Семь дней возрождения

Глава 1

Кровь. Резкий металлический запах. Ремень безопасности впивается в ключицу. Я открываю глаза. Лобовое стекло разбито паутиной трещин. Солнце сквозь трещины бьёт острыми бликами. Выстрелов нет. Людей в чёрном нет. Я подношу руку к груди.Рубашка сухая. Ни одной пулевой раны. Сердце колотится о рёбра. Каждый удар отдаётся тупой болью.

Я смотрю на приборную панель. Электронные часы показывают: 9 июля. Восемь утра. Семь дней назад. Я снова жив. В прошлый раз я умер 16 июля. Пуля прошла грудь навылет. Кровь хлынула в трахею. Ощущение удушья ещё живёт в лёгких. Я кашляю. Во рту привкус крови.

Тянусь отстегнуть ремень. Пальцы немеют, не слушаются.Замок заклинило. Пластиковый край режет указательный палец. Выступает капля крови. Достаю тактический нож. Перерезаю нейлоновую ленту. Лезвие рвёт ткань с глухим треском. Выбиваю дверь ногой. Петли скрипят пронзительно. Левая нога касается земли. Колено простреливает резкой болью. Мениск еле слышно похрустывает.

Держась за дверь, встаю прямо. В воздухе запах бензина. Смешанный с горьким духом раскалённого асфальта. Вынимаю ключи из замка зажигания. Иду к воротам городского управления. Улица проплывает мимо. Ларёк с блинчиками дымится паром. Тесто шипит на раскалённом железе. Школьники на великах проносятся мимо. Звонкий звон велосипедного звонка.

Всё как обычно. Настолько обычно, что тошнит. Правое веко дёргается без остановки. Мышца сокращается сама по себе. Я останавливаюсь. Делаю глубокий вдох. Лёгкие расширяются. Вдыхаю раскалённый воздух. С придорожного платана срываются сухие листья. Один задевает плечо. Совсем легко. Но ощущение — будто ударили чем-то тяжёлым.

Тупая боль в шейных позвонках. Тру затылок рукой. Пальцы натыкаются на бугорок кости. Это след от удара прикладом в прошлом цикле. Сейчас раны нет. Кожа гладкая. Только мышечная память ещё ноет. Кот сидит на ступенях, курит. На нём та же застиранная добела куртка. В левой руке сигарета. Правая в кармане.

Подхожу. Туфли стучат по бетону. Шаг. Ещё шаг. Ещё. Хватаю его за воротник. Костяшки белеют от напряжения.

— Шестнадцатое июля. Заброшенный химзавод. Меня хотят убить.

Кот закашливается от хватки. Сигарета падает на землю, искры разлетаются. Он резко сбрасывает мою руку. Отступает на полшага.

— Ты чего несёшь?

— Это правда. — Я смотрю ему в глаза. — Меня застрелили.

Кот трёт шею. Под кожей пульсирует сонная артерия. Взгляд настороженный.

— Максим, ты сколько вчера выпил?

— Я не пьян.

— Тогда что за бред?

— Тот убийца, — понижаю голос, — на левой руке у него не хватает двух пальцев.

— Стрелял из самодельного дробовика. Ствол кривой, тянет влево.

Рука Кота замирает в воздухе. Он медленно выпрямляется. Пепел падает на носок ботинка.

— Откуда ты знаешь?

— Я видел, как он стреляет.

— От отдачи ему выбило плечо, — добавляю я.

Кот бросает окурок в урну.

— На прошлой неделе взяли наркоторговца, у него как раз пальцев на руке не хватало.

Он смотрит на меня в упор.

— Только он умер три дня назад. Передозировка.

Умер? В голове гудит. Барабанные перепонки вибрируют. Как мёртвый может меня убить?

— Не может быть, — вырывается у меня.

— У убийцы рост метр восемьдесят пять. Правша.

— А у наркомана метр семьдесят. Левша.

Кот прищуривается.

— Ты что, досье наркоторговца наизусть выучил?

— Я видел, как он стреляет, — повторяю я.

— Когда он жал на спуск, на правой ладони у основания большого пальца была мозоль.

— А у наркомана вся рука в следах от уколов.

Кот молчит. Трёт щетину на подбородке.

— Максим, ты вообще не тронулся умом от этого дела?

— Я не тронулся.

— После выстрела убийца подобрал гильзу с земли.

— Он стрелял не из самопала.

— Из штатного пистолета. С глушителем.

Лицо Кота меняется.

— Штатный пистолет? Это же полицейское оружие.

Я смотрю на него в упор.

— Верно. Значит, убивал меня кто-то из своих.

Зрачки Кота резко сужаются. Дыхание замирает на секунду.

— Ты с ума сошёл? Такое нельзя болтать где попало.

— Я не сошёл.

Сильно тру виски. Пытаюсь вытряхнуть из головы хаос мыслей. Память обманывает меня. Или сбилась временная линия? Сжимаю зубы. Жевательные мышцы ноют.

— Сегодня годовщина смерти Ирины, — вдруг говорит Кот.

Ирина. Моя жена. Годовщина? Приоткрываю рот. Голосовые связки сжимаются. В глубине мозга — пустота. Какое сегодня число? Забыл. Желудок скручивает. Кислота поднимается по пищеводу. Жжёт горло. Сильно щиплю мышцу на внешней стороне бедра. Ногти впиваются в плоть. Боль удерживает меня в сознании.

— Конечно помню, — слышу свой голос. — Восьмого числа следующего месяца.

Кот хмурится.

— Сегодня девятое. Девятое июля.

Он смотрит на меня другими глазами. С подозрением.

— Ты даже годовщину смерти собственной жены забыл?

Девятое июля. Я замираю. Я только что сказал «восьмого числа следующего месяца». Я даже сегодняшнее число перепутал. Мой рассудок рушится. Закрываю глаза. Перед глазами мелькает лицо Ирины. Оно плавится. Черты расплываются. Отчаянно пытаюсь удержать её контур. Но пальцы хватают только пустоту. Невидимая рука стискивает сердце.

Ишемия миокарда. Тянущая боль расползается в левую руку. Открываю глаза. Тяжело дышу. Холодный пот пропитывает спину рубашки. Сзади кто-то зовёт меня.

— Максим.

Голос тихий. С узнаваемой гнусавинкой. Это Ирина. Спина мгновенно каменеет. Трапециевидные мышцы напрягаются. Я не оборачиваюсь. Не потому что не хочу. В прошлом цикле я уже обернулся однажды. Обернулся — и увидел только небритое лицо Кота. Голос был правильный. Просто память наложила звук поверх реальности.

Прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту. Заставляю себя признать реальность. Ирина мертва. Погибла в автокатастрофе три года назад.

— Да что с тобой такое? — Кот тянется похлопать меня по плечу.

Отклоняюсь, ухожу от прикосновения. Лопатка задевает его пальцы.

— Мне нужно на Вечную улицу.

— Вечная улица? Там же снесли всё на прошлой неделе, — говорит Кот.

Не отвечаю ему. Разворачиваюсь, иду к парковке. Правая рука ныряет в карман плаща. Пальцы натыкаются на шершавую бумагу. В прошлый раз я нашёл её в железном шкафу на химзаводе. Достаю. Сложенная записка. Края уже пожелтели. Разворачиваю. Написано: Вечная улица, дом 44. Почерк выведен угольным карандашом. Продавлено насквозь.

Кот подходит следом.

— Это что? — Он заглядывает через плечо.

Хочу ответить. Но взгляд вдруг плывёт. В ушах пронзительный звон. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие. Асфальт перед глазами вздымается волнами, как море. Живот сводит спазмом. Сгибаюсь пополам. Упираюсь руками в колени. Темнота перед глазами. Открываю глаза снова. Слепящее солнце. Я всё ещё стою на ступенях у входа в управление.

Кот всё ещё курит.

— Ты чего несёшь? — повторяет Кот те же слова.

Он только что сбросил мою руку. Смотрю на свою правую руку. Записка на месте. Но буквы на ней тают. Чёрные чернила, как живые, впитываются в волокна бумаги. Вечная улица, дом 44. Остался только один иероглиф — «Веч». Чернила продолжают расплываться. Как чёрное трупное пятно, пожирающее бумагу дюйм за дюймом.

Пятно всё расширяется. Последний штрих иероглифа поглощён. Смотрю на этот листок. Зрачки не могут сфокусироваться. На сетчатке остаётся чёрное послесвечение.

— Максим.

Голос Кота доносится будто издалека. Сжимаю записку в кулаке. Бумажный комок впивается в линии ладони.

— Ты вообще что там разглядываешь, чёрт возьми?

Кот делает шаг вперёд. Подошва давит камешек. Поднимаю чистый лист прямо к его лицу.

— Буквы исчезли.

Кот бросает взгляд вниз. Пустой лист. Он поднимает голову. Правая рука медленно движется к поясу. Пальцы касаются нейлоновой застёжки кобуры. Застёжка расстёгивается. Тихий металлический щелчок. Но я слышу его отчётливо. Он собирается вытащить пистолет. Против меня.

— Кот. — Смотрю ему в глаза. — У тебя под левыми рёбрами шрам.

Рука Кота замирает.

— Три года назад, во время рейда на наркоторговцев. Ты закрыл меня собой от ножа.

— Порез шёл наискось от рёбер до пупка. Семнадцать швов.

Кадык Кота дёргается вверх-вниз.

— Про этот шрам ты никому никогда не рассказывал.

— Даже бывшей жене.

Рука Кота отпускает кобуру.

На полсантиметра.

— Откуда ты…

— А ещё у тебя на спине родимое пятно, — не даю договорить. — Неправильной формы. Ты говоришь, что это ожог из детства.

— Но на самом деле это твоя родная мать прижгла тебя сигаретой.

— Тебе было семь лет.

Лицо Кота меняется окончательно. Мышцы под скулами дёргаются.

— Об этом я рассказывал только один раз.

— В морге.

— В морге моей жены.

Когда я произношу эти слова. Голосовые связки сводит спазмом. Голос выходит хриплым. Кот больше не тянется к кобуре. Стоит на месте. Дыхание сбивается. Протягиваю руку. Хватаю его за запястье. В момент касания кожи. Холод. Ни тепла. Ни пульса. В прошлой жизни Кот умер у меня на глазах.

Пуля прошла сбоку, разорвав сонную артерию. Кровь хлынула мне в лицо. Сначала горячая. Потом холодная. Сейчас. Я держу его за руку. Точно та же температура, что и на столе в морге. Нет. Кот жив. Его сонная артерия бьётся. Отпускаю руку. Ногтем большого пальца впиваюсь в основание ладони.

На коже остаётся белый полумесяц. Боль проскакивает электрическим разрядом по предплечью. Пальцы снова чувствуют. Рука Кота тёплая. Это меня обманывает память.

— Садись в машину, — отпускаю его запястье.

— Куда?

— Вечная улица, сорок четыре.

— Там же снесли всё на прошлой неделе. Одни руины.

— Садись.

Открываю дверь со стороны водителя. Кот стоит на месте. Три секунды. Открывает пассажирскую дверь. Садится. Щёлкает пряжка ремня. Завожу двигатель. Правой рукой сую записку во внутренний карман куртки. Комок бумаги прижимается к коже груди. Включаю передачу. Отпускаю ручник. Правая нога давит на газ. Стрелка тахометра резко подскакивает.

Шины проскальзывают по асфальту. Запах гари бьёт в нос. Машина срывается с места. Одной рукой тянусь к карману. Пальцами разворачиваю листок. Даже последний оставшийся иероглиф «Веч» исчез. Чистый лист. Абсолютно пустой.

Глава 2

Тормоз. Шины скребут по щебню. Вечная улица, дом сорок четыре. Остались только груды железобетонных обломков. Глубокие следы гусениц экскаватора. В воздухе пыль и запах ржавой арматуры. Толкаю дверь машины. Левая нога ступает на битый кирпич. Резкая боль в лодыжке. Старая травма. Не помню, когда успел подвернуть ногу.

В памяти этого нет. Но разрыв сухожилия ощущается совершенно реально. Стискиваю задние зубы. Глотаю слюну с металлическим привкусом. Кот выходит следом. Рука не отрывается от кобуры.

— Это и есть твоя зацепка? — Он отпихивает ногой бетонную плиту.

— В прошлой жизни я нашёл здесь железную коробку, — говорю я.

Кот замирает.

— В прошлой жизни?

— Семь дней назад, — поправляюсь я.

Иду вглубь развалин. Солнце режется на осколки несущими колоннами. Пыль клубится в лучах света. Попадает в нос, вызывает сухой кашель. По мышечной памяти. Тело само знает, куда идти. Обхожу несущую колонну. Останавливаюсь перед тремя заброшенными электрощитами. Средний щит с вмятиной от удара. Покрыт тёмно-рыжей ржавчиной.

Присаживаюсь на корточки. Пальцы тянутся к щели у основания. Касаются холодного металла. Плоская железная коробка. Вытаскиваю её. Ржавчина осыпается. Падает на брючину. Глухой стук. Кот подходит ближе. Ботинки хрустят по битому стеклу.

— Откуда ты знал, что она здесь?

— Я сам её сюда спрятал, — говорю, поддевая заклинившую защёлку.

Замок проржавел. Резким рывком отрываю его. Из-под ногтя выступает кровь. Боль пробегает по нервным окончаниям. Коробка открывается. Денег внутри нет. Только зажигалка с засохшими пятнами крови. И наполовину сгоревшая фотография. На фото — молодой мужчина. На левой щеке шрам. Похож на извивающуюся сороконожку на скуле.

Смотрю на этот шрам. Желудок резко сжимается. Кислота бьёт в горло. Меня передёргивает от подступающей тошноты. Горечь желчи растекается у корня языка.

— Кирилл, — узнаёт человека на фото Кот.

— Родной племянник полковника Зорина.

Беру зажигалку. Снизу отпечаток пальца. Наполовину скрыт запёкшейся кровью.

— На экспертизу, — протягиваю зажигалку Коту.

Кот достаёт из следственного набора магнитную дактилоскопическую кисть. Порошок скользит по металлической поверхности. Проявляется чёткий петлевой узор отпечатка. Кот вынимает переносной сканер отпечатков. Сканирует. Экран мигает. Полоса загрузки. Пик. Совпадение найдено.

— Это отпечаток Кирилла, — смотрит Кот в экран.

— Но он полгода назад уехал за границу.

— Он не уезжал, — вырывается у меня.

— Он умрёт на следующей неделе в реакторной ёмкости заброшенного химзавода.

Кот резко вскидывает голову. Прибор в руках чуть не падает.

— Ты что несёшь?

— Я видел его тело, — смотрю ему в глаза.

— Разъедено кислотой. Остался только скелет.

— Третий шейный позвонок со следами перелома.

Дыхание Кота становится тяжёлым. Грудь бурно вздымается.

— Максим, ты вообще понимаешь, что говоришь?

— Полковник Зорин сегодня же уничтожит все улики.

— В том числе эту зажигалку.

Едва я договариваю. Снаружи развалин доносится звук моторов. Останавливаются три чёрных внедорожника. Открываются двери. Выходит полковник Зорин. В отутюженной форме. Ботинки хрустят по щебню. За ним четверо в штатском. У пояса заметно выпирает.

— Максим, — останавливается Зорин в пяти метрах.

— Кто разрешил тебе самовольно осматривать место преступления?

Встаю. Хрустят коленные суставы.

— Вечная улица, сорок четыре — место преступления.

— Дело закрыто ещё на прошлой неделе, — протягивает руку Зорин.

Широкая ладонь. Аккуратно подстриженные ногти.

— Отдай мне это.

Кот встаёт между нами.

— Товарищ полковник, мы проводим плановую проверку.

— Кот, отойди, — голос Зорина негромок.

Но давит без права на возражение.

— У Максима в последнее время неважно с головой.

— Ты его напарник, должен бы отвести его к врачу.

— А не сходить с ума вместе с ним здесь.

Один из людей Зорина делает шаг вперёд. Тянется забрать коробку из рук Кота. Резко выбрасываю локоть. Удар приходится в рёбра. Глухой стук костей. Штатский охает. Отступает на два шага. Сгибается, схватившись за бок.

— Нападение на сотрудника? — Зорин прищуривается.

— Максим, хватит уже беситься?

— Я не бешусь, — крепко сжимаю зажигалку.

Металлический край впивается в ладонь.

— Кирилл не уезжал. Он в городе.

— Он причастен к убийству шестнадцатого июля.

Зорин усмехается. Уголки губ растягиваются в жёсткую дугу.

— Шестнадцатое июля? Сегодня только девятое.

— Ты даже дни считать разучился.

Он взмахивает рукой. Двое в штатском бросаются вперёд. Захват. Болевой приём на сустав. Мою правую руку заламывают за спину. Плечевой сустав пронзает рвущая боль. Связки кричат. Сжимаю зубы. Не издаю ни звука. Зажигалка выскальзывает из руки. Падает на бетон. Звонкий стук. Зорин подходит. Наклоняется, поднимает зажигалку.

Достаёт платок. Белый, из чистого хлопка. Механически, точно вытирает. Внутри всё переворачивается. Металлический привкус во рту. Он стёр отпечаток. И бросает зажигалку одному из своих.

— Отвезти в управление. Как вещдок психического расстройства Максима.

— Товарищ полковник! — не выдерживает Кот.

— Это важная улика!

— Это краденое, — холодно говорит Зорин.

— Максим подозревается в краже и порче места преступления.

— Кот, с этого момента ты его отстраняешь.

Кот стоит на месте. Рука на кобуре. Костяшки белеют.

— Товарищ полковник, это против правил.

— Правил? — Зорин делает шаг ближе.

— Он только что сказал, что Кирилл умрёт на следующей неделе.

— По-твоему, это нормально?

Кот замирает. Оборачивается ко мне. Взгляд полон незнакомой настороженности.

— Максим, ты правда это сказал?

Открываю рот. Голосовые связки сжимаются. Я сказал? Не помню. Кусок мозга словно выпотрошен. Остался только гул в ушах. Сильно прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту. Боль возвращает крупицу рассудка.

— Сказал, — смотрю на Кота.

— Потому что это правда.

Зорин холодно усмехается.

— Везите в управление. На психиатрическую экспертизу.

Штатские снова шагают вперёд. Резко наклоняю голову. Плечом сбиваю с ног ближайшего. Глухой удар костей. Бегу к своей машине. Открываю дверь. Ныряю внутрь. Запираю замки. Кот открывает пассажирскую дверь. Втискивается.

— Максим, ты что творишь!

Не отвечаю. Включаю передачу. Давлю на газ. Машина срывается с места. Смотрю вперёд, на дорогу. На сетчатке остаётся картина, как Зорин стирает отпечаток. Тот отпечаток. Та зажигалка. И шрам на лице Кирилла. Всё указывает внутрь управления. Люди в чёрном — сотрудники полиции. Полковник Зорин скрывает правду.

А я — единственный, кто знает будущее. Но моя память тает. Я даже годовщину смерти собственной жены забыл. Могу ли я вообще доверять своей голове? Впереди перекрёсток. Красный свет. Давлю на тормоз. Шины скребут по асфальту. Машина останавливается перед стоп-линией. В салоне мёртвая тишина. Только гудение вентиляции.

Холодный воздух обдувает вспотевший затылок. Волоски на коже встают дыбом. Кот отстёгивает ремень. Разворачивается. Правая рука выхватывает пистолет из кобуры. Снимает предохранитель. Металлический щелчок разносится по салону особенно чётко. Чёрное дуло направлено мне в висок.

— Максим. — Голос Кота ледяной.

— Останови машину.

Я не двигаюсь. Руки по-прежнему на руле.

— Ты веришь полковнику Зорину? — спрашиваю я.

— Я верю доказательствам, — говорит Кот.

— У тебя нет никаких доказательств.

— Есть, — смотрю на него. — Ты сам это знаешь.

Рука Кота, держащая пистолет, чуть подрагивает. Указательный палец лежит на спусковом крючке.

— Полковник Зорин сказал, у тебя тяжёлая мания преследования.

— Ты только что в развалинах сказал, что Кирилл умрёт на следующей неделе.

— Ты ещё сказал, что полковник сегодня же поедет избавляться от тела.

— Максим, ответь мне.

— Откуда ты знаешь следующий шаг убийцы?

Глава 3

Дуло в руке Кота держится твёрдо. Палец давит на спуск.

— Останови машину, — повторяет он.

Не жму на тормоз. Правая нога вдавливает педаль газа до пола. Двигатель ревёт. Стрелка тахометра подбирается к красной черте.

— Я же сказал: Кирилл на автосвалке.

Смотрю вперёд, на дорогу.

— Сегодня ночью он избавится от той машины с перебитыми номерами.

Вены на тыльной стороне ладони Кота вздуваются.

— Чем ты это докажешь?

— Своей жизнью.

Отпускаю руль левой рукой. Достаю служебный пистолет из кобуры на поясе. Кладу его на пассажирское сиденье.

— Если он там — пристрели меня.

— Если его там нет — тоже пристрели.

Кот бросает взгляд на пистолет. Взгляд мечется. Впереди — заброшенный автосервис «Дальний Восход». Железные ворота приоткрыты. Проржавевшие петли раскачиваются на ветру. Выбиваю ворота ногой. Ботинки ступают по разлитому маслу и битому стеклу. Скрип под подошвами.Кот идёт следом. Пистолет в руке не опущен. В цеху темно.

Только несколько лучей лунного света просачиваются сквозь окно в крыше. В воздухе густой запах бензина. И едва уловимый привкус крови. Слизистая носа начинает пощипывать.

— Где он? — понижает голос Кот.

— За подъёмником номер три, — вырывается у меня.

Кот хмурится.

— Откуда ты знаешь?

Не отвечаю. Резкая боль в глубине черепа. Не помню, откуда мне это известно. Мышечная память тащит вперёд. Обхожу списанный микроавтобус. Под третьим подъёмником. Стоит чёрная легковушка. Дверь открыта. Никого. Кот усмехается.

— Максим, твоя мания…

Шорох. Едва слышный шорох. Из слепой зоны за спиной Кота. Зрачки резко сужаются.

— Пригнись! — кричу я.

Кот инстинктивно приседает. Штатный пистолет с глушителем стреляет, задев его макушку. Пуля разбивает стекло машины рядом. Осколки летят мне в лицо. Оставляя кровавую царапину. Боль вспыхивает мгновенно. Из-за несущей колонны выскакивает тёмная фигура. На левой руке только три пальца. Кирилл. Он вовсе не уезжал за границу.

В руке у него пистолет. Дуло направлено в затылок Коту. Не тянусь за оружием. Слишком близко. Не успею выхватить. Бросаюсь всем телом вперёд. Правым плечом врезаюсь в грудь Кирилла. Глухой хруст сломанных рёбер. Кирилл отшатывается на два шага. Дуло уходит в сторону. Он жмёт на спуск.

Пуля попадает мне в левую руку. Сквозное ранение. Мышечные волокна разрываются. Хлещет горячая кровь. Боли не чувствую. Адреналин зашкаливает. Правая рука выхватывает тактический нож. Лезвие выщёлкивается. Перехватываю рукоять обратным хватом. Выбрасываю руку вперёд. Остриё входит Кириллу в сонную артерию. Тёплая жидкость брызжет на тыльную сторону моей ладони.

Глаза Кирилла раскрываются широко. Из горла вырывается булькающий звук. Он роняет пистолет. Обеими руками хватается за шею. Тело содрогается в конвульсиях, оседает на пол. Выдёргиваю нож. Струя крови бьёт на ржавый подъёмник. Кот поднимается с земли. Лицо мертвенно-бледное. Пистолет направлен на лежащего Кирилла.

— Он… он правда не уезжал.

Голос Кота дрожит. Кирилл ещё содрогается. Он смотрит на меня в упор. Губы шевелятся. Присаживаюсь на корточки. Прижимаюсь ухом к его губам.

— Док… тор…

Он выдыхает два слова. Зрачки расширяются, теряют фокус. Дыхание обрывается окончательно. Встаю. Резкая боль в левой руке начинает разливаться. Нервные окончания кричат. Отрываю подол рубашки. Туго перетягиваю плечо. Останавливаю кровь. Кот убирает пистолет. Подходит.

— Что значит этот «доктор»?

— Кодовое имя, — говорю я.

Кот смотрит на меня в упор.

— Ты заранее знал, что он будет здесь.

— Ты заранее знал, что он попытается нас убить.

— Да.

— Что вообще с тобой произошло?

— Я уже однажды умер, — смотрю на него. — Шестнадцатого июля.

Кот молчит. Смотрит на труп Кирилла. Потом на мою окровавленную руку.

— Пойдём, — разворачивается он. — Проверим этого «доктора».

Мы едем на конспиративную квартиру Кота. В подвал в старом квартале на окраине. Без окон. Воздух сырой. Пахнет плесенью. Кот открывает ноутбук. Синий свет экрана освещает его лицо. Вводит служебный номер. Заходит во внутреннюю систему архивов. Стук клавиш разносится по тесному помещению.

— Доктор, — набирает он ключевое слово.

Ввод. Полоса загрузки. Экран мигает. Всплывает зашифрованная папка.

— Три года назад, серийные убийства на южной окраине, — вглядывается в экран Кот.

— Внутреннее кодовое имя «Доктор».

— Четыре жертвы. Всем перерезана сонная артерия скальпелем.

— Разрез идеально ровный. Смерть с одного удара.

— Судмедэксперт говорит: у убийцы серьёзная анатомическая подготовка.

Прислоняюсь к стене. Боль в левой руке накатывает волнами. Холодный пот пропитывает спину.

— А пятая жертва? — спрашиваю я.

Кот двигает мышью.

— Файл зашифрован.

— Прав доступа не хватает.

— Проверь IP, — говорю я.

— Через телефон Кирилла.

Кот берёт вещи погибшего. Телефон с треснувшим экраном. Подключает кабель. Запускает программу взлома. Код стремительно бежит по экрану. Через три минуты. Пароль взломан. Кот открывает скрытый альбом. Внутри только одна фотография. И короткое видео. На фото — женщина. Привязана к операционному столу. На шее смертельная рана.

Дыхание перехватывает. Невидимая рука стискивает сердце. Ишемия миокарда. Тянущая боль расползается по всему телу. Это Ирина. Моя жена.

— Ирина? — придвигается ближе Кот.

— В деле её нет.

— Потому что она была приманкой, — слышу свой голос.

Кот оборачивается ко мне.

— Приманкой? Какой приманкой?

Я замираю. Голосовые связки сжимаются. Откуда мне знать, что она была приманкой? В глубине мозга — пустота. Кто мне это сказал? Не помню. Сильно прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту. Боль возвращает крупицу рассудка.

— Я не знаю, — качаю головой.

— Но эта фраза сама всплыла в голове.

Кот смотрит на меня. Взгляд сложный.

— Твоя память тебя обманывает.

— Или ты меня обманываешь?

— Я тебя не обманываю.

Достаю телефон. Хочу взглянуть на время. Убедиться, что я всё ещё в реальности. Экран загорается. 10 июля. Два часа ночи. Но большой палец правой руки уже трижды скользнул по экрану. Это привычка, выработанная за шестой цикл. Рука из седьмого цикла. Число, которое помнит рука, — 17 июля.

Сильно щиплю внешнюю сторону бедра. Ногти впиваются в плоть. Пытаюсь выгнать из головы дату, которой сейчас быть не должно. Мой рассудок рушится. Временные линии смешиваются.

— Смотри видео, — глубоко вдыхаю.

Давлю подступающую тошноту. Кот запускает видео. Картинка тёмная. Будто снято скрытой камерой. Место — заброшенный подвал. Стены покрыты мхом. Человек в чёрном дождевике стоит у операционного стола. В руке у него скальпель. С лезвия капает кровь. Ирина лежит на столе. Уже не дышит. Человек в чёрном оборачивается.

Лицом к камере. Поднимает руку. Снимает чёрную маску с лица. Свет экрана падает на его черты. Зрачки резко сужаются. В ушах пронзительный звон. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие. Живот сводит спазмом. Сгибаюсь пополам. Упираюсь руками в колени. Это лицо. Лицо, из-за которого я бесчисленное количество раз просыпался в холодном поту.

Лицо, которое жена перед смертью, из последних сил, заставила меня запомнить. Это он. Как это может быть он.

Глава 4

Из повязки на левой руке сочится кровь. Тёмно-красная. В тусклом свете кажется почти чёрной. Кот промывает рану йодом. Жидкость касается обнажённых мышечных волокон. Жгучая боль пробегает по локтевому нерву до предплечья. Мышцы дёргаются, не слушаясь. Стискиваю зубы. Не издаю звука. Жевательные мышцы ноют.

— Кирилл мёртв. Полковник скоро узнает. — Кот бросает тампон.

Тампон звонко падает в железный лоток.

— Нужно найти Полину раньше него.

Полина. Дочь третьей жертвы. Три года назад она пряталась в шкафу. Через щель жалюзи увидела лицо убийцы. Беру телефон. Экран загорается. 10 июля. Восемь утра. Большой палец правой руки трижды скользит по краю экрана. Привычка, выработанная за шестой цикл. Рука из седьмого цикла. Число, которое помнит рука, — 17 июля.

Резко сжимаю телефон в кулаке. Ногти впиваются в ладонь. Болью выдавливаю из головы неправильную дату. Сегодня десятое. До моей прошлой гибели остаётся шесть дней.

— В третью городскую больницу, — говорю я.

Кот заводит машину. Шины скребут по асфальту. В салоне запах дешёвого табака и крови. Откидываюсь на спинку сиденья. Закрываю глаза. В памяти вспыхивает взгляд Кирилла перед смертью. Он смотрел на меня в упор. Выкрикнул слово «доктор». Марков. Бывший заместитель начальника судмедэкспертизы. Это имя взрывается в голове.

Но откуда мне знать, что он судмедэксперт? Я же не проверял его личное дело. Открываю глаза.

— Кот, Марков раньше работал со скальпелем хирурга или с секционным ножом патологоанатома?

Кот резко бьёт по тормозу. Оборачивается ко мне.

— Ты даже не знаешь, кто такой Марков, а уже понял, что Кирилл имел в виду именно его?

Я замираю. Голосовые связки сжимаются.

— Не знаю.

— Но его имя само всплыло у меня в голове.

Кот смотрит на меня в упор. Взгляд полон недоверия.

— С твоей головой действительно что-то не так.

— Езжай, — говорю холодно.

Третья городская больница. Машина останавливается у чёрного входа. Толкаю дверь. В нос бьёт запах лизола. Живот резко сводит спазмом. Кислота бьёт в горло. Сгибаюсь пополам. Сухая рвота. Во рту горький привкус желчи. Три года назад именно в этой больнице Ирину не смогли спасти. Тело помнит здешний запах.

Но в памяти о её реанимации остаётся только белый шум помех. Сильно щиплю внешнюю сторону бедра. Ногти впиваются в плоть. Заставляю себя выпрямиться.

— Идём.

Психиатрическое отделение на верхнем этаже. Двери лифта открываются. В коридоре тихо. Люминесцентные лампы едва слышно потрескивают электричеством. Идём к палате 704. У двери стоят двое в чёрных куртках. Не полицейские. Стойка расслабленная. Но правая рука постоянно висит у пояса. Что-то там оттопыривается.

— Часы посещений ещё не начались, — преграждает путь тот, что слева.

— Уголовный розыск, — показывает удостоверение Кот.

— Полковник Зорин распорядился: Полине нужен покой. Никого не пускать.

— Полковник Зорин? — смотрю на него в упор.

— Десять минут назад его вызвали в комитет по надзору на разговор.

Лицо мужчины меняется.

— Что ты несёшь?

— Не веришь — позвони, проверь, — говорю я.

Мужчина достаёт телефон. Набирает. В трубке гудки — занято. Он поднимает на меня взгляд. В глазах мелькает паника.

— Что ты сделал?

— Я взломал его почту, — смотрю на него. — И отправил фото с места, где Кирилл избавлялся от улик на автосервисе, в областное управление собственной безопасности.

— Прикинь время — ревизоры уже, наверное, у него в кабинете.

Рука мужчины начинает дрожать. Телефон падает на пол. На экране расходится трещина.

— Ты труп! — Он выхватывает пистолет.

Кот действует быстрее. Захват. Вывих сустава. Щелчок. Правая рука мужчины бессильно повисает. Пистолет падает на пол. Кот отшвыривает его ногой. Второй, увидев это, разворачивается и бежит. Не преследую. Толкаю дверь палаты 704. Занавески задёрнуты. Свет тусклый. В воздухе застарелый запах плесени. Полина сидит на краю кровати.

Обхватив колени руками. Тело сжалось в комок. Услышав скрип двери. Резко поднимает голову. Белки глаз в красных прожилках. Глаза навыкате.

— Не подходи, — хрипло говорит она.

— Я не за тобой пришёл, — подхожу ближе.

Останавливаюсь в двух метрах от неё.

— Я Максим. Муж Ирины.

Тело Полины сотрясает крупная дрожь.

— Твоя… твоя жена мертва.

— Я знаю.

— Её убил тот человек, — Полина закрывает уши руками.

— Тот, в чёрном дождевике.

— Ты разглядела его лицо? — спрашиваю я.

Полина отчаянно мотает головой.

— Не разглядела. Я боялась смотреть.

— Ты врёшь, — смотрю ей в глаза.

— Ты не просто разглядела. Ты его ещё и нарисовала.

Полина резко поднимает голову. Зрачки сужаются.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты спрятала рисунок в вентиляционной решётке под кроватью, — вырывается у меня.

Кот рядом застывает.

— Максим, ты уже здесь бывал?

Не отвечаю ему. Присаживаюсь на корточки. Тянусь к решётке вентиляции под кроватью. Винты разболтаны. Ржавый металлический край режет указательный палец. Выступает капля крови. Отдираю решётку. Пыль забивается в нос. Вызывает резкий приступ кашля. Лёгкие сжимаются. Тянет сквозное ранение на левой руке. Боль расходится по позвоночнику.

Достаю изнутри водонепроницаемый пакет. Поверхность липкая от машинного масла. Внутри сложенный лист для эскизов. Разворачиваю. Края бумаги уже пожелтели. На нём нарисовано лицо. Без черт. Только шрам на левой щеке. Точно такой же, как у Кирилла. Но линия подбородка. И форма глаз. Не Кирилл. Другой человек.

Смотрю на этот рисунок. На сетчатке внезапно вспыхивает картина. Руки в латексных перчатках. Скальпелем вскрывают тело. Лицо тела. Это Ирина. Резко зажмуриваюсь. Сильно тру виски. Пытаюсь вытряхнуть из головы картину, которой не должно быть сейчас. Память меня обманывает. Ирина погибла в аварии. Не на вскрытии.

— Это он, — смотрит на рисунок Полина.

— Тот полицейский.

— Какой полицейский? — спрашивает Кот.

— Тот, что часто ко мне приходил, — говорит Полина.

— Приносил конфеты. Говорил, что если я буду послушной, никто меня не тронет.

— Как его зовут?

Полина открывает рот. Собирается ответить. Из коридора доносится топот торопливых шагов. Каблуки стучат по мраморному полу. Тяжело.

— Максим! Выходи!

Голос полковника Зорина. Встаю. Подхожу к двери. Приоткрываю щель. Зорин стоит в коридоре. За ним — десяток вооружённых до зубов спецназовцев. Бронежилеты. Автоматы. Чёрные стволы направлены на дверь палаты. Красные точки лазерных прицелов. Ложатся на мою грудь. Точно на сердце. Трапециевидные мышцы мгновенно каменеют. Холодный пот выступает на лбу.

Стекает по переносице. Попадает в глаз. Жжёт. Но я не моргаю.

— Отдай Полину, — лицо Зорина мрачное как туча.

— Тебя подозревают в убийстве Кирилла. Тебе не уйти.

— Кирилл был застрелен при самообороне, — говорю холодно.

— Он напал на сотрудника с оружием.

— У тебя есть доказательства? — усмехается Зорин.

— Кот, ты даёшь ложные показания, ты тоже соучастник.

Кот выхватывает пистолет. Встаёт передо мной.

— Товарищ полковник, вы превышаете полномочия.

— Я превышаю полномочия? — Зорин выхватывает пистолет.

— Сегодня никто из вас живым отсюда не выйдет.

— Попробуй выстрелить, — говорю я.

— В момент, когда ты нажмёшь на спуск, сюда ворвётся ревизор из областного управления.

— Я уже транслирую видео с камер этого коридора напрямую в диспетчерский центр области.

Рука Зорина замирает. Он бросает взгляд на камеру под потолком коридора. Красный индикатор мигает.

— Блефуешь, — цедит он сквозь зубы.

— Можешь рискнуть, — смотрю на него в упор.

Грудь Зорина бурно вздымается. На тыльной стороне ладони, сжимающей пистолет, вздуваются вены. Три секунды. Он медленно опускает оружие.

— Отход, — разворачивается он.

Спецназовцы уходят следом за ним. В коридоре снова воцаряется мёртвая тишина. Закрываю дверь. Оборачиваюсь. Полина по-прежнему сидит на кровати. Смотрит на меня. Взгляд изменился. Больше не страх. А какое-то странное, глубокое спокойствие.

— Ты выиграл, — говорит она.

— Теперь ты можешь назвать мне его имя, — подхожу ближе.

— Его зовут Марков, — говорит Полина.

— Заместитель начальника судмедэкспертизы городского управления.

Дыхание Кота перехватывает. Кадык дёргается вверх-вниз.

— Марков? Он же три года назад уволился.

— Он не увольнялся, — говорит Полина.

— Он всё это время ждал этого дня.

— Ждал чего? — спрашиваю я.

Полина смотрит на меня. Уголки губ растягиваются в жёсткую гримасу.

— Тебя.

Сердце пропускает удар. В ушах пронзительный звон. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие.

— Меня?

— Твоя жена погибла не от рук маньяка, — тихо говорит Полина.

Звук её голоса физически бьёт по барабанным перепонкам.

— Она была избранной.

— И этот твой цикл — тоже часть её плана.

Эта фраза — ледяное шило. Проходит через слуховой канал прямо в мозг. Мгновенно замораживает. Открываю рот. Хочу спросить, что это значит. Но голосовые связки не издают звука. В горле разливается тяжёлый металлический привкус. Опускаю взгляд на собственную правую руку. Большой палец всё ещё бессознательно скользит.

Раз. Два. Три. Время на экране. Меняется на 17 июля.

Глава 5

Подвал конспиративной квартиры. Вентилятор крутится над головой. Лопасти рассекают воздух. Издают глухое гудение. В воздухе смешались запахи плесени и машинного масла. Кот сидит за компьютером. Стук клавиш частый. Дождь барабанит по железной крыше. Синий свет экрана падает на его лицо. Высвечивает глубокие носогубные складки. Кулер системного блока крутится бешено.

Издаёт высокочастотный свист. Полина сжалась на раскладушке в углу. Обхватив колени. Пальцы бессознательно скребут по штукатурке стены. Известковая крошка осыпается. Под ногтями засохшая известь вперемешку с кровью. Она смотрит в пол. Тело мелко подрагивает в такт гудению вентилятора. Что-то бормочет. Слов не разобрать. Прислоняюсь к ржавой железной двери.

Сквозная рана на левой руке горит. Небольшой жар от воспаления. Пот стекает вдоль позвоночника. Липкий. Холодный. Рубашка прилипает к спине. Каждый вдох отдаётся в ране. Мышечные волокна дёргаются от боли. Трогаю лоб. Обжигающий. Температура не меньше тридцати девяти. По краям зрения начинают мелькать чёрные мушки.

— Уровень шифрования облачных данных Зорина очень высокий, — вглядывается в экран Кот.

— Он использует военный динамический алгоритм.

— Ключ меняется каждые десять секунд.

— Взломать можно? — спрашиваю я.

— Дай мне десять минут. — Кот прикуривает сигарету.

Дым разъедает ему глаза, они краснеют. Он кашляет дважды. Лёгкие издают свист, как рваные меха.

— У него в облаке настроена самоликвидация.

— Как только детектит взлом силовым методом — данные стираются.

— Я написал скрипт-обманку.

— Имитирует его отпечаток пальца и рисунок радужки.

Пальцы Кота стучат по клавиатуре. Пот капает на пробел. Код бешено бежит в чёрном окне терминала. Зелёные символы отражаются в его зрачках. Закрываю глаза. Пытаюсь мысленно собрать лицо Ирины. Черты плавятся. Края расплываются. Отчаянно пытаюсь вспомнить её голос. Интонацию, с которой она произносила «Максим». Окончание фразы взлетало вверх или опускалось?

Смех был звонким или низким? В голове — абсолютная пустота. Связи между нейронами оборваны. Я забыл её голос. Полное, абсолютное ничто. Доска, стёртая кислотой. Ни единого следа не осталось. Живот резко сводит. Кислота бьёт в горло. Жжёт пищевод. Сглатываю слюну. Во рту разливается сильный металлический привкус.

Сильно прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту. Боль удерживает меня в сознании. Нельзя забывать. Если забуду её, у меня действительно ничего не останется. Внезапно. В барабанных перепонках взрывается резкий белый шум. Как радио, насильно переключённое на пустую частоту. Трещит и шипит. Боль сверлит мозг.

Знаю, что это был голос Ирины. Точнее, участок мозга, где когда-то хранился её голос. Теперь там только мёртвая тишина электрических помех. Сжимаю кулак. Костяшками сильно бью себя по скуле. Глухой удар. Белый шум исчезает. Остаётся только гудение вентилятора. Полина в углу вдруг поднимает голову.

— Он идёт, — бормочет она.

— Кто идёт? — смотрю на неё.

— Человек со скальпелем, — взгляд Полины расфокусирован.

— Он за дверью.

Резко выхватываю служебный пистолет с пояса. Оттягиваю затвор. Патрон в патроннике. Металлический лязг разносится по подвалу. Смотрю на железную дверь. За дверью — ни звука шагов. Ни дыхания. Только гудение вентилятора.

— Никого, — вглядывается в экран монитора Кот.

— В коридоре пусто.

Полина обхватывает голову руками. Ногти впиваются в кожу головы.

— Он у тебя в голове.

Телефон в кармане внезапно вибрирует. Частота странная. Два длинных, один короткий. Достаю телефон. Экран чёрный. Определителя номера нет. Никакого номера. Только беспрерывно скачущий набор символов. Нажимаю кнопку приёма. Прижимаю к уху. Шипение помех в трубке. Царапает по перепонке, вызывая зуд.

— Седьмой раз, — говорит голос, обработанный искажателем.

Низкий. Механический. С шершавым металлическим призвуком.

— Кто ты? — крепко сжимаю телефон.

Костяшки белеют. Ногти впиваются в ладонь.

— Марков, — отвечает голос.

— Или, как ты меня называешь про себя, «доктор».

Барабанные перепонки начинают вибрировать. Резкий звон пронзает мозг. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие. Опираюсь на железную дверь. Пальцы холодеют.

— Где ты?

— Я наблюдаю за тобой, — говорит Марков.

— Смотрю, как ты шаг за шагом идёшь в прозекторскую.

— Твоя жена заплатила жизнью за семь попыток.

— Это последняя.

Сердце резко сжимается. Ишемия миокарда. Тянущая боль расползается по левой руке. Пальцы левой кисти сводит судорогой, неподконтрольно.

— Что это значит?

— С каждым циклом часть её памяти стирается, — голос Маркова ровный, без интонаций.

— Это восполняет энергию для перезапуска твоего времени.

— Закон сохранения энергии.

— Ты думал, время можно отматывать назад бесплатно?

— Плата — необратимая гибель клеток мозга.

— Сейчас ты уже забыл её голос.

— В следующий раз забудешь её лицо.

— Ещё через раз забудешь, что она вообще существовала.

— Пока не превратишься в пустую оболочку.

Открываю рот. Голосовые связки сжимаются. Звука не выходит. Горло сдавливает. Лёгкие не могут расшириться. От нехватки кислорода взгляд начинает мутнеть.

— Что тебе вообще нужно? — выдавливаю из себя несколько слов.

— Завершить операцию, — говорит Марков.

— Полковник Зорин — просто уборщик.

— Отвечает за зачистку омертвевших тканей на периферии.

— Настоящий хирург — у тебя в голове.

— Максим, посмотри на свою руку.

Опускаю взгляд. На руку, сжимающую пистолет. На тыльной стороне ладони. Неизвестно когда появилась царапина. Совсем неглубокая. Крови нет. Но кожа завёрнута. Видна белая фасция под ней. Боли я не чувствую.

— Твои болевые рецепторы отмирают, — говорит Марков.

— Это побочный эффект седьмого цикла.

— Ты умираешь, Максим.

Звонок обрывается. Гудки. Отбой режет по барабанным перепонкам. Опускаю телефон. Руки трясутся сильно. Телефон падает на бетон. Экран покрывается сетью трещин. Кот встаёт. Стул со скрипом отъезжает по полу.

— Кто звонил?

— Марков, — смотрю на телефон на полу.

— Он сказал, Ирина заплатила жизнью за семь моих циклов.

— Мою память постепенно выкачивают.

Кот замирает. Рука с сигаретой застывает в воздухе. Пепел падает на носок ботинка.

— Ты с ума сошёл? Ты в эту чушь веришь?

— Я не сошёл с ума.

Присаживаюсь на корточки. Поднимаю телефон. Стекло экрана впивается в подушечку пальца. Боли нет. Только странное онемение.

— Кот, ты взломал телефон Зорина?

— Только что взломал. — Кот садится обратно за компьютер.

Пальцы летают по клавиатуре.

— В его контактах только один номер.

— Без имени. Только строка IP-адреса.

— Открой посмотреть, — говорю я.

Кот жмёт клавишу ввода. Страница загружается. Полоса загрузки доходит до конца. На экране всплывает текстовое окно. Дыхание Кота перехватывает. Сигарета выпадает из руки, падает на клавиатуру. Прожигает несколько клавиш. Запах горелого пластика бьёт в нос. Он оборачивается. Смотрит на меня. Взгляд полон страха. Зрачки расширены.

Белки глаз в красных прожилках.

— Максим…

— Читай, — смотрю на экран.

Кот сглатывает слюну. Кадык дёргается вверх-вниз. Холодный пот стекает по вискам.

— Имя контакта…

— «Объект наблюдения №7 — Максим».

Глава 6

Кот вглядывается в экран. Окурок прожёг насквозь пластиковый корпус клавиатуры. Едкий запах гари.

— Седьмой… — голос Кота дрожит.

— Объект наблюдения?

Смотрю на эту строку. На сетчатке остаётся зелёное послесвечение. В глубине черепа — колющая боль, будто иглой. Сосуды на висках пульсируют. Не помню, когда меня успели пометить. Сильно щиплю внутреннюю сторону бедра. Ногти впиваются в плоть. Боль удерживает меня в сознании.

— Он следит за мной, — говорю я.

— С самого первого цикла.

Кот резко оборачивается ко мне.

— Что ты сейчас сказал?

— Я сказал, он следит за мной.

— Не это. Предыдущее, — смотрит на меня в упор Кот.

— Ты сказал «с первого цикла».

Замираю. Голосовые связки сжимаются. Я это сказал? Кусок мозга словно выпотрошен. Остался только гул в ушах. Сильно прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту.

— Я не говорил, — мотаю головой.

Взгляд Кота меняется. С подозрением и настороженностью.

— Максим, тебе становится всё хуже.

Люминесцентная лампа над головой вдруг гаснет. Гудение вентилятора обрывается разом. Подвал погружается в абсолютную тьму.

— Кот! — рычу я приглушённо.

— Резервное питание не переключилось! — Кот отводит затвор пистолета.

Металлический скрежет усиливается в темноте. Полина в углу кричит. Голос пронзительный. Режет по перепонкам. Закрываю глаза. Даю зрачкам привыкнуть к темноте. Три секунды. Дверные петли издают едва слышный скрип. Кто-то вошёл. Шаги очень тихие. Подошвы касаются бетона. Без эха. В воздухе появляется запах формалина. Смешанный с лёгким запахом крови.

Слизистая носа начинает пощипывать. Поднимаю пистолет. Дуло направлено на дверь. Указательный палец на спуске. Спуск холодный. Металлический холод передаётся через кончики пальцев. Но участок кожи на внутренней стороне указательного пальца помнит другую, горячую температуру. Это из прошлого цикла. В том же складе. Тот же пистолет.

Направленный на того же человека, после выстрела. Память о том, как остаточное тепло ствола обжигало ладонь. Холодно сейчас. Горячо было в уже уничтоженной временной линии. Сильно прикусываю нижнюю губу. Привкус крови разливается во рту. Заставляю себя признать реальность. Сейчас седьмой цикл. Пистолет ещё не стрелял.

Память меня обманывает.

— Не стреляй.

Низкий голос. Без хрипотцы искажателя. Совершенно спокойный. Колёсико зажигалки чиркает по кремню. Вспыхивает огонёк. Освещает лицо. Марков. На нём чёрный дождевик. Капли стекают с полы плаща. Падают на бетон. Кап. Кап. В руке у него нет пистолета. Только серебристый скальпель. Лезвие отражает свет пламени.

— Так это ты «доктор», — Кот высовывается из-за компьютера.

Дуло мёртво нацелено Маркову между бровей.

— Бывший заместитель начальника судмедэкспертизы, — говорю я.

Марков смотрит на меня. Взгляд без единого волнения.

— Максим, твоя память деградирует быстрее, чем я рассчитывал.

— Ты даже забыл, сколько раз уже стрелял.

Живот резко сводит. Кислота бьёт в горло. Я стрелял? Опускаю взгляд на пистолет в руке. Магазин полон. Не помню. Картина выстрела в памяти выпотрошена.

— Зачем ты пришёл? — сжимаю рукоять.

Костяшки белеют.

— Завершить последний этап операции, — говорит Марков.

Он делает шаг вперёд.

— Стоять! — рычит Кот.

Марков останавливается.

— Ирина погибла не от рук маньяка.

— Она умерла от генетического отторжения.

Сердце резко сжимается. Ишемия миокарда. Тянущая боль расползается по левой руке.

— Врёшь, — цежу я сквозь зубы.

— Я видел заключение вскрытия.

— Оно подделано, — говорит Марков.

— В её теле был редкий рецессивный ген.

— Способный хранить определённые нейроэлектрические сигналы.

— Иначе говоря — память.

Огонёк пляшет в руке Маркова. Освещает мелкие морщинки у его глаз. На сетчатке внезапно вспыхивает картина. Бестеневая лампа. Слепящий белый свет. Ирина лежит на операционном столе. Грудная клетка вскрыта. Крови нет. Только сплошь налепленные электроды. Резко зажмуриваюсь. Сильно тру виски. Пытаюсь вытряхнуть из головы картину, которой не должно быть.

Память меня обманывает. Ирина погибла в аварии. Не на операционном столе.

— Три года назад она уже знала, что ей не выжить.

Голос Маркова продолжает звучать.

— Она заперла ключ ко всему плану, все улики на убийцу.

— Целиком, в твоём мозгу.

В барабанных перепонках начинается вибрация. Резкий звон пронзает мозг. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие. Опираюсь на железную стойку рядом. Кончики пальцев ледяные.

— Заперла в моей голове?

— Да, — кивает Марков.

— Но объёма твоего мозга недостаточно.

— Принудительная запись вызовет смерть мозга.

— Поэтому она задала цикл.

— Каждый перезапуск времени — это не расход твоей памяти.

— А распаковка её памяти.

— То, что ты забываешь, — это данные, которые она использует, чтобы освободить место.

Замираю. Голосовые связки сжимаются.

— Я забыл её голос. Забыл её лицо.

— Это потому что её память перезаписывает мою?

— Точнее говоря, это слияние, — говорит Марков.

— Сейчас её память разблокирована на девяносто процентов.

— Осталось только последние десять.

— О том, кто на самом деле стоит за всем этим.

Кот слушает рядом, разинув рот от изумления. Пистолет в руке слегка опускается.

— Ты сумасшедший. Это противоречит физике.

— Квантовая нейробиология, — поправляет его Марков.

— Полковник Зорин — всего лишь уборщик на периферии.

— Он отвечает за то, чтобы цикл не был нарушен извне.

— А я — оперирующий хирург.

— Отвечаю за то, чтобы довести тебя до финальной распаковки.

Кот резко бьёт по столу.

— Ты нас за детей держишь?

— Петля времени? Перезапись памяти?

Он поднимает пистолет.

— Руки за голову! На колени!

Марков не двигается. Смотрит на Кота.

— У тебя на левой сонной артерии бляшка.

— Максимум через три года оторвётся.

— Твоя бывшая жена умерла от рака груди.

— Ты, чтобы оплатить её лечение, растратил казённые деньги.

— Полковник Зорин закрыл этот вопрос за тебя.

— Так что ты его пёс.

Лицо Кота мгновенно белеет. Рука с пистолетом начинает дрожать.

— Откуда ты знаешь…

— Я видел твою медицинскую карту, — говорит Марков.

— И выписку из твоего банковского счёта.

— В этом цикле у вас нет секретов.

Дыхание Кота становится тяжёлым. Грудь бурно вздымается. Он смотрит на меня со страхом в глазах.

— Максим… то, что он говорит, — правда?

Не отвечаю ему. Смотрю на Маркова.

— Продолжай.

Марков убирает зажигалку. Тьма снова опускается. Только нож в его руке отражает слабый отблеск.

— Сейчас распаковка дошла до последнего шага.

— Тебе нужно убить меня собственной рукой.

— Этим ножом.

Он бросает скальпель на пол. Металл ударяется о бетон. Звонкий стук.

— Убей меня, и твой мозг получит мощный стимул.

— Гиппокамп полностью раскроется.

— И последняя улика всплывёт наружу.

Присаживаюсь на корточки. Ощупью нахожу скальпель на полу. Рукоять холодная. На рукояти засохшая кровь. Шероховатая. Провожу большим пальцем по лезвию. Острое. Достаточно лёгкого движения. Чтобы перерезать ему сонную артерию. Рука дрожит. Мышцы сводит судорогой, неподконтрольно. Стоит мне сделать шаг. И всё закончится. Но в голове звучит голос, кричащий:

Не надо. Это белый шум. Трещит и шипит. Боль сверлит мозг. Сильно бью себя кулаком по виску. Костяшки ударяются о скулу. Глухой удар. Белый шум исчезает.

— Если я тебя убью, — спрашиваю, — цикл закончится?

— Нет, — улыбается Марков.

Смех разносится эхом по подвалу. С жутковатым, леденящим кровь отзвуком.

— Убьёшь меня — и цикл никогда не разомкнётся.

— Разве ты не хочешь узнать, почему именно ты?

Глава 7

Подвал. Мёртвая тишина. Лопасти вентилятора остановились. Воздух застыл. Сжимаю скальпель. Металлическая насечка рукояти впивается в ладонь. Марков стоит в двух метрах. На шее пульсирует сонная артерия. Синеватые сосуды отчётливо видны под кожей.

— Убей меня, — повторяет он.

Голос без интонаций. Совершенно бесстрастный. Трапециевидные мышцы напрягаются. Рука непроизвольно дёргается судорогой. Локтевой нерв простреливает вспышками боли. Стоит подать вперёд хоть на дюйм. И лезвие рассечёт его сосуд.

— Действуй, — Марков смотрит на меня в упор.

В зрачках нет страха. Только странный, лихорадочный фанатизм.

— Распаковка — осталось только десять процентов.

— Убей меня, стимулируй гиппокамп.

— И ты узнаешь, кто настоящий убийца.

Живот резко сводит. Кислота бьёт в горло. Жжёт пищевод. Что-то не так. Слишком складно всё сходится. Если он — оперирующий хирург. Зачем ему жертвовать собой ради завершения? Разжимаю пальцы. Пальцы разгибаются один за другим. Скальпель падает на бетон. Дзынь. Звонкий металлический звук. Отдаётся эхом в тесном пространстве.

— Я тебя не убью, — говорю я.

Голосовые связки дрожат. Горло пересохло. Лицо Маркова каменеет. Мышцы у глаз дёргаются.

— Ты с ума сошёл?

— Не убьёшь меня — распаковка остановится.

— Твои нейроны погибнут окончательно.

— Пусть погибают, — говорю холодно.

— Максим! — рычит Кот рядом.

Он держит пистолет обеими руками. Дуло мечется между мной и Марковым. Костяшки белеют от напряжения.

— Ты понимаешь, что ты делаешь?

— Мы ищем правду! — тяжело дышит Кот.

Грудь бурно вздымается.

— Правда — это ловушка, — оборачиваюсь к нему.

— Он ведёт меня.

— Хочет, чтобы я собственной рукой перерезал последнюю нервную связь.

Марков усмехается. Уголок губ растягивается в жёсткую дугу.

— Максим, твоя мания преследования снова обострилась.

— Я пришёл тебя спасти.

— Спасти меня? — стискиваю задние зубы.

Жевательные мышцы ноют.

— Ты стёр отпечаток. Ты убил Кирилла.

— Это ты уборщик.

— Кирилл был случайностью, — говорит Марков.

— Полковник Зорин — вот кто на самом деле…

Бах. Оглушительный грохот. Барабанные перепонки немеют. Резкий звон пронзает мозг. Запах пороха мгновенно бьёт в нос. Обжигает лёгкие. Оборачиваюсь. Из пистолета в руке Кота идёт лёгкий дымок. Дуло чуть приподнято. На груди Маркова расцветает кровавая дыра. Бронежилет разорван. Тёмно-красная кровь хлещет наружу. Он широко распахивает глаза.

Тело заваливается назад. Врезается в ржавый стеллаж. Стеллаж рушится, издавая пронзительный скрежет. Проржавевшие трубы с грохотом падают на бетон.

— Что ты натворил? — кричу я.

Рука Кота дрожит. Дуло опускается к полу.

— Он… он собирался отключить твои трубки. — Кот бормочет бессвязно.

— Я слышал, он только что нажал на пульт в кармане.

— Он хотел прервать цикл.

Бросаюсь к Маркову. Ботинки скользят по битому стеклу. Скрип. Он лежит в луже крови. Грудь едва вздымается. Кровь стекает по непромокаемому дождевику в бетонные трещины. Тянусь к его карману. Достаю чёрный пульт. Пластиковый корпус ещё хранит тепло его тела. Сверху только одна красная кнопка. Уже нажата.

— Что ты нажал? — хватаю его за воротник.

Костяшки белеют. Марков выхаркивает кровь. Кровавые брызги попадают мне на тыльную сторону ладони. Тёплые. Вязкие.

— Ты выбрал не то… — голос хриплый.

В трахее хрипит, как рваные меха.

— Насильственное прерывание… ты…

Зрачки его начинают расфокусироваться. Голова заваливается набок. Дыхание обрывается окончательно. Мой мозг словно пробивает тяжёлый молот. Затылок пронзает рвущая боль. Нервные окончания кричат. Опускаюсь на колени. Обхватываю голову руками. Ногти впиваются в кожу головы. Взгляд начинает мутнеть. Перед глазами рассыпается снежная рябь. Кот подбегает. В руках у него бумажный стаканчик.

Резко ставит его на деревянный стол рядом.

— Выпей воды! У тебя лицо совсем плохое!

Это, судя по всему, стаканчик горячего чёрного кофе, от которого идёт пар.Но в моих глазах на стенках стакана намёрзла корка инея. Тру виски. Чёрт, память снова начинает меня обманывать. Прикусываю кончик языка. Привкус крови заставляет сосредоточиться.

— Кот, — смотрю на него.

— Завтра тебя вызовет комитет по надзору.

— Ты повесишься в изоляторе.

Кот застывает. Стаканчик в руке замирает в воздухе. Кофе плещется на тыльную сторону ладони.

— Что ты несёшь?

— Я его сейчас не убивал, это была самооборона!

— Я…

Приоткрываю рот. Голосовые связки сжимаются. Я забыл, что Кот только что стрелял. В моей голове — только предыдущий цикл. Где Кот, укрывая меня, был доведён Зориным до самоубийства в изоляторе. Моя память снова расходится с реальностью.

— Максим, да что с тобой в конце концов? — Кот приседает рядом.

Кладёт руку мне на плечо. Ладонь горячая. Но я не чувствую тепла. Мои осязательные нервы отмирают. Замок в глубине мозга издаёт звонкий щелчок. Последние десять процентов памяти. Хлынули наружу. Не лицо убийцы. Не мотив преступления. Не окровавленный морг. Только совершенно белая палата. Кардиомонитор попискивает: пик-пик.

Зелёная кривая пляшет на экране. Ирина лежит на больничной койке. Лицо бледное. На ней аппарат ИВЛ. Интубационная трубка тянется вдоль горла. Её глаза смотрят на меня. Это был её последний день перед смертью.

— Максим.

Голос тихий. Через нейроинтерфейс, напрямую в мои слуховые нервы. Не через воздух.

— Не ищи убийцу.

— Не мсти.

Сердце резко сжимается. Ишемия миокарда. Тянущая боль расползается по левой руке.

— Почему? — спрашиваю я в воспоминании.

— Твои нервные клетки уже отказывают.

— Это неизлечимо.

— Это единственное, что я ещё могу для тебя сделать.

— Эти семь дней — последнее время, которое я смогла для тебя выторговать.

— Своими мозговыми волнами я пересобираю твои повреждённые нейронные связи.

— Смысл цикла не в том, чтобы ты раскрыл дело.

— Смысл в том, чтобы ты заново научился жить.

— Забудь меня. Живи хорошо.

Картина разлетается вдребезги. Белый свет обжигает сетчатку. Резко открываю глаза. Тяжело дышу. Холодный пот пропитывает рубашку. Лёгкие резко расширяются. Вдыхаю мутный воздух подвала. Никакого убийцы. Никакого серийного маньяка вообще не было. Полковник Зорин. Кирилл. Марков. Всё это — реакция отторжения, которую породил мой мозг в процессе перестройки.

Полковник Зорин — это воля в реальности, настаивающая на отключении аппаратов. Кирилл — осложнение от отмирания нервов. А Марков — это мой лечащий врач в реальном мире. В виртуальном цикле он пытался провести меня через последний этап нейронной перестройки. Но я только что дал Коту убить его.

Я оборвал связь с лечащим врачом.

— Максим? — Кот хлопает меня по щеке.

— Ты в порядке?

Смотрю на него. Лицо Кота плавится. Края расплываются. Черты размывает, будто водой. Мои зрительные нервы тоже начинают отмирать.

— Я в порядке, — отталкиваю его руку.

Опираюсь на стол, встаю. Хрустят коленные суставы.

— Цикл заканчивается, — говорю я.

— Какой цикл? — Кот смотрит непонимающе.

— Я ухожу.

Иду в угол. Полина всё ещё сжалась на раскладушке. Смотрит на меня. Взгляд спокоен. Ни страха. Ни безумия.

— Ты понял, — говорит она.

— Понял, — киваю.

— Отпусти, — Полина закрывает глаза.

— Она не хочет, чтобы ты застрял здесь.

Достаю телефон. Экран загорается. В галерее одна фотография. Снятая при жизни Ирины. На солнце. Она улыбается очень ярко. Смотрю на фото. Пытаюсь вспомнить её голос. В коре мозга — пустота. Ни интонации. Ни смеха. Даже то самое «Максим» превратилось в беззвучное движение губ. От памяти остался последний, самый малый осколок.

Пальцы скользят по экрану. Мышечная память берёт управление на себя. Большой палец сам открывает список контактов. Останавливается на номере без подписи. Нажимаю кнопку вызова. В трубке гудки ожидания. Моя рука сама набирает номер.

Глава 8

Подвал. Мёртвая тишина. Лопасти вентилятора остановились. Воздух застыл. Марков стоит в двух метрах.

— Убей меня, — повторяет он.

Голос без интонаций. Совершенно бесстрастный. Кот держит пистолет обеими руками. Дуло мечется между мной и Марковым.

— Максим, действуй! — рычит Кот.

Грудь бурно вздымается. Наклоняюсь, поднимаю с пола служебный пистолет. Металлическая рукоять прижимается к ладони. Насечка впивается в отпечатки пальцев. Спуск холодный. Но участок кожи на внутренней стороне указательного пальца помнит другую, горячую температуру. Это из прошлого цикла. В том же складе, тем же пистолетом, направленным на того же человека, после выстрела — память о том, как остаточное тепло ствола обжигало ладонь. Холодно сейчас. Горячо было в уже уничтоженной временной линии. Сильно щиплю основание большого пальца. Ноготь глубоко впивается в плоть. Боль выгоняет из головы путаницу температур. Разжимаю руку. Служебный пистолет падает на бетон. Дзынь. Звонкий металлический звук.

Отдаётся эхом в тесном пространстве.

— Я тебя не убью, — говорю я.

Голосовые связки дрожат. Горло пересохло. Лицо Маркова каменеет. Мышцы у глаз дёргаются.

— Ты с ума сошёл?

— Не убьёшь меня — распаковка остановится.

— Твои нейроны погибнут окончательно.

— Пусть погибают, — говорю холодно.

Кот рядом теряет терпение.

— Максим! Ты понимаешь, что он творит?

— Он скрывает правду!

— Никакой правды нет, — оборачиваюсь к нему.

— Кот, опусти пистолет.

Рука Кота, держащая оружие, дрожит. Костяшки белеют от напряжения.

— Он убил Кирилла! Он стёр отпечаток!

— Это моя реакция отторжения, — говорю я.

Кот замирает. Пистолет в руке чуть опускается.

— Что ты несёшь?

— Полковник Зорин — это воля в моём подсознании, сопротивляющаяся лечению.

— Кирилл — осложнение от отмирания нервов.

— А Марков…

Смотрю на человека в чёрном передо мной.

— Мой лечащий врач.

Марков не возражает. Молча смотрит на меня. Во взгляде — странное спокойствие.

— Ты наконец увидел ясно.

— Три года назад Ирина умерла от опухоли мозга.

— Не от серийного убийцы. Не в аварии.

— Перед смертью она подписала согласие на эксперимент с нейроинтерфейсом.

— Её мозговыми волнами пересобирали твои повреждённые нейронные связи.

— Эти семь дней — виртуальное подсознание, которое я для тебя выстроил.

— Каждый цикл — это попытка твоего мозга самовосстановиться.

— Но ты всё время был заперт в навязчивой идее мести.

— Ты не мог принять её смерть.

— Поэтому цикл раз за разом перезапускался.

Живот резко сводит. Кислота бьёт в горло. Жжёт пищевод. Стискиваю задние зубы. Жевательные мышцы ноют.

— А теперь? — спрашиваю я.

— Теперь ты выбрал отпустить.

Голос Маркова начинает звучать по-иному. Отстранённо. С электронным эхом.

— Нейронная перестройка завершена.

— Максим, добро пожаловать обратно в реальность.

Стены подвала начинают осыпаться. Бетонные крошки не падают на пол. Они превращаются в белые светящиеся частицы. Взмывают вверх. Тело Кота становится прозрачным. Пистолет в его руке превращается в вереницу зелёного кода.

— Кот! — тянусь схватить его.

Пальцы проходят сквозь плечо. Ни тепла. Ни плоти.

— Максим, живи хорошо.

Губы Кота шевелятся. Ни звука не вылетает. Его лицо плавится. Края расплываются. Белый свет поглощает всё пространство. В барабанных перепонках пронзительный звон. Вестибулярный аппарат мгновенно теряет равновесие. Закрываю глаза. Тяжело дышу. Открываю глаза снова. Резкий солнечный свет пробивается сквозь жалюзи. Рассекает пыль на поверхности письменного стола.

В воздухе запах дешёвого табака и кофе. Формалином не пахнет. Крови не пахнет. Я сижу за своим столом в управлении. На левой руке нет сквозной раны. Только тонкий след от внутривенной иглы на тыльной стороне ладони. Вокруг стук клавиатур. Звонки телефонов один за другим.

— Максим.

Кот подходит с двумя бумажными стаканами. Ставит один передо мной.

— Чего задумался? Что вечером есть будем?

Смотрю на Кота. На нём та же застиранная добела куртка. В левой руке сигарета. Под кожей на шее ровно бьётся сонная артерия. Он жив.

— Серия ограблений в южном районе — сегодня вечером операция по задержанию, — говорю я.

Кот чуть не подавился только что глотнутым кофе. Дважды кашляет. Лёгкие издают свист, как рваные меха.

— Ты в своём уме? Дело ещё даже не заведено!

— Никаких зацепок ещё не нашли!

Замираю. Голосовые связки сжимаются. В глубине мозга — пустота. Откуда я знаю, что сегодня вечером операция? Не помню, откуда у меня эта информация. Может, вчера мельком увидел в материалах дела. А может, память снова дала сбой. Сильно прикусываю кончик языка. Привкус крови разливается во рту.

Боль возвращает крупицу рассудка.

— Может, я перепутал, — беру стакан.

Делаю глоток. Чёрный кофе. Горький. Стекает по пищеводу в желудок. Оставляет реальное, живое тепло.

— Ты в последнее время слишком заработался. — Кот хлопает меня по плечу.

Ладонь горячая.

— После того, как Ирина ушла, ты вкалывал без сна и отдыха.

— Сегодня не задерживайся. Иди домой, выспись.

— Не пойду, — ставлю стакан.

— Есть ещё нераскрытое дело о пропавшем человеке.

— Та девочка, ей всего семь лет.

— Хочу ещё раз пересмотреть камеры.

Кот смотрит на меня. Во взгляде мелькает облегчение.

— Ладно. Составлю компанию.

Я снова берусь за работу. Не ради мести. Не в поисках несуществующего человека в чёрном. А ради того, чтобы больше живых людей не осталось забытыми. Ирина отдала свою жизнь за шанс, чтобы я снова начал жить. Я не могу растратить его на пустую навязчивую идею.

Следующие несколько дней. Я просиживаю в комнате видеонаблюдения. Взгляд намертво прикован к экрану. На сетчатке остаётся синеватое свечение. Глаза сухие. Колет. Капаю две капли глазных капель. Прохладная жидкость стекает по краю глаза. Попадает в рот. Оставляет лёгкую горечь. Просматриваю четыреста часов записей. Шейные позвонки простреливает тупой болью.

Мышцы затекли, ноют. Встаю. Кости хрустят. Кот открывает дверь. Бросает мне коробку с обедом.

— Поешь. А то опять живот сведёт.

Открываю коробку. Рис уже остыл. Съедаю несколько ложек. Проглатываю с лёгким напряжением в горле.

— Есть зацепка, — указываю на экран.

— Подозреваемый сел в этот микроавтобус с перебитыми номерами.

— Последние три цифры номера — восьмёрки.

Кот придвигается ближе.

— У тебя и правда глаз намётан. Такое разглядеть.

— Поехали. В южный район.

Через три дня. Мы находим пропавшую девочку. В заброшенном складе в южном районе. Она привязана к батарее отопления. Обезвоженные губы потрескались. В момент, когда она видит меня. Разражается плачем. Достаю тактический нож. Перерезаю нейлоновую верёвку. Лезвие рвёт ткань с глухим треском. Прижимаю её к себе.

Тело очень лёгкое. Но тепло совершенно настоящее. Горячие слёзы падают мне за воротник. Пропитывают рубашку. Сердце бьётся ровно. Ни тянущей боли. Ни ишемии. Вот она, реальность. Грубая. Изнурительная. Но настоящая. Вечер. Крыша здания управления. Сильный ветер. Гудит железный бак с водой на крыше. Сижу на краю крыши.

Ноги свисают в пустоту. От носков ботинок до земли — высота восемнадцати этажей. Закат окрашивает силуэт города в кроваво-красный. Начинают мигать неоновые вывески. Поток машин сливается в светящуюся реку. Тянусь к карману плаща. Пальцы натыкаются на шершавую поверхность. Достаю. Сложенная фотография. Края уже пожелтели. На фото Ирина.

На солнце. Улыбается очень ярко. Её лицо не плавится. Черты чёткие. Смотрю на её губы. Пытаюсь вспомнить её голос. В коре мозга — пустота. Ни интонации. Ни смеха. Даже то самое «Максим» превратилось в беззвучное движение губ. Мои слуховые нервы, в конце концов, так и не смогли восстановиться полностью.

Я забыл её голос. Но я помню её тепло. Помню линии её ладони. Помню тяжесть, когда она опиралась на моё плечо. Делаю глубокий вдох. Лёгкие расширяются. Вдыхаю прохладный воздух. Переворачиваю фотографию. На обратной стороне строчка. Это то, что она, из последних сил перед смертью, через нейроинтерфейс записала в моё подсознание — самое последнее сообщение.

Никакого убийцы. Никакого заговора. Только слов.

Не оглядывайся. Иди вперёд.

Конец