не тем, что мне бесцеремонно демонстрировала загадочная Маруха, а её умением так высоко задирать ногу и всё сопутствующее.

***

Через несколько дней прибыл новый этап. К нам в камеру вошло трое. Первый – рыжеволосый мужичёк небольшого роста с очень мрачным лицом, которое, кажется, состоит из одного лишь длинного заострённого носа и потупившихся, ничего не выражающих белесых глаз. Вторым был смуглый кавказец с неспокойными бегающими глазами. В третьем, совершенно неожиданно для себя, мы с Валерой узнали Чухина.

Заметив нас, он растерялся и стал обречённо рассматривать свои ноги.

- Ну что, Чухин, попал? Теперь у тебя одинвыбор: «Вилку в глаз или в жопу раз», - с усмешкой проговорил не склонный к шуткам Валера.

Лицо Чухина отображает неподдельный ужас.

- Выбирай-выбирай, - весело галдит хата.

Вконец теряясь, Чухин затравленно смотрит по сторонам, молчит.

- Ну, чего меньжуешься, - подбадривают со всех сторон. – Вилкой в глаз – больно. Давай задницу…

- Ни того, ни другого… - наконец говорит тот.

- Ни то, ни сё – здесь не катит, - возражает Бацилла. – Тут: или-или…

Чухин понимает: задницу подставлять западло, но и глаз потерять жалко.

- Колите!.. – наконец сделав свой выбор, кричит он в истерике. – Забирайте глаз!..

Хата дружно хохочет. Потеряв способность что-либо соображать, Чухин очумело мечет глазами.

- Я тут анекдот на тему вспомнил, весело говорит Торпеда. – Заводят мужика в хату, вот так вот… - кивает на Чухина. – А ему с порога: «Вилку в глаз или в жопу раз?» Мужик огляделся по сторонам, и как ломанётся к двери. Давай барабанить. Вертухай прибегает: - «Что такое?» - «А зачем ты меня в камеру к пидарам подсадил?» - «С чего ты взял?» - «Ни одного косого!»

Все снова смеются, один лишь, по-прежнему не чего не понявший Чухин, отчаянно смотрит на меня.

- Так, а ты что за фрукт? – ещё не отойдя от смеха, спрашивают кавказца.

- Я – Русик, - представляется тот.

- Колись, много мандарин стырил? – подмигивает Сизый.

- Я нэ мандарын… Я тут другой случай…

- Случай – вонючий? – смеётся Бацилла.

- Нэт. У мэня… Я с мамой одын жиль, а потом стал с дочка его жит… А мама обыдился, стал ругать…

- О-о-о, Мандарин, а говоришь не вонючий… Вонючий твой случай!

- Большая? – спрашивает Грач.

- Кто? – не понимает кавказец.

- Кто-кто… Мандарин большая? – смеётся Сизый.

- Мандарын? Какой мандарын?.. Я с мамой жиль…

- Дочка, спрашиваю, большая? – уточняет свой вопрос Грач.

- А-а, дочка?.. Дочка у ей большой, - кавказец поднимает выше себя руку. – Больше мамы… А мама обыдился…

- Сколько лет дочке? – подступая всё ближе, спрашивает Сизый.

- Да я почём её знаю… Хрен на метрики не смотрит. Савсем большой…

- Ох, чует моё сердце, - что-то ты не договариваешь. Не по стопам ли ты своего пророка Мухаммеда двинул? – язвительно улыбается Адвокат.

- А что тэбэ наш Мухаммед? – с вызовом отвечает Мандарин.

- Педофил.

- Я нэ знаю такой слово.

- Любитель деток.

- Дэток все любят…

- Деток по-разному любят, - не унимается Адвокат. – Сколько лет было Айши, когда он её полюбил?

- Я нэ помню – давно было…

- «Нэ помнишь». Тогда хоть суры свои читай. Мухаммед полюбил Айши, когда ей было шесть лет, а в девять уже спал с ней – объявляет Адвокат. – Так я говорю, Святой Отец?

- Зачем лезешь в чужую веру? В своей бы разобрался сначала… - неожиданно строго произносит Святой Отец.

- Это ты о наших грехах? – улыбается Адвокат.

- О ваших и о наших… Блудниц осуждаете, а сами грезите блудом…

- Я не осуждаю блудниц, - вновь улыбается Адвокат.

- Оставьте… Не лезьте в чужую религию, - просит Святой Отец, но его уже никто не слышит.

- Не хрена себе! – вскрикивает Бацилла. – За такие дела, знаешь, где б он в нашей хате спал?..

- У нас ранние браки… - робко заступается за пророка Мандарин.

- У вас – не у нас! – парирует Грач. – Сколько девочке лет?

- Какой дэвочка?

- С какой спал.

- Аткуда я знаю… Больше мамена…

- Ладно, Мандарин, к этому вопросу после вернёмся, а пока – вон твоя шконка, - кивнув на дальняк, определяет не самое благополучное место Грач.

«Странное дело, - думаю я. – Торпеда по такой же вонючей статье, - у него почётное место, а этого – к чушкарям…»

К вечеру, после всех положенных процедур «прописки», новеньким определили места.

- Чухин! – зову я.

Подскочив, тот послушно идёт к нам, как провинившийся школьник виновато прячет глаза.

- Ну, рассказывай, - приказываю я.

- Чё рассказывать?.. – теряется он.

- Рассказывай, как докатился до нашей хаты.

- А, это… Как у нас там кипишь случился… Менты… Мы сразу свалили… Карась домой, раны зализывать а я с Хряком и Килей стали бухло искать. Ну, с расстройства чтоб… В карманах ни копья, - в долг не дают. Тут я припомнил, что Миха Шабай чегой-то там задолжал мне. Завалили к нему: - «Долг помнишь?» - «Какой долг?» - «Ну, ты там чегой-то должен мне…» - «Не помню». Мы ему пятак начистили, чтоб память освежить. Шабай уж почти согласился, тут баба его… Как вызверится. Хавальник раззявила – орать на всю станцию. Мы Шабая в чуланчик затолкали, а ей юбку на голову и хором… А он обиделся, дверь из чулана вышиб, - давай на нас прыгать. Мы ему ещё по макушке настучали, часы забрали, - больше ничего не было… Пошли пропивать… А этот козлина на вокзал, - там племяш у него – к нему… А там Подоляка с ментами – ещё не съехали… Я к чухе своей залёг, а Хряка с Килей повязали… Потрамбовали маленько, сперва заставили заяву на вас накатать, а потом… «Пишите и на Чухина…» Они брыкаться…

- Так они тоже здесь?

- Да ну… Подоляка им: «Не хотите свидетелями – сейчас груповуху оформлю, - и «гоп-стоп», и сто семнадцатую… Ну они и подмахнули…

- Во – козлины, - возмутился Валера.

- Да не… Всё нормально. Так я один – груповуха больше потянет…

- Так ты теперь за всю бригаду по двум статьям? – спрашивает Валера.

В его вопросе чувствуется сочувствие, и это меня почему-то злит.

- Не, только «гоп-стоп», - довольно отвечает Чухин. – Шабаиха заявлять отказалась… А чё у тебя с рукой, Сань?

- Зубы чистить надо, - зло отвечаю я. – Знаешь, Чухин, ты меня сегодня обрадовал.

- Чё?

- До сих пор сомневался: правильно ли вам хари начистили. Правильно.

- Слышь, Санёк, чё там – дело прошлое… Чё теперь… - растеряно забубнил Чухин.

- Ладно, иди, - говорю я. – И не суетись, у меня к тебе предъяв больше нет.

- Санёк, ты не подумай там, что я ктебе мажусь, леща кидаю, - честно скажу, - поднявшись, Чухин прижимает руку к груди. – Честно – я рад тебя видеть здесь…

Хата дружно ухнула с хохота.

- Сизый, слыхал? – смеётся Бацилла. – Во кентяра! Говорит, рад тебя видеть здесь… Мне недавно прокурор такое сказал: «Рад тебя видеть здесь…» Во Чуха даёт!..

До Чухина наконец-то дошёл смысл его «косяка».

- Да я не это… - смутился он. – Я не про то…

- Не про то, не про это… Во Чуха!..

- Я не Чуха, я – Чухин…

- Чуха ты… Чуха… - смеётся камера.

«Всё, прилипла к Чухину «Чуха», - с ухмылкой думаю я. – Прилипла – не отдерёшь».

***

Вечером Сизый подозвал Мандарина.

- А ну ходи-ка сюда, - приказал он. – Да не меньжуйся – у нас к тебе серьёзное дело.

Напряжённо переминаясь, Мандарин ждёт нового приговора.

- Тут у нас этажом выше больничка, там пацаны наши загибаются… Надо помочь.

- Что надо – всё дам! – тут же соглашается Мандарин. – Вэщи, хавка – канэшно подэлюсь…

- Да нет, там в этом нуждишки нет. Кровь нужно послать.

- Как же её послать?

- Да то не вопрос. В целлофановый кулёк нацедим и по почте – айда. Через минуту там будет.

- А почему я?.. – теряется Мандарин.

- Да тут все уже кроме петухов и гунявых сдали… Ты не «петух», не гунявый? Если с этой братии – вопросов нет.

- У мэня можэт рэзус нэ тот…

- Там все резусы в спросе. Ну, так что?

- Раз надо – согласный… - вздыхает Мандарин.

Тут же в хате началось шевеление. Мандарина усаживают на лавку, закатывают рукав; из целлофанового кулька вытрусили хлебные крошки, даже продули для стерильности. Кто-то достал лезвие, для верности подточил о стену, аккуратно положил на «обшак» перед Мандарином.

- Что это?.. – опасливо косясь на лезвие, спрашивает тот.

- Ну так – кровь брать будем…

- А шприца нэт?

- Ну, ты даёшь! Откуда здесь цприц…

Наконец Торпеда берёт лезвие, долго целится в вену. Мандарин начинает бледнеть.

- Так, тут не для слабонервных работа, - говорит Бацилла. – Завяжите ему глаза.

Кто-то накидывает на глаза Мандарину полотенце, крепко затягивает узел. Тот лишь безвольно покачивается. Торпедараспрямляет похолодевшуюМандаринову руку, и каким-то предметом жёстко проводит по венам.

- Вай!.. – вскрикивает Мандарин.

Тут же кто-то начинает на его руку медленно лить из чифирника тёплую воду.

- Торпеда, ты ему глубоко вены вскрыл! – кричит Адвокат. – Теперь не остановим…

Тут же все начинают вопить, «гнать жуть»: «Помнишь Лёху Морского – откинулся…» - «Да плохи дела, не остановим…» - «Тебе говорили – аккуратней… Во распанахал…» - «Всё есть новый жмурик…»

- Раз так дело пошло, давайте всю сливать, - говорит Грач. – Не пропадать же…

Мандарин качнулся вправо, влево, и, заваливаясь назад, падает на пол. С глаз его срывают полотенце, шлёпают по щекам.

- Что, живой? – интересуется Сизый.

- Вроде живой… Дышит.

Наконец открывает выпученные глаза, конвульсивно сучит ногами.

- Всё, поднимайся! – командует Бацилла.

- Нэ могу кров ушла… - слабым голосом шепчет Мандарин.

- Мы тебе уже водой долили.

- Как водой?..

- А какая тебе в хрень разница – поднимайся!

Хата хохочет, а Мандарина не держат ноги. Приходя в чувства, он долго ещё сидит за столом.

Вечером Грач зовёт Торпеду.

- Спой что-нибудь душевное, - просит он. – А то Бацилла своим «всходит-заходит» задолбал уже…

- Что спеть?

- «Серую розу» - просит Грач.

Торпеда присаживается на край Грачёвой шконки, поёт тихим правильным голосом:

Белая роза – эмблема печали,

Красная роза – эмблема любви,

Жёлтая роза – эмблема разлуки,

Серая роза – эмблема тюрьмы.

В такт песни, он покачивает головой; пальцы его рук непроизвольно шевелятся, словно перебирают невидимые струны.

- Я выколю себе розу, - впечатлённый этой песней, твёрдо сказал Валера. – Санёк, нарисуй вот здесь, на руке…

- Нет, Валера, - отказываюсь я. – Какой с меня художник…

Художник быстро нашёлся. Им оказался Цыган с Казанки. За шмат сала он мигом начертил в указанном месте подобие розы. Валера подточил о стену тетрадную скрепку, сжёг каблук и сажу, по подсказке Цыгана разбавил мочой. Работа шла полным ходом. Уже через пару часов Валера гордо показывал мне запечатленный «шедевр».

- Ну?!

- С каких это пор капуста – эмблема тюрьмы? - шучу я.

- Какая капуста – роза! – горячится тот.

- Ну, где ты тут видишь розу – капуста, - не унимаюсь я. – Зря Цыгану сало отдал…

ГЛАВА 5

- Как хоти-ти-ти-те стереги-ги-ги-те –

Всеровно-но-но я убегу… -

чуть свет, Бацилла в раскачку уже отмеряет шагами камеру.

- Это для него, как для абрека – намаз… - сонно потягиваясь, ворчит Адвокат. – Сейчас ещё Угрюмый начнёт шлындаться со своей «Думал-думал…»

И точно, через некоторое время по хате начинает бродить Паша Угрюмый.

А я думал, думал, думал:

Убивать – не убивать… - напевает он один и тот же куплет.

Хата начинает пробуждаться. На ногах лишьБацилла, Угрюмый, да, стоящий у окна, рыжеволосый новичок. Кажется, новенький сегодня вообще не ложился спать, - склонив на бок голову, тоскливым неотрывным взглядом смотрит сквозь жалюзи.

- «Опять весна, опять грачи…» - с хрустом потягивается Торпеда.

Наконец в камере начинается шевеление: кто-то умывается, кто-то, сонно спотыкаясь, бредёт к параше. Внизу подо мной у Грача какое-то совещание. Смотрящий о чём-то перешёптывается с Сизым и Торпедой. Говорят тихо, - даже мне – самому ближнему к ним, ничего не разобрать. Наконец Сизый и Торпеда разбредаются по своим местам. Грач, молча, кивает Валере. Тот подходит, угрюмо ждёт, что скажет смотрящий.

- У меня к тебе важное дело, - говорит Грач. – Видишь того мужичка у окна? – кивает на рыжего новичка. – Нам нужно его проверить…

Валера вопросительно смотрит на Грача, молчит.

- Подойдёшь и тихонько врежешь ему затрещину. Скажешь: «Базар фильтровать надо».

Не отвечая, Валера вопросительно смотрит уже на меня.

- Он не может, - приходя к нему на помощь, говорю я.

- Это почему? – искренне удивляется Грач.

- Он пацифист, - объявляю я.

- Хм. Баклан-пацифист – круто! Тогда может ты, Казачок, покажешь свою удаль? А?..

- Я тоже не могу, - говорю я.

- Тоже пацифист?

- У меня рука тяжёлая, не умею дозировать. Зачем в хате труп…

- Да-а… Труп нам не нужен, - соглашается Грач. – Чуха! – кивком головы подзывает он.

Валера равнодушно бредёт на своё место, Чуха послушно бежит к Грачу.

- Вон того рыжего долгоносика видишь? – кивает Грач.

Готовый выполнить любое приказание, Чуха кивает.

- Его поучить малость надо. Подойдёшь и врежешь ему по ушам. Не сильно, но чтоб встряхнулся. Ясно?

- А предъява?

- Скажешь: «Базар фильтруй». Торпеда и Сизый подтвердят, что он мудилой тебя обозвал.

Чуха согласно кивает и, зачем-то отерев о себя ладони, идёт к стоящему у окна. Действительно звонко бьёт по ушам. От неожиданности рыжий подскакивает на месте и, резко обернувшись, тупо смотрит на Чуху.

- У-у, не хрена себе!.. – вскрикивает Бацилла. – Эй, базар-вокзал, пассажиры, что за кипишь? Предъявите билетики и прошли по вагону, - командует он.

Довольный собой, Чуха неспешно движется к «общаку», потирая ухо, новенький идёт следом.

- Я не понял, что за кипишь в хате? За что ты его? – спрашивает Бацилла.

- Базар фильтровать надо, - развязно говорит Чуха.

- Так он вроде молчал.

- Ага, молчал… А кто мудилой меня обозвал? За базар отвечать надо.

- Что-то я не слышал, чтоб он говорил такое. Ты говорил, паря?

Отрицая, рыжий молча, качает головой.

- Видал, - он в отказе. Значит гонишь?

- Я гоню?! Да все слышали… - уверенный в своём деле, напирает Чуха.

- Кто слышал?

- Да хотя бы вон Торпеда и Сизый…

- Я рядом стоял – не слышал, а они слышали? Ты хочешь сказать, - я глухой?

- Я не говорил этого.

- Ну, я же не слышал.

- Торпеда слышал.

- А я глухой? Ты звездишь на меня, что я глухой?

- Я не звездю…

- Выходит – я звездю? Ты знаешь, что бывает с теми, кто звездит?

- Я не звездю… - упрямо стоит на своём Чуха.

- Я звездю?! Ты звездишь, что я звездю? – уже с явной угрозой напирает Бацилла.

Чуха начинает теряться и с надеждой глядит на Торпеду.

- Торпеда, ну скажи ему…

- Что сказать?

- Ну, ты ж слышал, что этот меня…

- Не слышал. Ты что звездишь на меня? Забыл, - кто звездит, тот под шконкой спит.

- Сизый!.. – умоляюще смотрит Чуха.

- Чего? – лениво отзывается тот.

- Скажи им…

- Чего сказать?

- Ну, что этот меня мудилой…

- Да ты что, когда?

- Сизый, ты же слышал… - отчаянно смотрит ему в глаза Чуха.

- Что-то ты зазвездился, Чуха, - хмурится Сизый. – Ты зачем парня ударил?

- Ну, он же меня… Базар… - в панике Чуха уже не может подобрать убедительные слова.

- Базар-вокзал… Ты дуру нам не гони, - хмурится Сизый. – Не за хрен человека ударил, и хочешь, чтоб мы подписались?

- Грач! – жалобно вскрикивает Чуха.

- Что за базары? – зевая, тот сонно потягивается в постели.

- Грач, ты же знаешь…

- Ещё не знаю…

- Похоже, Чуха дырявый, - холодно заключает Торпеда.

- Да ты что?! – подскакивает Грач. – Как же мы проглядели…

- Я не дырявый…

- Звиздел – значит – дырявый, - подхватывает Бацилла.

- Я не звездю… Я…

- Так, давай сначала, - перебивает Грач. – Ты ударил его?

- Ударил, - кивает Чуха и тут же на всякий случай добавляет: - Я легонько, в шутку…

- Не хрена себе шутки!.. – кудлатой головой качает Бацилла. – В шутку ударил, в шутку звиздел…

- Я не… Потому… Меня… - речь Чухи, утратив былую стройность, становится не членораздельной.

- Ох, Чуха, точно дырявый ты.

- Я не дырявый… Я… Грач? – с мольбой смотрит он на смотрящего.

- Собирайте суд, - мрачно говорит тот.

- Грач, я ж…

- Суд разберётся, - с холодным равнодушием говорит Грач.

- Так, где у нас прокурор? – объявляет Сизый. – Прокурор уже сел… Судья… Где кивала? Кивала кивает… Все в сборе?

- Адвокат… - робко выдыхает Чуха. – Адвокат…

- Ах, да – адвокат… Без адвоката нельзя. Да проснись ты, жидовская морда… Кто ещё? Терпило, - Сизый кивает на рыжего.

- Я не терпило, - отвечает тот мрачно.

- Ладно, - потерпевший, - идёт на компромисс Сизый. – Встать – суд идёт!

Хата послушно встала.

- Обвинительное слово представляется прокурору, - объявляет, выполняющий секретарские обязанности, Сизый.

- Значит так, оглашаю суть дела, - начинает своё выступление «Прокурор». – Обвиняемый Чуха – в миру Чухин, промышлявший активным разбоем и половым терроризмом, а затем, попавший в честную хату семь девять, 27 октября, в 7 часов по утрянке, из хулиганских побуждений, с особой дерзостью и жестокостью врезал по ушам терпилу. Но это лишь полбеды. Имея гнусные замыслы, Чуха без зазрения совести стал звиздеть на терпилу, а затем и на Торпеду, на Сизого, на всю честную хату… Кто обычно у нас звездит? – прокурор поднял голову.

- Петухи! – дружно отзывается хата. – Звиздят петухи дырявые.

- Какой делаем вывод?

- Дырявый, - провозглашает «Судья».

- Я не дырявый! – отчаянно кричит Чуха.

- Кивала? – не обращая на него внимания, объявляет секретарь.

Кивала, молча, кивает.

- Я не дырявый, - уже в истерике кричит Чуха. – Грач!.. Грач, ты же сам сказал…

- Я тебе сказал: «Подвесься». Почему не подвесился?

- Грач, я не понял. Я… Прости меня, Грач…

- Ещё не поздно исправиться, - неопределённо говорит Грач, - то ли намекая на то, что нужно попросить у хаты прощение, то ли на то, что не поздно ещё «подвеситься».

- И так, по совокупности предъявленных обвинений и неопровержимых доказательств… - зачитывает прокурор. – Чуха – дырявый… Исходя из этого, определить ему место на…

- Что скажет сторона защиты? Адвокат?

- Предъява, конечно, серьёзная, - хмуро говорит Адвокат. – Вышак, сами понимаете, - дело не сладкое, а следствие, как я считаю, было проведено не в полном объёме. Нужен следственный эксперимент.

- Чуха, готов сотрудничать со следствием и участвовать в следственном эксперименте? – спрашивает Прокурор.

- Готов, - обречённо кивает Чуха, ещё не ведая, что его ждёт.

- Сейчас мы проверим: дырявый ты или нет, - говорит судья. Эксперимент старый, проверенный… Несите чифирник.

Кто-то налил под краном полутора литровый чифирник водой, подал судье.

- Пей! – передавая чифирник Чухе, приказывает он. – Если дырявый – пойдёт сквозняком.

Давясь, Чуха большими глотками осушивает огромную кружку.

- Ну-ка, снимай штаны, присядь, - командует Прокурор.

- Нет ничего… - послушно присаживаясь, говорит Чуха.

- Ну да, - снисходительно усмехается Сизый. – Хотел, чтоб показало с одной кружки. С одной даже у самых явных пидоров не всегда бывает. Давайте вторую…

Осторожно, чтоб не расплескать, подали вторую.

Захлёбываясь, Чуха каким-то чудом утрамбовал и эту.

- Ну, вот-т-т… - протяжно икая, с трудом выговаривает он. – Ничего нет…

- Контрольную, чтоб уже без сомнений!.. – торжественно объявляет Сизый.

Третью, выпучив глаза, поперхаясь и кашляя, Чуха пьёт очень долго. Всё равно не допил.

- Всё… Некуда… - задыхаясь говорит он. – В горле стоит…

- Открой рот, - приказывает Сизый. – Проверим поплавком…

Кто-то в раскрытый Чухин рот кидает сигарету. Чуха закашлялся – сигарета летит вон.

- Похоже – полный, - соглашается Прокурор. – Теперь присядь.

Переваливаясь с боку на бок, Чуха струдом садится на корточки.

- Ну что, подтекает?..

- Вроде бы нет.

- Значит не дырявый? – недоумевает Прокурор. – Странно, не дырявый, но ведь звиздел… Выходит, как и… Нет, вы лучше там поглядите…

- Давайте, учитывая молодость обвиняемого, его неопытность в житейских делах, вынесем условный приговор, - предлагает Адвокат.

- Ну, это ещё послушаем, как он в последнем слове покается, - строго произносит Судья.

- В чём? – очумело водит глазами Чуха. – Я ж не дырявый – проверили…

- Терпилу ударил? Озвездить хату пытался?..

- Братухи, прости… Косяк запорол… - искренне кается Чуха. – Ей Богу – последний раз...

- Условно! – ударив о стол чифирником, провозглашает судья.

Улыбаясь, все расходятся по своим шконкам.

- Приговор всем понятен? – обводя взглядом новеньких, спрашивает Грач. – Здесь вам не воля, здесь правят законы, а не авторитеты.

ГЛАВА6

- Опаньки! Какая встреча! – разглядывая в упор рыжего, радостно восклицает, прибывший с этапа Пашка Чалый.

Я встретил вас и всё такое…

- Узнаёшь?

Потупившись, рыжий молчит. И без того бледные его щёки, покрылись белыми пятнами.

- Ну, что ты, девочка, фары притушила, неужто не узнаёшь? А? Узнала?! Какая ты тихая, скромная здесь…

Чалый сгребает в кулак рыжие волосы, вертит из стороны в сторону, искажённое гримасой лицо.

- Ну, поглядите, какая очаровашка у нас!..

Почуяв кровь, хата плотным кольцом стягивается к месту событий.

- Что за дела? – спрашивает Грач.

Не отпуская, сжатые в кулак волосы, Чалый неожиданно бьёт рыжего коленом в пах. Тот вскрикивает и падает на колени.

- Ментяра нарисовался! – весело объявляет Чалый.

- Когда это было… - сквозь стон шепчет рыжий.

- Наш, Калитвинский опер.

- Меня два года, как уволили… - стонет рыжий. – Я теперь такой же, как все… - наконец кровь прилила к его лицу, и оно стало не естественно красным.

- А за что тебя выперли?! – не отпуская волосы, Чалый задирает к верху перекошенное лицо. – Запамятовал?

- Это он Жеку Гуся на допросе забил, - сообщает хате.

- Гусев от сердечной недостаточности… - с трудом произносит рыжий.

- Да кому ты лепишь… - рванув за волосы, Чалый бьёт рыжего лицом о колено. – Он четверть без закуски выпивал, «сердечный» наш Гусь…

- Ах ты, сучара!.. – вырвавшись из-за спины Чалого, Чуха, озверело лупит ногами безвольно склонённое тело. – Я из-за тебя, падла, чуть… Я знал, знал… Я ещё вчера чуял…

- «И по причине умножения беззаконий, во многих охладеет любовь…» - глядя в потолок, Святой Отец цитатами из Святого Писания комментирует происходящее.

- Ребята, я… Это давно… - хрипит рыжий.

Возвышаясь над всеми, Васичка тянет свою гориллью лапу к окровавленному телу. Кажется ещё миг – подхватит свою добычу и раздерёт на куски.

- Васичка, стой! Стой!.. , скрестив у его лица руки, кричит Бацилла. – Стой, Васичка, - самое главное за тобой впереди… - обещает он.

- Это давно… Это… - задыхается рыжий.

- Что – память девичья? – смеются вокруг.

- Сам подвесишься, или помочь? – передавая Сизому витую верёвку, спрашивает рыжего Грач.

-Как тебе такая аркашка?! – радостно кричит Чуха. – не бзди, что тонкая, - Угрюмый на совесть плетёт – выдержит!..

- Ребята, я… Я искуплю…

- Конечно искупишь, кто б сомневался… Штанишки приспустил – и сразу искупление- совокупление…

- Ребята, я… Не надо…

- Значит, добровольно подвеситься не получается? Поможем?

- За этим не заржавеет… Это всегда – пожалуйста… С пребольшим удовольствием, - веселится хата. – У нас здесь, как при коммунизме – всё добровольно-принудительно…

Сизый набрасывает на шею рыжего петлю.

- Ну, снял штанишки, перегнулся, или… - указывает взглядом под потолок.

Рыжий молчит. Петля туже, туже…

- Ребята, вас привлекут за это… - хрипит он.

- Сейчас мы тебя подвесим, - наклонившись, доверительно шепчет Сизый. – А через десять минут позовём вертухаев, и вся хата… - повёл он вокруг глазами. – Все, как один подтвердят: «Затосковал, замаялся горемычный, да и удавился…» Этим не удивишь тут. Ну, штанишки приспустил, и…

Петля туже, туже… Синеет лицо, лезут глаза из орбит… Вдруг замычал сквозь хрип, замахал конвульсивно руками…

- Что? – ослабив петлю, спрашивает Сизый.

Рыжий молча, кивает.

- Согласна? Ну-ка громче, чтоб все слышали.

- Да… - обречённо выдавливает из себя рыжий.

- Она согласная, - торжественно объявляет Сизый. – Васичка, вот теперь ты… Рыженькая – штанишки спустила… Вот так… Умница… Васичка! Оп-па-на! Есть контакт! Молодец, Васичка!..

- Шлёмку и весло продырявьте, - командует Грач. – Будет жрать с меченных…

Мне мерзко наблюдать за этой расправой. Я отворачиваюсь, но тут же неожиданно осознаю, что моя остывшая душа уже равнодушна к судьбе этого истерзанного человека, вернее того, что от него осталось.

- Содом и Гоморра… - уставившись в потолок, шепчет Святой Отец.

Недоразумение укрылся с головой. Его колотит. И только, не принимавший участия в экзекуции, Валера, в отличие от меня, наблюдал за происходящим с живым интересом.

***

Стасика Буратино я возненавидел с первого взгляда. Я ещё не знал, за что он попал к нам, но его молодое обрюзглое тело, бегающие глаза и слюнявые губы, уже вызвали во мне брезгливое отвращение.

Стасик был единственное дитя высокопоставленных родителей и, в своём курортном городке верховодил «золотой молодёжью». Каждый день, мучимые бездельем, они собирались на центральной улице, ставили на тротуар магнитофон, и, поджидая очередную жертву, распивали вино и беспричинно смеялись. Случайно проходящие милиционеры, подобострастно улыбаясь им, спешно удалялись. Стоило появиться какой-нибудь девчонке, её тут же брали в плотное кольцо, на полную громкость включали магнитофон и насиловали. Стасик считал для себя особым шиком – изнасиловать в центре города, среди белого дня.

К забавам подросшего сынули, высокие родители относились снисходительно, и все его проказы сходили с рук, пока не попалась какая-то отчаянная дура. Что ей только ни сулили, как только ни стращали – упёрлась на своём, стала писать в область и даже выше. А тут ещё местные Робен Гуты распоясались, пообещали всю весёлую компашку закопать в асфальт. Так Стасик и угодил в нашу хату. Первое время был перепуган, ждал расправы. Каждую неделю, минуя все «неположенно», Стасику шли щедрые «передачки». Грач быстренько сообразил, что перед ним богатенький «Буратино» и взял его в «семью». Стасик тут же преобразился, стал уверенным и надменным. К нему вернулась былая вольяжность. Шагает в вразвалочку, места никому не уступит.

- Посторонись, - говорю я ему.

- А то, что будет? – с вызовом отвечает Стасик.

- На ухо наступлю – большая вавка будет.

Грач за своего «семьянина» особо не заступался, но и без видимой причины не давал на него «наезжать».

- Валюху на парашу кинул, а Стасика на кой бережёшь? – говорю на прогулке Грачу.

- А ты, Казачок, неравнодушен к нему, - глаза Грача весело поблёскивают.

- Да мне похрен – он на тебя стучит…

- Предъява серьёзная, Казачок. Не обоснуешь - сам впросак попадёшь.

- Да нечем мне обосновывать – так чую… На прогулку идём – Стасик в хате… Спит – не растолкаешь… Все ушли – он один. Трёт сейчас с «Кумом» о твою душу, а ты…

- А может он свежий воздух не переносит, - вновь усмехается Грач.

- Может… - подражая ему, усмехаюсь я.

ГЛАВА 7

- Ну, колитесь, какие кликухи вам прилепили, - весело щурится Витёк.

Через каждые две-три недели нас Воркутинским этапом возят на следствие и в отстойнике мы в полном сборе.

- Да какие там кликухи… - заминаюсь я.

- Казачок, - кивнув на меня, смеётся Валера.

- Казачок? – нормально, - одобряет Витёк. – А тебе? – спрашивает Валеру.

- Да… никак…

- «Никак» здесь не проканает. Ну-ка – колись!..

- Пацифист, - на этот раз усмехаюсь я.

- Ништяк! – восхищённо восклицает Витёк. – Не, внатуре – как точно прилепили!..

- Несерьёзно… - морщится Валера.

- А ты, какую хотел? – поблёскивает своими фиксами Витёк. – Царь Зверей или Гудзонский Ястреб? Тихая кликуха иной раз больше страха нагоняет, чем пустая понтовая… О-о, да ты уж картинку набил?

- Саня говорит – «капуста»… - косясь на свою наколку, угрюмо вздыхает Валера.

- То он так, для приколу гонит, - успокаивает Витёк. – Ну, какая капуста, когда шипы…

- В какую хату попали ? – спрашивает Витёк.

- Семь девять…

- Семь девять… - задумывается Витёк. – Семь девять – правильная хата. Грач смотрит?

- Грач…

- Правильный пацан… Грач – что отец родной, - неожиданно заключает Витёк. – Он, когда надо не заметит нечаянный косяк, всуе оброненное слово может в шутку перевести, так, что никто и не заметит твою дуринку, когда надо поучить – поучит…

- Ты чего за прикол с кинахой ничего не сказал? – обиженно выговаривает Валера.

- А чего, классная кинаха была? - у Витька радостно загораются глаза.

- Валера на «Чапая» ходил, - смеюсь я.

- На «Чапая»? – ништяк!.. Валер, ну что ты в натуре обиделся, всё разве упомнишь… Ну, ладно тебе… Я вижу «обтёрлись» уже маленько…

- Да так… Время идёт медленно… - говорю я.

- Да, тут другие часы… - соглашается Витёк и философски добавляет: - Хочешь прожить длинную жизнь – сядь в тюрьму.

Я рассказал о Стасике. Витёк слушал с усмешкой.

- Ну, ты даёшь!.. Решил Грача поучить, как вычислять «наседок»? – смеётся он.

- А что не так?..

- Всё так… - скалится Витёк. – Ты в эти дела больше не суйся. Если ваш Стасик «наседка» - Грач вычислил его с первой секунды.

- А чего ж он тогда… Трёт при нём про свои дела…

- Он «курочке» туфту втюривает – пусть дальше стучит. От «курочки» двойная польза: и яички несёт, и звонит, то, что надо звонить. А время придёт – на сковородку кинет…

***

В тюрьме у каждого есть своё дело. Торпеда извлекает из ботинок стальные супинаторы, обтачивает их на бетоне, Бацилла из переплавленного целлофана делает к готовом ножам ручки, а Цыган обязательно разрисует их узорами – всё должно быть прекрасно. Угрюмый распускает капроновые носки и вяжет с них крепкие шнуры, которые передаёт «почтальёнам». Кто-то песни поёт, кто-то веселит анекдотами. Даже картёжники при делах – четверть дохода кидают на общак.

- Так, Чуха, у нас почтаря на этап угнали. Примешь «почту»?..

Грач говорит таким тоном, что сразу и не поймёшь: спрашивает или приказывает.

- Да я… Вдруг это, чего… - неуверенно переминается Чуха.

- Ничего сложного, - успокаивает Грач. Три удара в стену – прими «коня», им – подай «коня». То есть, либо прими груз, либо отпусти дорогу, чтоб мы могли отправить груз. Два удара – «коня» принял, один удар – забирай «коня» - груз отцеплен или прикреплён, можно тянуть. Беспорядочные удары – расход. Означает: принять не могут – запал. Четыре удара – выйди на решку поговорить с соседом. Пять ударов – выйди на «телефон».

- Какой телефон? – шепчет ошалевший Чуха.

- Ну, тромбон… Чифирник притуляешь к стене и говоришь, потом через него ж слушаешь… Врубился?

Чуха смотрит на Грача сумасшедшими глазами.

- Я уже запутался, когда сколько стучать… - туповато хлопает он глазами.

- Ты принимай «почту», а там мы тебе популярно подскажем, сколько и когда… - смеётся Сизый.

***

Вечером, после ужина, в хате долго не утихают разговоры. Если хочешь что-то узнать, не обязательно спрашивать – слушай.

- Ты там приглядывай за соседом, не расслабляйся, - советует Бацилла Шахтинскому.

- А чего?..

- Да мало ли… Кто знает, что ему может присниться…

- А за что он здесь, этот Васичка?..

- По мелочёвке. Тёщу в хате спалил. Подпёр оглоблей, чтоб не выпрыгнула и… В дурнушке, видать, с местами напряг – его к нам. Не расслабляйся…

Внизу подо мной тихо беседует с Адвокатом Торпеда.

- Да знаю я, что подстава, но зачем же так грубо, топорно… - глухо бубнит он.

- А ты хотел, чтоб всё изящно-красиво? – усмехается Адвокат. – Это как получилось. Видно времени в обрез было – сроки поджимали. От их топорности, тебе легче не будет. У судий, конечно, могут возникнуть сомнения, но наверняка, там уже всё «заряжено».

- Я им так «заряжу» на суде!.. – вспыхивает Торпеда.

- Тихо, тихо, тихо!.. – осаживает его Адвокат. – Ты и без того накуролесить успел. Ментов зачем загасил, они ни при делах – пешки. Давай разжуём по порядку. Значит тебе, мастеру спорта по боксу нежданно-негаданно предложили возглавить «Школу олимпийского резерва»? Прикидываешь, какие там бабки вертятся?..

- Да, было такое предложение… Хотя, какой с меня на хрен чинуша…

- Об этом потом. Кроме тебя кто-то ещё претендовал?

- Крыгин – мастер по гребле. И третий…Но он не в счёт – серенький пацанчик с обкома комсомола. Ни какого отношения к спорту…

- Так, Крыгина вычёркиваем, - уверенно говорит Адвокат. – Остаётся – серенький комсомолец. Эта, твоя шалава наверняка крепко повязана с ним. Где ты её снял?

- Ну, если точно – она меня... У нас областное совещание, - тут она… Прилипла: то да сё, что да как… Поначалу думал, что репортёрша… У меня жена беременная, - всякие там токсикозы, сложности… А тут эта… Повисла: «Пошли ко мне». Ну, я и… Приходим, а там… Одна комнатушка её, в другой – папаша с мамашей. Это ж не скрипнуть, не пискнуть – неудобняк… Пойду, говорю, домой. А она: «У вас боксёры все такие трусоватые?» - «Да неловко – старики…» - «Не бойся, они у меня привычные – не помешают». Зашли в её комнатёнку. Она столик накрыла. Бутербродики, коньячок… А я то ли перенервничал, то ли с устатку, - после первой – в отруб. Было ль, не было – поплыл, как в нокауте, ничего не помню… Вдруг вижу: менты, эта швабра моя в разодранной комбинашке… Говорит: «Изнасиловал»…

- А что её родаки?

- Предки – в свидетелях. В общем, такая каша… Прикидываешь?..

- Теперь слушай, - Адвокат переходит на шёпот. – Те, кто тебя продвигал, имели простой расчёт: «У боксёра мозги пришибленные, - верти за ним втихаря…» А тут этот комсомолец нарисовался – за ним свои «толкачи». Нужен тонкий расчёт, чтоб твои «толкачи» пересеклись с его «толкачами», и тогда…

***

Ночами у меня бессонница, поэтому при тусклом свете лампочки читаю всё, что попадётся под руки. Наконец, строчки сливаются, в слезящихся глазах появляется резь, но сон не идёт. Осматриваюсь. Все спят, только Васичка, сложив на своём могучем животе руки, смотрит в потолок бессмысленными стеклянными глазами, да Святой Отец, выставив перед собой свой иероглиф, шепчет молитвы.

- Святой Отец, - окликаю я.

Обернувшись, тот вопросительно смотрит на меня.

- За что ты тут?..

- Рыбку ловил, - хитро улыбается он. – Бомбочку кинул, - «Бах!» Рыбка разбежалась – три водолаза всплыли.

- Да ну тебя… - обижаюсь я. – Не хочешь – не говори…

- Почему ты спрашиваешь?

- Вот я вижу, что сидишь зря, но не желаешь об этом сказать…

- Зря здесь никто не сидит – ни я, ни ты, ни Торпеда… - неожиданно отвечает Святой Отец.

- Я за справедливость стоял. Нельзя прогибаться перед каждой мразью…

- Правду беззаконием не утверждают.

- Выходит, - лучше подставить им вторую щёку? – спрашиваю с вызовом.

- Тогда хотя бы не был бы здесь…

- Что ж ты свою не подставил?

- Подставил… Это не всегда спасает…

- Что же спасает?

- Молитва.

- Что толку от твоих молитв, если ты тут?..

- Откуда тебе знать, что я прошу?

- И что же ты просишь?

Святой Отец ласково посмотрел на меня, но не ответил.

- Тут, как в больничке, - неожиданно заговорил он. – У каждого своя хворь, но всех лечат одной пилюлей. Кто-то выздоровеет, кто-то умрёт…

- Как думаешь, я выздоровею?

- Я не Господь, чтоб знать обо всех. Не поймёшь своей хвори – умрёшь. Господь всякому дарует свой крест. Как его понести – дело каждого…

- И как несёшь ты этот крест?

- Безропотно.

- Этот рецепт не для меня.

- Я другого не знаю… - виновато пожал он плечами. – Спасайся и рядом с тобой спасутся другие…

- Что ж ты никого не спас? – киваю на уголс парашей, где скрючившись, спит «перекрещённый» в Валюшку рыжий.

- Спасают – кто ищет спасения… Кто-то и за этими стенами свободен, а иной и на волю выйдет, а всё будет здесь…

***

Между Серегой Шахтинским и Цыганом из Казанки произошла жестокая драка. Шахтинский был посильней, но Цыган набрасывался на него с остервенением бешеного зверя. Разняли их с большим трудом. Грач срочно созвал суд.

- Так, кто начал? – строго спросил Прокурор.

- Он… - кивнул на Цыгана Шахтинский.

- Он меня «педрилом» назвал, тут же парирует Цыган.

- Педрилом? Предъява серьёзная, - хмурится Прокурор. – За базар отвечаешь?

- Я его «педрилом» не называл, - оправдывается Шахтинский. – Педрио , Дон Педро – персонаж такой… - поясняет он.

- Ну, и каким боком ты прилепил этот персонаж к Цыгану?

- На итальянца похож!..

- Похож на итальянца, - причём же тут Педрио? – усмехается Адвокат. – Педрио – испанское имя.

- Италия, Испания – какая в хрень разница, - парирует Шахтинский.

- Ну да – никакой, - соглашается Грач. – Это как Педрио и педрило – одно и то же.

- Требую суда! – кричит Цыган. – Пусть за базар отвечает!

- Да ты не горячись, - успокаивает Адвокат. – В Дон Педрио ничего оскорбительного нет. Тем более, ты и в самом деле на испанца похож. Что-то есть в тебе такого…

- Что?! Я, по-твоему, похож на педрилу?! – снова взрывается Цыган.

- Ну, не все ж испанцы – педрилы , - кривится в усмешке Адвокат. – Смею предположить, что и среди них случаются приличные люди.

Честной суд уходит на совещание, и уже через минуту зачитывается решение:

- Суд постановил, - громко объявляет Судья. – Для дальнейшего примирения сторон, Цыгану присвоить титул «Дон», и величать теперь «Дон Цыган». Шахтинца с сей поры звать исключительно «Педрио-Шахтинский».

Громко стучит чифирник – решение суда вступает в силу.

ГЛАВА8

- Да что ж это за напасть такая, куда не ткни – краснопёрки! – Весело восклицает только прибывший с этапа, Пашка Сургуч. – Ну-ка, ну-ка, повернись-ка в анфас, - разглядывая Недоразумение, говорит он. – Где ж я твою рожу видел?..

- Не знаю… - сконфуженно отвечает тот.

- А ты меня не припомнишь?

Недоразумение пожимает плечами.

- Вот чует моё сердце, что ты цветной.

- Это как?

- В ментуре работал?

Недоразумение краснеет, как будто его спросили о чём-то постыдном.

- Вспомнил! Вспомнил!.. – орёт Сургуч. – Ты сигареты мне покупал… Меня на этап правили… Я тебе: «Парнишечка, купи махры, жизнь длинная – разочтёмся…» Ну?!.

- Ну это… Когда это было… - глупо подтверждает Недоразумение. – Лет пятнадцать назад… С армии пришёл, куда податься?.. Полгода водителем в милиции…

- Опа-опа, - жареные раки… - прихлопывает по коленкам Сургуч. – Очередного ментяру раскрыли! Вспомнил, - капитана Бульбу ты возил!..

- Бульбу возил… - обречённо кивает Недоразумение. – Я ж водилой был, какое мне дело…

Вся хата дружно стягивается вокруг Недоразумения.

- Валюхе подружка отыскалась? – смеётся Сизый.

- Ну что, ментяра, предъява верная? – спрашивает Грач.

Недоразумение молчит.

- В каком звании?

- Младший сержант…

- Вот что, младший сержант, снимай штаны.

- Зачем?..

- Жопу готовь – дырявить будем.

- Я женатый… У меня дети… - жалобно шепчет Недоразумение.

- Да ты не боись, - у нас не забеременеешь, - смеются вокруг.

- Нет, я не согласен…

- Она не согласна!.. Да кто спрашивает твоё согласие?!

Кольцо всё плотней. Кто-то бьёт Недоразумение в лицо, тот летит на плотную людскую стену. Удары сыплются со всех сторон. Не давая упасть, его швыряют по кругу. Наконец окровавленный, обессиленный, он валится на пол. Несколько минут бьют ногами, и уже полуобморочного поднимают и ставят на колени.

- Ну, теперь согласная? – смеются со всех сторон.

Мотая окровавленной головой, Недоразумение мычит что-то не членораздельное. Его снова бьют. Кроме меня, Валеры и Святого Отца – задействованы все, даже Васичка пытается пнуть своей слоновой ногой.

- «Горе тем, которые зло называют добром, и добро – злом, тьму почитают светом, а свет – тьмою…» - шепчет Святой Отец библейские истины.

- А как же святая инквизиция, борьба с еретиками? – насмешливо спрашивает Адвокат.

- Ну, мы ж не католики, не протестанты – православные, - отвечает Святой Отец.

- Это как? – не понимает Бацилла.

- Мы не эфиопы, - перевожу я на доступный ему язык. – Хватит, пустите его…

В пылу расправы меня никто не слышит.

- Хватит! – кричу я.

Десятки удивлённых глаз поворачиваются ко мне.

- Ты что, Казачок, башкой о шканарь треснулся? – смеётся Бацилла.

- Грач, я имею тут слово?

- Все, кто не на параше – имеют…

- Хватит, пустите его, - прошу я.

- А твоё слово что, громче наших?.. Тут демократия, Казачок, - как хата решит, так и будет, - говорит Сизый.

- Решит хата с ментом кентоваться – тому и быть, - добавляет Грач.

- Дайте ему шанс… - прошу я.

- Что, братва, дадим шанс?.. – доставая тонкий шнур, спрашивает Грач.

Все улыбаются, ждут развязки.

- Вот твой шанс… - Грач ложит в руку Недоразумения шнур. – Это единственный, другого не будет.

Недоразумение лихорадочно комкает шнур. Безумные глаза мечутся из стороны в сторону.

- Тебе подмогнуть? – смеётся Сургуч.

- Отойдите от меня! – нервно выкрикивает Недоразумение. – Отойдите, я сам!..

Дрожащие пальцы неуклюже вяжут петлю.

- Я сам… Сам… - шепчет безумно.

- Не мешайте! – наблюдая за происходящим, строго командует Грач. – Пусть сам распоряжается своим шансом…

Наконец петля готова. Трясущимися руками Недоразумение хватается за решётку, суча по стене ногами, карабкается на окно, привязывает верёвку, набрасывает на шею петлю и неожиданно соскальзывает в низ. Короткий всхлип, руки судорожно скребут стену, выпученные глаза на посиневшем лице, кажется, вот-вот вырвутся из орбит.

- Вот падла, даже не попрощался… - разочарованно говорит Сизый и, отвернувшись, идёт к своей шконке.

Святой Отец громко поёт какой-то псалом. Все спешно отворачиваются, торопливо идут к своим шконкам. Я тоже не могу смотреть на агонию человека, ещё час назад делившего со мной хлеб. И тут слышу глухой стук упавшего тела. Оборачиваюсь – Грач, пряча нож, снимает с шеи Недоразумения обрезанную петлю. Бросаюсь к нему, хлещу ладонями по тёмным щекам, дую в его лицо. Валера принёс чефирник воды. Лью на лицо, что силы трясу обмякшее тело. Наконец Недоразумение судорожно тянет в себя воздух.

- Всё, всё, всё!.. – кричу я. – Дыши!..

Мутным безумным взглядом смотрит в моё лицо.

- Я умер?.. – хрипло шепчет Недоразумение.

- Мент поганый повесился и подох, - объявляет Грач. – Новый человек родился, к нему никаких предьяв…

***

Ночная жизнь тюрьмы насыщенна и разнообразна. Когда вертухаю хочется спать, безнаказанно работает почта, в самые удалённые закутки по «дорогам» перегоняются всевозможные вещи. Долго не утихают крики.

Была та глухая предрассветная пора, когда не гоняют уже по стенам усталых «коней», не орут на решётках, угомонившись, тюрьма погружается в сон. Не сплю только я, Святой Отец и Недоразумение. Васичку я не считаю. Васичка в моём понимании не человек – безмозглая туша.

- Недоразумение, - окликаю я. – А как тебя звать?

- Недоразумение, - глупо улыбается тот.

- Да нет… Как тебя звали там?.. – киваю я за решётку.

- Пётр Иванович… - смущённо отвечает тот.

- Ни фига себе – Пётр Иванович!.. Я теперь буду звать тебя «Пётр Иванович».

- Не надо… Здесь это будет звучать смешно и нелепо, как издевательство. Называй, как прежде – «Недоразумение». Так я лучше себя осознаю здесь…

- Святой Отец, а ты тогда молился за него? – кивая на Недоразумение, спрашиваю я.

- Я о всех молюсь, - тихо отвечает тот.

- И за меня?

- И за тебя…

- Думаешь, поможет?..

- Если страх Божий в себе найдёшь – поможет.

- А что это такое?

- Когда начнёшь различать кесарево и Богово – сам поймёшь…

- Что ты со мной, как с дурачком разговариваешь?.. – обижаюсь я.

- Да ты и есть – дурачок, - ласково улыбается он.

ГЛАВА 9

Утром в нашу хату привели новенького. Крепкого сложения парень, застыв у двери, угрюмо смотрел в пространство.

- Ну-ка, подойди ближе, командует Грач.

- Ну, подошёл, что дальше?.. – у новичка нервная ломка.

- А чего ты такой ощетиненный? – по-доброму улыбнулся Грач.

- Ничего… - смутившись, пожал плечами вошедший.

- Кем будешь? Зачем пожаловал?

- Монахов Сергей…

- Монахов… Мо… - Грач задумчиво перебирает губами.

- Серёга Монах?

- Монах… - согласно кивает парень.

- Ты по одному делу с Бородаем?

- По одному…

- Я Бороду хорошо знаю, да и о тебе краем уха слыхал… Приморские Робен Гуды… Да, дело громкое… Менты деток высокопоставленных папок отмазывали, а эти их… - пояснил хате Грач. – Многих в асфальт закатали?

- Этого не успели… - исподлобья глянул на Стасика.

- Так… - Грач о чём-то задумался. – А что смурной такой, случилось что?

- Ничего не случилось… А чему веселиться?..

Кажется разговор исчерпан, но Грач не спешит отпускать Монаха.

- Ну, присядь, не маячь - кивнув на общаковую лавку, предлагает он.

Монах послушно садится на край лавки, напряжённо ожидает новых вопросов.

- Слушай, а ты откуда взялся? – неожиданно спрашивает Грач.

- То есть?.. – теряется Монах.

- Ни вчера, ни сегодня этапов не было, а ты вдруг нарисовался…

- Так я уже третий день тут…

- Третий день… - вновь задумался Грач. – И где ж ты три дня тасовался?

- Да в какой-то хате…

- В какой хате? – оживился Грач.

- Да я и не понял… Без номера…

- Так, так… Большая, малая хата?

- Малая. На четыре шконки…

- Так, так, так… А чего угрюмый такой, может случилось чего?

- Ничего не случилось…

В коридоре снова послышался шум. Чьи-то весёлые возгласы, сдержанные команды конвойных:

- Стоять… К стене…

Загремели засовы, в камеру вошли ещё двое: один двухметровый верзила, второй чуть пониже, но квадратный.

- Ну что, братва, здорово, - развязно произнёс двухметровый.

Квадратный лишь по-бычьи угрюмо оглядел хату.

«Длинный и быковатый», - для себя обозначил я новеньких.

Грач усмехнулся. На приветствие никто не ответил. Все с любопытством рассматривали вошедших.

- И надо ж попасть в такую неприветливую хату, - оглянувшись на быковатого, весело подмигнул двухметровый.

- Не обессудьте, с ехидцей произнёс Грач. – Хата у нас такая – угрюмая…

- Скучно живёте – веселей надо. Вон новая девочка у вас появилась, а вы смурные…

Грач коротко переглянулся с Сизым, вновь взглянул на вошедших.

- Поясни, - уже без улыбки потребовал он.

- А чего пояснять, - подняв руку, смеётся длинный. – Катя, здравствуй, девочка! – приветливо, как старой знакомой, помахал он Монаху.

Склонив голову, тот сидел сгорбленный и молчал. Мне даже почудилось, что в одно мгновенье, он стал ничтожно мал.

- Катюша, веселей, - мы тут, - вновь помахал рукой длинный.

Не дожидаясь приглашения, они по-хозяйски двинулись вглубь нашей хаты. По пути длинный коленом задели стоявшую на лавке сумку Монаха, и когда она падала, ловко отфутболил её к параше.

- Мы будем спать здесь, - кивнув на освободившиеся после этапа шконки, сказал быковатый.

- Вы будете спать там, где вам укажут, - уже без радушной улыбки, металлическим голосом произнёс Грач.

Почуяв нутром, что наконец-то зреет конфликт, я привстал на своей шконке, и, забывшись, нагло свесил ноги над головой Грача.

- И где ж ты нам укажешь? – с вызывающей насмешкой спросил быковатый.

- Крайние у окна, - неожиданно сказал Грач.

- Торпеда, Сизый… - одним взглядом Грач приказал освободить места.

Торпеда безропотно подчинился. Сизый понятливо кивнул.

Длинный осмотрел предложенные места, взглянул на быковатого.

- Нормалёк, - согласно кивнул тот.

«Почему Грач не поставит их на место? - с возмущением думаю я. - Какие-то непонятные разговоры… Лучшие места отдал?..»

До этого я твёрдо верил: «У нас правильная хата». Теперь с недоумением смотрю на Грача.

- Ты почему ничего не сказал? – жёстко произнёс он, взглянув на Монаха.

Всё также сгорбленный, тот склонил голову и стал ещё меньше.

- Похвалился б, как очко тебе рвали!.. – ехидно воскликнул воспрянувший духом Стасик.

- Ничего мне не рвали… - угрюмо ответил Монах.

- Ну, рвать может и не рвали, а по губам похлопали, - злорадно усмехнулся длинный.

- Зашкварили!.. – неожиданно завопил Чуха, и мне было не понятно, что выражал этот крик: радость или отчаянье.

-Меня заломали в наглую . Эти и ещё один… - хрипло выдохнул Монах. – Похоже, ждали меня…

- Ждали… - задумчиво повторил Грач.

- Трётий?.. – повернувшись к быковатому, спросил он.

- Чё?.. – засопел тот с угрозой.

- Кто был третий?

Быковатый надул щёки, и по всему видно, готов был уже произнести какую-то дерзость, но длинный опередил его:

- А, третий… Не успели познакомиться, его дальше перетасовали… - миролюбиво, с напускной беспечностью ответил он.

- Хата какая? – продолжал допрос Грач.

- Хата?.. – ухмыльнулся длинный. – Да мы и прописаться там не успели…

- Угловая в южном крыле? – обращаясь к Монаху, спросил Грач.

Тот, молча, кивнул.

- Пресс-хата… - прошептал Сизый..

Грач, молча, кивнул.

- Чё перешёптываетесь? В честной хате вслух базарят.

- Ну, то ж в честной!.. – вспылил Сизый.

Грач вызова не принял. Спросил спокойно, и как мне показалось, чересчур мирно:

- За что опустили?

- По плоти соскучились, - опережая быковатого, широко улыбнулся длинный.

Быковатый молча, смотрел исподлобья, было заметно – с вызовом.

- Ты ещё скажи – западло без предьявы… - наконец просопел он.

- Зачем? Вы и сами в курсах, - улыбнулся Грач.

- Я вижу, - ты смотрящий. Вот и смотри здесь. В чужих курятниках без тебя присмотрят.

- То так, - вновь неожиданно легко и мирно согласился Грач, и тут же властно кивнул Чухе:

- Готовь «коня», мне тут одну малявку отослать надо.

Усмехнувшись, быковатый переглянулся с длинным, но ничего не сказал.

- Грач, что будем с этим?.. – взглядом указав на Монаха, полушёпотом спросил Торпеда.

- А что с этим… - громко, и как мне показалось, весело ответил тот. – Вон рядом с Валюшкой место свободное, пусть располагается.

- Неожиданно Монах подскочил, выпрямился, глаза его загорелись, руки лихорадочно затряслись.

- Если вы думаете, что я… Что со мной можно… Я здохну скорей! – нервно выкрикнул он.

- Что ж ты вчера не здох? – не отводя взгляда, спросил Грач. – Теперь вот проблемка нарисовалась…

Подчиняясь неправедной воле хаты, Монах, бредёт к крайней шконке.

- Ты человек авторитетный, - смеётся ему вслед длинный. – Будешь тепе6рь главпетухом – мамкой.

Чуха и Порося в Законе отдирают с мылом зачушканиное место, где ещё недавно сидел Монах.

- Никто на Монашке не зашкварился? – строго обводя взглядом камеру, спрашивает Торпеда.

«Вот так, - уже «Монашка», - с грустью думаю я. – Был человек, и вот его нет…»

С ярой ненавистью смотрю на новеньких, своим нутром, по-звериному чую: эти двое рок. Лицо моё загорелось, в животе, что-то ёкнуло, похолодело, и вопреки здравому смыслу, я уж тянусь к ним.

- Э-э, молодой, ты фары не выкатывай – могут угаснуть, - заметив моё движение, с угрозой произнёс длинный.

- А может он хочет?.. – кивнув на ширинку, усмехается быковатый.

Только тут я окончательно понимаю – обратились ко мне.

В одну секунду я спрыгнул на пол и оказался напротив своих врагов. Да, теперь я точно знал: это мои враги. Смертные враги. Мне их не одолеть и скорей всего я погибну, но не дам себя растоптать.

- Ты отвечаешь за свои слова?.. – дрожащим голосом прошептал я. Даже не прошептал – прошипел.

- А я разве что-то сказал? – насмешливо произнёс быковатый.

- Ты сказал… Ты… Ты отвечаешь?..

- Я что-то сказал? – обращаясь к хате, громко спросил быковатый.

Ему никто не ответил. На мгновение боковым зрением я увидел Валеру. Зачем-то тот потянул с полки тазик, но не удержал, и тот с грохотом свалился на пол.

«Единственно верный человек в этой хате… - думаю я. – Стоит мне только кивнуть головой – умрёт рядом со мной».

- Я убью тебя… - глядя в глаза быковатому, уже чётко, без дрожи проговариваю я.

- И его? – с усмешкой тот кивает на длинного.

- Тебя первого… Убью прямо сейчас… - теряя рассудок, выдыхаю я.

От того ли, что успел смириться со своей гибелью, я перестаю чуять страх. А может быть это нахлынувшее безумие, убрало все благоразумные барьеры.

- Казачок, - обняв меня за плечи, попытался удержать Сизый. – Охолонь, он ничего не сказал, тебе почудилось…

Освобождаясь от цепких рук, я, не сходя с места, резко крутанул, так, что Сизый не устояв на ногах, улетел к «общаку». Не сводя глаз с быковатого, делаю шаг вперёд.

- Ну, давай, давай, ближе… Чапай, чапай, чаплан… - смеётся тот.

Я знаю: никаким ударом его не сшибёшь, но делаю ещё один шаг. Все мосты сожжены, дороги назад нет. Мир опустел – только я и эта зверина…

«Он ждёт удара. Пожалуй, даже не станет закрываться или уклоняться от него. Что с того, что лязгну его в челюсть, - мой удар не сможет пошатнуть эту глыбу… Ждёт удара… Пусть… Сделаю ложный замах и тут же пройду в корпус, захвачу шею, возьму в «замок» руки, и пусть со мной делают, что хотят, даже мёртвым удавлю его…»

Делаю последний свой шаг, поднимаю для взмаха руку… Неожиданно быковатого закрывает Грач.

- Казачок, Саня… - с несвойственной ему нежностью, шепчет мне в лицо. – Санёчек, ну, что ты себе придумал?.. Ничего не было – я отвечаю. Хата подтвердит…

Всё кончено – я не могу идти против Грача.

- Пойдём, пойдём, Казачок, - Грач и Торпеда всё дальше и дальше оттесняют меня от погибели.

Неожиданно замечаю рядом с собой Святого Отца, Недоразумение; комично выглядит Валера, с общаковским тазиком в руках…

- Грач!.. Ты не видишь, эти быки – козлы!.. – теряя самообладание и уже чуть ни плача, кричу в истерике я. – Вчера Монаха… Завтра к ним кинут тебя!..

- Ты кого здесь козлишь? – теперь уже напирает быковатый. – За базар отвечаешь?..

- Отвечаю!.. – кричу в сумасшедшей ярости. – Вы - конченые козлы, и здохнете по козлиному…

- Ты уже порешённый… - наливается кровью быковатый.

- Закончить базары! – теперь уже властно приказывает Грач.

- Смотрящий, нас оскорбили. Отдай его нам, подаёт голос длинный.

- Хотите, чтоб мы сейчас рассмотрели предъяву? – угрожающе проговорил Грач, и, не дожидаясь ответа, вынес свой приговор:

- Всем по местам! Все базары – завтра… На сегодня прикрыли мутило!..

Наконец меня начинает по-настоящему колотить. Руки мои дрожат, ноги осклизаются, и я не сразу взбираюсь на шконку.

Все разбредаются по своим местам, затаённо молчат.

Вот и вечер. Загремели засовы – вертухай отворил окошко. Баландёры звякают половниками – прибыл ужин.

- Сань, - трогает меня за плечо Валера. – Мы на тебя уже взяли…

- Ешьте, я не хочу… - не оборачиваясь, отвечаю я.

- Вставай, мы тоже не хотим… -упрямится Валера.

- Васичке отдайте…

- Что, Казачок, колбасит? – весело окликнул Бацилла.

Я не ответил.

Новенькие баланду брать не стали. Из своего сидора достали колбасу, сало, лук.

- Братва, подходи – угощаем, - обращаясь к хате, громко объявил длинный.

Подошёл один Васичка.

- Ну, как хотите… - длинный пожал плечами. – Нож у кого-нибудь есть?

Общаковский нож всегда у Торпеды. Торпеда не отозвался.

К ночи хата стала затихать, лишь подомной на нижней шконке Сизый перешёптывался с Грачом.

- На «первую» хату пульнул маляву? – тихо спрашивал Сизый.

Грач молча кивнул.

- Ну и?..

Грач не ответил.

- Опустим втихую?.. – предлагает Сизый.

- Мы живём по закону… - Грач отрицательно качнул головой.

- Ну, тогда…

- У меня из «бойцов» остались лишь ты и Торпеда – остальные все на этапе…

- Казачка подпряжем…

- Казачок - лишь поленья ломать… - Грач снова отрицательно качнул головой. – Эти ищут повод свалить… Своё дело сделали – Монаха объявили… С Казачком не с проста потасуху затеяли… Наверняка вертухаи под дверью пасут. Уловил? Любой хай – и прощевайте…

- И чё нам теперь?..

- Будем ждать…

Поздно ночью из «первой» хаты пришла для Грача малява. Обычно, когда от смотрящего тюрьмы приходит какое-то распоряжение, Грач зачитывает его всей хате. На этот раз хата мирно спит. Прочтя ночные молитвы, мирно посапывает Святой Отец, по-детски сложив под щёку ладони, спит Недоразумение, Даже Васичка спит. Своих врагов я не вижу, - их скрывает высокая занавеска, которой они оградили своё жильё. Бодрствуют лишь Сизый, Грач и Торпеда. После пережитого стресса, я тоже не могу уснуть. Ворочаюсь с бока на бок, закрываю глаза, но сон не идёт.

Перечитывая записку, Грач надолго задумался. Встал, побродил у окна, закурил, и наконец, приняв для себя какое-то решение, кивнул Сизому и сжёг маляву.

Никакого движения, никаких разговоров, лишь мерное дыхание вокруг. Вымученный бессонницей, забываюсь на некоторое время, вздрагиваю, снова смотрю в потолок… Кажется, только закрыл глаза – скрипит по коридору тележка, звякают половники, слышатся бодрые голоса – баландёры развозят завтрак. Хата проснулась. Кто-то разминает суставы, кто-то умывается; Бацилла во всю глотку орёт свою песню:

- Как хоти-ти-ти-те, стереги-ги-ги-те

Всё равно-но-но я убегу.

Руки-но-но-но-ги отруби-би-би-те

Я на жо-жо-жопе ускачу!..

Хата, разбившись на «семьи», рассаживается за общаком завтракать.

- Так… Где же он… - копаясь в своих вещах бормочет Торпеда.

- Чё, весло заныкал, теперь не найдёшь? – смеётся Бацилла.

- Нож…

- Так ты ж его этим дал… - кивнув на занавеску, за которой всё ещё спали вчерашние гости, сказал Сизый.

- Я-я? Им?..

- Ну, да они ж попросили, а ты: «нате вам», - подтвердил Бацилла.

- Эй, Порося, глянь за занавеску – пусть вернут… Да не меньжуйся, смелей…

Порося осторожно отодвинул занавеску и тут же отступил.

- Ну, чего ты там телишься, - торопит Сизый.

- Жмурики… - побледнев, чуть слышно выдохнул Порося.

Хата дружно собралась у шконок, где спали мои вчерашние враги. Откинули занавеску. Так и есть – жмурики. Быковатыймирно раскинул руки, стеклянными глазами смотрел вверх. Чуть ниже левого уха в сонной артерии торчал нож. Длинный, скорчившись подвис на короткой удавке.

Толпа расступилась, к мертвым подошёл Грач, внимательно осмотрел, и, обернувшись, скомандовал.

- Так, всем тихо дышать… Педрио-Шахтинский, греми в «тормоза».

- Что там у вас? – через глазок спросил надзиратель.

- Да тут жмурики обнаружились, - крикнул Бацилла.

Загремели засовы, вбежало человек пять надзирателей.

- Кто?! – покрывшись красными пятнами, заорал старший, с майорскими пагонами.

- Да кому они на хрен… - за всех спокойно ответил Сизый. И расставляя точки над и добавил: – Они ж отмороженные… Этот длинного гребнем назвал, а тот бац ножичком – готово… А потом понял что натворил, да и удавился с тоски…

- Ты мне балясы не точи! – оборвал Сизого майор, но хата, уловив команду, стала в разнобой поддерживать версию Сизого.

- Что же вы не вмешались?

- А чего им мешать – дело хозяйское… - снова за всех отвечал Сизый.

- У нас не принято в чужие базары встревать, - добавил Грач.

- А для чего ж тут смотрящий?, - хмыкнул майор.

- Так смотрят за своими, - с улыбкой оправдывается Грач. – А эти, верченые, и приписаться ещё не успели.

- А этот приписался? – кивнул на Монаха майор.

- Этот – приписался, - вновь улыбнулся Грач.

- Приписаться… Место ты им определил? В уголке, без обзора…

- Место, как место… - недоумённо пожал Грач плечами. – На параше конечно обзор лучше, но им почему-то здесь понравилось…

Скоро санитары унесли «жмуриков». В ожидании развязки, хата притихла: каждый сосредоточенно занимался своими делами.

- Ну ты и бесагон, Сизый!.. Тебя кто за язык тянул?.. скривившись, спрашивал Грач, у которого, судя по всему, была своя версия произошедшего.

- Так это… - виновато оправдывался тот.

- Ничего умней не придумал?

Сизый вздохнул и лишь повёл плечами.

- Ладно, теперь придется нам всем эту бодягу гнать…

Несколько дней нас по очереди дёргали на допрос к Куму. Опер выпытывал все детали происшествия, но хата твёрдо стояла на своём. Дошло дело до Валеры.

- Рассказывай! – приказал опер.

- Чего? – переспросил Валера.

- Чего произошло, то и рассказывай.

- Так это… Дело известное…

Вспоминая версию Сизого, Валера поскрёб затылок, и, собравшись с мыслями, красочно рассказал, как эти «бычары» из-за одного всуе оброненного слова передрались. Как первый второго подвешивал, а подвешенный гвоздил первого ножом. Уже в середине рассказа опер перестал записывать. Потом скомкал и выбросил бумагу.

- Всё?! – раздражённо спросил он.

- Ну… Кажись всё…

- Теперь объясни, как ты всё это видел, если находишься в другом конце камеры.

- А я и не видел, - тут же сознался Валера.

- А что ж ты городишь мне?!

- Так я же на слух… У меня слух хороший…

- Они что, комментировали свои действия?

- Так это… Зачем? И так всё понятно…

Пока шло расследование, нервы мои стали сдавать. Наверное, я очень чувствительный человек, стоит обо мне дурно подумать – сердце моё ноет в тоске. То, что со мной происходило – сродни сумасшествию. Мне вдруг стало казаться, что все враз переменились ко мне, смотрят на меня особенно. Я без труда распознаю чужие мысли: они думают, что этих ублюдков убил именно я. Вот и Паша Угрюмый вновь завёл свою песню:

- А я думал, думал, думал:

«Убивать – не убивать…»

Мне кажется: Угрюмый поёт для одного меня.

- Ты тоже думаешь, что я их пришиб? – спрашиваю Валеру.

- Та, какая разница, кто их мочанул, - уклончиво отвечает тот.

- Так в хате все думают, что это я…

- Та нехай себе думают, - копируя Витька, смеётся Валера. – Иногда думать полезно…

- Я сам уж скоро свихнусь: кто мог их пришить… Я ведь в ту ночь не спал, ну, может на минуту-другую забылся…

- Та не заморачивайся ты… - снова подражая Витьку, успокаивает Валера.

Ночью, когда все спят, шёпотом окликаю Святого Отца.

- Как думаешь, кто их «мочанул»? – киваю на шконки, где спали убитые.

- Никак не думаю… - отвечает тот.

- Думаешь – я?..

- Тебе важно, чтоб кто-то так думал?

- Я их не трогал…

- Я знаю… Спи… - успокаивает Святой Отец.

***

На допрос меня повели одним из последних, когда я вконец вымучил себя. Ввели небольшую комнату. В кресле, за длинным обшарпанном столом сидел, и тупо смотрел мне в лицо тучный подполковник.

«Кум», - догадался я.

Выдержав довольно длинную паузу, Кум посмотрел мне в глаза. Мне стоило больших усилий, чтоб не отвести взгляд.

- Ну, будешь мне сказки рассказывать? - наконец, спросил он.

- Не буду… Я спал, - ничего не видел, - честно отвечаю ему.

- Ничего не видел, ничего не слышал… – известная песенка, только у тебя она не прокатит. Знаешь почему?

Я не нашёлся, что ответить на дурацкий вопрос.

- А потому, Казачок, - видимо, чтоб показать свою осведомлённость, Кум намеренно назвал мою кличку. – Потому, что в камере были такие, кто и «видел», и «слышал». Усёк?

- У них и спрашивайте… - пожал я плечами, под ложечкой засосало, на душе стало тоскливо.

- А они уже рассказали, теперь твоя очередь.

- И что я должен рассказывать?.. – собравшись, показываю своё равнодушие.

- Расскажи, как убивал этих двоих…

- Чего я должен был их убивать?..

- А чего ты так нервничаешь? – самодовольно улыбнулся опер.

Мне показалось глупым оправдываться, и я промолчал.

- В ходе расследования установлено, что 11 ноября в районе 18 часов, между тобой и… Кацупой, произошла ссора, в ходе которой ты пообещал убить Кацупу и его товарища Кляшкина… - зачитал он.

«Стасик… Это он гнида, донёс…» - думаю я.

- Всё верно? – победно улыбается Кум.

- Это мне угрожали…

- Так, тебе угрожали, и ты решил упредить? – не унимается опер.

- Даже если б было всё так… Даже если б я захотел… Мне не одолеть этих «быков».

- А с сонными дело не хитро. Ты же спортсмен?.. – вновь блеснул своей осведомлённостью Кум.

- И что с того?.. Спортсмен должен убивать?

- Хорошо знаешь анатомию. Ширь в сонную артерию – и никаких хлопот.

- Я не делал этого!.. – с трудом справляясь с нервами, отвечаю оперу.

- А кто делал? – напирает тот.

- Я спал, ничего не видел…

- «Спал, ничего не видел…» - с иронией повторил он. – Наша басня гарна- нова…

«А что собственно у него есть на меня, кроме Стасиковых наколок? – приободряя себя, думал я. – Пусть сделает с ним очную ставку. Пусть! Хочешь дёшево расколоть меня – сдай на растерзание хаты своего Стасика».

- Ну, что мы молчим?

- Не вижу темы для разговора, - отвечаю уже спокойно. – Если у вас есть что-нибудь на меня – делайте очную ставку с вашей «курицей».

Я вижу, как поскучнел взгляд Кума и понимаю: Стасика он не сдаст.

- Знаешь, студент, мне по-человечески жалко тебя. Спортсмен, вроде бы не дурак – в университете учишься, и вдруг вляпался в такое… - неожиданно сменив тональность, заговорил он доверительным голосом. – Я, конечно, могу всё примять, но для этого и ты должен пойти мне навстречу…

С недоумением смотрю на Кума.

- Пустяки, - успокаивает он. – Некоторые услуги, о которых никто не узнает.

«Пожалел волк кобылу…» - усмехаюсь я.

- Я предложил что-то смешное? В твоём положении я не спешил бы смеяться.

- Я стучать ни на кого не буду… - мне хочется прокричать эти слова, но выходит уныло и скучно.

- Ну, ну! – подбадривает Кум. – Расскажи мне, что это подло и низко! Что расходится с твоими жизненными принципами… Сколько у меня перебывало таких «героев»! Потом сами искали меня… И знаешь почему? Потому, что низко и подло годами бездарно гнить здесь.

- Я ни в чём не виновен, и донесения вашей наседки Стасика ничего не стоят… - охрипшим голосом говорю я.

- А почему ты считаешь, что Стасик? – ядовито улыбается Кум.

- Знаю… С таким же успехом, я могу накатать на него, и хата всё подтвердит…

- Давай! – Кум ловко пульнул мне под руки чистый лист.

- Что?.. – растерялся я.

- Катай на Стасика! Тем более хата подтвердит. Отлично! Мне какая в хрень разница, на кого повесить это дело: на тебя, на Стасика… Пиши!

Я понимаю, насколько глупо я выгляжу, но поменять ничего не могу. Витёк, наверняка б нашел, что ответить этому борову, а я раздавлен и смят, почти бессилен перед этой тупой и холодной силой.

- Ничего писать не буду… - чуть слышно, отвечаю я.

- Хочешь остаться чистеньким? – уже откровенно смеётся опер. – А знаешь, к кому легче всего цепляется грязь – к пушистым и белым. Несколько дней назад был тут у меня один белый, где он теперь?

- Где?.. – глупо переспрашиваю я.

- Не знаешь, где спит Монашка? – смеётся опер. – Хочешь испытать судьбу? Прямо сейчас конвой «случайно» перепутает камеры и ты окажеся в компании весёлых ребят. Как тебе такая перспективка?

В ушах у меня зашумело, горло сковал спазм, и я ничего не ответил.

Ему не составило труда, уловить моё душевное смятение.

- Конвой! – зычно рявкнул он. – Отведите, пусть подумает…

Длинными коридорами меня ведут неведомо куда. Понимаю только одно: дальше и дальше от родной хаты. Гулко отдается в голове каждый шаг. Звякают замки, гремят металлические двери на переходах.

- Стоять!.. К стене!.. Пошёл!.. – звучат хлёсткие команды.

По незнакомым мне коридорам, переходам меня ведут к моей гибели. Ещё вчера, не страшась смерти, я выходил на бой со своими врагами, почему же сейчас так слабеют ноги, и ноет сердце? Вчера я был среди своих. Среди своих умирать не страшно. Хочется остановиться, и, проклиная своих палачей, в отчаянье завопить во всю глотку: «Сволочи!.. Гады!.. Не имеете права!..» Как бы они сейчас посмеялись, если б я начал кричать.

- Может, вернёмся? – весело спрашивает один из конвойных.

Я не отвечаю, только плотней стискиваю зубы.

- Стоять!.. К стене!..

Гремят засовы, распахивается дверь чужой камеры.

- Пошёл!..

Два шага вперёд, и за моей спиной снова гремят засовы. Быстрым затравленным взглядом осматриваюсь вокруг. Небольшая камера, метров пять в длину и не больше двух в ширину. Одно окно. Две двухъярусные шконки, стоят не поперёк, как у нас, а вдоль. В камере четверо обитателей. Двое сидят за «общаком». Один моложавого вида, по-бабьи скроенный, разглядывая меня, склонил на бок голову. Второй лысый, мужичок крепкого сложения, сидит, навалившись на стол, и смотрит на меня исподлобья. Ещё двое откинулись на своих шконках и лиц их я не рассмотрел.

Хозяева камеры молчат, ни о чём не спрашивают, только с животным любопытством рассматривают меня. Я тоже молчу. В моём положении глупо слать приветствие «честной хате». По-звериному озираюсь.

«Не богатыри… - отмечаю я. – Но четверо… Четверо – многовато… Только уснёшь и… Да и на чём тут уснёшь? Шконки заняты, на пол не ляжешь – пол для петухов… Значит стоять, Стоять пока держат ноги…»

Только тут я соображаю, что привели меня сюда без вещей, без постели.

«Меня не собираются здесь поселять, - догадываюсь я. – Зачем мне постель и вещи – это всё из другой благополучной жизни…» - Прежняя жизнь в камере семь девять кажется теперь мне благополучием. – «Меня привели на убой и ни постель, ни вещи, мне уже не нужны… Так просто и глупо – ни за что…»

- Ну, ты долго будешь стоять? Проходи – скомандовал лысый.

«Здесь главный он, - догадываюсь я. – Первого нужно «мочить» его…»

Прохожу к окну. Вцепившись в решётку,внимательно рассматриваю через тонкие щели меж жалюзями, кусочек неба. Чтоб чем-нибудь себя занять, сосредоточенно наблюдаю за движением облаков. Верхние кучевые, холодными белесыми глыбами медленно наползают с севера, в то время, как тёмные низкие, рваной пеленой быстро скользят с юга. От их круговерти меня начинает немного мутить, но я, ещё крепче сжимая холодную решётку, продолжаю наблюдать за небом. За моей спиной оживлённо шепчутся. Слов разобрать не могу, но знаю: там решают мою судьбу. Неожиданно в мой однообразный унылый пейзаж врывается чёрная птица. Мне кажется: она – единственное, что связывает меня сейчас с прежней жизнью. Боясь её потерять, я становлюсь на цыпочки, всем телом тянусь за ней, судорожно вытягиваю голову… Птица летит навстречу облакам и от этого её движение кажется ещё более стремительным. Вот и пропала. Вместе с ней рушится мир, и меня охватывает вселенский ужас. Мне кажется, что вместе с птицей исчезло моё прошлое и будущее, и навсегда теперь лишь это мерзкое настоящее: холодная рёшётка, ржавые жалюзи, круговерть облаков и нервный шёпот сзади меня. Мне не нужно оборачиваться – каждое движение в камере я вижу спиной.

- Долго будешь стоять? – это ко мне приближается лысый.

«Всё – началось!..» - радостно думаю я. «Значит скоро развязка…»

- Что, так и будешь молчать? – я уже слышу чужое дыхание.

- А что я тебе должен рассказывать? – отвечаю не оборачиваясь.

- Всем интересно: за что тебя «опустили»?

«Всё, медлить нельзя. Проморгаю – петля на шее и всё как с Монахом…»

Резко, почти в прыжке разворачиваюсь и с левой ноги бью в лицо своего палача.

Лысый беспомощно вскинул руки, и, ударившись головой о шконку, безжизненно сполз на бетонный пол.

«Ну, кто теперь следующий?..» - почуяв прилив сил, думаю я.

Двое, не шелохнувшись, по-прежнему сидят на своих шконках, и только женоподобный смешной мужичок неожиданно рванувк двери, истошно завопил тонким голосом.

В камеру вбежало трое охранников. Один пощупав у лысого пульс, отрицательно качнул головой.

- Что произошло?! – разя перегаром, заорал прапор.

- Со шконки упал, - кивнув на безжизненно застывшего лысого, стараюсь отвечать хладнокровно.

- Со шконки?! – угрожающепереспросил прапор.

Все промолчали, и лишь, не сводивший с меня глаз, женоподобный мелко закивал.

Меня вывели в коридор, и какое-то время били с трёх сторон. Я не сопротивлялся,не пытался уклоняться, и, даже был рад этому. Мне казалось, что моё избиение каким-то образом компенсирует то, что я недавно содеял.

- Хватит, - неожиданно скомандовал прапор. – Ему скоро на суд…

Ночь в карцере кажется бесконечно длинной. Из разбитого окошка дует ледяной ветер. Я корчусь на откидной деревянной лежанке, без постели, в лёгком пиджачке и напрочь разлезшихся брюках. Коченея, тяну на голову свой пиджак, но тут же заголяется и мёрзнет спина. Я ни о чём не думаю, ни о чём не терзаюсь; в душе пусто и холодно. Сейчас я не способен о чём-нибудь думать. Зачем-то жду утро. С утром меня не связывают никакие надежды, но зачем-то хочу, чтоб оно скорей наступило.

Утро пришло неожиданно. Ещё затемно в коридоре началось какое-то движение. Вошёл надзиратель.

- Встать! – скомандовал он.

Пристегнул на место мою лежанку.

- Днём спать не положено, - сказал уходя.

Осматриваюсь. Маленькое окошко, кроме решётки и жалюзей, изнутри обтянуто сеткой, над дверью, в небольшой, закрытой мелкой сеточкой нише, тускло светит маломощная лампочка. Вот и весь сервис. Ни стола, ни стула в карцере не было. Чтобы занять время, разглядываю стены, читаю оставленные прежними обитателями надписи – в основном имена, кликухи и даты. Наконец всё прочитано. Начинаю ходить – три шага до окна, три шага до двери. Взад – вперёд, взад – вперёд…

Говорят, в одиночестве хорошо думается – я тупею. В голове не единой мысли, я даже не способен осознать и обдумать своё положение. Зачем-то тупо считаю шаги. Взад – вперёд, взад – вперёд… Три шага до окна, три шага до двери… Подпрыгиваю и пробую подтянуться к окну. За жалюзями ни полей, ни неба, ни птицы – глухая стена.

«Как в колодце…» - обречённо думаю я. И это: «В колодце…» долго не идёт из головы.

Завтрака не было. Только к обеду принесли баланду. Холодными пальцами беру холодную шлёмку.

- Горячего кипятка можно?.. – задаю глупый вопрос.

- Может тебе ещё кофе со сливками?! – захлопывая кормушку, смеётся вертухай.

Взад – вперёд, взад – вперёд… Три шага до окна, три до двери… Останавливаться нельзя – окоченеешь.

Я перестаю реагировать на шаги в коридоре, не разбираю чужих голосов, отключившись, тупо хожу от стены к стене.

- На выход!.. – врасплох застаёт команда.

С трудом завожу за спину окоченевшие руки, почти безразличный ко всему иду длинными коридорами.. Вот и дверь Кума. В его кабинете светло и тепло.

«Вчера я убил человека…» - вдруг осознаю в ужасе я.

- Да, плохи твои дела, - словно угадав мои мысли, сочувственно кивает Кум.

Молча, с напускным равнодушием пожимаю плечами.

- Хватит корчиться! – Кум угрожающе повысил голос. – Одного зарезал, одного подвесил, третьего так убил…

- Просто монстр какой-то… - борясь с ознобом, язвлю я.

- Да ты не веселись. Вышак тебе светит, паря.

- За что?

- За что Лысого убил?! – резко вскидывает голову Кум.

- Я его не убивал…

- А кто убивал?

- Никто не убивал… Спросонку со шконки свалился…

- А он говорит, что ты его ударил!

- Кто?.. говорит?..

- Лысый.

- Так я же его убил…

- Значит, убил всё-таки? – довольно смеётся Кум. – Хорошо, так и запишем: дал признательные показания.

- Ничего я не давал… Я не убивал его. Он упал… А вы говорите – «убил»… А потом, что он «говорит»… - путано оправдываюсь я.

- Слушай, может тебя ещё в карцер отправить? Этак, на недельку-другую- третью…

Понуро молчу.

- Хочешь, молодому красивому туберкулёзик привью?

- Что вам от меня надо?..

- Мне? – смеётся Кум. – Нет, парнишка, это тебе от меня надо, а я подумаю…

- Что подумаете?

- Ты же знаешь мне раз плюнуть – дело прикрыть. Ну, упал Лысый и упал, с кем ни бывает…

- Я не буду стучать…

- Ну, зачем же так буднично-грубо «стучать»?.. В детстве мечтал быть разведчиком?

- Не мечтал…

- Почему?.. – искренне удивился Кум. – Родину не любишь?

- Родину люблю…

- Хорошо, - подбадривающее похвалил он. – Вот и договорились!

- Ни о чём мы не договаривались…

- Может, хватит прикидываться дурней, чем ты есть?..

- Я не прикидываюсь…

- Парень, на тебе три убийства висят…

- Одно…

- Опа-на! – радостно всплёскивает ладошами Кум. – Всё-таки ты Лысого замочил?!

Я не ответил.

***

Хата встретила меня весёлыми шутками- подковырками.

- Как там Кум?! – весело скалится Бацилла.

- Нормально твой Кум… Привет передавал…

- Ночевать у себя на диванчике уложил?

- Ага, на диванчике в карцере…

- Да ты чё, Казачок! – деланно восхищается Сизый. – Теперь ты будешь самым блатным на деревне!

- Так, а теперь поподробней… - говорит Грач. – В карцер по пустякам не кидают.

- Меня поначалу в пресс-хату кинули… - отвечаю Грачу.

- Ну и как там? – по-прежнему веселится Сизый.

- Попадёшь – узнаешь… Убил я там одного…

- Убил?.. – переходит на шёпот Грач.

Согласно киваю.

- Как это тебя угораздило?

- Кум сватал, я ему – балалайку… Он меня в пресс-хату. Там четверо…

- Так, уже интересно, - придвигается Сизый. – И чё дальше?

- Ничего… Не буду ж я ждать, чтоб меня, как Монаха… На опережение сработал. Там у них один лысый…

- Лысый? – Сизый переглянулся с Грачом.

- Лысый… - киваю я. – Только ко мне двинулся – я ему с пятки в харю. Тот хрясь калганом о шконку и готов…

- Остальные?..

- Остальные не дёрнулись. Один, правда, на «тормоза» кинулся, завопил, как резаная свинья…

- Здаётся мне, Казачок, тебя не в пресс-хату кидали, - улыбается Грач.

- В пресс-хате ты б визжал, как свинья, - смеётся Сизый. – А ты случаем не успел с этой братвой чайку погонять?..

- Я уже рассказал, какие чаи я гонял… - залезая на свою шконку отвечаю я.

Мне любопытно: как поведёт себя Стасик, как глянет в мои глаза. Но на удивление Стасик вёл себя абсолютно беспечно. Сидя по-турецки на своей шконке, травил кому-то анекдоты, и был равнодушен ко мне.

«Может быть, я ошибся, и стукач кто-то другой…» - смутные сомнения закрадываются в душу.

Пришёл Валера, молча, присел рядом.

- Вляпался я, Валер…

- Пойдём похаваем, - помолчав, предлагает Валера. – Я для тебя пайку сала зачалил…

- Какого сала, Валер?..

- Грач с общака делил…

- Валера, я человека вчера замочил… Даже не думавши. Тюк – и нет его больше…

- Не заморачивайся, Санёк, ну где ты видишь тут человеков?..

-А мы с тобой? – невесело усмехаюсь я.

- Не заморачивайся…

- Вот так вот, Святой Отец, - обернувшись, говорю я. – Хрен тут соблюдёшь святость…

Святой Отец не оправдывает, но и не корит.

- Господь разберётся… - кротко вздыхает он.

Ночью ворочаюсь с боку на бок, закрываю глаза, но сон не идёт.

- Как ни хорохорься, а от маяты никуда не уйдёшь… - неожиданно говорит Святой Отец.

- И чего я такой невезучий?.. – вздыхаю я.

- К чему стремишься, к тому и приходишь, - легко объясняет он.

- А ты знаешь, к чему я стремился?..

- Жил предчувствием чего-то значимого, верил в великое предназначение, - улыбнулся Святой Отец. – Всюду лучший, всюду первый… Вот уж почти к небесам взлетел… Головушка закружилась, не успел вспапашиться - мордой в грязь.

- К чему ты мне всё это говоришь?

- Что-то не так?

- Ну и что с того?..

- Это тебя бесы искушали, Господь всё поправил, - заключает Святой Отец.

- Господь? – усмехаюсь я. – Я думал, черти меня суда занесли.

- Занесли, может быть и черти, только попустил на это Господь.

- Зачем?

- Ну а как тебя ещё вернуть на грешную землю. Ни век же тебе в сладких грёзах парить?

- Ты прикалываешься, а я как дурак мозги выворачиваю. Ничего я не понял из твоих мудрований…

- Так, понять – великий душевный труд. Иной раз на это и жизни не хватит…

***

Каждый день, каждый час, каждую минуту я жду, что меня вновь выдернут к Куму. Придумываю вопросы, какие мне зададут, и тут же сочиняю достойные ответы. Лишь послышатся шаги в коридоре – сердце вбешеном плясе рвётся с груди: «Это за мной, за мной…» Но Кум почему-то медлил, и ужас мой нарастал. Я искал оправдание, тому, что содеял. Находил, но тут же и опровергал его.

В последние дни я стал нервным и злым. Меня раздражал слюнявый Стасик, с его одноклеточными анекдотами, раздражал Угрюмый с его занудной песней, раздражала хитрая улыбочка Адвоката, раздражал своей беспомощностью Валюшка.

«Развели из хаты курятник, - думал я в бешенстве. – Теперь ходи, и только об одном и думай, как бы ни дай Бог не коснуться их, не «зашквариться».

Если на пути попадался Валюшка, я рычал, с несвойственной мне яростью: «Вон с дороги, гребень…» И тот испуганно шарахался к стене. Почему-то Монах меня так не раздрожал. Монаху, даже ввиду его низкого статуса грубить не хотелось. «Посторонись», - говорил я спокойно, и тот уступал дорогу. Положение в нашем обществе заставляло Монаха жить обособленно, но особых издевательств и унижений он не испытывал, и только один Стасик при каждом удобном случае норовил напомнить ему его статус.

- Монашенька, хочешь меня попробовать? – с ехидной улыбкой подмигивал он Монаху.

Однажды тот неожиданно резко придвинулся к Стасику, и тот, чтоб не «зашквариться», сам отшатнулся к стене.

- Ты чё, в натуре, место своё забыл?.. – растерянно озираясь, забубнил он.

- Не забыл, - спокойно ответил Монах. – Помню. Хочешь, лишь слово скажу Валюхе – он тебя при всех поцелует?

- Я его… Я его на куски разорву…

- Может, и разорвёшь, - холодно согласился Монах. – Но через минуту тебя, как такового не станет.

ГЛАВА 10

- Святой Отец, - окликаю я. – Ты чего не спишь?

- Думы окаянные…

- О чём думаешь?

- О грехах своих…

- Какие в тебе грехи… - возражаю я. – Ни с кем не бранишься, никого не обидел…

- Природа наша такая – скверная. Как ночь – Господу своему молитвы покаянные шепчешь. Не успеешь глаза открыть – снова грешишь… Не делом, так мыслями. Иной раз такое в голову влезет…

- Да кому твои мысли мешают?..

- Мне и мешают… Ладно спи, - вздыхает Святой Отец. – Не поймёшь ты меня…

- Ты вот говоришь: «не осуждай». А я осуждаю. Не могу не осуждать, таких гадёнышей, как Стасик. Ты не осуждаешь?! – не унимаюсь я.

- Я грех осуждаю, а человека, в меру своих сил, стараюсь жалеть.

- Ага, пожалей Стасика…

- Знал бы ты, что ждёт его…

- Коню понятно – папенька отмажет и будет дальше девок на площади драть.

- Вот за это и жалею его погибшую душу… Всех одинаково жалею и Стасика, и потерявшего имя своё Валюшку, и тебя…

- Меня не надо жалеть. Я за справедливость сижу…

- За справедливость? – заинтересованно повернулся ко мне Святой Отец, и как мне показалось, впервые насмешливо улыбнулся.

- Я мразей покарал.

- Придёт время, с мразями Господь разберётся.

- Когда оно придёт?..

- Ну да, а тебе некогда дожидаться – тюкнул по головке, и сам стал таким же, теперь со своим обидчиком шконку делишь.

- Не то ты, батяня, мелешь, - злюсь я. - Тебя послушать, так Русь только тем и выжила, что прощала своих врагов. «Добро должно быть с кулаками».

- С кулаками? – задумался мой собеседник. – Если добро, то, пожалуй, да. Святые отцы учили: «Прощай врагов своих, подымайся на врагов отечества своего и не щади врагов Божьих».

- Ну, можешь считать, что я Божьим врагам навесил.

- Это ты судье скажешь, вновь улыбнулся Святой Отец.

***

С этапа пришло новое пополнение. Мест в хате нет, придётся новеньким вязать гамаки.

- За что? – спрашивает Грач малорослого парнишку.

- Ларёк бомбанул, - гордо отвечает тот.

- Ни фи-га себе! – восхищённо вскрикивает Сизый. – Так, братва все припухли – бомбила прибыл!..

- А ты за что?

- За иконы…

- Святой Отец, - тебе компашка – иконописца доставили.

- Не. Я не это… Не то…

- Чё, «не это, не то»?

- Я это… Церкви обворовывал и барыгам иконы сплавлял, а те дальше толкали.

- Вон оно что… - морщится Сизый. – Ну, браток, ты попал. Христопродавец значит? А Христопродавцам тут полный каюк. Святой Отец, выноси приговор. Распять или вешать?

Готовый уже завопить, Христопродавец в ужасе мечет по камере сумасшедшим взглядом.

- Оставьте его, - кротко просит Святой Отец. – Наша кара - ничто, против той, что его ожидает.

- Святой Отец, - окликаю я. – Выходит Христопродавцу терять больше нечего – бей громи, круши – всё равно от чертей со сковородкой не спрятаться.

- С чего ты придумал? – спрашивает удивлённо.

- Ну, ты же сам говорил: «кара Божья…»

- Если не раскается…

- Что, так просто, скажет тебе: «раскаялся» - и готово?

- Если страх Божий в себе найдёт. Господь милостив…

- Опять ты со своим страхом…

- Божьим страхом… - поправил Святой Отец.

- Это как? – смеётся Бацилла.

- Тебе ещё далеко до этого, - успокаивает Святой Отец.

***

Второе развлечение после «прописки» - это чтение вслух обвинительных заключений, они всегда приходят накануне суда и прежде чем попасть к адресату, проходят общественное обсуждение в хате. Обвинительное заключение, именуемое в народе коротким неблагозвучным словом, зачитывается вслух. Скучные юридические термины обычно опускаются, вместо них добавляются «ранее не известные анекдотические детали». Но смешны не столько они, как реакция, ошалевшего от новшеств обвиняемого. Иные, не поняв подвоха, искренне возмущаясь, бежали к Адвокату, чтоб тут же «катать» жалобу.

Читать обвинительные заключения обычно поручалось мне. Едва чья-либо «обвиниловка» приходит в хату, Грач тут же передаёт её мне.

- Ну-ка, Казачок, зачитай с выражением…

Беру в руки чьё-нибудь дело, впоисках «перлов» молча, пробегаю его глазами, и затем, «выбранные места», читаю в голос. «Я, такой-то, такой-то…» - обычно фамилии и имена здесь мало что значат, поэтому добавляю кликуху, которой в деле нет: «…Среди братвы известный, как Паша Угрюмый…», такого-то числа, такого-то года, в такое-то время… «чинил на берегу реки лодку. Тут из кустов послышались возбужденные голоса. По характерным словарным оборотам и выражениям я узнал голос брата. Я бросил работу, и тут же пошёл на шум…» - Тут, привлекая всеобщее внимание, я поднимаю руку вверх. И зачитываю самое главное: «То, что там намечается драка, я не знал, но на всякий случай взял топор».

- Всё верно, Угрюмый? – передавая бумаги, спрашиваю я.

- Верно… -- угрюмо кивает Угрюмый.

Пришло обвинительное заключение Мандарина.

- Дайтэ, сам… - тянется он за бумагами, но их по второму ярусу шконок передают уже мне.

Перебирая листы, быстро пробегаю глазами «обвиниловку», смотрю на подошедшего Мандарина.

- Ну, хватит, давай моё… - тянет ко мне волосатую лапу.

- На, - протягивая бумаги, говорю я.

Он делает шаг навстречу, и я, вскинув пятку, что силы бью в горбатый нос. Под пяткой хрустнуло, чавкнуло – обливаясь кровью, Мандарин покатился к выходу.

- Валера!.. – успеваю закричать я, но Мандарин уже у двери, что силы молотит в кованое железо.

- Валера!..

Ещё толком ничего не поняв, Валера молотит чифирником дико визжащего Мандарина. По коридору гремят шаги вертухаев. Распахивается дверь – Мандарин вываливается в коридор. Всё, свалил.

- Что, маленькая?.. – спрашивает Грач.

- Одиннадцать лет…

- Ну, кто так делает, Казачок?!. – в сердцах кричит на меня Сизый. – Тихо, без лишнего кипиша перекрыть «тормоза», оттеснить в уголок, а там…

Все негодуют, и кажется, даже Святой Отец смотрит на меня с укоризной.

Грач, молча, садится за «общак», начинает писать «объяву».

- Объявляется всесоюзный розыск, - шутя, комментирую я.

Но никто не смеётся – все ещё злы на мой «косяк».

- Вах, какой мандарин скатил, не успели попробовать… - вскидывает руки Бацилла. – А всё из-за тебя, Казачёк… Сам не гам, и другому не дам…

- Никуда не денется, - передавая на отправку маляву, сурово говорит Грач. – Другие спробуют…

ГЛАВА 11

Утром нас с Валерой выдернули с хаты. «Раз с вещами и в паре с Валерой, значит не к Куму – на этап…» - радостно думаю я. В отстойнике полно народа, ищем глазами Витька.

- Витёк!.. Витёк!.. – озираясь по сторонам,кричит Валера.

Вот и Витёк, улыбается нам во весь рот. Обнявшись, становимся в круг.

- Что Санёчек наш не весел, что головушку повесил? – весело напевает Витёк.

- Хреново мне… - честно признаюсь я.

- Не ссы – прорвёмся! – смеётся Витёк.

- Влип я по самое некуда…

- Да знаю я уже твою лабаду.

- Витёк, я человека убил…

- Не заморачивайся. Пусть докажут… - улыбается тот, своей простецкой улыбкой.

- Что там доказывать… Я практически уж признался…

Витёк отстраняется и с недоумением долго смотрит в моё лицо.

- Ты дурак, Санёк? – наконец говорит он.

Молча, киваю.

- Нет, ну ты в натуре двинутый!.. И чё ты там подписал?..

- Ничего не подписывал…

- Значит пустые понты, - ширяя локтём мне в бок, снова смеётся Витёк. – Кум давно накатал раппорт, в котором твой Лысый вниз калганом со шконки хряпнулся.

- Зачем?..

- На фик ему лишний геморрой. Не будет же он писать, за каким хреном подселял тебя в эту хату.

- Это понятно… Но как же теперь мне?..

- Чего тебе? – не понял Витёк.

- Я человека убил…

- Нет, Санёк, ты конкретно двинулся. Я что-то не врубаюсь, кто башкой о шканарь саданулся: ты или Лысый?..

Вот по отстойнику с небольшой свитой вальяжно прошёл Пагон. Обнялся с Витьком и даже благосклонно кивнул нам с Валерой.

- Петухи! – зычным голосом рявкнул он. – Сбор возле параши. Веники в руки…

С разных концов, угрюмо склонив головы, в назначенное место потянулись опущенные. Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо, я вздрогнул, подпрыгнул на месте.

- Витёк, Валера… Витёк!.. – Витёк, это он! Он!.. – пробиваясь сквозь людскую толпу, вопил я.

У параши, понуро пряча глаза, стояли опущенные.

- Лысый гребень, ты жив?!

- Жив… - виновато потупившись, отвечал Лысый.

- Витёк, это Лысый!.. Тот самый, кого я убил!..

- Ты гляди ещё расцелуй его на радости, - оттаскивая меня, смеётся Витёк.

Я безумно счастлив, и действительно готов обнимать и целовать всех подряд. Это больше, чем свобода. Мне уже ничего не страшно. Тех я не убивал, этого не убил – радости моей нет придела.

- Витёк, прикидываешь – живой… - безумно шепчу я.

***

С этапа нас сразу повезли в следственный отдел. Там произошли какие-то изменения. Нам поменяли следователя, и новый вдруг стал перекраивать дело. На допросе он потребовал от меня и Валеры отказаться от прежних правдивых показаний, и всю вину за происшедшее перевалить на Витька. Нас это возмутило, Витька – развеселило.

- Меня «паровозом»? Да и ладно, - соглашался он, но мы с Валерой остались на прежнем.

После Ноябрьских праздников КПЗ было переполнено «суточниками». Ништяк – в одну хату поселят, - шепнул нам Витёк.

У нас с ним в один день дни рождения и Король обещал организовать «подогрев».

- Отметим по высшему разряду, - пообещал Витёк.

Так и есть, селят в оду камеру. Конец ноября, в камере жуткий холод. Я коченею в своём летнем пиджачке.

- Не боитесь, что батареи размёрзнутся? – обернувшись, спрашивает Витёк.

- Не боимся, - гремя ключами, отвечает за дверью дежурный милиционер. – Своими жопами отогреете…

- Гляди, чтоб твоя жопа не вспрела!.. – кричит ему вслед Витёк.

Он знает тут всех. Знает с кем можно не церемониться, а с кем, для своего ж блага – перемолчать.

- У них тут два котла, - поясняет он нам. – Один кочегарят для себя, другой, что для нас и не затапливают…

В полумраке, на широкой, напоминающей возвышающийся помост наре, которую Витёк метко называет «эстрадой», зябко укутавшись в лёгкий плащ, уже дремлет первый обитатель. Под самым потолком горит в полнакала лампочка - двадцати пяти ватка.

- Кто будешь? – на правах хозяина окликает Витёк.

Заспанный парень нехотя потягивается на своём уж пригретом месте, наконец, спустив с эстрады ноги, садится, зевает, прогоняя сон, трясёт кудлатой башкой.

- Санёк?! – протерев глаза, вскрикивает он. – Санёчек, ты?!

Вскакивает, своими саженными ручищами стискивает меня в объятьях.

- Воха?! – наконец узнаю обитателя.

- Санёчек, вот кого ни в каком сне не представлял встретить здесь, так это тебя.

- Ну… От сумы да тюрьмы…

- То так, но не ждал!..

- Воха – мой боевой соперник, - представляю Витьку и Валере.- Я за Матрёновскую школу, он – за станичную. На какое соревнование ни едешь – он уже там...

- В каком виде? – интересуется Валера, который от спорта всегда был далёк.

- В каком скажут, в таком и выступали, - смеётся Воха. – Только в художественной гимнастике и синхронном плаванье не участвовали, а так всё прошли.

Звякнули ключи, открылась кормушка.

- Передачку возьмите, - просунув пакет, холодно проговорил дежурный.

- От Короля, - принимая пакет, подмигнул Витёк.

У него хорошо поставлена связь с волей. Только приезжаем на следствие «суточники» тут же передают ему письма.

- Ништяк! - прочтя очередную маляву, вскрикивает он. – Всё вытанцовывает в нашу пользу. Терпилы наши влетели по самые уши. Гастролировали по Украине и в Луганске подрезали двух мужиков. Причём один из них на больничке «откинулся»! Прикидываете?! – делится хорошими новостями Витёк.

У всех тут же повышается настроение, и сам я ловлю себя на подленькой мысли, что радуюсь вместе со всеми, что Хряк с Килей порезали двух неповинных мужиков и особенно тому, что один из них умер в «больничке».

- Король провёл там профилактические беседы, и свидетелей против нас не будет – все в отказе, - продолжает Витёк.

- А завклубша?- недоверчиво спрашивает Валера.

- Завклубша тоже в отказе.

- Люська взяла на меня характеристику в колхозе? – интересуется Валера.

- Взяла, - кивает Витёк.

- Ну и?..

- Сойдёт. Терпимая… Да, Санёк, по тебе особая новость на этот счёт. Там в твоем бурситете всполошились, хорошие бумаги на тебя двинули. Мол, лучший спортсмен. Требуют отдать тебя на поруки. Сказали, привезут на суд все твои спортивные «ордена». Так что, - усмехается Витёк. – Будешь сидеть на суде в медалях, как породистый кобель на выставке.

Отчего-то это меня коробит. Особая забота обо мне, как бы отдаляет меня от Витька и Валеры.

- Да на фик мне всё это… - нарочито-пренебрежительно бормочу я.

- Чё! – вдруг вскидывается Витёк. – Ты это, не блажи!.. Нам во как… - полосует себя по горлу ладонью. – Во, как нужно, чтоб ты при медалях был! И КМС свой на лацкан прифигачешь… Мне в Совете, знаешь какую бумажку дали?.. Кум прочтёт - на уши встанет. С такой на кичу брать страшно!.. Они нас отморозками хотят выставить, а у нас ты…

Ни стола, ни лавок в камере не было, содержимое пакета стали раскладывать прямо на «эстраде», предварительно застелив её газетой. Помост был и столом, и стулом, и спальным местом. Курево, хлеб, сало, сахар и чай.

- О-о, Санёк! Да тут Король тебе куртягу подкинул! – торжественно обьявляет Витёк.

- Лучше б он мне штаны передал…

- У-у… Бляха-муха… - хватается за голову Витёк. – Забыл… Это я забыл ему… - Ну ладно, Санёчек, потерпи до следующего раза…

- Ну, и за что тебя сюда залыгали, спортсмен? - деля на четверых сало и хлеб, весело спрашивает Воху Витёк.

- Будете смеяться, - сам себе ухмыляется Воха. – Ни за что.

- Так, а кто тут за что – мы тоже не за что. Так, шухарнули малость…

- Да я в натуре не за что!.. – горячится Воха. – У нас тут один хмырь откинулся Митя Обезьян, из приблатнённых. Может, слыхал?

- Обезьян? – морщится Витёк. – На груди Обезьяна с гитарой набита? Сигара в зубах?

- Точняк – он.

- Да так, краем уха, чуть… Четыре ходки, но фрукт, причём вшивый… Подставил что ль?

- Подставил… - кивает Воха.

- Его манера. Его уж предупреждали разок. Добром не кончит.

- Я по делам мотался в район, – продолжил свой рассказ Воха. - Ну, всё порешал – только телевизор не купил. Мамка деньги дала, чтоб «Берёзку» купить, а «Берёзок» не было. Сижу на лавочке, вечернего автобуса жду. Вот он подваливает. «О-о, землячёк!» Ну, привет – привет. Я, говорит, откинулся только, давай отпразднуем. Ставит бутылёк Сонцедара. Ну, из уважения… выпили. Достаёт второй «огнетушитель». До автобуса ещё час – чё делать – пьём вторую. Вдруг он как зыркнет на дорогу – менты. Присел и в стороночку отползает. «Гляди, меня ты не видел и не слыхал…» - шепчет. Ну, не видел так и не видел, мало ли какие у него с ментами дела. Через минуту подходят трое – патруль. – «Пьёшь?» - «Пью». – «С кем?» - «Сам». – «А где вино брал?» - «Да вон, в магазине…» Старший бутылочку поднял – кивает другим. А на бутылке штампик какого-то буфета. «Так, говоришь, в магазине?» - «В магазине», - стою на своём. – «Ну, тогда поехали с нами». – «Никуда я не поеду, у меня автобус скоро». Те давай мне руки ломать, а я сдуру не уступаю. Вызывают подмогу. Вот он подлетел «бобик». – ещё трое выскакивают. В общем закоцали, повезли. Снова допрос. Стою на своём, от своей брехни не отступаюсь. Обшманали – деньги нашли, те, что мамка на «Берёзку» дала. Посчитали. Оказывается станционный буфет обокрали – выручку выгребли и два Солнцедара. Держат день два, опять на допрос. Вхожу, а в кабинете напротив следователя Обезьян сидит, какую-то бумагу подписывает. Ну, думаю, наконец-то, совесть заговорила – с повинной явился. «Ты знаешь этого человека?» - кивает на Обезьяна следак. – «Нет, не знаю». – «А ты?» - кивает уже на меня. – «Знаю, - говорит Обезьян. -Это Воха со станицы». – «Когда ты последний раз видел его?» Называет число и время. – «При каких обстоятельствах?» Иду по перрону, а он вылазит с ларька…»

- Во, козлина! – воскликнул Витёк, за такие вещи можно и на парашу отправить.

- В общем, я уже неделю кукую здесь. Завтра на тюрьму отправляют.

- Не горюй, - успокаивает Витёк. – Обезьян больше недели не гуливанит – повстречаетесь.

Наконец, для праздничного ужина был накрыт «стол». Витек в плотную трубку скрутил газету, вскипятил факелом воду. Для него готовка чифира – священнодействие. От того , что всё делает молча, движения кажутся ретуальными. Вот рука описывает дугу, раз, два – наполненные чаем спичечные коробки театрально ссыпаются в кружку, добавил ещё щепотку. Всё. Теперь, словно магическим покрывалом взмахивает курткой, кутает заварку.

- Тихо всем, - командует шепотом. – ОН не любит лишних базаров.

С минуту стоит торжественная тишина. Наконец, не вытерпев, Валера тянет руку за салом.

- Клешню на место! – гневно выдыхает Витёк.

- Жрать охота, - обижается Валера .

- Всему свой порядок – чифир пьют на пустое брюхо.

- Какая на хрен разница! – забыв о дурацком табу, уже в полный голос отвечает Валера.

- На полное брюхо пьют одни «петухи», - парирует Витёк.

- Ты ж знаешь, - у меня язва… - оправдывается Валера.

- Как водку жрать – язва не давит. – насмешливо парирует Витёк.

- Я без закуси не пью…

- Чифир можно, - уже смеётся Витёк.

Витёк осторожно приоткрывает куртку.

- Готово! – торжественно провозглашает он. – Так, Санёк, за твои…

- Девятнадцать, - подсказываю я.

- У-у-у, так ты ещё мальчик-колокольчик… А как же Валера, - ему…

- Ну, я ж три года не сидел в третьем классе.

Выпили за меня, выпили за Витька, вновь вскипятили воду, заварили ещё. Торжественным ритуалом идёт по кругу чифир.

- Яд! – высший бал провозглашает Витёк.

Вслед за ним глотает чифир Валера. Раз, два, три…

- Валера! – строго останавливает Витёк. – Ты не жеребец, чтоб присасываться. Запомни: два глотка. По три пьют одни «петухи».

Чуть ни поперхнувшись, Валера протягивает посудину мне. Пьём не спеша по кругу. Терпко-горький вкус заставляет передёргивать плечи. Лёгкая дрожь пробегает по телу; мышцы наполняются энергией, хочется двигаться. Первое время сознание ясное. Настроение на вершине – всех охватывает эйфория. Но скоро чифир заканчивается и уже через час сидим подавленные, разбитые, усталые…

- Ни в башке, ни в жопе, - честно признаётся Валера.

- Чё, не взяло?! – негодуя восклицает Витёк .

- Сердце молотит, а так…

- А ты чего ждал? – добрея смеётся Витёк. – Тут ещё маленько осталось. На полный чифир не хватит, но покунцевать можно. Подорвем?

- Подорвем, - Дружно соглашаемся мы.

Поновой суетимся, кипятим воду. Меж делом ведём неспешные разговоры. Вспомнили кем-то убитых «быков», тут же заговорили о Монахе.

- Жалко Монаха, - говорю я.

- Не жалей, - отвечает Витёк. – Его уже нет, умер. Даже хуже…

- Слышь, Витёк, я что-то вообще не врубаюсь. Меня что, Кум в «обиженку» кидал? – спрашиваю я.

- А ты думал куда? – смеётся Витёк.

- Так, а… На хрена?..

- Так это ж ещё проще, чем в пресс-хату, - объясняет он. – Хлопот меньше…

- Не врубаюсь…

- Ну, ты ж «пряник»?

- Ну и?..

- Врубаешься туго. Сел бы с этой братвой за один стол, чаёчку пошвыркал… Потом Кум выдернул бы тебя назад и объяснил бы «прянику», что ты с петухами с одной тарелки клевал. Не успеешь, мол, в хату вернуться, там уже будут знать, что ты прокажённый. Как тебе перспективка? Тут любой на сделку пойдёт.

- А зачем было тех «козлов» на меня вешать?

- Не заморачивайся – это всё понты, чтоб тебя для себя закуканить…

Натощак допиваем остатки чифира. Где-то далеко в репродукторе играет гимн. Вот уж и полночь, а ожидаемое веселье, так и не наступило.

- Ладно, щас жжёнку заделаем… – приободряя всех, обещает Витёк.

- Это чё? – спрашивает Валера.

-Узнаешь…

Чтоб пережечь сахар до дегтярного цвета, газет не хватило, пришлось Витьку отдирать от куртки часть подкладки. Камера наполнилась едким смрадом, но жжёнка, по уверению Витька получилась отменная.

- Теперь ещё бы не угореть в этой воне, ворчал недовольный Валера.

Он давно уж волком глядит на сало.

По кругу допили жжёнку. Праздник шёл к завершению. В коридоре послышались торопливые шаги дежурных. Видимо гарь дошла и до них.

- Ты там, через Короля передай как-нибудь, чтоб Надюха на суд не приезжала, - просит Витька Валера.

- Чё, не соскучил? – смеётся Витёк.

- Да… У меня и так башка не фурычит, а тут ещё она в зале сядет…

- Передам, - успокаивает Витёк.

-- Вы чё тут?! – открыв кормушку заорал лейтенант. – О-ё-ё… КПЗ на ух спалите…

- А ты думал, как нам греться? – смеётся Витёк

Через пару минут загремели засовы, открылась дверь.

- Так, расселять эту бражку надо. Двое на выход. Ты и ты, - ткнул пальцем в Витька и Воху. – Тут у нас клетка без удобств – перекантуетесь.

Остаёмся с Валерой.

- Знаю я ту клетку – там вообще дубарь. ни нар, ни скамейки… - отчего-то виновато вздыхает он. Ему всегда неловко, если он в лучшем от Витька положении.

- Ладно тебе, - успокаиваю я, зато у нас сало осталось.

- Ешь, я не хочу… - отчего-то обидевшись, отвечает Валера. Укладывается спать у холодной батареи.

***

На Валеру Чифир подействовал своеобразно – как свернулся калачиком, так сразу же и уснул. Ко мне ж сон не шёл. За крохотным окошком разыгралась вьюга. Я смотрел, как над фонарём вьются снежинки, и зачем-то думал о Вохе. «Нет, Святой Отец, загреметь сюда можно не только за смертные грехи…» - мысленно спорил я.

В дежурке послышались возбуждённые голоса, - кого-то ещё привезли. Вот по коридору шаги. Ближе, ближе… Загремели засовы, открылась дверь, втолкнули новенького. Худощавый мужичок, лет сорока. По правилам, на правах хозяина, мне б надо его опросить: «Кто? За что?» Но что мене до того: кто он и за что. Притворяюсь спящим. Новенький долго шуршит своим вещмешком, то что-то достаёт из него, то кладёт обратно, при этом без умолка матерится, грозит кому-то невидимому.

- Послушай, умолкни – люди спят. – раздражаясь говорю я.

Новенький никак не среагировал, по-прежнему возится со своим мешком ипродолжает ворчать.

- У тебя что, обострение шизы? – вновь окликаю я.

- Что ты хочешь?, - явно идя на обострение, отзывается тот.

- Хочу, чтоб умолк, - не уступаю я.

- Я сейчас песни петь буду, а ты слушать. Понятно? Ты гляди, козырный нарисовался, - вновь идя на конфликт, задирается новый.

- Пой, можешь ещё о стену головой погреметь, - говорю я и отворачиваюсь к стене.

Мне не хочется уступать, но и обострять до тупой бессмысленной драки тоже не хочу. Пытаюсь уснуть, но теперь не даёт покоя этот новый наглец. «Что ты хочешь? Что, козырный? Сейчас песни петь буду…» - «Гляди, сейчас запоёшь белугой…» - Уже жалея, что не набил ему морду, мысленно скандалю я. Жду, когда он вновь зашуршит, начнёт бормотать. «Я ему покажу: «Что ты хочешь?..» - распаляю себя. Но новенький, забыв обо мне, спит.

Утром «суточники» принесли какую-то полупрокисшую похлёбку, (в КПЗ арестантов кормят объедками из соседней столовой.) Я отказываюсь, Валера колеблется.

- Может горяченького почамкаем?.. – предлагает он.

- У тебя язва – «чамкай». Я не хочу…

- Тогда и я не буду… - вздыхает Валера.

- Эй, вы, хунта – чё телитесь? Буду – не буду… Кто из вас Казачок? Хлебушек возьми, - выразительным взглядом смотрит с кормушки «суточник».

Вместе с хлебом даёт свёрнутый клочок бумаги.

- Малява… Наверное, от Витька, - шепчу я Валере.

«Сань, - пишет Витёк. – Сёдни ночью повязали Митю Обезьяна, должно быть, кинули к вам. За ним подлянок числится - море. Аккуратно проверти «паспорток». На груди набита обезьяна с сигарой в зубах. Если так – зачитайте предъяву и без лишних базаров – по ушам и опускайте».

- Ну? – киваю Валере.

- Я его драть не буду… - категорически заявляет тот.

- Да и не надо – похлопаешь «сигарой» по губам – и дело с концом. Разговаривать буду я, стой в стороне.

Новенький, должно быть просёк, что речь о нём, уселся на «эстраде».

- Ты Обезьян Митя? – спрашиваю я.

- Что ты хочешь? – глядя исподлобья, отвечает тот хриплым голосом.

Оттягиваю пальцем свитер – так и есть – обезьяна.

- Что хочешь? – отбив мою руку поднимается Обезьян.

Сейчас он очень близок ко мне, бить его неудобно. Надо сделать пару шагов назад, но сглупив, я не отступаю.

- Привет тебе от Вохи, - говорю я.

- Да насрать мне на лохов.

- Воха – мой давний друг, значит и на меня?...

- Что ты хочешь?.. – Обезьянприжимается ко мне ещё ближе.

Пробую оттолкнуть его, но он упирается в «эстраду».

- Да, я Митя Обезьян. Что ты хочешь?

- Хочу, чтоб мартышкой стал…

- Ну, тогда получай!..

Обезьян тряхнул рукавом и в туже секунду в его руке я увидел нож. Каким-то чудом я успеваю уйти в сторону. Лезвие пропороло королёву куртку и оскользью прошло по рёбрам. Ещё один взмах. Но этот я уже жду. Без труда ногой попадаю в пах, бью с левой в челюсть. Третий уже конвульсивный мах перехватываю. Вывернув руку, укладываю Обезьяна на «эстраду».

- Валера! – кричу я.

- Мартышка, курить хочешь? – расстегивает ширинку Валера.

- А-а-а! Волчары!.. – вырываясь, дико завопил Обезьян. - Вам жить до первого этапа. А-а-а!... – захлёбывается он. – Законтачили волки!..

Только тут замечаю: Валера мочится ему в лицо.

Гремят засовы, распахивается дверь, вбегает милицейский наряд.

- Что происходит?!

- Шманать нужно лучше, - кивает на окровавленный нож Валера. – Во – Санька пописал козлина.

Уже не сопротивляющегося, Обезьяна забрали. Через минуту пришёл Подаляка и Сикин.

- Ну, что тут за кипишь? – на тюремном жаргоне заговорил Сикин. – Хотите по новой статье раскрутиться?

Мы промолчали.

- Кишки целые? – спросил Подоляка.

- Целые.

-Шить надо?

- Не надо.

- Дай гляну, а то сдохнешь перед судом – нахрен нам геморрой…

- Не сдохну. По касательной чуть… Успел увернуться…

Только стихли милицейские шаги из дальней камеры голос Витька:

- Санёк, Валера, всё нормалёк?

- Нормалёк, - отвечает Валера.

- Есть контакт?

- Есть…

- Ну, ништяк. Молодца!..

***

Вечером, в потёмках, нас вывезли на станцию. Всё то-же сопровождение: Сикин, старшина Дрёмов и молоденький сержантик, имя которого мы так и не успели узнать.

- Воркутинский? – кивает Витьку Валера.

- Похоже…- соглашается тот. - В зиму Архангельский не ходит, их цепляют к Мурманскому, а это утром…

- Слышь, старшой, кинь по паре сигарет…

Сикин закурил и пренебрежительно отвернулся. Дрёмов небрежно встряхнул пачку и выдал всем по две «примы».

- Благодарю… - кивает Витёк.

- Травись на здоровье, - усмехается Дрёмов.

- А ты Сыкин, как был Сыкин, так Сыкиным и остался… - пряча сигареты, смеётся Витёк.

Сикин не обернулся. Сосредоточенно смотрит вдаль, туда, откуда должен прибывать Воркутинский.

Я участия в разговорах не принимаю. На душе тоскливо и муторно, словно вновь человека убил.

- Ты чё, Санёчек? – скалится Витёк.

- Не по-людски как-то получилось – по-бычьи, - говорю я. – Надо было побеседовать с ним сначала, предьяву выставить…

- Что ж ты не беседовал? – ехидничает Валера.

- Ну да, он мне «пером» в бочину ширяет – а я ему предъяву зачитывай…

Одна лишь отрада – Воху отпустили сегодня днём. Обезьян сам попросился на допрос и по Вохиному делу дал «чистосердечку».

- Думаешь, совесть у него заговорила? – усмехается Витёк. – Лишнего свидетеля скинул.

- Какого свидетеля? – после бессонной ночи туго соображаю я.

- Свидетеля его падения в «петухи». Заодно и причину предъявы убрал. Этот в сознанку не пойдёт - будет до последка упираться рогами. Но ничего, ничего… - улыбается Витёк. – Допрыгался козлик… Как только въедете в хату – сразу объявляйте его пидором. Остальное за мной…

***

- Ты объявишь? – прошептал Валера, когда мы вернулись в свою хату.

- Что я должен объявлять? – раздражённо ответил я. – Что мы побыковали с тобой?

- Ну… это… Он же… - растерянно промычал Валера.

- А что мы про него знаем? Что мы знаем про Монаха, про тех мочёных быков?.. Может мы сами с тобой быки?..

- Что он тебе?.. Чуть ни приколол, а ты…

- Держался хорошо. Не струсил. В глаза смотрел…

Растерявшись, Валера молчал.

- Что собственно произошло? Настучали чуваку по ушам, обоссали, теперь пусть умрёт? Хочешь – сам объявляй, я его не опускал…

Скоро на нас пришло обвинительное заключение. На этот раз, развлекая хату, зачитывал его Бацилла. Особо выделял и изгалялся над нелепыми ответами Валеры. «В клубе был?» - «Не помню…» - «В драке участие принимал?» - «Не знаю…» - «Ты вообще в сознании был?» - «Не помню…»

- Валера, - говорю я. – Не обращай на Бациллу внимания – пусть ржёт. Это хорошо, что у тебя такие ответы. Теперь слушай сюда: на суде идёшь в полный отказ.

- А как же ты, Витёк?.. – смотрит на меня недоумённо.

- То наши с Витьком дела, а тебя с нами не было. Ты вообще случайно оказался в том клубе. Понял?

Валера тупо смотрит на меня, молчит.

- Ну?!

- Я забуду… Там чё-то вспросят, а я…

Сажусь за стол, пишу подробнейшую шпаргалку. Предполагаемый вопрос – ответ.

- Вот – учи, как «Отче Наш», - приказываю Валере.

И тот, собрав воедино листы, уходит на свою шконку.

***

Вечером, перед отправкой на суд, Стасику пришла большая «дачка».

- Гуляют все! - накрывая стол, торжественно объявил он.

По счёту на всех был порезан белый хлеб, копчёная колбаса, лосось. Сделаны бутерброды с маслом и чёрной икрой.

- Я такого, даже на воле не жрал, - признался Бацилла.

- Все кроме пидоров – за стол! - объявляет Стасик.

- Казачок, я сказал все кроме пидоров, ты чего не подходишь?

- Я этим дерьмом на воле объелся – смотреть не могу, - сглатывая слюну, упрямо говорю я.

- Святой Отец, дрыхнешь? Царство Небесное проспишь!

- Простите ради Христа – пост, - кротко отзывается тот.

- Какой пост? Чё ты гонишь?..

- Рождественский… Вы кушайте, на меня не глядите.

- Санёк, чё ты?.. – подошёл Валера. – Пошли хавать.

- Не могу, Валер. Правда, живот скрутило, - морщась для вида, вру я. – Ешь мою долю.

- Да ну, нафик… - обижается тот.

- Васичке отдайте, пусть вмолотит.

- Ну, Стасик, папаня подсуетился - завтра на свободу… - галдят за столом.

Смачно чавкают десятки ртов. Сладким запахом лосося, и колбасным духом наполняется хата. В который раз сглатываю слюну, с детской обидой смотрю в потолок.

«Жрут с ладони этой мрази, и не кривятся…» - в сердцах думаю я, и отчего-то особенно обижаюсь на Недоразумение, который ест вместе со всеми.

Утром Стасика позвали на выход. Он был возбуждён и весел.

- Пока, братва! – поднял он в приветствии руки.

- Давай… Папаньке привет! – подмигнул Грач.

- Бывай, Казачок!.. Я тебе пилюли пришлю…

Мне хотелось ответить какой-то дерзостью, но ничего остроумного на ум не пришло, и я промолчал.

«Вот и свалил чистеньким…» - думаю раздражённо.

А вечером из отстойника на хату пришла малява. Грач с довольной улыбкой прочёл её про себя, затем, призвав всех к вниманию, начал зачитывать вслух:

- «Привет честная хата семь девять!» - Это Косматый прислал, - поясняет он. – «Что ж вы так долго таили от братвы свою красавицу Станиславну. Ах, какая девочка! Какая страстная – никому не отказала… Через час двигаем на этап. Думаю, с такой красоткой весело будет ехать!..»

- Казачок, куда ты глядел? – закончив с письмом, зачем-то подмигивает мне Грач.

- Вот вам и Стасик-пидорасик, - смеётся, ещё вчера уплетавший стасикины бутерброды, Сизый.

- Бог не фраер, он всё видит. Верно, Святой Отец? - подмигивает Бацилла.

Святой Отец тяжело вздыхает, крестится, но молчит.

- А ты чего насупился, Казачок, дружбана жалко?

- Вчера вы все его вонючие бутерброды жрали, а теперь ржёте, как кони… - не тая обиды, говорю я.

- Ничего не вонючие, - на лице Адвоката привычная ядовитая улыбочка. – Очень даже приличные бутерброды. Зря не попробовал…

И снова хохочет хата, теперь вероятно с меня.

***

Рано утром, едва мы с Валерой умылись, Грач кивком позвал нас к себе. Подошли.

- Чего звал? – спрашиваю я.

Раздумывая, Грач поскрёб щёку.

- Там в КПЗ ничего не случилось?.. – неожиданно спросил он.

- А чего, должно было случиться? - почуяв недоброе, переспросил я.

Валера посмотрел на меня, промолчал.

- Иной раз и не должно, да случается… - уклончиво проговорил Грач.

- Со мной ничего не случилось… -уверенно говорю я.

- Ну, не случилось, и ладненько… - уже по-дружески улыбается Грач. – Это я так… Мало ли…

- Чего он?.. – едва мы уединились, спрашивает Валера.

Я промолчал.

- Это из-за Обезьяна… Может, скажем?

Я вновь промолчал.

Вечером снова позвал Грач.

- Так что там случилось? – смотрит с едва заметной усмешкой.

- Где? – вновь за обоих отвечаю я.

- В Караганде, - щурится Грач.

- Откуда мне знать, что там в Караганде…

- А в КПЗ?..

- А в КПЗ, как в Караганде…

- Понятненько. Всё тихо?

- Всё тихо.

- Ну и ладушки. Пацифист что-то добавит?

Валера промолчал.

- Слушай, чё он дободался до нас – вновь наедине спрашивает Валера.

- Что-то видно просёк…

– Может Обезьян настучал?..

- Ага, пожаловался: нехорошие ребятки, опустили меня в «петухи».

- Может, Витьку маляву забросим?

- И что ты ему писанёшь?

Валера, молча, пожал плечами.

На следующий день, прочтя идущие «прогоном» малявы, нас вновь позвал Грач.

- Так, Валера, рассказываем всё как есть… - приняв решение, говорю я.

Валера согласно молчит.

- Тут у вас проблемка одна нарисовалась… - задумчиво говорит Грач.

- Да нет никаких проблем, - парирую я. – Человечка одного пожалели, не стали звонить, ну теперь вижу…

- Теперь проблемка… - грустно усмехается Грач. – Дружбана вашего Витька, сегодня ночью человечек один приколол…

- Как, Витька?.. – теряя голос, выдохнул я.

- Стеклышком в горло ширь, и все дела… Витёк предъяву ему на пидора объявил, а подтвердить не сумел… Так-то… Теперь он уже на свободе…

Огрузнув, Валера плюхнулся на лавку, чуть ни свалился с неё, подскочил, снова сел.

- Вот так вот!.. – в назидание хате, строго сказал Грач. – За слова отвечать надо…

Вдруг неожиданно, едва ни опрокинув Грача, Валера сорвался со своего места, подлетел чуть ни до середины окна, и, вцепившись в решётку, в истерике заорал не своим голосом:

- Тюрьма, тюрьма, слушайте все!.. Обезьян из девять один – петух… Я его опускал… Рвите его на куски!..

Зазвенели ключи, гремит, открываемая вертухаями дверь. Сдёргиваю Валеру с решётки, крепко прижимаю к себе.

- Валера, Валера, молчи… - тихо шепчу ему. – Все уже знают, все слышали… Молчи…

- Что тут у вас?.. – вошли надзиратели.

- Всё нормалёк, начальник, - объявляет Грач. – Уже тишина.

Крепко прижимаю Валеру к груди. Он плачет. Плач переходит в хрип, затем в вой.

Он выл на моей груди почти ночь, притих лишь под утро.

Перед рассветом я успеваю на минуту уснуть. Неожиданно мне приснилась незнакомая церковь. Святой Отец, всё ещё одетый по тюремному, ходит по просторному пустому храму, мерно машет кадилом, и, украдкой поглядывая в свой иероглиф, шепчет неведомые мне молитвы. «Ты готов к исповеди?» - неожиданно повернувшись ко мне, спрашивает он. Я молчу, и в растерянности пожимаю плечами.

Утром дежурный по коридору объявил наши фамилии.

- С вещами на выход…

«На суд», - догадался я.

Ни с кем не прощаясь, горбясь и спотыкаясь, Валера побрёл к отворенной двери. Я, молча, обнялся с Грачом, хлопнул по плечу Недоразумение, встретился глазами со Святым Отцом.

- Дай Бог больше не встретиться здесь… - крестя, прошептал он.

- Прощай, хата, - задержавшись у «тормозов», сказал я хриплым чужим голосом.

Все молча, кивали в ответ, и лишь один Васичка улыбался и приветливо махал нам рукой.

ГЛАВА 12

Ни о чём не сговариваясь, бесцеремонно раздвигая незнакомых нам людей, мы молча метались по отстойнику. Знали: если он попадётся нам – убьём. И никто, ни какой Косматый или Пагон не посмеют помешать нам. Кто за него подпишется – порвём на куски любого. Но Обезьяна в отстойнике не было, и мы никого не убили.

- Петухи! – злобно орал я. – Сбор у параши!..

И какие-то перепуганные люди, послушно собирались в обозначенном месте.

- Веники в зубы… Ламбаду!.. Ламбаду… - задыхаясь, хрипел Валера. – Танцуют все…

Разбитые, опустошённые присели на каменную тумбу, там, где обычно сидели с Витьком. Подошёл Пагон.

- Что, Казачок, на суд?..

- На суд…

- И вот ведут меня на суд, и судьи мудьями трясут… В этом? – насмешливо кивнул на мои разлезшиеся после прожарок штаны.

Я не ответил.

Через полчаса он подошёл вновь, небрежно бросил мне на колени почти новые брюки.

- Возьми, хороший человек подогнал…

- Я не просил…

- Здесь не принято просить, - сказал он, и, не дожидаясь благодарности, растворился в толпе отстойника.

***

Перед судом, нас завели в отдельную комнату, там ждали наши адвокаты. Маленький седой старичок готовился защищать Валеру; мой адвокат – молодая красивая женщина.

- Меня звать Татьяна Сергеевна, - представилась она. – В суде я буду защищать вас по делу…

Я рассеяно кивнул, и тут же забыл её имя.

- Я из тюрьмы запросила досье на вас. Там есть интересный пунктик…

Я настороженно ждал продолжения.

- Когда вы поступили, у вас были зафиксированы травмы спины и руки…

- А-а, - поморщившись, махнул я рукой.

- На суде вам нужно поменять показания. Скажете, что при задержании вас били, и прежние показания вы дали под угрозой физической расправы.

Я насмешливо хмыкнул.

- На предварительном следствии Виктор Рёвин сменил показания и всё взял на себя… - продолжила адвокат.

- Я знаю…

- Значит так, слушайте меня внимательно: вы с Валерием в клуб попали случайно…

- Нет, - прервал я своего адвоката. -Случайно в клубе оказался один Валера. Мы с Витьком ехали на конкретные разборки.

- Э-э, чегой-то я случайно?.. – Неожиданно вскинул голову Валера. – Я не случайно…

- Мы как с тобой договаривались?! – строго прикрикнул на него я.

Валера обиженно отвернулся.

- В моём предложении ничего предосудительного нет, - осторожно заговорила моя адвокат. – Во всём этом мире, куда угодили вы, давно принято взваливать всю вину на убывшего…

- Я не от этого мира… - упрямо говорю я.

- Ну и ради чего это ваше гусарство? – в сердцах вздохнула моя адвокат.

- Ради Витька.

- Витьку уже всё равно.

- Мне не всё равно…

Адвокат шумно вздохнула, мне даже показалось, что она явственно выдохнула «Дурак».

- Хорошо, - сказала она. – Постарайтесь хотя бы не противоречить мне на суде.

***

Во время суда Валера большей частью молчал. Ему задавали вопросы. Он поднимался, краснел от напряжения, мял в руках заготовленные шпаргалки и молчал.

- Алимов, вы отказываетесь отвечать на вопросы? – раздражённо спросила судья.

Валера, беспомощно вздохнул, с хрустом сжал шпаргалки, и с грустью взглянул на меня. Я попросил слова и стал говорить, оправдывающую Валеру, речь.

- А он что, недееспособный? – прервав меня, ядовито спросила судья.

- Он в большём смятении, - сказал я. – Потому, что ни в чём не виноват, и вдруг оказался здесь… Знаете, он по натуре – пацифист. Ему даже кличку на тюрьме дали: Пацифист…

Судья усмехнулась и перевела взгляд на Валеру.

- Вы считаете себя невиновным? – спросила она.

Валера встал, вновь молча, помял шпаргалки, пытаясь что-то произнести, громко прокряхтел, и неопределённо пожал плечами.

- Понятно… - не тая усмешки, сказала судья.

- Значит, дрались только вы и Рёвин? – спросила меня.

- Только мы… - подтвердил я.

- Вдвоём против четырёх?

- Вдвоём… - подтвердил я.

- Тогда какая роль отводилась Алимову? – взглянув на Валеру, спросила она.

- Да… просто за компанию взяли.

- Просто за компанию… - повторила она. – Чтоб веселей было? – снова взглянула на Валеру.

- Чтоб веселей… - глупо подтверждает, неожиданно заговоривший Валера.

«Уж лучше б продолжал молчать…» - злясь на него, думаю я.

- Значит, повеселились… - для себя заключила судья.

Валера глупо кивнул.

- И для общего веселья, вы решили заставить Хрякина и Чухина танцевать на бильярдном столе?

На этот раз Валера догадался промолчать.

- Скажите Алимов, а кому принадлежит идея заставить танцевать Хрякина и Чухина? – спросила судья.

- Так это… - растерянно закряхтел Валера. – Они, это, сами…

- Значит, сами сказали: «Давайте-ка мы вам станцуем»?

- Ну да… - кивает Валера. – Так и сказали: «Сейчас сбацаем…»

- И разделись сами?

- Ну да, разделись…

- Зачем?

- Ну… стиль такой… ламбада… - пожимая плечами, ответил Валера.

«Лучше б уж молчал…» - злясь на Валеру, думаю я.

Кто-то не выдержал – засмеялся. Судья строго глянула в зал.

- Так… Пострадавшие в суд не явились… - то ли спросила, толи констатировала факт.

- Они в СИЗО, - подсказала секретарь.

- Ну так что, должны доставить…

- Написали отказ.

- Написали отказ… - растягивая слова, вновь зачем-то повторила судья.

Вызвали свидетеля Чеботарёву. Вошла знакомая завклубом.

- Тамара Сергеевна, - обратился к ней прокурор. – На предварительном следствии вы утверждали, что видели на бильярдном столе клинок. Как вы думаете, кому он принадлежал?

Моя адвокат тут же заявила протест:

- Нам не интересно, как думает товарищ Чеботарёва. Мы хотим знать, что она видела.

- Хорошо, - согласился прокурор. – Поставим вопрос так: Вы видели клинок?

- Да я… - теряется Тамара Сергеевна. – Там на бильярде поломанный кий лежал…

- Я спрашиваю о клинке.

- Да я не знаю… Я на секундочку лишь заглянула… - сконфуженно бормочет Тамара Сергеевна. – Там кий поломанный…

- На предварительном следствии вы утверждали, что видели клинок, - не унимается прокурор.

- Да я… - растерянно разводит руками Тамара Сергеевна. – Может быть показалось… Что я могла разглядеть за секунду… Заглянула и тут же прихлопнула дверь… Кий там поломанный…

- В общем, клинка вы не видели? – наводяще спросила моя адвокат.

- Не видела!.. – радостно закивала Тамара Сергеевна.

- И что же вы видели? – злясь на нее, спросил прокурор.

- Ну, кий там поломанный…

- Увидели поломанный кий, и вызвали милицию?

- Ну, дрались там… - не глядя на меня, вздохнула Тамара Сергеевна.

- Значит, дрались… Кто, с кем?

- Я видела только вот… - виновато кивнула она на меня. – Вот… и Витя Рёвин… и наши…

- Сколько было ваших? – спросила мояадвокат.

- Наших?.. Наших – четверо…

- Так может это ваши били этих ребят?

- Да я не знаю… Там такое… - совсем теряется Тамара Сергеевна.

- Есть ещё вопросы к свидетелю? – спросила судья.

- Товарищ Чеботарёва, - продолжает допрос прокурор. – На предварительном следствии вы утверждали, что у Алимова был нож…

- Да я уж не помню… Я на секунду заглянула… Потом Витя закричал…

- Что закричал Витя?

- Ну… Чтоб я дверь закрыла…

- И не мешала приятной беседе, - насмешливо подсказал прокурор, видя, как стремительно разваливается дело.

Потупившись, Тамара Сергеевна молчала.

- Алимов, у вас был нож? – уже без всякой надежды спросил прокурор.

- Был… - неожиданно кивает Валера.

- Вот дур-а-а-к… Ну – ду-у-рак, - в сердцах выдохнул я, так, что кажется услышала судья и с интересом взглянула на меня.

- Я подобрал его и держал, чтоб никто не поранился, - пояснил он.

Валера говорил чистую правду, но всё произнесённое им, выглядело настолько смешным и неправдоподобным, что даже, доселе невозмутимая судья, скептически усмехнулась.

Приговор слушали в молчаливом равнодушии. «Три года», - услышал я после своей фамилии, после Валериной – «два».

- На основании статьи… Учитывая… Срок считать условным, - закончила судья.

Все, радостно вздохнув, сели, и только мы с Валерой, всё ещё не проявляя никаких эмоций, продолжали стоять.

***

Медленно привыкая к свободе, мы с Валерой одиноко сидим на лавочке в заснеженном парке. Не хочется ни о чём говорить, даже думать. Всё давно переговорено, передумано. На душе угрюмо и пусто. Вдруг звонко лопается тишина, и я слышу весёлые припевки Витька:

Мы по хутору пойдём

Шухеру наделаем.

Кому окошко разобьём,

Кому ребьёнка сделаем!..

Голос его прозвучал столь явственно, что я, встрепенувшись, озираюсь по сторонам.

Скрипнул снег. Мимо нас, чуть сутулясь, и зачем-то пряча глаза, спешащими шагами прошла Тамара Сергеевна.

«Интересно, улыбался он перед смертью?..» - неожиданно лезет в голову шальная мысль. –«Улыбался… Он всегда улыбается…»

Вдруг, на дорожке появился Воха. Тулуп на нём жарко распахнут, из под сбитой набекрень заячьей шапки, лихо торчит взмокший чуб. Воха тащил на санках огромный коробок.

- О-о-о! – заметив нас, он в приветствии вскидывает свои лапищи.

Мы угрюмо киваем.

- А я вот… - переводя дух, Воха кивает на свой коробок.

- Снова ларёк бомбанул? – усмехаюсь я.

- «Меридиан» купил, - довольно скалится Воха.

- Ты ж хотел «Берёзку»…

- «Берёзок» не было – «Меридиан»… Говорят тоже неплохой телик…

Вот и весь разговор. Помолчали.

- Ладно, Воха, - говорю я. – Дуй на вокзал, а то опоздаешь…

- Ага… - взглянув на часы, соглашается тот. – Скоро автобус… Ну, я это… Давайте!..

- Давай…

- Валер, дай закурить, - глядя в сторону удаляющегося Вохи, прошу я.

- Ты ж не куришь… - равнодушно вытряхивая сигарету, говорит он.

- А-а-а… Ладно, пошёл… Вон Надюха твоя идёт…

Валера поднял глаза, и лицо его вновь не отобразило никаких эмоций. Не было в нём не радости ни печали.

Хлопнув его по плечу, я пошёл прочь по снежной тропинке парка. В тишине неожиданно остановился, огляделся округ. Высоко над деревьями смотрело на меня с небес белесое зимнее солнце; на кустах и поникших травах ярко искрился иней. Куда-то по своим делам пробежала равнодушная ко мне собака. В стороне от дорожки, утопая в снегу, стайка воробьёв воюет с хлебной коркой. Какие-то девчонки, смеясь о чём-то своём, осклизаясь, пробежали мимо меня.

И вдруг, этот обыденный мир показался мне неведомо новым: и белесое зимнее солнце, и одетые в иней метёлки трав, и убегающие девчонки, и воробьи… Изумлённый, я вновь осмотрелся вокруг, и тут мне вдруг стало страшно.