Секреты Дверей и стен

Глава 1

Летние каникулы после третьего курса физфака Артемий Ивочкин собирался провести не так, как все нормальные студенты. В то время как однокурсники разъехались по южным пляжам или подрабатывали в лагерях вожатыми, двадцатилетний Артемий заперся на даче родителей в полутора часах езды от областного центра и занимался тем, что, по мнению соседей, выглядело как утонченное безумие.

Садовая беседка, которую отец когда-то сколотил из подручных материалов, была превращена в нечто среднее между лабораторией и мастерской. Столы ломились от осциллографов, мультиметров, паяльных станций и горок микросхем. На полу, среди стружек и обрезков алюминиевых трубок, валялись рулоны изоленты и коробки с болтами. В углу, накрытая брезентом, стояла конструкция, ради которой все это безумие и затевалось.

Артемий не спал уже третьи сутки, если не считать двухчасовой дрёмы прямо за рабочим столом, после которой на щеке у него отпечаталась схема выпрямителя. Кофе он пил литрами, но даже кофеин уже переставал помогать. Его держало другое — чистое, жгучее, почти болезненное чувство, которое химики называют азартом, а физики — одержимостью.

Восемь лет назад, когда на Большом адронном коллайдере впервые удалось зафиксировать гравитон — ту самую неуловимую частицу-переносчик гравитации, о которой теоретики спорили полвека, — мир изменился. Не сразу, не хлопком, не фанфарами. Сначала это была всего лишь строчка в научном журнале, потом серия подтверждающих экспериментов, потом — технология. Первые промышленные гравитационные модули появились через три года. Они были громоздкими, прожорливыми и стоили как малый космический корабль. Но они работали.

Артемий помнил тот день, когда в интернете появилась видеозапись, как серая неуклюжая платформа размером с железнодорожный контейнер медленно отрывается от земли на полигоне в Новосибирске. Он смотрел это видео семнадцать раз подряд, а потом пошел в библиотеку и вынес все, что нашел по квантовой гравитации.

То, что он собрал в дачной беседке за два летних месяца, не шло ни в какое сравнение с новосибирским монстром. Его конструкция была размером чуть больше мотоцикла — круглая платформа из углепластика, которую он выкупил на авиаразборке по объявлению. В центре крепилась солнечная панель, которую Артемий позаимствовал с дачи соседа (взамен оставив записку с обещанием рассчитаться после первой же зарплаты). По краям — три репульсорных модуля собственной сборки, каждый размером с двухлитровую банку.

Теоретически они должны были работать. Практически... практика была делом нестабильным.

Сначала платформа просто вздрагивала. Потом начала издавать низкий, певучий гул, от которого у соседской собаки начиналась истерика. Затем — на удивление Артемия и к ужасу матери, которая приехала проведать сына и застала его парящим в полуметре над землей с диким выражением лица, — она поднялась.

Выше метра она не поднималась. Солнечной панели катастрофически не хватало мощности, а аккумуляторы садились за двадцать минут. Артемий перепаял схему, добавил конденсаторов, заменил провода на более толстое сечение. Высота увеличилась до полутора метров. Потом — до двух.

Два метра. Потолок.

Артемий бился об этот потолок головой две недели, перебирая конфигурации, меняя углы наклона репульсоров, пересчитывая интегралы в блокноте, который был весь испещрен формулами. Он понимал, что упирается в несовершенство своей схемы, но не мог понять, где именно ошибся.

В то утро — он запомнил это навсегда — солнце вставало особенно ярко. Августовское, но все еще жаркое, оно заливало речку белым светом, от которого вода казалась расплавленным серебром. Артемий выкатил дисколет (так он называл свою конструкцию, мысленно хихикая над пафосностью имени) на берег, развернул солнечную панель под максимальным углом и запустил систему.

Платформа привычно вздрогнула, загудела и поднялась на два метра. Артемий стоял на ней, балансируя, как серфер на доске, с пультом управления в руках — самодельной коробочкой с тремя тумблерами и джойстиком от игровой приставки. Он уже научился держать равновесие, хотя поначалу упал раз семь, пока не понял, что центр тяжести нужно смещать ногами, как на скейте.

Сегодня он решил прокатиться над рекой. Вода была спокойной, ветра почти не было, и дисколет слушался на удивление хорошо. Артемий двинулся вдоль течения, наблюдая, как внизу проплывают кувшинки, стайка мальков и перевернутое отражение его собственной фигуры в черной футболке и растянутых джинсах.

Скорость он набрал приличную — километров сорок в час. Ветер трепал русые волосы, солнце припекало спину, и Артемий впервые за долгое время почувствовал не просто удовлетворение от удачной конструкции, а настоящую, почти детскую радость. Он летел.

Он летел!

Река делала плавный изгиб, и юноша, увлекшись, не заметил, как дисколет вынесло на мелководье, а потом и вовсе на берег. Он спохватился только тогда, когда впереди вырос забор — двухметровый, из профнастила, огораживающий чей-то участок. Соседский? Дачный? Он не помнил. Он вообще забыл, где находится.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в район пяток. До забора оставалось метров десять, скорость не позволяла затормозить, а высота была ровно та, на которой забор возвышался перед ним непреодолимой стеной. Врезаться на такой скорости в металлический лист — переломов не оберешься.

— Твою мать! — выдохнул Артемий и сделал то, что не делал никогда.

Он дернул тумблер полной мощности.

Это была аварийная схема, которую он заложил в контроллер, но никогда не тестировал. По расчетам, кратковременная перегрузка должна была дать импульс, способный поднять платформу в полтора раза выше предельной высоты. По расчетам. На практике все, что он знал о своей конструкции, учило его осторожности.

Но сейчас было не до осторожности.

Дисколет взревел так, что, казалось, лопнут барабанные перепонки. Артемия вдавило в платформу перегрузкой, перед глазами поплыли цветные пятна. Забор стремительно приближался, но теперь он был *ниже*. Ниже на какие-то жалкие сантиметры, но этого хватило.

Платформа перемахнула через забор с зазором, от которого у студента свело живот. Он успел увидеть под собой перекошенное лицо какого-то мужчины в панаме, который поливал грядки и теперь смотрел на пролетевший над его головой летающий объект с выражением, не поддающимся описанию.

А потом электроника умерла.

Три репульсора погасли один за другим, издав напоследок жалобный писк. Дисколет потерял управление за секунду до того, как Артемий понял, что произошло. Платформа накренилась, и он полетел вниз, в заросли крапивы по ту сторону забора, кувыркаясь и пытаясь сгруппироваться так, как учили на физкультуре.

Приземление было жестким. Крапива обожгла руки и шею, правая лодыжка подвернулась, но, кажется, не сломалась. Дисколет рухнул в двух метрах от него с громким хрустом углепластика и звоном рассыпавшихся микросхем.

Артемий лежал в крапиве, смотрел в голубое небо и дышал часто-часто, как загнанная лошадь. Пульс стучал в висках, в ушах стоял звон, а на губах расплывалась дурацкая, счастливая улыбка.

Он посмотрел на пульт, который каким-то чудом удержал в руке. На маленьком жидкокристаллическом экране, наполовину треснувшем, еще теплилась надпись: *MAX HEIGHT: 2.10 m*.

Два метра десять сантиметров.

Рубеж преодолен.

Студент рассмеялся — громко, немного истерично, с ноткой того самого безумия, которое соседи уже давно подозревали в парне из сто седьмого участка. Он перевернулся на спину, раскинул руки и уставился в небо.

И тогда он увидел его.

Сначала он подумал, что у него галлюцинации от недосыпа и пережитого стресса. Но пятно в небе не исчезало, а, напротив, становилось четче, больше, приобретало форму.

Диск.

Дисколет. Настоящий дисколет. Лилового цвета.

Он был в разы больше, чем его собственная конструкция — диаметром метров семь, не меньше. Солнечные панели покрывали всю верхнюю поверхность, переливаясь на солнце антрацитовым блеском. По краям пульсировали синим четыре репульсорных модуля, каждый размером с багажник автомобиля. Летел он бесшумно, если не считать легкого шелеста, похожего на звук крыльев стрекозы.

Дисколет описал плавную дугу над рекой и начал снижаться. Артемий сел в крапиве, забыв про ожоги, и смотрел, как машина медленно опускается на песчаный берег, в сотне метров от места крушения его собственного аппарата.

Приземление было мягким, почти невесомым. Дисколет коснулся земли и замер, чуть покачиваясь на амортизаторах. В его корпусе бесшумно отъехала в сторону секция, и наружу вышли двое.

Мужчины. Оба около тридцати. Один — рыжий, веснушчатый, в светлом льняном костюме, несмотря на жару. Второй — темноволосый, с короткой стрижкой, в черной футболке с логотипом какого-то научного центра. Они огляделись, переглянулись и направились прямо к Арсению.

Рыжий шел впереди. Он улыбался — открыто, дружелюбно, но во взгляде его серых глаз чувствовалась какая-то настороженная внимательность, от которой Арсению стало не по себе.

— Артемий Ивочкин? — спросил рыжий, остановившись в двух шагах от крапивных зарослей.

Юноша кивнул. Язык пока не слушался.

— Тот самый? — уточнил темноволосый, глядя на разбитый дисколет. В его голосе слышалось что-то вроде уважения.

— Тот самый, — подтвердил рыжий. Он протянул руку Артемию, помогая выбраться из крапивы. — Афанасий. А это Харитон. Мы ассистенты Игоря Андреевича Рысева.

Фамилия ударила Арсения сильнее, чем падение с двухметровой высоты.

Рысев. Игорь Андреевич Рысев. Профессор, член-корреспондент Российской академии наук, пионер антигравитационных двигателей. Тот самый человек, чью статью «Квантовая структура гравитационного поля и перспективы создания репульсоров пятого поколения» Артемий перечитывал семь раз, делая пометки на полях карандашом, а потом переписывал формулы в блокнот, потому что они не помещались на полях.

Рысев был для него живым богом. Богом, который, как оказалось, знал о его существовании.

Артемий перевел взгляд на лиловый дисколет, и только теперь заметил надпись, нанесенную серебряной краской на борту: “Р-01”.

У них получилось. Рысеву удалось построить действующий дисколет. Не лабораторный образец, не тестовую платформу, а настоящий летающий аппарат. И он стоял здесь, на берегу захолустной речки, сверкая лиловыми боками на летнем солнце.

— Откуда... — начал Артемий и прокашлялся, потому что голос сел. — Откуда вы меня нашли?

Афанасий улыбнулся шире, но глаза оставались серьезными.

— Игорь Андреевич следит за перспективными разработками в этой области. Ваши успехи не остались незамеченными. — Он кивнул в сторону разбитого дисколета. — То, что вам удалось собрать в полевых условиях из подручных материалов, достойно уважения. Игорь Андреевич хотел бы с вами познакомиться.

— Познакомиться? — тупо переспросил Артемий.

— Пригласить вас в свою резиденцию, — уточнил Харитон. Голос у него был низкий, спокойный, располагающий к доверию. — На тропическом острове. Обсудить ваши работы. Возможно, предложить сотрудничество.

Студент моргнул. Тропический остров. Резиденция. Сотрудничество с самим Рысевым. Это звучало как сюжет дешевого приключенческого романа, который продают на вокзалах в мягких обложках. Но лиловый дисколет никуда не исчезал, и трава под ногами Афанасия была примята самым реальным образом.

— Мне нужно... — Артемий оглянулся на разбитую конструкцию. — Мои вещи...

— Мы всё заберем, — заверил Афанасий. — Ваши записи, оборудование. Дадим адрес, куда доставить. А сейчас — время не ждет.

Арсений снова посмотрел на дисколет. Сердце колотилось где-то в горле, смешивая адреналин только что пережитого крушения с новым, еще более мощным всплеском. Рысев. Он увидит Рысева. Он поговорит с Рысевым.

— Мне нужно предупредить родителей, — сказал он, нащупывая в кармане джинсов телефон. — Чтобы не волновались.

— Разумно, — кивнул Харитон.

Звонок матери был коротким. Артемий объяснил, что получил приглашение на научную стажировку, что все хорошо, что он скоро вернется. Мать, привыкшая к его внезапным отъездам и странным знакомствам, поворчала, но отпустила.

Через пятнадцать минут он уже сидел в пассажирском кресле лилового дисколета, пристегнутый ремнями, и чувствовал себя героем фантастического фильма, которого по ошибке запустили в реальность.

Внутри машина оказалась просторнее, чем можно было предположить снаружи. Кроме кабины пилотов, где разместились два кресла с обилием кнопок и экранов, в корпусе обнаружились две небольшие каюты с лежаками и кают-компания с крошечным камбузом. Арсений успел заметить микроволновку, холодильник и кофемашину, пока Афанасий вел его к месту.

— Устраивайтесь, — сказал Харитон, занимая кресло второго пилота. — Полет долгий. Порядка десяти часов.

— Десять часов? — Артемий попытался прикинуть расстояния. — Мы летим за границу?

Афанасий, который занял место командира, усмехнулся.

— Скажем так, очень далеко. Наш остров находится в Тихом океане. Но вы не волнуйтесь, в каюте есть спальное место, если захотите отдохнуть.

Дисколет поднялся в воздух с той же плавной бесшумностью, с какой приземлялся. Артемий, глядя в иллюминатор, видел, как уменьшается внизу речка, забор, который он едва не протаранил, дачный поселок, лес, дороги. Потом все это превратилось в макет, потом в карту, потом скрылось за облаками.

Он летел на настоящем дисколете. Настоящем.

Чувство было настолько сильным, что первые два часа Артемий просто сидел, прилипнув к иллюминатору, и смотрел, как внизу сменяют друг друга ландшафты. Леса, поля, города, реки, снова леса. Потом потянулась бесконечная серая гладь — море.

Он задремал, наверное, на третьем часу. Усталость последних дней навалилась разом, и он провалился в небытие, не успев даже дойти до каюты.

Разбудил его резкий толчок.

Дисколет тряхнуло так, что Артемий едва не вылетел из кресла. В кабине замигали красные лампы, запищал сигнал тревоги. Голос Афанасия, спокойный, но напряженный, произнес:

— Потеря мощности в третьем модуле. Харитон, проверь параметры.

— Уже, — отозвался Харитон. Пальцы его летали над сенсорной панелью. — Перегрузка по контуру охлаждения. Температура выше критической.

Дисколет накренился. Артемий вцепился в подлокотники. Иллюминатор показывал только воду — бескрайнюю, темнеющую к горизонту.

— Снижаемся, — сказал Афанасий. — Будем садиться на воду.

— На воду? — переспросил студент. — А плавучесть?

— Дисколет держится на поверхности, — ответил Харитон, не отрываясь от приборов. — Но недолго, если не устраним неисправность.

Машина медленно теряла высоту. Красные лампы мигали чаще. Артемий почувствовал, как где-то в глубине его естества, в той самой части, которая три года физического факультета превратила в рефлекс, щелкнул тумблер.

— Можно посмотреть? — спросил он, отстегивая ремни.

— Что? — Афанасий обернулся.

— Машинное отделение. Я хочу посмотреть, что случилось.

— Вы студент третьего курса, — сухо заметил Харитон. — Это сложная система.

— Я собрал свой дисколет из запчастей на даче, — ответил юноша спокойно. — И он летал. Два метра над землей.

Харитон и Афанасий переглянулись. В этом взгляде было что-то, чего Артемий не смог прочитать — может быть, сомнение, может быть, оценка, может быть, что-то еще.

— Технический люк за камбузом, — сказал Афанасий. — У вас пятнадцать минут, потом мы будем вынуждены садиться в любом случае.

Артемий не ждал больше ни секунды. Он вылетел из кабины, пробежал через кают-компанию, нашел люк, который был едва заметен в отделке переборки. Крышка открылась нажатием — внутри пульсировали синим репульсорные модули, гудели преобразователи, мерцали огоньки контроллеров.

Он нашел неисправность через четыре минуты.

Третий модуль — крайний правый, если смотреть от кормы. Контур охлаждения был забит — какая-то крошечная соринка, возможно, остаток монтажной пены, перекрыла капилляр. Температура поднялась, сопротивление упало, контроллер ушел в защиту. Простая, дурацкая, человеческая небрежность сборки.

Артемий огляделся в поисках инструмента, нашел в ящике под люком набор отверток и тонкий пинцет. Соринка вышла с третьей попытки — пальцы дрожали, но не от страха, а от сосредоточенности. Он продул канал, проверил соединения, перезагрузил контроллер кнопкой на корпусе.

Синий свет загорелся ровно.

— Есть! — крикнул он, выныривая из люка.

Дисколет выровнялся. Красные лампы погасли. Сигнал тревоги умолк. В кабине Харитон что-то сказал Афанасию, и тот кивнул, не оборачиваясь.

Артемий вернулся в кресло, чувствуя, как колотится сердце. На этот раз — от гордости. Он только что починил дисколет Игоря Рысева. Студент третьего курса. В полете. С помощью пинцета.

— Неплохо, — сказал Харитон, когда юноша снова пристегнулся. В его голосе, кажется, проскользнула улыбка. — Неплохо для дачного умельца.

Остаток полета прошел без происшествий. Артемий наконец-то добрался до каюты и провалился в сон, тяжелый, без сновидений, какой бывает только после полного физического и эмоционального истощения.

Разбудил его Харитон, тронув за плечо.

— Просыпайтесь. Прилетели.

Артемий сел, растирая лицо. За иллюминатором каюты было светло — слишком светло для того времени суток, которое должно было сейчас быть на даче Артемия. Солнце стояло невысоко, утреннее, золотистое, и в его лучах открывалась картина, от которой у Артемия перехватило дыхание.

Внизу, в бирюзовой воде океана, лежал остров.

Он был вулканическим — это видно сразу по черным скалам, поднимающимся из воды, и пологому конусу горы в центре. Но самое удивительное было не в этом. Остров окружала стена — естественная, из острых, как клыки, скал, торчащих из воды в несколько рядов. Между ними не было ни единого прохода, ни щели, куда могла бы войти даже маленькая лодка.

— Скалы вулканического происхождения, — пояснил Харитон, заметив его взгляд. — Острее бритвы и тверже стали. Попасть на остров можно только по воздуху.

— Или на дисколете, — добавил Афанасий из кабины.

Артемий перевел взгляд в центр острова. Там, у подножия вулканического конуса, на ровной площадке, возвышалось строение, которое он сначала принял за геологическое образование. Но чем ближе они подлетали, тем яснее становилось, что это дело рук человеческих — и рук гениальных.

Купол. Фиолетовый купол в форме сплюснутого сфероида, диаметром метров шестьдесят. Он переливался на солнце, словно был покрыт жидким металлом. По всей поверхности купола, от основания до вершины, проходила семицветная радуга — не нарисованная, нет, словно вплавленная в материал, мерцающая и перетекающая. А выше, на самой макушке, были изображены звезды и тонкий серп полумесяца.

— Добро пожаловать во Дворец семи цветов, — торжественно произнес Харитон.

Дисколет плавно опустился на посадочную площадку рядом с куполом. Артемий, выходя, чувствовал под ногами твердую, ровную поверхность — искусственное покрытие, в которое были вмонтированы какие-то светящиеся элементы. Утро здесь было ранним, солнце только-только поднялось над океаном, и длинные тени тянулись от скал, от купола, от их дисколета.

Афанасий и Харитон сопроводили его к входу. Дверь была огромной — метра три высотой, не меньше, и толщиной, как показалось Артемию, с дверь банковского хранилища. Металл, темно-фиолетовый, с матовой поверхностью. И никакой ручки. Никакой видимой панели управления.

Харитон достал телефон, коротко с кем-то переговорил, и дверь открылась. Бесшумно. Плавно. Без единого скрипа или щелчка.

Внутри Артемий сделал несколько шагов и остановился, пораженный.

Первое, что бросилось в глаза — интерьер. Он был оформлен в стиле модерн: плавные линии, изогнутые формы, витражные вставки, металл и стекло. Но повсюду, органично вплетенные в эту эстетику начала двадцатого века, виднелись сверхсовременные устройства. Сенсорные панели на стенах, голографические проекторы в углах, какие-то датчики, вмонтированные в лепнину. Время здесь смешалось, превратившись в причудливый гибрид прошлого и будущего.

Второе, что поразило юношу — лифт.

Он стоял в центре просторного холла, и сначала ничем не отличался от обычного. Прозрачные двери, кнопки этажей. Но когда Артемий подошел ближе, он увидел, что лифтовая шахта — это не вертикальный колодец, а сложная система направляющих, уходящих в разные стороны.

— Этот дом имеет семь этажей, — пояснил Афанасий, заметив его недоумение. — Каждый последующий этаж немного меньше по площади, чем предыдущий. Лифт перемещается не только вверх-вниз, но и по кругу, внутри каждого этажа.

— Он ездит по всему дому? — уточнил Артемий.

— По всему. Вы можете попасть в любую комнату на любом этаже, не выходя из кабины. — В голосе Афанасия слышалась гордость. — Игорь Андреевич ценит комфорт и эстетику.

Они вошли в лифт. Кабина была просторной, с мягкими диванами по бокам и прозрачными стенами. Когда лифт пришел в движение, студент понял, что не ошибся — они двигались не только вверх, но и в сторону, плавно огибая периметр дома.

Но больше всего его поразила архитектура.

Внутри дворца не было ни одной ровной стены и ни одного прямого угла. Все коридоры изгибались дугами или закручивались спиралями. Комнаты, мимо которых они проходили, были круглыми или овальными. Даже двери имели форму эллипса. Артемий, который привык к прямоугольной геометрии человеческого жилья, чувствовал себя так, словно попал внутрь огромного живого организма.

Они шли по коридорам долго — Афанасий и Харитон двигались уверенно, явно зная маршрут, а Артемий плелся за ними, пытаясь запомнить дорогу. Через пять минут он уже окончательно потерял ориентацию. Коридоры изгибались, пересекались, уходили вверх и вниз пандусами. Если бы его оставили здесь одного, он, наверное, блуждал бы до вечера.

Наконец они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от других — такой же эллипс, такие же плавные линии.

— Прошу, — сказал Харитон, и дверь открылась.

Они вошли в небольшую столовую.

Стол был круглым, из темного дерева, накрыт на несколько персон. За ним сидели трое.

Игорь Андреевич Рысев — Артемий узнал его мгновенно, хотя раньше видел только на фотографиях в научных журналах. Тучный мужчина, но удивительно моложавый для своих сорока пяти — гладкая кожа, живые глаза, энергичные жесты. На нем был фиолетовый костюм, безупречно сидящий, с шелковым платком в нагрудном кармане. Он что-то оживленно рассказывал, но когда вошел Арсений, замолчал и поднял голову.

Рядом с ним, по правую руку, сидела девушка-подросток. Лет шестнадцати, не больше. В бело-розовой матроске, с короткими розовыми волосами, такими яркими, что казалось, они светятся. Пирсинг в нижней губе, круглые очки в тонкой оправе и — Арсений чуть не моргнул, решив, что ему показалось — татуировка в виде клубники на левой щеке. Она смотрела в телефон, водя по экрану пальцем с нарощенным ногтем, и даже не подняла головы. Ее Афанасий представил как Ефросинью, племянницу Рысева

По левую руку от Рысева сидела женщина. Высокая, стройная, с синими волосами, собранными в низкий хвост, который спускался до лопаток. Синее платье, синие серьги, синий ободок на голове. Агриппина — так, кажется, представил ее Харитон шепотом, пока Арсений осматривался. Невеста Рысева, если он правильно запомнил.

И еще один человек стоял у стены — высокий брюнет в очках, с блокнотом в руках. Секретарь, понял Арсений. Его представили как Варфоломей.

Рысев поднялся из-за стола, и Артемий отметил, что, несмотря на полноту, двигается инженер легко и плавно, как человек, привыкший к тому, что пространство вокруг него подчиняется его воле.

— Артемий Ивочкин! — голос у Рысева оказался неожиданно высоким для такого крупного мужчины, но с хорошей постановкой, привыкший выступать перед аудиториями. — Наконец-то! Афанасий, Харитон, спасибо, вы справились блестяще. — Он подошел к Артемию и протянул руку. — Очень рад познакомиться. Очень!

Артемий пожал протянутую руку. Ладонь у Рысева была теплой, сухой, рукопожатие крепким, но не давящим.

— Игорь Андреевич, — выдавил он. — Я... это большая честь.

— Честь, честь, — Рысев махнул рукой, словно отгоняя излишнюю торжественность. — Садитесь, садитесь. Вы, наверное, голодны с дороги. Афанасий нам рассказывал о вашем подвиге в небе. Починить репульсор в полете — это уровень.

Он указал на свободное место за столом. Артемий сел, чувствуя на себе взгляды. Агриппина смотрела с вежливым любопытством, Варфоломей — с настороженностью, а девушка в матроске — Ефросиния, племянница, вспомнил Арсений — даже не подняла глаз от телефона. Но в том, как она сжала губы, чувствовалось раздражение.

Не успел юноша устроиться на стуле, как перед ним из столешницы бесшумно поднялся поднос. Артемий вздрогнул от неожиданности. На подносе стояла тарелка с идеально приготовленной яичницей с беконом и томатами, круассан, источающий масляный аромат, и чашка черного кофе.

— Встроенные сервировочные механизмы, — пояснил Рысев, заметив его реакцию. — Пустяк, но приятно.

Арсений попробовал яичницу и едва не застонал от удовольствия. Он не ел нормально уже сутки, а до этого неделю питался дошираком и бутербродами. Яичница оказалась невероятно вкусной — нежной, пряной, с идеально поджаренным беконом и сладкими томатами.

— Афанасий передал мне детали, — заговорил Рысев, пока юноша ел. — Вы не просто нашли неисправность, вы ее устранили. В нестабильных условиях, с минимальными инструментами. За пятнадцать минут. Это впечатляет.

— Я просто... — Артемий прожевал и проглотил, чувствуя, что краснеет. — Схема была знакомая. Я сам такой же собирал.

— Именно, именно! — Рысев почти подпрыгнул на стуле от воодушевления. — Вы собрали работающий репульсор из того, что нашли на даче! Это не просто талант, Артемий. Это искра. Та самая искра, которая отличает настоящего инженера от дипломированного ремесленника.

Агриппина улыбнулась, отпивая из своей чашки. Улыбка у нее была красивой, но какой-то слишком правильной, словно отрепетированной.

— Игорь так много о вас рассказывал, — сказала она. Голос мягкий, вкрадчивый. — Я думала, он преувеличивает, но, кажется, он сдержался.

— Спасибо, — пробормотал Артемий, чувствуя, что комплименты сыплются на него со всех сторон, и это начинает его смущать.

Ефросиния не произнесла ни слова. Она продолжала смотреть в телефон, но Артемий заметил, как она бросила на него быстрый взгляд поверх очков — взгляд колючий, оценивающий, и сразу же отвела глаза.

Варфоломей, стоявший у стены, тоже молчал. Он что-то записывал в блокнот, время от времени поглядывая на гостя с выражением, которое трудно было назвать дружелюбным.

Завтрак закончился быстро. Рысев отодвинул тарелку, промокнул губы салфеткой и поднялся.

— А теперь, Артемий, — сказал он, — я хотел бы показать вам кое-что. В приватной обстановке. — Он повернулся к остальным: — Вы меня извините.

Агриппина кивнула с той же отрепетированной улыбкой. Ефросиния даже не подняла головы. Варфоломей закрыл блокнот и вышел вслед за ними.

Кабинет Рысева оказался в соседней комнате. Или не в соседней — Артемий уже перестал ориентироваться в изогнутых коридорах. Это была круглая комната метров двадцати в диаметре, с панорамными окнами, выходящими на океан. Посередине стоял огромный стол из темного стекла, на котором лежали чертежи, схемы, какие-то детали. Стены занимали книжные шкафы и голографические экраны.

— Садитесь, — Рысев указал на кресло у стола. Варфоломей остался у двери, скрестив руки на груди.

Студент сел, чувствуя, как напряглись плечи. Разговор с глазу на глаз с человеком, которого он боготворил, оказался сложнее, чем он думал.

— Артемий, — Рысев сел напротив, подался вперед, положив руки на стол. — Я сейчас попрошу вас об одной вещи. Это важно. Прежде чем я покажу вам то, что хочу показать, вы должны дать слово, что все, что вы увидите в этом доме, останется между нами. Абсолютная конфиденциальность. Вы понимаете?

Юноша кивнул. В горле пересохло.

— Слово, — сказал он. — Я никому не расскажу.

Рысев посмотрел на него внимательно, изучающе. Потом улыбнулся — широко, искренне, и эта улыбка смыла с его лица всю официальность, сделав его похожим на того самого профессора с фотографий в научных журналах, который смотрел на мир с живым, неугасимым интересом.

— Хорошо. Я верю вам. — Он коснулся сенсорной панели на столе, и в воздухе над столешницей развернулась голограмма.

Артемий увидел чертеж.

Это был репульсор. Но не тот, который он собирал на даче, и не те, что он видел в открытых источниках. Эта схема была... совершеннее. Он не мог подобрать другого слова. Каждая линия, каждый узел, каждая связь были выверены с математической точностью, но в этой точности чувствовалась не холодная расчетливость, а художественный вкус.

— Это моя последняя разработка, — сказал Рысев. — Репульсор третьего поколения. Теоретически он способен поднимать нагрузку в десять раз больше при том же энергопотреблении, что и предыдущие модели. Практически... — он развел руками, — я все еще работаю над некоторыми деталями.

Артемий смотрел на голограмму, не в силах отвести взгляд. Пальцы сами собой начали двигаться, словно он уже мысленно разбирал схему, проверял узлы, искал слабые места.

— Вы можете сравнить? — спросил Рысев. — С тем, что собрали вы? Я бы хотел услышать ваше мнение.

Юноша поднял глаза. В голосе Рысева не было снисходительности — было искреннее, настоящее любопытство. Он действительно хотел услышать мнение студента третьего курса.

— Можно? — спросил Артемий, кивнув на голограмму.

— Пожалуйста.

Артемий встал, подошел к голограмме, обошел ее кругом. Схема была трехмерной, он мог заглянуть внутрь каждого узла, проследить каждую связь. Он сравнивал ее со своей, той, что была начерчена в блокноте, который остался на даче.

— Они очень похожи, — сказал он наконец. — Базовая архитектура... у нас одинаковая. Я использовал ту же конфигурацию катушек и ту же схему фазовой синхронизации.

— Я знаю, — кивнул Рысев. — Я видел ваши записи. Афанасий сделал копию блокнота, пока вы спали. Надеюсь, вы не против?

Артемий моргнул. Внутри кольнуло чувство собственнической ревности, но он тут же подавил его. Рысев. Это Рысев. Если кто и имел право смотреть его записи, то только этот человек.

— Нет, — сказал он. — Не против.

— Так в чем отличия? — Рысев подался вперед.

Артемий задумался. Он обошел голограмму еще раз, мысленно накладывая свою схему поверх рысевской.

— Два отличия, — сказал он. — Первое — контур обратной связи. У вас он завязан на третий каскад, у меня — на пятый. Это дает более стабильную работу на низких мощностях, но на высоких...

— На высоких возникает резонанс, — закончил Рысев. — Да, я знаю. Мы тестировали. Что второе?

— Стабилизаторы, — Юноша указал на узел в основании репульсора. — У вас они расположены последовательно. У меня — параллельно. Это снижает общую мощность, но повышает надежность. Если один выходит из строя, остальные продолжают работать.

Рысев молчал. Потом он медленно откинулся на спинку кресла, и на его лице расцвела улыбка — такая яркая, что Артемий вдруг понял, почему этого человека любили студенты и ненавидели чиновники от науки.

— Параллельные стабилизаторы, — повторил он. — Гениально. Просто гениально. Я ломал голову над этой проблемой полгода, перебирал варианты, и все время искал сложные решения. А вы просто взяли и сделали параллельно. — Он засмеялся — раскатисто, счастливо. — Фантазия, Артемий! Юный ум, не зашоренный академическими догмами. Вот что двигает прогресс. Вот что мне нужно.

Он встал, прошелся по кабинету, потом резко обернулся.

— Задержитесь, — сказал он. — На три дня. У меня через три дня званый вечер. Я собираюсь показать одно изобретение — последнее, самое важное. То, что изменит мир. Я хочу, чтобы вы были там.

Артемий открыл рот, чтобы ответить, но Рысев поднял руку.

— Я понимаю, это неожиданно. Но вы приехали, вы уже здесь. Осмотритесь, отдохните, наберитесь сил. А после вечера я лично отвезу вас домой. Согласны?

Юноша посмотрел на голограмму, все еще висящую в воздухе, на Рысева — живого, воодушевленного, гениального, на Варфоломея у двери, который смотрел на него с непроницаемым выражением.

— Согласен, — сказал Артемий.

Рысев хлопнул в ладоши.

— Отлично! Варфоломей, проводите Артемия в гостевую комнату. Пусть отдохнет с дороги.

Варфоломей кивнул и открыл дверь. Артемий вышел следом, чувствуя, как голова идет кругом от всего, что произошло за последние сутки. Крушение. Дисколет Рысева. Полет. Починка. Дворец. Завтрак. Чертежи. Приглашение остаться.

Он шел за Варфоломеем по изогнутым коридорам, пытаясь запомнить дорогу, но уже через минуту понял, что безнадежно заблудился в этом мире без прямых углов. Варфоломей не оборачивался, не произносил ни слова.

И только когда они остановились перед дверью в гостевую комнату, секретарь повернулся и посмотрел на Артемия в упор. В его глазах за стеклами очков было что-то тяжелое, предостерегающее.

— Комната ваша, — сказал он сухо. — Ужин в семь. Не опаздывайте.

Он развернулся и ушел, оставив Арсения одного.

Артемий вошел в комнату — круглую, с панорамным окном, выходящим на океан и на фиолетовый купол, по которому все еще переливалась семицветная радуга. Он подошел к окну, уперся лбом в прохладное стекло.

Три дня. Он останется здесь на три дня. Увидит изобретение, которое изменит мир. Встретится с теми, кто его окружает — с красивой Агриппиной, с колючей Ефросинией, с молчаливым Варфоломеем.

Что-то во всем этом было не так. Артемий не мог объяснить, что именно, каким-то шестым чувством, доставшимся от предков, которые выживали в лесах, улавливая опасность там, где рассудок не видел ничего, кроме спокойной глади. Слишком идеально все складывалось. Слишком вовремя появился лиловый дисколет. Слишком быстро его пригласили. Слишком... правильно.

Он отогнал эту мысль. Он в доме у Рысева. У гения, которого сам выбрал своим кумиром. Нечего искать черные тени там, где их нет.

Несмотря что по местному времени было еще утро, и солнце совсем невысоко висело над горизонтом, часы на руках студента показывали 22:15,

Арсений отошел от окна, рухнул на кровать, даже не раздеваясь, и провалился в сон — глубокий, без сновидений, похожий на временную смерть.

А над океаном, над скалистыми клыками, над фиолетовым куполом с радугой, восходящее солнце разливало багровый свет, который делал воду похожей на кровь, а остров — на затерянный мир, где законы, по которым живут люди, давно заменили на другие, более древние и жестокие.

Артемий не мог этого знать. Он спал.

А на острове, во Дворце семи цветов, только начинался новый день.

Глава 2

Артемий проснулся от ощущения, что за ним наблюдают.

Это было древнее, животное чувство, доставшееся от предков, которые просыпались в пещерах от взгляда хищника. Он резко открыл глаза и уставился в потолок — круглый, плавно переходящий в стены, без единого угла. Потолок был нежно-персикового цвета, и по нему, словно живые, бежали блики от океана за окном.

Наблюдатель оказался иллюзией. В комнате никого не было.

Артемий сел на кровати, растирая лицо. Сон был тяжелым, без сновидений, и сейчас голова гудела, а во рту чувствовался привкус усталости. Он огляделся.

Комната, в которую его привел Варфоломей, оказалась не просто спальней. Это были апартаменты — две круглые комнаты, соединенные широким дверным проемом без двери. Первая, в которой он находился, была спальней. Вторая, видимая отсюда, — гостиной.

Артемий выбрался из кровати и принялся осматриваться с любопытством археолога, впервые попавшего в гробницу фараона.

Спальня была оформлена в стиле ар-нуво — плавные линии, растительные орнаменты, витражи в изголовье кровати. Но сквозь эту эстетику начала двадцатого века повсюду проглядывала высокотехнологичная начинка, от которой у любого инженера зачесались бы руки.

Кровать, например, оказалась умной. Когда Артемий провел пальцем по сенсорной панели, встроенной в деревянное изголовье, кровать бесшумно изменила угол наклона, приняв положение полусидя. На панели высветилось меню: Режим сна, Режим чтения, Режим массажа, Антихрап. Артемий ткнул в «Режим массажа», и по всей поверхности матраса пробежала мягкая вибрирующая волна, от которой он едва не застонал от удовольствия.

— Это что-то, — пробормотал он, выключая массаж. — Рысев знает толк в комфорте, — пробормотал он, выбираясь из объятий кровати.

Артемий спустил ноги с кровати и тут же почувствовал, что поверхность под ступнями слегка теплая. Пол с подогревом. Разумеется.

Он прошелся по комнате, рассматривая детали. Лампы на стенах и потолке — изящные, стилизованные под цветы — тоже управлялись с сенсорной панели. Артемий поэкспериментировал с настройками, меняя цвет от теплого желтого до холодного голубого и яркость от интимного полумрака до стерильного света операционной.

На стене, рядом с выходом в гостиную, он нашел еще одну панель — климат-контроль. Температура, влажность, ионизация, и, что его особенно удивило, — аромат. Артемий покрутил виртуальное колесико.Он попробовал «Лесную поляну» — запахло мокрой корой, грибами и земляникой. «Библиотека» отозвалась старым переплетным клеем, ванилью и легкой пылью, остановился на «Свежесть океана», и через несколько секунд в комнате повеяло легким соленым бризом, смешанным с запахом водорослей и йода.

— Да тут лучше, чем в пятизвездочном отеле, — пробормотал он, переходя в гостиную.

Артемий заглянул в гостиную и присвистнул. Та же плавная геометрия, те же изогнутые диваны с подушками, покрытыми тканью с растительным узором, тот же завораживающий вид на океан. На стенах — витражи с водяными лилиями, встроенные в общую панель, которая, судя по всему, могла менять изображение по желанию хозяина.. Гостиная была чуть больше спальни, с панорамным окном, выходящим на океан и на фиолетовый купол с радугой. Посередине стоял диван в форме полумесяца, обитый тканью цвета слоновой кости, журнальный столик из темного стекла и буфет в стиле модерн с инкрустацией перламутром.

Именно буфет привлек внимание Артемия. Он подошел ближе и заметил, что на дверцах нет ручек, только едва заметная сенсорная полоска. Он провел по ней пальцем — дверцы бесшумно разъехались в стороны.

Внутри оказался вендинговый автомат.

Не пластиковый монстр из университетского коридора, а элегантное устройство из матового алюминия и стекла, встроенное прямо в корпус буфета. На сенсорном экране светилось меню: кофе черный, кофе с молоком, капучино, эспрессо, чай зеленый, чай черный, матча, какао, вода газированная, вода негазированная, лимонад, морс, компот.

Артемий ткнул в капучино. Из недр устройства донесся негромкий механический шум, и через несколько секунд в отсеке выдачи появилась изящная алюминиевая банка с матовой поверхностью. На ней не было этикетки — только выдавленное название напитка и логотип в виде в виде семицветной радуги и стилизованной буквы «Р». Банка была приятно горячей.

Он открыл ее, сделал глоток и едва не зажмурился от удовольствия. Капучино оказался идеальным — насыщенным, с густой молочной пеной и тонким ароматом корицы.

Только допив, он заметил на стене, рядом с буфетом, малоприметную прямоугольную панель того же цвета, что и стена. Нажал — панель отъехала в сторону, открывая аккуратный контейнер для мусора с надписью «Утилизация». Артемий бросил пустую банку, и контейнер бесшумно закрылся.

— Система, — покачал он головой с уважением.

Ванная комната, которую он нашел за дверью в спальне, заставила его задержаться еще на полчаса. Это было просторное помещение овальной формы, отделанное темно-зеленым мрамором и золотистой мозаикой. В центре стояла ванна — огромная, круглая, с гидромассажными форсунками и подсветкой, которая меняла цвет в зависимости от температуры воды. Рядом — тропический душ: широкая панель в потолке, имитирующая теплый летний дождь, и шесть боковых форсунок, которые можно было направить в любую сторону.

Унитаз оказался не менее технологичным — умный, с подогревом сиденья, функцией биде, сушкой воздухом и автоматической крышкой, которая поднималась, когда Артемий приближался, и закрывалась, когда отходил.

— Я в раю, — сказал он своему отражению в огромном овальном зеркале с подсветкой. Отражение выглядело помятым, с взъерошенными русыми волосами и красными глазами. — Но рай какой-то странный.

Артемий принял душ — тропический, с напором, напоминающим теплый летний дождь. Вода пахла эвкалиптом, а когда он вышел, поток теплого воздуха высушил его за минуту, безо всякого полотенца.

Одежду он нашел в шкафу — несколько комплектов простых, но качественных вещей: хлопковые брюки, рубашки поло, даже легкий пиджак. Все его размера. Словно ждали гостя.

— Ну, Рысев, — протянул Артемий, натягивая темно-синюю футболку. — Вы либо гений гостеприимства, либо...

Он не закончил мысль. Она показалась ему глупой. Югоша решил разведаться. В конце концов, он здесь гость, а не пленник. Можно пройтись по коридорам, составить карту, найти столовую или библиотеку. Варфоломей сказал, что ужин в семь, но сейчас был, судя по солнцу за окном, примерно полдень.

Он вышел в коридор.

Апартаменты находились в конце изогнутого, как подкова, коридора. Память у Артемия была хорошая — физический факультет вообще не терпит людей с плохой памятью. Он отчетливо помнил, как Варфоломей вел его сюда. Двадцать шагов по коридору, затем поворот направо, еще десять шагов — и дверь в его апартаменты. По пути они миновали статую — бронзовую девушку с лирой, картину в тяжелой раме (что-то пасторальное, овцы и пастушка) и кадку с огромным фикусом, листья которого почти касались потолка.

Артемий отсчитал двадцать шагов. Стена. Ровная, гладкая, отделанная светлым деревом. Никакой двери.

Он прошел вперед, до поворота, вернулся, пересчитал шаги заново. Двадцать. Прямо здесь должна была быть дверь. Но ее не было.

— Странно, — пробормотал Артемий. Он провел рукой по стене — панель казалась монолитной. Ни шва, ни щели, ни малейшего намека на проем.

Он осмотрел ориентиры. Статуя с лирой стояла на своем месте, чуть дальше по коридору. Картина с овцами висела там же, где он ее запомнил. Фикус зеленел в кадке, отбрасывая кружевную тень на пол.

Ориентиры на месте, двери нет.

Он провел рукой по стене, нажимая, простукивая. Ничего. Глухая, монолитная поверхность.

— Странно, — пробормотал он.

Артемий пошел дальше по коридору, надеясь найти хоть какой-то выход из этого лабиринта. Коридор изгибался плавной дугой, и через некоторое время Артемий обнаружил, что прошел полный круг и вернулся к статуе с лирой с другой стороны. По пути ему встретились двери — но не те, которые он искал.

Первая вела в пустые гостевые апартаменты, точь-в-точь похожие на его собственные, но без следов пребывания. Вторая — в бильярдную. Третья — в бар с курительной комнатой: кожаные кресла, стойка из темного дерева, уставленная бутылками, и даже хьюмидор с сигарами, внутри которого климат-контроль поддерживал идеальную влажность.

Других дверей не было. Только эти три.

Артемий постоял в коридоре, чувствуя, как внутри нарастает глухое раздражение. Он не пленник, он гость. Почему дверь, через которую он вошел, исчезла? И как, черт возьми, ему теперь найти обратный путь? Он вернулся к своей двери — к той, что вела в его апартаменты, она была на месте, слава богу. Но пройти мимо бильярдной он не смог. Слишком сильным было желание хоть что-то понять в этом странном доме.

Он заглянул в бильярдную и замер.

И за столом, с кием в руках, стояла Ефросиния.

Артемий замер на пороге, не зная, войти или уйти. Девушка была в той же бело-розовой матроске, что и за завтраком, но без обуви — босая, с ярко-розовыми ногтями пальцев ног, вышедшие из под руки опытного мастера по педикюру, на указательном пальце левой ноги блестело золотое колечко. Короткие розовые волосы были чуть влажными, словно она только что приняла душ. Круглые очки сидели на кончике носа, и она смотрела на стол поверх них, прицеливаясь. Она целилась кием в шар, и делала это с такой сосредоточенностью, что не сразу заметила Артемия. Удар — шар покатился, ударил в борт, отскочил, задел другой, и тот аккуратно скатился в лузу.

— Заходи уже, — сказала она, не оборачиваясь. — Топчешься, как воробей на ветке.

— Привет, — сказал Артемий. — Я искал выход... ну, к другим комнатам. Или к лифту. Кажется, я заблудился.

— Естественно, я видела, как ты топтался у статуи. Выглядело жалко. — девушка выпрямилась, опираясь на кий. — Ты в доме, который не имеет прямых углов. Здесь все ходы запутаны специально. Дядя не любит, когда по его владениям шастают без спросу. — Она смерила его взглядом поверх очков. — Как спалось?

— Хорошо, спасибо. Комната замечательная.

— Гость, который заблудился в трех коридорах, — она усмехнулась

Артемий посмотрел на стол, потом на нее. В ее предложении чувствовался какой-то подтекст, который он не мог уловить.

— Дверь исчезла, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Та, через которую меня вел Варфоломей.

— Конечно, исчезла, — Ефросиния пожала плечами. — Зачем ей там быть? Проводили гостя — убрали. Не носить же его на руках, чтобы дорогу запоминал. Дом сам решает, что показывать, а что скрывать.

— Дом сам решает? — переспросил Артемий. — Это искусственный интеллект?

— Не совсем. — Ефросиния оперлась на кий, разглядывая его поверх очков с каким-то новым, изучающим интересом. — Дядя говорит, что это «эмпатическая архитектура». Дом чувствует, что нужно человеку. Если гость — дом показывает ему парадные залы. Если... — она сделала паузу, — если кто-то другой, дом показывает другое.

— И что же он показал мне?

— Гостевые покои, бильярдную, бар, — перечислила Ефросиния. — Стандартный набор для скучного взрослого мужчины.

— А ваша комната? — спросил Артемий, и тут же пожалел, что спросил.

Ефросиния прищурилась.

— Моя комната тебе не нужна. Но раз ты здесь... — она кивнула на бильярдный стол, — сыграем?

— Я не очень хорошо играю, — осторожно сказал он.

— Врешь, — спокойно ответила девушка. — Я видела твои руки, когда ты завтракал. У тебя пальцы игрока. Бильярд, скорее всего. Или дартс. — Она выставила шары треугольником. — Давай на интерес.

— На какой?

Ефросиния наконец подняла на него глаза. За стеклами очков они оказались удивительно светлыми — почти прозрачно-голубыми, с искорками веселья и чего-то еще, что Артемий не смог определить.

— Если выиграю я, ты до заката будешь моим личным слугой. Сопровождать меня, выполнять любые капризы. — Она улыбнулась, и татуировка-клубника на щеке смешно сморщилась. — А если выиграешь ты... я расскажу тебе про все секреты этого дома.

Артемий прищурился. Условия были неравноценными. Секреты дома — это информация. А быть личным слугой девчонки, которая, судя по виду, способна на любые безумства, — это...

— Согласен, — сказал он.

Ефросиния удивленно приподняла бровь.

— Даже не подумаешь?

— Я играю давно, — Артемий подошел к стене, выбрал кий, проверил его на вес и баланс. — И у меня есть некоторое преимущество.

— Какое же?

— Я старше.

Девушка фыркнула.

— Старше — не значит лучше. — Она протянула руку. — Разбивай. Играем в пул до восьми, открытая партия.

Артемий взял мел, натер наконечник кия, прицелился. Удар вышел сильным и точным — треугольник разлетелся, шары раскатились по столу, один из полосатых упал в угловую лузу.

— Уже неплохо, — заметила Ефросиния, наблюдая за его перемещением.

Они играли около часа.

Артемий быстро понял, что недооценил соперницу. Если Артемий полагался на интуицию, то она — на холодный математический расчет. Каждый удар был выверен до миллиметра. Шары катились по идеальным траекториям, сталкивались в точно рассчитанных точках, ложились в лузы с монотонной неизбежностью.

Артемий сбил дыхание после того, как она сделала три удара подряд, вычистив половину стола. Он попытался перехватить инициативу, но Ефросиния играла в закрытую, оставляя ему только сложные, почти невозможные позиции.

Он боролся. Напряжение росло с каждым ударом. Артемий ловил себя на том, что забыл, где находится, забыл про исчезнувшую дверь, про странный дом — остался только стол, шары и эта розоволосая девчонка, которая била так, будто родилась с кием в руках.

Артемий, в свою очередь, тоже не подкачал. Двукратный чемпион университета по пулу — это не шутка. Он гонял шары в студенческом клубе с первого курса, и его хватка, зрение и чувство удара были отточены до автоматизма.

К концу партии силы оказались равны. На столе оставалось три шара: восьмерка (черный), один цельный и один полосатый. Очередь была Ефросинии.

Девушка долго прицеливалась, обошла стол, снова прицелилась. Удар вышел сложным — она положила свой полосатый в дальнюю лузу, но восьмерка после рикошета от борта покатилась прямо к лузе, куда целился Артемий.

— Опаньки, — сказала она, выпрямляясь.

Артемий подошел к столу, оценивая положение. Восьмерка стояла в трех сантиметрах от угловой лузы, но под острым углом. Полосатый, который был его последним шаром, лежал у противоположного борта. Чтобы выиграть, ему нужно было сначала положить свой шар, а потом, с рикошетом, загнать восьмерку. Теоретически возможно. Практически...

Он прицелился, ударил. Полосатый послушно покатился в лузу. Кий после удара по инерции прошел вперед, и кончик едва коснулся восьмерки, сдвинув ее на миллиметр. Она качнулась и... замерла на самом краю лузы, не упав.

— Фол, — спокойно сказала Ефросиния. — Касание неигрового шара. Передача хода.

Артемий выпрямился, чувствуя, как в груди разливается холодок. Ефросиния подошла к столу, легко, почти небрежно, ткнула кием. Восьмерка качнулась и провалилась в лузу с мягким стуком.

— Я выиграла, — сказала она.

На лице ее не было торжества. Только легкое удовлетворение и, кажется, интерес.

Артемий выпрямился, откладывая кий. В груди клокотала смесь разочарования и странного уважения.

— Ты играешь на профессиональном уровне, — сказал он.

— У меня было время научиться, — Ефросиния поправила очки. — На острове не так много развлечений. Дядя привозил тренера из Москвы, когда мне было десять. Потом я играла с Варфоломеем. Он злится, когда проигрывает.

— Ты часто выигрываешь?

— Всегда, — она обошла стол, остановилась напротив Артемия и посмотрела на него снизу вверх.

— С перевесом в один шар, — заметил Артемий, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Это не важно. Условия пари соблюдены. — Она отставила кий в сторону и посмотрела на него с любопытством. — Ты хорошо играешь. Где учился?

— В университете. Есть бильярдный клуб.

— А до университета?

— Отец научил. У нас дома был стол.

Ефросиния кивнула, словно что-то подтвердив для себя. Потом повернулась и пошла к стене, которую Артемий принял за глухую. Но когда она коснулась пальцем какого-то незаметного выступа, в стене бесшумно открылась дверь.

Артемий моргнул. Он мог поклясться, что минуту назад здесь была ровная поверхность.

— Ты искал выход, — сказала девушка, обернувшись. — Я покажу тебе, как ходить в этом доме. Но помни: ты мой слуга до заката. Так что идешь за мной и делаешь, что скажу.

— А куда мы идем?

— Развлечься. — Она прошла к дальней стене бильярдной, и Артемий только сейчас заметил, что там есть еще одна дверь, которую он раньше не видел. Темная, сливающаяся с панелями, она открылась, стоило Евфросинии коснуться стены.

— Как... — начал Артемий.

— Дом показывает то, что нужно, — повторила она, шагая в открывшийся проход. — А слуге нужно следовать за госпожой. Идем.

Они двинулись по коридору — такому же изогнутому, как и все здесь, но более узкому, с низким потолком. Ефросиния шла уверенно, не оглядываясь. Артемий плелся следом, пытаясь запомнить путь, но коридор вился змеей, сворачивал, раздваивался, и через минуту он уже не понимал, где находится.

Они подошли к лифту — такому же прозрачному, как и тот, в котором Артемий поднимался утром. Ефросиния вошла внутрь, Артемий за ней. Она коснулась панели, но не выбрала этаж, а ввела какую-то комбинацию.

Лифт дернулся и поехал.

Сначала вниз — так резко, что у Артемия перехватило дыхание. Потом влево, плавно, будто кабина скользила по горизонтальной направляющей. Потом вперед — Артемий потерял ориентацию в пространстве, чувствуя только, как перегрузки меняют направление. И снова вверх — медленно, торжественно, словно лифт поднимал их к чему-то важному.

Двери открылись.

Артемий сделал шаг вперед и остановился, открыв рот.

Они стояли в парке.

Настоящем парке — с деревьями, кустами, дорожками, усыпанными гравием, и даже небольшим фонтаном в центре. Солнце светило сверху, и было тепло, почти жарко.

Но потолок был.

Парк был под куполом. Огромный, занимавший, наверное, половину внутреннего пространства дворца. Деревья — настоящие, с мощными стволами и раскидистыми кронами — тянулись вверх, к прозрачной части купола, через которую лился солнечный свет. Треть периметра составляла эта прозрачная стена, выходящая на океан, и отсюда, из парка, вода казалась невероятно синей, а скалы — игрушечными.

Две другие трети периметра были заняты окнами и балконами других помещений дворца — они смотрели на парк со всех сторон, многоярусные, соединенные переходами, украшенные витражами и лепниной. Парк напоминал внутренний двор итальянского палаццо, только увеличенный до нелепых размеров и накрытый футуристическим куполом.

Дорожки из светлого камня вились между клумбами, фонтанами и живыми изгородями. Пахло цветущим жасмином — настоящим, не синтезированным. Где-то пели птицы.

— Нравится? — спросила Ефросиния, наблюдая за его реакцией.

— Это... неожиданно, — выдавил Артемий.

— Зимний сад, — сказала Ефросиния, наслаждаясь его изумлением. — Дядя построил его, когда мне было десять. Я сказала, что скучаю по лесу, и он сделал мне лес под крышей. — Она усмехнулась. — Правда, деревья здесь привозные, из Японии. А фонтан — копия того, что в Версале, только в три раза меньше.

А— Здесь можно гулять? — спросил он.

— Это мое личное пространство. Я люблю лошадей, но на острове их держать нельзя — нет места. Тогда он сделал мне лошадей вот таких. — Она подошла к стволу одного из деревьев, коснулась коры, и из ниши, которую Артемий не заметил, выехала платформа.

На платформе стояла лошадь. Механическая, но сделанная с таким мастерством, что Артемий на секунду усомнился, живая ли она. Гладкий корпус из белого пластика, грива из тончайших волокон, глаза — светодиоды с теплым янтарным свечением. Лошадь фыркнула — из динамиков раздалось вполне натуральное ржание — и переступила копытами.

— Это робот? — спросил Артемий.

— Это Пегас, — сказала девушка, запрыгивая на спину робота с легкостью, говорившей о долгой практике. — Мой любимый. Он умеет ходить шагом, рысью и галопом. И еще прыгает.

Она коснулась сенсорной панели на шее робота, и тот мягко зашагал по гравийной дорожке. Артемий пошел рядом, стараясь не отставать.

— Ты когда-нибудь каталась на настоящей лошади? — спросил он.

— Нет. Настоящие пахнут и кусаются. А Пегас — идеален. — Она похлопала механическую шею. — Так о чем ты хотел спросить? О секретах дома? Я обещала рассказать, если выиграю, а выиграла я. Так что слуга должен слушать, а не задавать вопросы.

Артемий промолчал, но девушка, видимо, решила, что пари можно интерпретировать творчески.

Ефросиния каталась по парку, меняя направления, объезжая фонтаны и клумбы, иногда пуская Зефирку легким галопом. Артемий едва поспевал, и вскоре взмок, хотя парк был наполнен приятной прохладой.

— Почему ты согласилась на пари? — спросил он, стараясь отвлечься от одышки. — Ты же знала, что выиграешь.

— Знала, — подтвердила Ефросиния, не глядя на него. — Но хотела посмотреть, какой ты. Студент, чемпион университета, чуть не разбившийся на своей самоделке... интересно же.

— И что ты увидела?

— Пока ничего, — она осадила Пегаса, повернулась к нему. — Но время еще есть.

— Ладно, — сказала она, когда Пегас перешел на рысь и Артемию пришлось ускорить шаг. — Расскажу кое-что. Моих родителей я не помню. Дядя растит меня с четырех лет. Он очень добрый и умный. Этот дом он построил специально для меня. — Она помолчала, и в ее голосе появилась грустная нотка. — Но он совсем не умеет разбираться в женщинах. И в деньгах тоже.

— Что ты имеешь в виду?

— То и имею. — Ефросиния резко осадила Пегаса, переходя на шаг. — Дядя считает, что если купить самую дорогую игрушку, то ребенок будет счастлив. И если подарить женщине самые красивые бриллианты, она будет его любить. — Она скривилась. — Агриппина, например, получила от него колье на прошлой неделе. С изумрудами. Большими такими.

Артемий не знал, что ответить. Он плохо разбирался в семейных драмах, а тем более в драмах миллиардеров, которые дарят изумрудные колье.

— А ты? — спросил он. — Чего хочешь ты?

Ефросиния посмотрела на него с удивлением, словно вопрос был неуместным.

— Я хочу, чтобы меня оставили в покое, — отрезала она и пришпорила Пегаса. Робот перешел в галоп, и Артемию пришлось бежать, чтобы не отстать.

Они пронеслись по центральной аллее, обогнули фонтан, вылетели к дальней стене. И тут Ефросиния резко остановилась .Ефросиния смотрела куда-то вверх, на один из балконов, и выражение ее лица вдруг изменилось — стало напряженным, внимательным.

— Что там? — спросил Артемий, проследив за ее взглядом.

— Ничего, — слишком быстро ответила она. Потом ударила пятками бока лошади, и Пегас рванул галопом — прямо к стене.

— Эй! — крикнул Артемий и бросился следом.

Он бежал изо всех сил, но робот-лошадь двигалась быстрее. Когда Артемий, задыхаясь, добежал до стены, Ефросиния уже соскочила с Пегаса, оставив робота стоять посреди дорожки, и подошла к стене. Артемий подошел следом и только сейчас заметил — в стене была дверь. Не такая незаметная, как в бильярдной, но все же настолько искусно замаскированная под панель, что с двух метров ее нельзя было отличить от стены.

Они оказались в узком коридоре. Узком настолько, что плечи почти касались стен. Свет шел откуда-то сверху, тусклый, желтоватый. Пол был каменным, без ковровых дорожек.

— Служебные коридоры, — пояснила Ефросиния, двигаясь вперед. — Весь дом ими пронизан. Как кровеносная система. По ним ходят слуги — ну, те, которые у дяди работают, — и автоматы, чтобы быстро попадать в любую комнату.

— А Варфоломей? — спросил Артемий, вспомнив, как секретарь вел его утром.

— Варфоломей знает все ходы, — она усмехнулась. — Он тебя именно через такой коридор и вел. Потому ты и не запомнил дорогу. И дверь потом закрылась, потому что ты не свой. Дом тебя не узнает.

— А тебя узнает?

— Я здесь хозяйка, — просто сказала Ефросиния. — Идем. Не отставай.

Ефросиния двигалась уверенно, словно ходила здесь сотни раз. Она сворачивала, поднималась по лестницам, проходила через какие-то технические помещения. Артемий старался запоминать путь, но быстро сдался — лабиринт был безнадежным.

Через десять минут девушка подняла руку, приказывая остановиться. Они оказались перед решеткой — вентиляционной, как понял Артемий, но достаточно крупной, чтобы видеть сквозь нее.

Ефросиния приложила палец к губам и осторожно приблизилась к решетке. Артемий встал рядом, пытаясь разглядеть, что находится по ту сторону.

Он увидел угол комнаты. Книжные шкафы от пола до потолка, тяжелые портьеры, край письменного стола. Библиотека. Та самая, в которую Рысев не приглашал его за завтраком.

Сначала Артемий не услышал ничего, кроме собственного дыхания. Но потом до него донеслись голоса.

Говорили двое. Мужские. И язык был незнакомым — гортанным, с резкими звуками, не похожими ни на английский, ни на немецкий, ни на какой-либо другой европейский язык, который Артемий слышал в институте.

Он покосился на Ефросинию. Девушка слушала внимательно, ее лицо в полумраке казалось бледным, а глаза сузились. Она явно понимала, о чем говорят, и это ей очень не нравилось.

Артемий уловил только одно слово, которое показалось знакомым — что-то вроде «репульсор», но произнесенное с совершенно другой интонацией.

Ефросиния слушала еще минуту, потом ее губы изогнулись в злорадной усмешке. Она прошептала так тихо, что Артемий едва расслышал:

— Я так и знала.

В этот момент у Артемия защипало в носу.

Он пытался сдержаться, зажал ноздри, задержал дыхание — все было бесполезно. Чихание накатило неудержимой волной, и он чихнул — громко, раскатисто, эхом разнесшимся по узкому коридору.

Голоса за решеткой смолкли.

Ефросиния обернулась к нему с выражением, от которого у Артемия кровь застыла в жилах. В ее глазах была не просто злость — была холодная, бешеная ярость.

— Дурак, — прошипела она.

Ефросиния схватила Артемия за руку, дернула с такой силой, что он едва не упал. Она толкнула его к стене напротив — стена повернулась, открывая вращающуюся дверь, и Артемий вылетел в какую-то комнату, больно ударившись плечом о косяк.

Дверь за ним закрылась. Он обернулся — стена была целой. Ни щели, ни намека на проход.

— Черт, — выдохнул Артемий.

Ефросинии рядом не было. Она осталась в коридоре и, судя по звуку удаляющихся шагов, быстро уходила, оставив его одного.

Артемий поднялся, растирая ушибленный локоть, и огляделся.

Комната, в которую он попал, была просторной, с высоким потолком и панорамными окнами, выходящими на океан. Вдоль стен стояли музыкальные инструменты: рояль, арфа, виолончель, клавесин. Ноты на пюпитрах, мягкие диваны, тяжелые портьеры.

Музыкальный салон.

Артемий услышал звуки — кто-то играл на клавесине. Мелодия лилась из соседней комнаты, соединенной с этой аркой. Он подошел ближе и увидел Агриппину.

Она сидела за клавесином — темным, лакированным, с перламутровыми клавишами. Синие волосы были распущены и струились по плечам. На ней было длинное платье цвета индиго, и в этом свете, среди старинных инструментов, она казалась существом из другого времени.

Женщина играла, не глядя на него, погруженная в музыку. Ее длинные синие волосы были распущены и струились по спине, пальцы легко бегали по клавишам, извлекая из старинного инструмента мелодию, которая показалась Артемию смутно знакомой.

Он замер, не зная, уйти или остаться. Уйти он не мог — дверь, через которую попал, исчезла, а других выходов из салона он пока не видел. Он стоял так, пока Агриппина не взяла последний аккорд. Она подняла голову и, заметив его, улыбнулась.

— Вы не помешали, — сказала она, не оборачиваясь. — Заходите.

Артемий сделал несколько шагов, чувствуя себя неуклюжим и лишним.

— Простите, я заблудился, — начал он.

— Здесь легко заблудиться, — Агриппина повернулась на стуле. — Игорь любит головоломки. Весь этот дом — одна большая головоломка. Вам нравится?

— Что?

— Моя игра.

— Очень, — ответил Артемий честно. — Это... это сюита Франсуа Куперена, «Бабочки». Мое любимое произведение.

Агриппина подняла бровь. В ее глазах мелькнуло что-то вроде искреннего удивления.

— Да. Франсуа Куперен, «Бабочки». Мое любимое. — Она улыбнулась, и улыбка у нее была совсем не такой, как за завтраком — не отрепетированной, а живой, настоящей. — Садитесь, не стойте столбом. Вам нравится?

— Очень, — честно сказал Артемий, подходя ближе. — Я не ожидал услышать здесь клавесин. Это не самый популярный инструмент.

— Зато самый живой, — Агриппина провела пальцами по клавишам, извлекая нежный аккорд. — В нем есть что-то... насекомое. Стрекоза, может быть. Или кузнечик. Современные рояли слишком гладкие, слишком правильные. А клавесин — он стрекочет, как живой.

— Бабочки, — повторила Агриппина, и в голосе ее зазвучала новая, теплая нотка. — Знаете, я играю здесь уже три года, и никто из гостей не узнал эту вещь. Никто. — Она встала, подошла к нему. — Как приятно наконец встретить не только образованного, но и разбирающегося в музыке мужчину.

Артемий улыбнулся. Он вдруг понял, что эта женщина ему нравится — не как невеста великого инженера, а просто как человек, который понимает музыку.

— Моя мать учительница музыки, — сказал Артемий. — Я вырос на Баха и Куперена. Хотя сам предпочитаю рок.

Агриппина рассмеялась — легко, искренне.

— Честный ответ. Мне это нравится. — Она посмотрела на него с интересом. — Вы знаете, я очень рада наконец встретить образованного мужчину. И не только образованного, но и разбирающегося в музыке. Игорь, например, считает, что Моцарт — это композитор, который писал для детей.

— Это несправедливо по отношению к Моцарту, — заметил Артемий.

— Вот именно! — Агриппина встала из-за клавесина и подошла к нему ближе. Она была выше его на полголовы, и Артемий почувствовал запах ее духов — тонкий, с нотками жасмина и сандала. — Я рада познакомиться с вами, Артемий. По-настоящему рада.

Она улыбнулась ему, и в этой улыбке было что-то теплое, почти интимное. Артемий смутился, не зная, куда деть глаза.

И в этот момент дверь в салон открылась.

На пороге стоял Варфоломей. Высокий, темноволосый, в строгом черном костюме, с неизменным блокнотом в руке. Очки блеснули, когда он перевел взгляд с Агриппины на Артемия.

Выражение его лица было непроницаемым, но в голосе, когда он заговорил, чувствовалось холодное недовольство:

— Артемий Ивочкин. Вы исчезли из своей комнаты. Игорь Андреевич ожидает вас в лаборатории уже полчаса.

— Я... — начал Артемий.

— Пойдемте, — перебил Варфоломей, жестом приглашая следовать за ним. — Впредь прошу не исчезать так внезапно. В этом доме легко заблудиться.

Он бросил быстрый взгляд на Агриппину, и в этом взгляде Артемию почудилось что-то — предостережение? Ревность? Он не успел разобрать.

— Я провожу вас, — сказала Агриппина, но Варфоломей покачал головой.

— Не нужно, Агриппина Андреевна. Я справлюсь.

Артемий извинился перед женщиной и вышел следом за секретарем. В коридоре он обернулся — Агриппина стояла у клавесина, глядя ему вслед. Улыбка исчезла с ее лица, и оно казалось задумчивым и немного грустным.

Варфоломей шел быстро, не оборачиваясь. Артемий едва поспевал за ним по изогнутым коридорам, снова теряя ориентацию.

— Вы нашли Ефросинью? — спросил секретарь, не оборачиваясь.

— Да, — осторожно ответил Артемий.

— Она странная девушка. — В голосе Варфоломея не было осуждения, только констатация факта. — Я советую вам не слишком доверять ее... затеям.

— Почему?

Секретарь остановился, обернулся. За стеклами очков его глаза были темными, непроницаемыми.

— Потому что у нее свой интерес. И он не всегда совпадает с интересом Игоря Андреевича. — Он помолчал. — Лаборатория здесь.

Он коснулся стены, и бесшумно открылась дверь, которую Артемий ни за что не нашел бы сам.

— Проходите, — сказал Варфоломей. — Игорь Андреевич ждет.

— Игорь Андреевич будет говорить с вами о работе, — сказал он сухо. — Советую сосредоточиться и не отвлекаться на... посторонние развлечения.

Он выделил последние слова так, что Артемий понял: секретарь знает, где он был и с кем. Возможно, знает даже больше, чем говорит.

Дверь открылась. Артемий вошел в лабораторию Рысева, чувствуя спиной ледяной взгляд Варфоломея.

Артемий шагнул внутрь, чувствуя, как за его спиной закрывается дверь, отрезая путь назад.

Он был в доме у гения, в лабиринте без прямых углов, окруженный людьми, у каждого из которых были свои секреты. И у него было смутное, неприятное чувство, что его пригласили сюда не только для того, чтобы показать изобретение, которое изменит мир.

Его пригласили, чтобы использовать.

Вопрос был только — для чего.

Глава 3

Варфоломей не проронил ни слова, пока вел Артемия по извивающимся коридорам. Секретарь двигался с той же бесшумной плавностью, что и прежде, и Артемий поймал себя на мысли, что этот человек способен растворяться в интерьере, становясь частью дворца — такой же незаметной, но важной деталью, как встроенные датчики или скрытые двери.

Они шли вниз. Артемий это чувствовал — каждый шаг уводил его под землю, хотя коридоры оставались светлыми, с высокими потолками и все теми же плавными изгибами стен. Дважды они сворачивали в спиральные пандусы, и Артемий окончательно потерял счет поворотам.

— Мы уже глубоко под домом? — спросил он, надеясь услышать хоть какой-то ответ.

Варфоломей бросил на него короткий взгляд через плечо.

— Лаборатория занимает три этажа, — сказал он. — Два под землей, один на уровне сада. Игорь Андреевич любит, когда у него есть пространство.

Наконец они остановились перед дверью, которая ничем не отличалась от десятка других, но Варфоломей поднес ладонь к невидимой панели, и массивная створка бесшумно ушла в стену.

— Лаборатория, — сухо сказал секретарь. — Игорь Андреевич ждет.

Он остался снаружи, и дверь за спиной Артемия закрылась с тихим, почти ласковым щелчком.

Артемий переступил порог и замер.

Он ожидал увидеть мастерскую или что-то вроде большого гаража, но перед ним открылось пространство, которое больше походило на ангар. Лаборатория занимала пространство в три этажа — внизу, куда уходила винтовая лестница с прозрачными перилами, располагались тяжелые установки; на среднем уровне, где они стояли, тянулись длинные столы с осциллографами, спектроанализаторами, какими-то приборами, назначения которых Артемий даже не мог угадать; а на верхней галерее, опоясывающей периметр, виднелись ряды серверных стоек и голографические дисплеи, мерцающие в полумраке.

Стены не были прямыми даже здесь — они изгибались, создавая ниши и альковы, в которых размещались то массивный токарный станок, то установка лазерной резки, то прозрачный бокс с микроманипуляторами. Освещение было сложным, многоуровневым: холодный белый свет над рабочими столами, теплый желтый в зонах отдыха, синеватое свечение от экранов и приборных панелей. В воздухе пахло озоном, нагретым металлом и чем-то еще — возможно, жидким азотом из открытых криостатов.

Артемий медленно повернулся вокруг себя, пытаясь охватить взглядом все это великолепие.

— Это... — он запнулся, подбирая слова. — Это как институтская лаборатория, только в десять раз больше.

— И лучше оснащенная, — раздался голос Рысева откуда-то снизу.

Артемий подошел к краю площадки и увидел хозяина дворца на нижнем уровне. Рысев был в рабочем комбинезоне темно-синего цвета, с закатанными рукавами, и это делало его похожим не на профессора с мировым именем, а на главного инженера огромного завода. Рядом с ним возились у какой-то конструкции Афанасий и Харитон — оба тоже в комбинезонах, с инструментами в руках.

— Спускайтесь! — крикнул Рысев, махнув рукой. — Не бойтесь, перила держат тонну.

Артемий спустился по винтовой лестнице, и чем ниже он опускался, тем яснее видел, над чем работали трое мужчин. На массивном сборочном столе лежал репульсор. Не тот, уменьшенный и упакованный, который стоял на лиловом дисколете, а настоящий промышленный образец — размером с автомобильный двигатель, с медными шинами толщиной в палец, с узлами охлаждения, напоминающими радиаторы грузовика.

— Нравится? — Рысев встретил его на площадке второго этажа с улыбкой.

— Это... — Артемий запнулся, подбирая слова. — Здесь есть все.

— Не все, — поправил Рысев. — Но очень многое. Часть я купил, часть сделал сам. Когда у тебя есть деньги и время, а главное — понимание, что именно тебе нужно, ты либо находишь готовое, либо изготавливаешь под заказ. Или, — он кивнул на дальний конец этажа, где стояли три массивных корпуса с дверцами из темного оргстекла, — печатаешь сам.

— 3D-принтеры, — пояснил Харитон, поднимая голову от работы. — Новейшие. Металл, композиты, керамика. Хочешь — деталь для репульсора, хочешь — клавесин. Правда, клавесин мы еще не пробовали.

Афанасий хмыкнул, не отрываясь от пайки.

— С печатью клавесина, Харитон, придется подождать. Сначала репульсор.

— Да-да, — Рысев хлопнул в ладоши. — Артемий, мы как раз готовимся к сборке финальной версии. С учетом твоих поправок. — Он посмотрел на студента с тем самым живым, почти мальчишеским интересом. — Поможешь?

Вопрос был формальностью. Артемий кивнул, не в силах произнести ни слова от волнения. Ему — студенту третьего курса, который еще вчера (или это было сегодня? время потеряло счет) чинил репульсор в полете с помощью пинцета, предлагали участвовать в сборке аппарата самого Игоря Рысева. С учетом его поправок.

— Отлично, — Рысев указал на верстак, где уже были разложены детали. — Тогда приступаем.

Артемий подошел ближе, разглядывая схему соединений. Она была ему знакома — та самая, что Рысев показывал в голограмме, но с правками. С его правками. Параллельные стабилизаторы были уже впаяны в схему, и Артемий почувствовал, как к горлу подступает странный ком — смесь гордости и благоговения.

— Это вы... внесли изменения? — спросил он.

— А вы сомневались? — Рысев усмехнулся. — Идея оказалась блестящей. Мы прогнали моделирование, и знаете что? Параллельная схема дает прирост надежности на сорок процентов при падении мощности всего на семь. Семь процентов, Артемий! Это ничто по сравнению с выигрышем в безопасности. — Он повернулся к Афанасию: — Как там третий каскад?

— Закончили, — ответил тот, откладывая паяльник. — Можно собирать контур охлаждения.

Работа шла быстро. Афанасий оказался мастером пайки — его движения были точными и быстрыми, как у хирурга. Харитон отвечал за электронику, проверяя каждый узел мультиметром перед установкой. Артемий монтировал систему охлаждения и стабилизаторы, и пальцы его двигались с той уверенностью, которая появляется только тогда, когда человек делает то, что любит больше всего на свете.

Рысев работал вместе с ними, не гнушаясь самой черновой работы. Он затягивал болты, проверял зазоры, подавал инструменты. Но при этом он рассказывал.

— Откуда у вас все это? — спросил Артемий, когда пауза в разговоре затянулась. Он обвел рукой лабораторию, принтеры, стеллажи.

Рысев отложил паяльник и откинулся на стуле.

— Длинная история, — сказал он. — Если хотите, расскажу, пока руки заняты.

Артемий кивнул. Афанасий и Харитон тоже притихли — похоже, они слышали этот рассказ не впервые, но не перебивали.

Артемий поднял голову от трубки, которую как раз прилаживал к радиатору.

— Я слушаю, — сказал он.

— Я родился в маленьком городке под Тверью, — начал Рысев, и голос его стал чуть тише, словно он погружался в воспоминания. — Отца не помню совсем — он погиб на стройке, когда мне было два года. Мать умерла от воспаления легких, когда мне исполнилось семь, а брату Олегу — шесть. Нас определили в детский дом. Обычный, казенный, с серыми стенами и жидкой кашей по утрам.

Он замолчал, проверяя соединение, потом продолжил:

— Мы пробыли там три года. Дольше я бы не выдержал. Однажды ночью я разобрал сетку на окне спальни — там болты уже проржавели насквозь — и мы с Олегом сбежали. Нас никто даже не искал, или искали, но плохо. В то время дети из детдомов пропадали сотнями, и это никого не волновало.

Он взял новую плату, принялся аккуратно впаивать конденсаторы, не глядя на слушателей.

Артемий слушал, не перебивая. Он представлял себе двух мальчишек — одного десяти лет, другого девяти — бредущих по ночной дороге без денег, без документов, без надежды.

— Мы добрались до Москвы, — продолжал Рысев. — Точнее, до окраины. Там, в промзоне, стояла заброшенная фабрика — старая, дореволюционная, с обвалившейся крышей и выбитыми окнами. В ней жила компания беспризорников. Человек двадцать, от шести до шестнадцати. Они нас приняли. Не сразу, с проверкой, но приняли. Было в этой компании что-то вроде кодекса — своих не бросать, младших защищать, воровать только то, что нужно для жизни. Мы мыли машины на ближайшей стоянке, собирали бутылки, чистили обувь. Зимой чистили снег, летом торговали мороженым — брали оптом на ближайшей базе, продавали втридорога на вокзале. А зимой, когда были особенно холодно, сидели в фабричном подвале, где было теплее, и... я нашел библиотеку.

— Библиотеку на заброшенной фабрике? — удивился Артемий.

— Фабрика когда-то была технической, — пояснил Рысев. — Владельцы держали при ней библиотеку для мастеров. Там были книги по машиностроению, физике, химии. Старые, с пожелтевшими страницами, в переплетах, которые рассыпались. Я начал читать. Сначала просто так, чтобы убить время. А потом... потом я заболел. Я понимал, что никогда не смогу построить то, о чем написано в этих книгах. У меня не было денег, не было школы, не было будущего. Но я читал. Каждый день, каждый свободный час.

Книги старые, пыльные, но для меня они стали окном в мир. Я читал запоем, а Олег надо мной смеялся: «Игорек, ты в библиотекари собрался?».

— А вы? — Артемий поднял глаза.

— Я хотел понять, как устроены вещи. — Рысев говорил просто, без пафоса. — Когда видишь вокруг разруху, хочется научиться строить. Строить по-настоящему.

Он замолчал на минуту, проверяя контакты.

Афанасий отложил паяльник и тоже слушал, хотя, наверное, слышал эту историю не раз. Харитон делал вид, что проверяет показания мультиметра, но стрелка прибора давно застыла на одном месте.

— В нашей компании была девушка, — сказал Рысев, и в голосе его появилась какая-то новая, теплая нотка. — Люся. Людмила. Она была старше нас лет на пять, уже в шестнадцать выглядела на двадцать. Она работала на рынке, торговала овощами, и у нее была одна странная привычка. Каждую неделю она покупала лотерейный билет. Говорила: «Когда-нибудь нам повезет». Мы смеялись. Однажды она купила билет, и... ей повезло. Джек-пот.

Артемий присвистнул.

— Да, — кивнул Рысев. — Это был тяжелое для страны время. Она выиграла сумму, которую мы даже не могли представить. Но выигрыш — это полбеды. Надо было его получить, и тут возникла проблема. Мы — беспризорники, без документов, без счетов. Нас бы просто обчистили.Шестнадцатилетние оборванцы с выигрышем в несколько миллионов — это не самая безопасная комбинация. Но Люся была умной девушкой. Она нашла банкира. Человека, который согласился помочь. Он помог с документами, помог открыть счета, помог обналичить. И взял за это половину выигрыша.

— Половину? — переспросил Артемий возмущенно.

— Половину, — спокойно повторил Рысев. — Мы тогда злились, проклинали его. А сейчас я думаю — он поступил честно. Он рисковал своей репутацией, своей работой. И без него мы бы вообще ничего не получили. Оставшуюся сумму разделили на всех. Двадцать человек получили по... в общем, достаточно, чтобы начать новую жизнь. Олег и я взяли свою долю и подали документы в вечернюю школу. Мы сдавали экстерном за несколько классов, потом поступили в университет. Я — на физфак, Олег — на финансовый. Потому что он, в отличие от меня, всегда умел считать деньги. Остальные ребята тоже кто-то выучился, кто-то открыл свое дело. Люся сейчас владеет сетью пекарен в Петербурге.

Рысев замолчал, затягивая последний болт. Артемий заметил, что Афанасий и Харитон переглянулись, но ничего не сказали.

— После университета мы разошлись, — продолжил Рысев. — Я ушел в науку, Олег — в инвестиции. Он быстро поднялся, стал уважаемым аналитиком. Я же годами прозябал в лабораториях, писал статьи, которые никто не читал, строил теории, которые никто не принимал всерьез. Мы виделись редко, но поддерживали связь. И вот пять лет назад... — он запнулся, и Артемий увидел, как напряглись его пальцы на гаечном ключе. — Олег погиб. Автокатастрофа. Вместе с женой. Осталась только Ефросиния — их дочь. Ей тогда было полтора года.

В лаборатории стало тихо. Даже приборы, казалось, притихли, не издавая обычного гула.

— Я оформил опеку, — сказал Рысев. — Что мне еще оставалось? Я, тридцатилетний холостяк, который живет в съемной квартире и спит в лаборатории, вдруг становлюсь отцом. Адвокат Олега вручил мне ключ от сейфа. По завещанию. Я открыл сейф и... — Рысев усмехнулся, — нашел там тридцать килограммов золота.

— Тридцать килограммов? — ахнул Артемий.

— Олег хорошо играл на бирже. Очень хорошо. И он любил надежные активы. Золото — это было его наследство для Фроси. Я снова пошел к тому банкиру. К тому самому, который помог нам с лотерейным билетом. Он к тому времени уже был не просто банкиром, а владельцем крупной инвестиционной компании. Я принес ему золото, и он пустил его в оборот. За три года он увеличил состояние в шесть раз. Этого хватило на эксперименты, на строительство этого дома, на все, что вы здесь видите.

— И на исследования репульсора, — добавил Харитон.

— И на них, — кивнул Рысев. — Самые дорогие игрушки в моей жизни.

Рысев откинулся на стуле, оглядывая лабораторию с явным удовлетворением.

— Вы спрашивали, откуда все это. Ответ — из прошлого. Из детства на заброшенной фабрике, из лотерейного билета, из золота брата, из старых связей. И из того, что я никогда не переставал учиться.

Он посмотрел на Артемия, и в его глазах блеснуло что-то — может быть, воспоминание о собственной юности, когда он так же сидел над книгами в пыльном цеху, пытаясь понять, как устроен мир.

— Не смотрите на меня так, — усмехнулся Рысев. — У каждого свой путь. Ваш, судя по всему, только начинается.

Сборка репульсора заняла еще несколько часов. Артемий работал сосредоточенно, но мысли то и дело возвращались к рассказу Рысева. В этой истории было что-то, что не давало покоя. Слишком гладко, слишком удачно складывались обстоятельства: лотерейный билет, банкир, золото брата, стремительный рост капитала. Как в романе, где автор подчинил реальность одной воле — воле главного героя.

Но Артемий отогнал эти мысли. Перед ним был живой человек, который вытащил себя из нищеты, вырастил племянницу, построил дом мечты и совершил прорыв в физике. Не все ли равно, как именно сложилась его судьба?

Он отступил на шаг, оглядывая собранный репульсор. Машина сияла медью и алюминием, переливаясь в свете лабораторных ламп.

— Кажется, готово, — сказал Афанасий, вытирая руки ветошью.

— Проверим, — Рысев подошел к пульту управления, коснулся сенсорного экрана. — Запуск через тридцать секунд. Всем отойти на безопасное расстояние.

Артемий отступил к стене вместе с остальными. В воздухе запахло озоном сильнее. Репульсор издал низкий, глубокий звук — не тот резкий писк, который издавала дачная конструкция Артемия, а мощное, ровное гудение, от которого вибрировало в груди.

Потом он поднялся.

Медленно, плавно, без рывков, многотонная машина оторвалась от сборочного стола и замерла в полуметре над ним. Стабилизаторы работали ровно, без перекосов. Синяя подсветка по краям корпуса пульсировала в такт сердцебиению — или так казалось Артемию, потому что его собственное сердце билось где-то в горле.

— Сорок три процента от максимальной мощности, — сказал Харитон, глядя на показания. — Температура в норме. Стабильность — девяносто восемь процентов.

— Прекрасно, — Рысев улыбнулся, и в этой улыбке Артемий увидел не гордого изобретателя, а того самого мальчишку из промзоны, который читал пожелтевшие книги при свете фабричного подвала. — Абсолютно прекрасно.

Репульсор опустился обратно на стол с мягким, почти невесомым стуком.

Рысев выключил установку и повернулся к Артемию.

— Готово, — сказал Рысев, когда последний болт был затянут, а последний контакт проверен.

Репульсор — серебристый цилиндр размером с хороший арбуз — лежал на верстаке, поблескивая свежей пайкой. Рядом с ним, на отдельном стенде, были смонтированы три таких же, составляющих полный комплект для дисколета.

— Завтра проведем первые испытания, — Рысев потер руки. — А сейчас, господа, предлагаю отобедать. Рабочий день окончен.

Афанасий и Харитон начали убирать инструменты, а Рысев положил руку на плечо Артемия.

— Ты сегодня здорово помог, — сказал он негромко. — Я это ценю. И прошу — не забывай, о чем мы говорили в кабинете. Конфиденциальность, Артемий. Это важно.

— Я помню, — ответил Артемий.

— Ну что, — сказал он, — вы сегодня заслужили хороший обед. Пойдемте.

Они поднялись по винтовой лестнице на средний уровень, и Артемий бросил прощальный взгляд на лабораторию — на три этажа приборов, на только что испытанный репульсор, на уходящие вверх ряды серверов. Он чувствовал, что стал частью этого мира. Маленькой, но частью.

Афанасий и Харитон сняли комбинезоны, повесили их на крючки у двери. Рысев накинул на плечи легкий пиджак, который взял из шкафа, вмонтированного прямо в стену.

— Вы знаете, — сказал он, когда они вышли в коридор, — я ведь не зря пригласил вас сюда. Я хочу, чтобы вы увидели мое изобретение. То, которое я покажу на том вечере. Но об этом — после обеда. А сейчас...

Он не договорил. Где-то в глубине коридора послышались шаги, и через мгновение из-за поворота вылетела Ефросиния. Она была уже обута, в розовые носки и белые туфельки, матроску сменила на черную футболку и клетчатую юбку до колен и выглядела моложе своих шестнадцати. Розовые волосы растрепались, на щеке татуировка-клубника казалась ярче обычного.

— Дядя Игорь! — воскликнула она. — Я везде тебя ищу! Ты обещал показать мне новый прототип!

— Показал, — спокойно ответил Рысев. — Он работает. А теперь мы идем обедать.

— Я с вами! — Ефросиния взяла дядю под руку и бросила на Артемия быстрый взгляд. В нем не было враждебности, но и дружелюбия тоже не было. Просто оценивающий взгляд человека, который привык смотреть на мир с некоторой долей превосходства.

— А он? — спросила она, кивнув на Артемия.

— Он наш гость, — сказал Рысев. — И сегодня он помог нам закончить сборку.

— Правда? — Ефросиния приподняла бровь. — Ну, тогда он тоже заслужил обед.

Она первой двинулась по коридору, и Артемий, следуя за ней, поймал себя на мысли, что в этом доме даже шестнадцатилетняя девушка ведет себя так, словно знает все его тайны. А он не знает ничего.

Или почти ничего.

Глава 4

Обеденный зал, в который их привел Рысев, оказался самым красивым помещением из всех, что Артемий видел во Дворце семи цветов. Он был круглым, с высоким потолком, в центре которого сияла огромная люстра, напоминающая солнце — сотни маленьких лампочек, собранных в замысловатую композицию из золотистого металла и хрусталя. Стены украшали панно из смальты, изображавшие античных богов, а пол был выложен мраморной мозаикой с геометрическим узором.

— Салон Гелиоса, — представил Рысев, широким жестом обводя помещение. — В честь бога солнца. Как вам?

— Впечатляет, — честно признался Артемий.

За круглым столом из полированного дерева было расставлено шесть приборов. Рысев занял место во главе стола и указал Артемию на кресло справа от себя.

— Садитесь здесь, Артемий. Сегодня вы мой почетный гость.

Артемий уже собирался сесть, как в столовую вошла Ефросиния. Она скользнула к столу быстрой, кошачьей походкой и, прежде чем кто-либо успел возразить, плюхнулась в кресло по левую руку от Рысева, буквально отодвинув бедром Агриппину, которая как раз направлялась к этому месту.

— Я сяду здесь, — заявила Ефросиния тоном, не терпящим возражений.

Агриппина замерла на секунду, но тут же улыбнулась — той самой отрепетированной, безупречной улыбкой.

— Конечно, дорогая. Дядя должен быть рядом с семьей.

Она грациозно переместилась на соседний стул, ничем не выдав раздражения. Но Рысев нахмурился. Он бросил на племянницу недовольный взгляд, и в его голосе, когда он заговорил, проскользнули металлические нотки:

— Ефросиния, мы говорили о манерах.

— А я помню, — девушка пожала плечами и демонстративно поправила салфетку. — Мы говорили, что за столом нужно быть вежливой со старшими. А с Агриппиной я вежлива. Правда, Агриппина?

— Правда, — подтвердила та с той же неизменной улыбкой. — Ефросиния — само очарование.

Артемий заметил, как при этих словах глаза Ефросинии сузились, и на мгновение в них блеснула настоящая, неприкрытая злоба. Но длилось это не дольше секунды — девушка отвернулась и уставилась в свою тарелку.

За столом повисла неловкая тишина, которую прервал Рысев, хлопнув в ладоши.

— Прошу!

Из столешницы перед каждым гостем бесшумно поднялась тарелка. Артемий ожидал увидеть что-то привычное — салат, суп, может быть, закуски. Но аромат, ударивший в нос, заставил его забыть обо всем на свете.

Том-ям.

Острый, пряный, с креветками, грибами и тонко нарезанным лемонграссом. Пар поднимался над тарелкой, смешиваясь с запахом кокосового молока и лайма. Артемий сделал первый глоток и закрыл глаза.

Это был самый вкусный суп в его жизни.

— Нравится? — спросил Рысев, с удовольствием наблюдая за его реакцией.

— Невероятно, — выдохнул Артемий. — Я никогда не пробовал ничего подобного.

— Секрет в балансе, — пояснил Рысев. — Шеф-повар готовит его по особому рецепту. Восемь часов варки бульона, специи из Таиланда, креветки, выловленные сегодня утром. Никаких компромиссов.

Артемий кивнул, погружаясь в трапезу. Только сейчас он заметил, что за столом прислуживает не Варфоломей. Секретаря нигде не было видно. Вместо него у стены стояла девушка, которую Артемий не узнал. Очень невысокого роста, худощавая, с гладко зачесанными русыми волосами и большими серыми глазами. Одета она была в строгое черное платье с белым фартуком — форма горничной, но на ней смотрелась почти как карнавальный костюм, настолько она была непропорционально мала для своего возраста.

Сначала Артемий принял ее за подростка — может быть, ровесницу Ефросинии. Но присмотревшись, понял, что ошибся. В лице девушки, в ее сдержанных, почти механических движениях чувствовалась взрослая, усталая зрелость. Ей было не меньше двадцати пяти.

— Это Апполинария, — представил горничную Рысев, заметив взгляд Артемия. — Наша домоправительница. Она отвечает за порядок и комфорт во дворце.

Апполинария сделала легкий кникот, но не произнесла ни слова. Артемий поймал ее взгляд — и на мгновение ему показалось, что в этих серых глазах мелькнуло что-то похожее на отчаяние. Или мольбу. Но она тут же опустила глаза и принялась бесшумно расставлять дополнительные приборы.

За обедом Агриппина попыталась завязать разговор.

— Артемий, расскажите о себе. Чем вы увлекаетесь помимо физики? Игорь говорит, вы очень талантливы, но должен же быть у молодого человека и досуг?

Артемий открыл рот, чтобы ответить, но Ефросиния перебила:

— А я хочу стать космонавтом! — заявила она громко, с вызовом глядя на Агриппину. — И альпинистом. Покорю Эверест, а потом полечу на Марс.

Рысев поморщился.

— Ефросиния, не перебивай. Мы говорим о госте.

— Но я тоже хочу рассказать! — девушка надула губы. — Или мне нельзя иметь мечты?

— Можно, — мягко сказала Агриппина. — Просто давай послушаем Артемия сначала.

Ефросиния бросила на нее такой взгляд, что Артемий невольно поежился.

— Неужели для молодой девушки нет лучше занятий, чем космос и горы? — продолжил Рысев, обращаясь к племяннице. — Может быть, музыка, живопись, танцы?

— Скукотища, — отрезала Ефросиния.

Агриппина рассмеялась — звонко, но как-то неестественно.

— Игорь, оставь ее. Молодежь должна мечтать. Тем более у Ефросинии спортивное телосложение, она сможет.

— Вот именно! — неожиданно для самого себя вмешался Артемий. Он повернулся к Рысеву: — У Ефросинии прекрасные физические данные. И если есть цель — все в ее руках. Я знаю, о чем говорю: сам занимался скалолазанием в университете.

На секунду воцарилась тишина. Ефросиния подняла на Артемия глаза — и в них на мгновение промелькнуло что-то вроде благодарности. Но тут же девушка отвела взгляд, снова став колючей и неприступной.

— Не лезь не в свое дело, — буркнула она, но без прежней злобы.

Рысев перевел взгляд с племянницы на Артемия, потом на Агриппину и снова на тарелку.

— Что ж, возможно, вы оба правы. — Он поднял бокал. — За мечты. Пусть они сбываются, даже если выглядят безумными.

Поднялись новые бокалы. Артемий отпил глоток — это был какой-то фруктовый сок, не алкоголь. Он заметил, что Апполинария, стоявшая у стены, не сводила с него глаз. И взгляд ее был странным — тревожным, предупреждающим.

Тарелки с том-ямом бесшумно ушли вниз, и им на смену пришли новые — с нежной запеченной курицей, политой соусом из белых грибов. Аромат был божественным.

— Артемий, — обратилась к нему Агриппина, — я хотела сказать, что ваше знание музыки меня поразило. Сюита Франсуа Куперена — это редкость для современного молодого человека. Откуда такой вкус?

— Мать привила, — ответил Артемий, чувствуя, что краснеет. — Она у меня музыковед. Я вырос на клавесине и органе.

— Чудесно, — Агриппина улыбнулась. — Во дворце есть несколько музыкальных салонов. Может быть, сыграете для нас что-нибудь?

Рысев оживился:

— Да, кстати! Артемий, вы интересуетесь не только музыкой, но и книгами? Я заметил, как вы смотрели на стеллажи в моем кабинете.

— Очень, — признался Артемий. — Если позволите, я бы с удовольствием посетил вашу библиотеку.

— Позволяю, — кивнул Рысев. — Библиотека на четвертом этаже, центральный сектор. Идите по главному коридору до статуи Афины, затем поверните налево, пройдете через круглую гостиную, и там будет дверь с бронзовым барельефом. Впрочем, — он усмехнулся, — найти ее не так просто, как описать. Дом имеет свойство запутывать гостей.

Ефросиния, которая до этого молча ковыряла курицу, вдруг подняла глаза и подмигнула Артемию — быстро, почти незаметно, так что заметил это только он. В этом подмигивании было что-то заговорщицкое.

Обед завершился кофе — черным, густым, с кардамоном. Когда последние чашки опустели, Рысев поднялся.

— У меня работа, — сказал он. — Артемий, располагайтесь, чувствуйте себя как дома. Апполинария покажет вам дорогу, если заблудитесь.

Гости разошлись. Агриппина вышла первой, напевая что-то себе под нос. Рысев и Афанасий с Харитоном, которые обедали молча, направились в сторону лаборатории.

За столом остались только Артемий и Ефросиния.

Девушка смотрела в свою чашку, водила ложкой по недопитому кофе. Потом подняла глаза.

— Ты хорошо играешь в пул, — сказала она. — Почти как я.

— Почти, — согласился Артемий. — Но ты выиграла.

— Выиграла, — она усмехнулась. — Но ты не жаловался. Другие начинали ныть, что я жульничаю, что мне повезло. А ты просто кивнул и пошел за мной.

— Я проиграл спор, — пожал плечами Артемий. — Нечего ныть.

Ефросиния посмотрела на него с интересом, которого раньше не проявляла.

— Ты странный, — сказала она. — Дядя говорит, что ты гений. А я думаю, что ты просто... настоящий.

Она встала из-за стола, взяла свою чашку и направилась к выходу. На пороге обернулась.

— Будь осторожен, Артемий, — сказала она, и в голосе ее вдруг проскользнуло что-то, чего он никак не ожидал услышать от капризной девчонки в клетчатой юбке. — В этом доме не все то, чем кажется.

Она ушла, оставив Артемия одного в пустой столовой с недопитым кофе и застывшим на губах вопросом, который он так и не успел задать.

Артемий остался в столовой с Аполлинарией. Горничная молчала, но когда он уже собрался уходить, вдруг подняла на него глаза — и в этом взгляде было столько напряжения, что Артемий невольно остановился.

— Вы... — начал он, но Апполинария покачала головой, прижала палец к губам и быстро вышла, оставив его одного с невысказанными вопросами.

Артемий отправился искать библиотеку.

Идти по указаниям Рысева оказалось сложнее, чем он думал. Дворец действительно запутывал. Коридоры изгибались, разветвлялись, порой уводили в тупики, из которых приходилось возвращаться. Но Артемий упорно шел вперед, запоминая ориентиры. Вот статуя Афины — мраморная, в полный рост, с копьем и щитом. Налево — круглая гостиная с витражным потолком. И наконец — дверь с бронзовым барельефом, изображающим раскрытую книгу.

Библиотека открылась перед ним, и Артемий замер на пороге.

Это было не просто книгохранилище. Это был храм знаний.

Круглый зал высотой в три этажа, с галереями, нависающими одна над другой. Стеллажи из темного дерева уходили вверх до самого потолка, который был расписан фресками в стиле ар-нуво — извивающиеся растения, сказочные птицы, женские фигуры с распущенными волосами. Книги — тысячи, десятки тысяч книг — стояли ровными рядами, и многие из них были в шикарных кожаных переплетах с золотым тиснением и золотыми обрезами. Между стеллажами висели картины, стояли античные бюсты, в нишах мерцали голографические экраны.

Но самое удивительное было в другом. Вдоль стеллажей двигались автоматические лестницы — легкие, почти невесомые конструкции, которые бесшумно скользили по рельсам. А в центре зала стоял читальный стол из полированного гранита, и над ним парил манипулятор — система захватов и клешней, способная по команде с сенсорной панели достать любую книгу с любой полки и опустить ее прямо перед читателем.

Артемий подошел к столу, коснулся панели. Экран засветился, предлагая поиск по автору, названию, теме. Он набрал: «Квантовая гравитация».

Через десять секунд манипулятор мягко зажужжал, поднялся на второй этаж, извлек с полки толстый том в темно-синем переплете и аккуратно опустил его на стол.

Артемий открыл книгу. Это было последнее издание «Теории гравитационных полей» Мизнера, Торна и Уилера — тот самый труд, который он мечтал купить, но не мог позволить себе. Бумага была плотной, шелковистой, формулы отпечатаны идеально.

Он читал, забыв о времени. Часы на стене показывали половину пятого, когда он услышал шорох.

Артемий поднял голову и огляделся. В библиотеке, кроме него, никого не было. Но шорох повторился — с той стороны, где стена была темнее, почти черной, без стеллажей.

Он присмотрелся и увидел.

В углу, у самой стены, стояла Апполинария. Горничная была не одна. Перед ней, схватив ее за плечи и тряся, стоял мужчина в темной униформе — Артемий не узнал его, но по одежде понял, что это слуга. Мужчина что-то шептал ей на ухо с явной угрозой, а Апполинария, бледная, с широко открытыми глазами, испуганно мотала головой.

Артемий вскочил.

— Эй! — крикнул он, делая шаг к ним.

Мужчина резко обернулся. Лицо у него было грубым, с тяжелой челюстью и шрамом над бровью. Увидев Артемия, он злобно сверкнул глазами, схватил Апполинарию за руку и шагнул прямо в стену.

Стена открылась — бесшумно, как все двери в этом доме, — и они исчезли за ней. Через секунду поверхность снова стала монолитной, и никаких следов прохода не осталось.

Артемий подбежал к стене, провел по ней руками — ничего. Ни щели, ни кнопки, ни даже намека на дверь. Он толкнул — стена была твердой, не податливой.

— Черт! — выругался он, отступая.

— Не трудись, — раздался сзади насмешливый голос. — Эти двери открываются только для своих.

Артемий обернулся. В дверях библиотеки стояла Ефросиния — в розовом спортивном костюме, с влажными после душа волосами. Она смотрела на него с привычной колючей усмешкой.

— Ты что здесь делаешь? — спросил Артемий.

— Ищу тебя, — просто ответила она. — Солнце еще не село. А до заката, если помнишь, ты мой слуга. По условиям пари.

Артемий вздохнул. Он совершенно забыл об этом дурацком пари.

— И что ты хочешь?

— Сопровождать меня. — Ефросиния повернулась и махнула рукой. — Идем. Я хочу в спортзал.

Артемий бросил последний взгляд на стену, за которой исчезли Апполинария и грубый слуга, и последовал за девушкой.

Она снова повела его запутанными коридорами — на этот раз так быстро, что Артемий едва поспевал. Они прошли мимо бильярдной, свернули в узкий проход, поднялись по винтовой лестнице, спустились с другой стороны. И наконец очутились в огромном помещении, которое, казалось, занимало целое крыло дворца.

Спортивный зал.

Здесь было все, что можно пожелать. Беговые дорожки, велотренажеры, эллиптические машины, силовые станции, штанги, гантели, кольца, канаты. В дальнем конце возвышался скалодром — искусственная стена высотой метров двенадцать, с зацепами всех цветов и конфигураций.

— Это твоя стихия? — спросил Артемий, глядя на скалодром.

— Одна из, — ответила Ефросиния, стягивая спортивную куртку. Под ней оказался обтягивающий атлетический купальник — черный, с розовыми вставками, открывающий руки и плечи. Девушка была худой, но мускулистой — Артемий заметил рельефные мышцы на руках и прессе.

Она скинула штаны, оставшись в одном купальнике, и подошла к скалодрому. Даже не разминаясь, она ухватилась за первую зацепку и начала подъем.

Артемий смотрел, затаив дыхание.

Ефросиния двигалась с поразительной ловкостью — как ящерица, как обезьянка, как существо, для которого вертикальная стена так же естественна, как горизонтальный пол. Она не пользовалась страховкой — только руки и ноги, только гибкие, точные движения. Через минуту она была уже на высоте пяти метров, через две — на восьми. Еще через минуту — под самым потолком, на двенадцати метрах.

— Ты с ума сошла! — крикнул Артемий снизу. — Упадешь же!

— Не упаду, — ответила она, свешиваясь вниз головой и глядя на него перевернутым взглядом. — Скалы — мой второй дом. Здесь нет ничего сложного. И тем более страшного.

Она спустилась так же быстро, как и поднялась — почти бегом, перебирая зацепы с небрежной легкостью. Спрыгнув на мат, она отряхнула руки.

— Налазилась, — объявила она. — Теперь сауна.

— Сауна? — переспросил Артемий. — Я не...

— Ты мой слуга до заката, — напомнила Ефросиния, сверкнув глазами. — Сопровождаешь меня везде.

— Но есть же нормы приличия! — запротестовал Артемий. — Границы!

Ефросиния рассмеялась — звонко, почти по-детски.

— Не бойся, сауна имеет две половины — мужскую и женскую. Я не собираюсь тебя соблазнять, старый пердун.

Артемий почувствовал, что краснеет.

Они прошли в сауну — смежное помещение, тоже оформленное в стиле ар-нуво, но с явными отсылками к русской бане: деревянные полки, ковши, каменка. Ефросиния скрылась за дверью с табличкой «Женское отделение», бросив на прощание:

— Иди, расслабься. Эта сауна — лучшая в мире. Дядя строил ее по своему проекту.

Артемий постоял в нерешительности, потом пожал плечами и зашел в мужское отделение. Разделся, опоясался полотенцем, зашел в парную.

Жар ударил в лицо — сухой, целебный. Артемий сел на нижний полок, закрыл глаза. Запах эвкалипта и кедра. Тишина, нарушаемая только шипением камней.

Он расслабился. Впервые за последние дни — по-настоящему расслабился. Мышцы, забитые после бессонных ночей и падения с дисколета, постепенно отпускали напряжение.

Через несколько минут дверь в парную открылась.

Артемий открыл глаза — и застыл.

В дверях стояла Ефросиния.

Завернутая только в одно полотенце — вокруг тела, от подмышек до колен. Волосы влажными прядями падали на плечи. Она смотрела на Артемия с вызовом.

— Что ты... — начал он, вскакивая. — Здесь же мужская половина!

— А я заблудилась, — усмехнулась девушка и, не обращая внимания на его возмущение, прошла мимо, уселась на верхний полок, вытянув ноги.

— Ефросиния, это неприлично! — Артемий отвернулся, глядя в стену. — Ты же подросток!

— Мне шестнадцать, — ответила она спокойно. — Взрослая уже. Не надо меня опекать.

Она откинулась назад, положив руки за голову, и выгнулась так, что полотенце сползло почти до опасной границы. Артемий, краем глаза заметивший это движение, почувствовал, как кровь приливает к лицу.

— Прекрати! — рявкнул он. — Ты ведешь себя неподобающе!

— А что мне сделать? — Ефросиния вдруг села, сбросила полотенце — полностью — и уставилась на Артемия с ледяной усмешкой. — Расслабиться?

Артемий не стал ждать продолжения. Он вылетел из сауны, даже не закрыв за собой дверь, пронесся через раздевалку, натягивая на ходу полотенце, и выскочил в коридор.

Сердце колотилось где-то в горле. «Сумасшедшая, — думал он. — Совершенно сумасшедшая. Шестнадцать лет, а ведет себя...»

Он не успел додумать. Прямо перед ним из стены бесшумно выдвинулась фигура — маленькая, хрупкая.

Апполинария.

Горничная схватила его за руку — холодной, цепкой рукой — и, не говоря ни слова, потащила за собой. Артемий, слишком ошеломленный, чтобы сопротивляться, позволил увести себя.

Они прошли по короткому коридору, свернули, оказались в маленькой комнате с низким потолком. Массажный кабинет — Артемий узнал по столу, маслам, мягкому свету.

— Ложись, — впервые подала голос Апполинария. Голос у нее оказался низким, чуть хрипловатым, но спокойным.

— Что? — переспросил Артемий.

— Ложись на стол. Я сделаю массаж. Ты весь зажатый, я вижу. Расслабься.

— Но...

— Ложись, — повторила она, и в ее голосе прозвучала такая сила, что Артемий подчинился.

Он лег на стол, лицом вниз, положив голову на мягкий валик. Апполинария накрыла его простыней и принялась за дело.

Ее руки оказались удивительно умелыми. Она давила, разминала, растирала — но без боли, с каким-то интуитивным пониманием, где именно зажат узел. Артемий почувствовал, как напряжение уходит не только из мышц, но и из души. Тепло разливалось по телу, мысли замедлялись, веки тяжелели.

— Кто ты? — спросил он сквозь полудрему.

— Никто, — тихо ответила Апполинария. — Просто горничная.

— Тот мужчина... в библиотеке... он тебя обижал?

Молчание. Только шум рук, скользящих по коже.

— Не лезь не в свое дело, — наконец произнесла она, почти точно теми же словами, что и Ефросиния. Но в ее голосе не было колючей насмешки — была усталость и, кажется, страх.

— Апполинария...

— Не сейчас. — Ее ладонь легко нажала ему на затылок. — Спи.

Артемий провалился в забытье. Не сон — странное пограничное состояние, когда сознание еще теплится, но тело уже не принадлежит тебе. Он слышал, как часы где-то вдали пробили шесть раз.

Шесть часов. Закат. Условия пари закончились.

— Вставайте, — раздался голос Апполинарии.

Артемий открыл глаза. Он лежал на столе, укрытый простыней, чувствуя себя обновленным — как после недельного отпуска. Апполинария стояла рядом, держа в руках аккуратно сложенную одежду — свежую, не ту, в которой он пришел.

— Одевайтесь, — сказала она. — Я провожу вас до ваших апартаментов.

— Спасибо, — выдохнул Артемий, садясь на столе. — Вы... вы удивительно делаете массаж.

Горничная не ответила. Она отвернулась, давая ему одеться, и молча пошла к выходу.

Артемий натянул чистые брюки и рубашку — идеально подошедшие по размеру — и последовал за ней. Апполинария вела его по коридорам, но на этот раз не тайными, а обычными, которые Артемий начал понемногу запоминать.

У двери его комнаты она остановилась.

— Вот, — сказала она. — Спокойной ночи.

— Апполинария, — Артемий не выдержал. — Что происходит в этом доме? Я чувствую... что-то не так. Тот мужчина, который тебя тряс. Голоса, которые подслушивала Ефросиния. Твой взгляд. Вы все что-то скрываете.

Апполинария подняла на него глаза. В них стояли слезы — но она сдержалась.

— Вы хороший человек, Артемий Ивочкин, — тихо сказала она. — Не дайте себя обмануть.

Она развернулась и быстро ушла, оставив его стоять в коридоре с колотящимся сердцем.

Артемий вошел в комнату, закрыл дверь, прислонился к ней лбом.

«Не дайте себя обмануть».

Что это значит? Кто обманывает? Рысев? Агриппина? Ефросиния? Все вместе?

И зачем Апполинария, эта странная молчаливая горничная, предупредила его? Что ей грозит, если она говорит?

Артемий подошел к окну. За стеклом темнело — солнце наконец-то село, окрасив океан в багровые тона. Фиолетовый купол дворца переливался в сумерках, радуга на нем потускнела, звезды и полумесяц, наоборот, засветились мягким фосфоресцирующим светом.

Он вспомнил сауну. Ефросинью, сбросившую полотенце. Ее провокационное поведение. Что это было? Глупая подростковая выходка? Или что-то другое — проверка, манипуляция, попытка вывести его из равновесия?

А Агриппина? Ее неизменная улыбка, ее комплименты, ее интерес к его музыкальным пристрастиям — искренние или расчетливые?

А Варфоломей, который смотрит с неприязнью и всегда появляется в нужный момент?

А Рысев, гениальный, щедрый, открытый — но построивший дом, полный тайн, и нанявший людей, которые явно что-то скрывают?

Он закрыл глаза и решил: он начнет искать ответы.

Глава 5

Артемий так и стоял у двери своей комнаты, прижимаясь лбом к прохладной поверхности, когда в дверь постучали. Три четких, размеренных удара.

Он открыл. На пороге стоял Афанасий — в безупречном темно-сером костюме, с аккуратно зачесанными рыжими волосами и легкой улыбкой.

— Без четверти семь, Артемий, — сказал он. — Ужин через пятнадцать минут. Игорь Андреевич придает большое значение вечернему ритуалу. Нужно, чтобы всё было правильно.

— Я... — Артемий провел рукой по волосам, понимая, что выглядит помятым после массажа и пережитого стресса. — У меня нет подходящей одежды.

— Для этого я здесь, — Афанасий вошел в комнату, держа в руках плечики, укрытые чехлом. — Игорь Андреевич позаботился. Примерьте.

Он повесил чехол на спинку кресла и отошел, давая Артемию пространство.

Артемий расстегнул молнию и замер. На плечиках висел костюм, который невозможно было назвать иначе как футуристичным смокингом. Серебристая ткань переливалась в мягком свете комнаты, словно жидкий металл. Лацканы были лиловыми — точно такого же оттенка, как купол дворца и дисколет Рысева. Шлицы, карманы, даже пуговицы — всё было продумано до мелочей.

— Не стесняйтесь, — ободрил Афанасий. — В этом доме все одеваются так. Вы должны соответствовать.

Артемий надел костюм. К его удивлению, он сел идеально — словно шился на него. Ткань оказалась удивительно легкой и приятной на ощупь, не сковывала движений, но держала форму.

— Превосходно, — оценил Афанасий, окинув его взглядом. — Вы выглядите подобающе. Теперь — идемте.

Они вышли в коридор. Афанасий вел его уверенно, но не так быстро, как Варфоломей, — словно давая возможность запомнить дорогу. Они прошли через круглую гостиную, поднялись на лифте, который на этот раз двигался только вверх, и оказались перед дверью, украшенной серебряным полумесяцем.

— Салон Селены, — объявил Афанасий, открывая дверь.

Помещение было оформлено в серебристо-синих тонах, с мягким, рассеянным светом, напоминающим лунное сияние. Круглый стол был накрыт на семь персон, и за ним уже сидели гости.

Рысев — в смокинге, почти таком же, как у Артемия, но с более широкими лиловыми лацканами. Агриппина — в длинном серебристом платье, с распущенными синими волосами, струящимися по плечам. Варфоломей — в строгом черном костюме с серебристыми запонками. Харитон — в сером, с лиловым галстуком. И Ефросиния.

Артемий едва узнал девушку. Вместо своей матроски и розовых хвостиков она надела короткий серебристый сарафан, открывающий руки и ноги. Розовые волосы были распущены и падали на плечи мягкими волнами. Татуировка-клубника на щеке выглядела на этом фоне еще более вызывающе, но почему-то органично.

Она подняла на него глаза, и в ее взгляде мелькнуло что-то — удовлетворение? одобрение? — но тут же погасло, сменившись обычной колючей усмешкой.

— Опоздал, — бросила она.

— Без двух минут семь, — спокойно ответил Афанасий. — Артемий точен.

Часы на стене — массивные, с маятником в виде полумесяца — начали бить. Семь раз. Гулко, торжественно.

— Прошу к столу, — Рысев указал Артемию на место между собой и Агриппиной.

Артемий сел. На этот раз Ефросиния не пыталась никого отодвигать — она сидела напротив, рядом с Харитоном, и ковыряла вилкой салфетку.

Рысев кивнул, и в стене бесшумно открылась дверь.

Артемий ожидал увидеть поваров или слуг. Но из проема вышли... рыси.

Шесть механических созданий, размером с крупную собаку, двигающихся на задних лапах. Их тела были покрыты серебристой шерстью, а головы — точные копии голов диких кошек, с торчащими ушами и светящимися зелеными глазами. На передних лапах, вытянутых вперед, они держали подносы, покрытые матовыми крышками.

Под торжественную музыку, лившуюся из невидимых динамиков, роботы-рыси бесшумно прошествовали к столу и замерли возле каждого гостя.

За ними, неторопливой, уверенной походкой, вошел мужчина. Тот самый — грубое лицо, тяжелая челюсть, шрам над бровью. Артемий узнал его мгновенно. Это был слуга, который тряс Апполинарию в библиотеке.

— Спиридон, — представил его Рысев, и в голосе его прозвучала неподдельная гордость. — Лучший повар, кондитер и сомелье, которого я встречал в этом мире. Он путешествовал по всем континентам, учился у величайших мастеров, а теперь делает честь моему дому.

Спиридон поклонился — коротко, с достоинством. Его глаза на секунду встретились с глазами Артемия, и в них не было ни угрозы, ни враждебности — только холодное, профессиональное спокойствие. Словно человек в библиотеке и этот безупречный метрдотель — два разных существа.

— Прошу, — сказал Спиридон, и голос у него оказался низким, бархатным.

Он хлопнул в ладоши. Роботы-рыси синхронно подняли крышки.

Аромат ударил в нос — сладковато-пряный, с дымком и нотками апельсина. Утка по-пекински. Идеально запеченная, с хрустящей кожицей, тонко нарезанная и разложенная на рисовых блинчиках. Рядом — огурцы, лук-порей, соус хойсин.

— Прошу, — повторил Спиридон и бесшумно удалился за дверь, оставив роботов прислуживать.

Ужин начался.

Агриппина, сидевшая справа от Артемия, повернулась к нему с той же неизменной улыбкой.

— Артемий, расскажите о вашей учебе. Игорь говорит, вы один из самых талантливых студентов его бывшего факультета.

— Не знаю, — честно ответил Артемий, аккуратно сворачивая блинчик. — Я просто много работаю. И люблю то, что делаю.

— Любовь к делу — это главное, — вмешался Рысев. — Талант без любви — мертвый инструмент.

— А вы любите свою физику? — спросила Агриппина.

— Больше всего на свете, — сказал Артемий и вдруг поймал взгляд Ефросинии. Девушка смотрела на него с каким-то странным выражением — не злым, скорее изучающим. Но когда их глаза встретились, она тут же отвернулась.

— А я вот люблю горы, — громко сказала она, ни к кому не обращаясь. — И космос. Потому что там нет фальшивых улыбок.

Агриппина сделала вид, что не расслышала. Рысев нахмурился, но промолчал.

Утка была великолепной. Артемий ел и чувствовал, как вкус раскрывается на языке — сложный, многослойный, запоминающийся. Роботы-рыси бесшумно подливали вино, убирали грязные тарелки, приносили новые.

— Вы знаете, — не унималась Агриппина, — что в этом доме есть и другие чудеса? Игорь показывал вам лабораторию, но есть еще обсерватория, оранжерея, картинная галерея.

— Я только в библиотеке был, — ответил Артемий и краем глаза заметил, как напряглась Ефросиния при упоминании библиотеки.

— Библиотека — это хорошо, — кивнул Рысев. — Книги — основа знаний. Но и практика важна.

— А вы вообще книги читаете? — неожиданно спросила Ефросиния, глядя на Агриппину. Или только делаете вид?

Агриппина поставила бокал.

— Ефросиния, дорогая, я читаю. И не только кулинарные рецепты.

— О, а вы и готовить умеете? — девушка притворно всплеснула руками. — Чудо, а не женщина. Прямо Золушка.

— Ефросиния! — рявкнул Рысев. — Прекрати.

Девушка замолчала, но во взгляде ее, обращенном к Агриппине, пылало торжество.

Захотелось сменить тему, и Артемий, сам не ожидая от себя, спросил:

— Ефросиния, а ты тоже интересуешься физикой? Или только космосом и горами?

Девушка перевела на него взгляд. На секунду в нем снова мелькнула благодарность — за то, что не стал продолжать ссору, а дал ей выход из положения.

— Интересуюсь, — ответила она спокойно. — Знаешь, чем отличается гравитационная постоянная на поверхности Земли и на орбите?

Артемий назвал цифры. Ефросиния кивнула.

— Правильно. А как изменится энергия репульсора в неинерциальной системе отсчета?

— Она будет пропорциональна квадрату ускорения, — ответил Артемий, уже заинтересовавшись.

— Не совсем, — Ефросиния покачала головой. — Еще нужно учитывать релятивистские поправки при скоростях, близких к скорости света. Хотя наш дисколет до них пока не разгоняется.

Артемий посмотрел на нее с новым уважением. Девушка, которая выглядела как капризный подросток, разбиралась в физике на уровне старшекурсника — а может, и глубже.

— Ты где этому научилась? — спросил он.

— Дядя учил, — она кивнула в сторону Рысева. — С пяти лет. Я сначала не понимала, потом втянулась. А теперь знаю, наверное, больше, чем некоторые студенты третьего курса.

Она усмехнулась, и в этой усмешке не было злости — была гордость.

Рысев, наблюдавший за этим обменом, одобрительно кивнул.

— Ефросиния — моя гордость. Она схватывает всё на лету. Если бы она захотела поступить в университет сейчас, ее бы взяли без экзаменов.

— Но я не хочу, — отрезала девушка. — Университеты — это клетки. А я хочу свободы.

Она замолчала и уткнулась в тарелку.

Ужин подходил к концу. Роботы-рыси унесли последние тарелки и принесли десерт — нежный мусс из манго с кокосовым сорбетом. Спиридон появился вновь, неся в руках бутылку в серебряном ведерке со льдом.

— Шампанское, — объявил он. — Кюве престиж, винтаж 2008 года.

Он разлил искрящуюся жидкость по хрустальным бокалам. Артемий взял свой — пузырьки поднимались вверх золотистой спиралью.

Рысев поднялся, держа бокал.

— Артемий Ивочкин, — начал он торжественно. — Я польщен, что вы посетили мой дворец. Ваша помощь в сборке репульсора, ваши идеи, ваша смекалка в критической ситуации в полете — всё это впечатлило меня не на шутку. В знак благодарности я решил добавить ваше имя в соавторы последнего репульсора, который мы собирали сегодня.

Артемий почувствовал, как кровь отливает от лица.

— Соавторы? — переспросил он. — Но я же просто...

— Вы внесли важное усовершенствование, — перебил Рысев. — Параллельные стабилизаторы. Это ваша идея. И вы заслуживаете признания. Соавторство в патенте откроет вам любые двери. Любую лабораторию мира, любой университет, любой грант. Это — будущее, Артемий. Я дарю его вам.

— Я... — Артемий не находил слов. — Спасибо. Я не знаю, что сказать.

— Скажите «принимаю», — улыбнулся Рысев.

— Принимаю.

Они чокнулись. Агриппина улыбалась, Варфоломей кивнул с непроницаемым лицом, Афанасий поднял бокал.

Но Артемий заметил.

Харитон. Всего на несколько секунд его лицо исказилось гримасой — гневной, почти звериной. Он смотрел в свою тарелку, сжимая вилку так, что побелели костяшки пальцев. Челюсть его была сжата, на лбу вздулась вена.

А потом он поднял голову, улыбнулся — спокойно, как ни в чем не бывало, — и осушил бокал вместе со всеми.

Артемий сделал вид, что ничего не заметил. Но внутри похолодело.

Соавторство — это не только слава. Это еще и деньги. Патентные отчисления. Права на интеллектуальную собственность.

Может быть, Харитон считал, что это место принадлежит ему?

Ужин закончился. Роботы-рыси бесшумно убрали посуду, и Рысев поднялся.

— А теперь, — сказал он, — добавим культурного разнообразия. Прошу всех в музыкальный салон.

Они перешли в соседнюю комнату — еще более изысканную, чем предыдущие. В центре стоял черный рояль, на стенах висели старинные скрипки, альты, виолончели. Потолок был расписан сценами из оперных постановок, а мягкий свет исходил от канделябров, в которых вместо свечей горели маленькие голографические проекторы.

Варфоломей молча сел за рояль, поправил фалды смокинга и положил руки на клавиши.

Первые аккорды ударили в тишине — мощно, требовательно. Артемий узнал мгновенно: вторая ария Царицы ночи из «Волшебной флейты» Моцарта. Одна из самых сложных колоратурных арий в репертуаре.

Агриппина вышла на середину комнаты, встала в позу, закрыла глаза и запела.

Артемий не верил своим ушам. Ее голос — высокий, чистый, невероятно подвижный — взлетал к самым высоким нотам, играл с ними, кружил, возвращался. Она брала те самые сложнейшие пассажи, которые даже у профессионалов часто звучат с натяжкой, с легкостью, почти небрежно.

Варфоломей аккомпанировал безупречно — ни одной ошибки, ни одной задержки. Казалось, они репетировали это тысячу раз.

Когда последний аккорд затих, Артемий зааплодировал — искренне, восхищенно.

— Это было... потрясающе, — сказал он. — Я никогда не слышал такого чистого колоратурного сопрано. Даже в записях.

Агриппина улыбнулась — и впервые Артемию показалось, что ее улыбка не отрепетированная, а настоящая.

— Вы очень добры, Артемий. Я занималась вокалом в консерватории, но потом оставила. Игорь убедил меня вернуться.

— И правильно сделал, — сказал Рысев, подходя к ней и целуя в щеку. — Ваш голос — это дар.

— Подумаешь, — раздался насмешливый голос Ефросинии.

Девушка стояла у стены, скрестив руки на груди. Потом она подошла к стене, сняла с крючка скрипку — старинную, мастеровой работы, с потемневшим от времени деревом.

— Хотите послушать, что такое настоящая музыка? — спросила она.

Не дожидаясь ответа, она прижала скрипку к плечу и взмахнула смычком.

«Лесной царь» Шуберта.

Артемий замер.

Это произведение считалось одним из самых сложных в скрипичном репертуаре. Оно требовало не только виртуозной техники, но и невероятной выразительности — нужно было передать четыре разных голоса: рассказчика, отца, сына и Лесного царя. И всё это на одной скрипке.

Ефросиния играла так, будто родилась со смычком в руке. Ее пальцы летали по грифу, смычок пел, плакал, угрожал, умолял. Она не сделала ни одной ошибки — ни в нотах, ни в интонации, ни в динамике.

Когда последний аккорд затих — отрывистый, трагический, — в салоне повисла тишина.

Артемий не аплодировал. Он просто смотрел на Ефросинию с открытым ртом.

Девушка опустила скрипку, подняла подбородок и посмотрела на него сверху вниз — высокомерно, торжествующе.

— Ну? — спросила она.

— Это... — Артемий нашел голос. — Это было невероятно. Ты играешь на уровне профессионала мирового класса.

— Я знаю, — ответила она и, повесив скрипку на место, отошла к окну.

Рысев выглядел довольным. Агриппина прикусила губу — и Артемий заметил в ее глазах что-то похожее на ревность.

В этот момент в салон вошел Спиридон. В руках он нес бутылку темного стекла с этикеткой, на которой алыми буквами было выведено: «Кровь девственницы».

— Ликер, — пояснил он. — Специальный резерв. Только для особых случаев.

Ефросиния расхохоталась — звонко, почти истерично.

— Кровь девственницы! — воскликнула она. — Тогда это вино должна пить только одна в этом зале!

Она посмотрела на Агриппину с неприкрытой издевкой. Агриппина побледнела и опустила глаза в пол. Рысев нахмурился.

— Ефросиния, это уже слишком.

— Что? Я ничего плохого не сказала. Просто констатировала факт.

Она выхватила бутылку из рук Спиридона, налила себе полный бокал, залпом осушила его, не моргнув глазом, и поставила на стол с глухим стуком.

— У кое-кого был шанс сегодня лишить меня права на это вино, — сказала она, глядя прямо на Артемия. — Но он бездарно его упустил.

И, заливаясь смехом, она выбежала из салона.

Тишина стала тяжелой, почти осязаемой.

Агриппина подняла голову. Ее глаза были влажными.

— Я не понимаю, — сказала она тихо. — Чем я заслужила такое отношение? Я всегда была добра к ней.

Рысев подошел к ней, обнял за плечи.

— Я поговорю с ней, — пообещал он. — Она просто подросток. У нее переходный возраст.

— Переходный возраст, — горько повторила Агриппина. — Конечно.

Она высвободилась из его объятий.

— Извините меня. Я пойду. Оставьте меня, пожалуйста, одну.

Она вышла, и музыкальный салон опустел. Остались только Артемий, Рысев, Варфоломей и молчаливые роботы-рыси у стен.

Рысев помолчал, потом повернулся к Артемию.

— Не обращайте внимания, — сказал он. — Женщины — сложные существа. А подростки — еще сложнее. Давайте сменим обстановку. Вы не против стрельбы?

Артемий удивился.

— Стрельбы?

— У меня есть тир. Отличный способ снять напряжение. Пойдемте?

Артемий кивнул. Странное предложение, но после всего, что он увидел в этом дворце, тир уже не казался чем-то невероятным.

Они вышли в коридор, сели в лифт, который на этот раз повез их вниз, потом в сторону, потом снова вниз. Двери открылись, и Артемий оказался в помещении, которое больше всего напоминало армейский бункер, переделанный в дорогой клуб.

Стены из серого бетона, но с мягкой подсветкой. Вдоль одной стены — оружейные сейфы, матово-черные, с электронными замками. Вдоль другой — стойка с наушниками, очками, мишенями. Впереди — длинный стрелковый тир, метров на пятьдесят, с автоматическими мишенями.

— Выбирайте, — Рысев указал на сейфы. — Что предпочитаете?

Артемий подошел к сейфам. Варфоломей, двигаясь бесшумно, открыл один из них. Внутри на мягких ложементах лежали пистолеты — десятки, если не сотни. От старых «вальтеров» до новейших полимерных моделей.

— Можно пострелять из вальтера? — попросил Артемий. — Я никогда не держал оружие в руках, но всегда хотел попробовать классику.

Варфоломей извлек из сейфа Walther P99 — темно-серый, с идеально отполированным стволом. Протянул Артемию.

Оружие оказалось тяжелее, чем он думал. Артемий взял его в обе руки, как показывали в кино, и тут же понял, что стойка неправильная.

— Держите так, — Варфоломей подошел сзади, поправил его руки, поставил ноги. — Расслабьте плечи. Не задерживайте дыхание. Выдох — и плавно на спуск.

Рысев тем временем выбрал себе ППС — пистолет-пулемет Стечкина,в идеальном состоянии.

— Наушники, — напомнил Варфоломей, протягивая Артемию тяжелые шумозащитные наушники.

Артемий надел их. Мир стал ватным, звуки приглушились.

Рысев встал на соседнюю дорожку. Мишени — стандартные, с кругами — выехали на двадцать метров.

— Начинайте, — скомандовал Варфоломей по внутренней связи.

Артемий прицелился. Руки слегка дрожали. Он выдохнул, нажал на спуск.

Выстрел грохнул — даже в наушниках было слышно. Пистолет дернулся, ствол ушел вверх.

Мишень подъехала. Артемий попал в «молоко» — на самый край, едва зацепив седьмой круг.

Рядом застрекотал ППС. Рысев стрелял очередями — короткими, точными. Его мишень, когда подъехала, была вся в дырах, сгруппированных в центре. Максимальное количество очков.

— Неплохо для первого раза, — сказал Варфоломей Артемию. — Попробуйте еще.

Артемий сделал еще несколько выстрелов. Руки привыкали к весу и отдаче. Результаты улучшились — он начал попадать в семерку, потом в восьмерку. Но до Рысева ему было далеко.

— Вы удивительно метки, Игорь Андреевич, — сказал Артемий, снимая наушники.

— Армейская подготовка, — усмехнулся Рысев. — В молодости, перед университетом, я служил по контракту в... Но прочем это слишком долгая история.

Они перешли на длинную дистанцию — пятьдесят метров. Варфоломей достал два охотничьих самозарядных ружья. Артемий стрелял лучше — здесь не нужно было гасить отдачу, только целиться. Но Рысев снова оказался точнее: все его пули ложились в «яблочко».

— Хотите чего-то более экзотического? — спросил Рысев, заметив, что Артемий расстроен своим проигрышем.

— Что вы имеете в виду? — спросил Артемий.

Варфоломей открыл другой сейф. Извлек ружье самого фантастического вида, которое Артемий когда-либо видел. Оно не походило ни на одно огнестрельное оружие — скорее на прибор из лаборатории Рысева. Корпус из матового титана, отсутствие видимого ствола, вместо прицела — голографический проектор.

— А это? — спросил Артемий.

— Сейчас увидите, — Рысев взял ружье в руки, проверил что-то на сенсорной панели.

Варфоломей заменил мишени. Вместо бумажных кругов на дистанции появились стальные блоки — метровой толщины, массивные, весом, наверное, по тонне каждый.

— Приготовьтесь, — сказал Рысев, надевая наушники.

Он прицелился. Нажал на спуск.

Не было выстрела. Не было грохота. Только тихий, певучий звук, похожий на гудение репульсора.

И стальной блок с чудовищным грохотом прошило насквозь. Входное отверстие было маленьким, аккуратным, а выходное — рваным, с вывернутыми наружу краями металла. Свет, проходивший сквозь дыру, казался неестественным.

Артемий снял наушники. Тишина.

— Что это? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается холодная волна. — Что это за оружие?

Рысев опустил ружье и повернулся к нему.

— Репульсор, — сказал он спокойно. — Тот же принцип, что и у дисколета. Только вместо того чтобы поднимать платформу, он разгоняет вольфрамовую стрелу до скорости, в десять раз превышающей скорость звука. Такая стрела пробивает любую броню. Любую. Сталь, титан, композиты — неважно.

Артемий смотрел на пробитый блок, потом на ружье, потом на Рысева.

— Вы... вы создали оружие? — спросил он, и голос его дрогнул.

Рысев вздохнул, положил ружье на стойку.

— Артемий, любой ученый должен очень хорошо представлять, на что способно его открытие. Братья Райт, создавая свой самолет, искренне верили, что авиация положит конец всем войнам. Они даже не догадывались, что дарят человечеству бомбардировщики, способные стирать с лица земли целые города.

Он помолчал, глядя на пробитый блок.

— Я не такой наивный. Когда я понял, что репульсор может быть использован как оружие, я первым запатентовал эту технологию. В моих руках она не попадет на рынок. Я не продаю лицензии, не передаю чертежи, не делюсь секретами. Пока я жив, это оружие никому не будет доступно.

Он посмотрел на Артемия — прямо, серьезно, без тени улыбки.

— Это мой долг. Создатель несет ответственность за свое творение. Вы понимаете?

Артемий медленно кивнул. Он чувствовал, как уважение к Рысеву, чуть было не поколебленное видом оружейного сейфа, возвращается и становится даже глубже.

— Понимаю, — сказал он. — Вы правы. Лучше, чтобы такое оружие оставалось у того, кто не будет его использовать.

— Именно, — Рысев хлопнул его по плечу. — А теперь — поздно. Вам нужно отдохнуть. Завтра будет важный день. Званый вечер, на котором я покажу миру свое последнее изобретение. Вы будете рядом, Артемий. Я хочу, чтобы вы это увидели.

Он кивнул Варфоломею. Секретарь подошел к Артемию.

— Проводите гостя в его комнату, — распорядился Рысев. — И проследите, чтобы ему ничего не мешало.

Артемий попрощался с Рысевым и вышел в коридор вслед за Варфоломеем. Секретарь, как всегда, молчал, но на этот раз его молчание казалось не враждебным, а задумчивым.

Они прошли по коридорам, поднялись на лифте. У двери комнаты Артемия Варфоломей остановился.

— Спокойной ночи, — сказал он коротко и ушел, не оборачиваясь.

Артемий вошел в комнату. Умный свет зажегся автоматически — мягкий, приглушенный. Он разделся, повесил серебристый смокинг в шкаф и рухнул на кровать.

Кровать подстроилась под его тело, изменила жесткость, угол наклона. Артемий закрыл глаза, но сон не шел.

Перед ним стояли картины этого бесконечного дня. Утка по-пекински и роботы-рыси. Варфоломей за роялем и Агриппина с ее небесным голосом. Ефросиния со скрипкой — гениальный подросток, который ненавидит всех вокруг и при этом отчаянно ищет чьего-то одобрения.

Харитон, сжимающий вилку с такой силой, что белели пальцы.

Спиридон, который тряс Апполинарию в библиотеке и который теперь представал образцовым метрдотелем.

И оружие. Оружие, которое может пробить любую броню и которое, по словам Рысева, никогда не попадет в чужие руки.

Верил ли он в это? Или просто хотел, чтобы в это верил Артемий?

«Не дайте себя обмануть», — шепнула Апполинария.

Артемий перевернулся на бок. Умная кровать подстроилась снова. Где-то в стене тихо зажужжал увлажнитель воздуха, распыляя аромат лаванды.

Он провалился в сон, тяжелый, тревожный, полный обрывков разговоров на незнакомом языке и стальных блоков, прошитых насквозь невидимыми стрелами.

А над дворцом, над фиолетовым куполом с радугой и звездами, висела луна — холодная, равнодушная, похожая на глаз, который наблюдает за всем, что происходит внизу, но не вмешивается.

Глава 6

Артемий провалился в сон, тяжелый и беспокойный. Ему снились пробитые стальные блоки, из дыр в которых сочилась не кровь, а какая-то фиолетовая субстанция, похожая на ту, что покрывала купол дворца. Агриппина пела арию Царицы ночи, но ее голос звучал как предостережение. Ефросиния играла на скрипке, и смычок ее был кинжалом.

Среди ночи он проснулся от тихого, настойчивого стука.

Тук. Тук. Тук.

Артемий сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле. Умный свет автоматически зажегся — мягкий, приглушенный. Он оглядел комнату. Никого.

Стук повторился. На этот раз он понял: звук идет от окна.

Но комната Артемия находилась на третьем этаже. За окном — только ночное небо, океан внизу и фиолетовый купол, переливающийся в темноте.

Он подошел к окну, раздвинул тяжелые шторы — и отшатнулся.

За стеклом, паря в воздухе, сидела Ефросиния. На чем-то, что меньше всего походило на обычный транспорт. Это был летающий гидроцикл — нечто среднее между мотоциклом и небольшой платформой, с двумя репульсорными модулями по бокам, которые пульсировали приглушенным розовым светом. Девушка держалась за руль, волосы ее развевались на ночном ветру, и она улыбалась — той самой колючей, но почему-то не злой улыбкой.

Артемий, обалдев от увиденного, открыл окно. В комнату ворвался соленый влажный воздух.

— Ты... — начал он. — Что это? Как ты...

— Не время объяснять, — перебила Ефросиния. Голос у нее был напряженный, но спокойный. — Слушай меня внимательно. Варфоломей подозревает в тебе шпиона. Он перевел дом в режим охраны.

— Что? — Артемий не верил своим ушам. — С какой стати?

— С такой, что ты появился ниоткуда, умеешь чинить репульсоры в полете, играешь в бильярд как профессионал, разбираешься в музыке, а теперь еще и стреляешь. Для Варфоломея это слишком много совпадений. — Она помолчала. — Для меня, кстати, тоже. Но я решила дать тебе шанс.

Артемий хотел возмутиться, но Ефросиния подняла руку.

— Не перебивай. Режим охраны означает, что в коридорах включены датчики движения. И автоматические тазеры.

— Тазеры?

— Да. Такие штуки, которые стреляют электрошоковыми зарядами. Способны вырубить даже слона. Если ты выйдешь из комнаты без специального пропуска, датчики тебя засекут, и ты упадешь замертво. Не насмерть, но очень больно.

Артемий почувствовал, как холодок пробежал по спине.

— И что мне делать?

— Вот. — Ефросиния протянула ему маленькую серебристую карту, размером с кредитку. На ней не было ни надписей, ни чипов — только голографическая голова рыси, переливающаяся всеми цветами радуги. — Ключ-карта. С ней дом примет тебя за своего. Датчики не сработают.

Артемий взял карту. Она была теплой, словно живой.

— Откуда она у тебя?

— Я здесь хозяйская племянница, забыл? — усмехнулась Ефросиния. — У меня есть доступ ко всему. Но смотри: ни в коем случае не показывай эту карту никому. Особенно Варфоломею. Если он узнает, что я тебе помогаю... — Она не закончила.

— Почему ты помогаешь мне? — спросил Артемий прямо. — Ты же меня почти не знаешь. И, кажется, недолюбливаешь.

Ефросиния помолчала. Ветер шевелил ее розовые волосы, и в свете луны она выглядела не подростком, а древним, уставшим существом.

— Потому что я верю тебе, — сказала она наконец. — И я уверена, что если в этом доме и есть шпион, то это не ты. Это Агриппина.

— Агриппина? — переспросил Артемий.

— Она появилась меньше года назад. Сказочная история: познакомились на музыкальном фестивале, она пела, он влюбился. Через три месяца она переехала во дворец, через шесть он сделал ей предложение. А две недели назад они обручились.

Голос Ефросинии дрогнул на последних словах.

— Ты не представляешь, как быстро она втерлась в доверие. Дядя раньше советовался со мной, с Варфоломеем, с Афанасием. А теперь слушает только её. И она явно что-то ищет. Я видела, как она шарила в его столе, когда думала, что никого нет.

— Ты говорила ему?

— Конечно. Он не поверил. Сказал, что я ревную. — Ефросиния горько усмехнулась. — Ревную. Представляешь?

Она замолчала, поправила волосы, упавшие на лицо.

— Береги карту, — сказала она. — Завтра будет важный день. Я не знаю, что дядя задумал, но я чувствую — что-то не так. Будь осторожен.

— Постой, — Артемий хотел задать еще десяток вопросов, но Ефросиния уже отключила репульсоры гидроцикла, тот бесшумно поднялся выше, развернулся и растаял в ночном небе, оставив после себя только легкий ветерок и запах озона.

Артемий закрыл окно, опустил шторы и долго стоял, глядя на серебристую карту в своей руке. Потом опустился на корточки, вытащил из кроссовка, стоявшего у кровати, стельку и спрятал карту под нее. Стелька легла на место, не выдав ничего.

Он вернулся в кровать, но уснуть больше не смог. Ворочался до утра, прокручивая в голове слова Ефросинии.

В коридорах включены датчики. Тазеры вырубают даже слона.

Агриппина шарила в столе.

Они обручились две недели назад.

Что-то не сходилось. Если Агриппина — шпионка, зачем ей обручаться с Рысевым? Зачем заходить так далеко? Или она действительно его любит, а Ефросиния просто ревнует?

Но девушка выглядела убежденной. И напуганной. Хотя и скрывала страх за маской высокомерия.

Артемий закрыл глаза и решил, что будет смотреть в оба.

Утром он встал разбитым, принял душ — умный душ сам настроил температуру и напор, — и только успел обмотаться полотенцем, как в дверь постучали.

— Войдите, — сказал он, надеясь, что это Афанасий или Харитон.

Вошел Афанасий. Увидев Артемия в одном полотенце, он вежливо отвел глаза, но улыбнулся.

— Доброе утро, Артемий. Хорошо спали?

— Не очень, — честно признался Артемий. — Что-то случилось?

— Две новости, — Афанасий присел на край кресла, не глядя на полуобнаженного студента. — Хорошая и... не очень.

— Начинайте с хорошей.

— Игорь Андреевич приглашает всех на морскую прогулку. Его яхта — это нечто. Вы будете в восторге.Мы отплываем через час. Будет завтрак на воде, солнце, свежий воздух. Думаю, вам понравится.

— Звучит прекрасно, — сказал Артемий, хотя внутри все сжалось. Ему хотелось бы спросить, кто именно будет на борту, но он сдержался.

— А теперь не очень хорошая, — Афанасий понизил голос. — Вчера после ужина Харитон был крайне разозлен на вас. Он говорил в курительной, что вы не заслуживаете такой чести, как соавторство с Рысевым. Что вы — выскочка, который появился неизвестно откуда и отнял то, что принадлежит ему по праву.

Артемий нахмурился.

— Ему? При чем здесь Харитон?

— Харитон работает с Игорем Андреевичем уже пять лет. Он считал, что именно его идеи привели к созданию репульсора третьего поколения. И когда Рысев объявил, что добавит в соавторы вас, а не его... — Афанасий развел руками. — Он не показал виду, но я знаю Харитона. Он затаил обиду. Будьте с ним осторожны.

— Спасибо за предупреждение, — искренне сказал Артемий. — Я буду внимателен.

Афанасий поднялся.

— Одевайтесь. Встречаемся в подземном гроте через сорок пять минут. Варфоломей проводит.

Он вышел, и Артемий остался один. Только он собрался идти в душ, как в дверь снова постучали — на этот раз тише, почти неслышно.

Он открыл. На пороге стояла Апполинария с подносом в руках.

Артемий внезапно осознал, что он в одном полотенце — после душа он так и не оделся. Смущение ударило в лицо краской, он попытался прикрыться руками, но было поздно.

Апполинария, впрочем, не выказала никаких эмоций. Она молча прошла в комнату, поставила поднос на столик у окна, поправила салфетку.

— Завтрак, — сказала она тихо. — Кофе, круассаны, свежие ягоды.

— Спасибо, — выдавил Артемий, чувствуя себя идиотом.

Девушка подняла на него глаза. В них снова было то самое выражение — загадочное, предупреждающее, почти умоляющее.

— Будьте осторожны сегодня, — сказала она. — На воде... всякое бывает.

И прежде чем Артемий успел спросить, что она имеет в виду, Апполинария выскользнула за дверь и бесшумно закрыла ее за собой.

Артемий постоял, глядя на закрытую дверь, потом перевел взгляд на поднос. Кофе пах божественно, круассаны были румяными, а клубника в вазочке — такой спелой, что, казалось, светилась изнутри.

Он быстро оделся — выбрал удобные брюки, легкую рубашку и, поколебавшись, те самые кроссовки, под стелькой которых лежала ключ-карта. Не то чтобы он ожидал подвоха, но... осторожность не помешает.

Он только успел отпить глоток кофе и откусить кусочек круассана, как из динамика на стене раздался голос Варфоломея — сухой, официальный.

— Артемий Ивочкин, вам надлежит выйти из комнаты и следовать к лифту. Я провожу вас к месту сбора.

Артемий вздохнул, допил кофе, сунул в рот последний кусок круассана и вышел в коридор.

Варфоломей ждал у лифта — в черном костюме, с неизменным блокнотом в руках. На этот раз в его глазах не было обычной неприязни — была холодная, оценивающая настороженность.

— Следуйте за мной, — сказал он и нажал кнопку вызова.

Они вошли в лифт. Кабина бесшумно двинулась — вниз, потом в сторону, потом снова вниз. Варфоломей молчал, глядя прямо перед собой.

Артемий решился.

— Варфоломей, — сказал он прямо. — Я хочу спросить вас в лоб. В чем вы меня подозреваете?

Секретарь медленно повернул голову. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то вроде уважения — за прямоту.

— Вы хотите говорить прямо? Хорошо. — Он помолчал, подбирая слова. — Я подозреваю вас в том, что вы — шпион концерна «Регенширм».

— Я никогда не слышал о таком, — сказал Артемий.

— Конечно, не слышали, — Варфоломей усмехнулся, но без тепла. — «Регенширм» — это организация с крайне сомнительной репутацией. Формально — международный научный консорциум. Фактически — промышленный шпионаж, кража технологий, подкуп ученых, а иногда и более грязные методы. Они уже три года пытаются завладеть разработками Игоря Андреевича.

— И вы думаете, что я от них?

— А вы посмотрите на себя, — Варфоломей начал загибать пальцы. — Студент третьего курса, который собрал работающий репульсор на даче из подручных материалов. Слишком талантливо, даже для вундеркинда. Вы играете в бильярд как профессионал — двукратный чемпион университета, вы сказали? Разбираетесь в музыке на уровне знатока. Вчера в тире вы показали результаты, которые были выше, чем у новичка, но явно ниже, чем у человека с опытом — вы нарочно стреляли хуже, чем могли бы. И при этом вы появились в тот самый момент, когда Рысев готовится представить миру свое величайшее изобретение. Слишком много совпадений, Артемий. Слишком.

Артемий слушал и чувствовал, как внутри закипает злость.

— Я не шпион, — сказал он твердо. — И я впервые слышу о вашем «Регенширме». Я просто студент, который любит физику и случайно оказался втянутым в эту историю.

— Случайно, — повторил Варфоломей с той же усмешкой. — Конечно. Все шпионы говорят, что оказались случайно.

Лифт остановился. Двери открылись, и они оказались в подземном гроте.

Туннель расширился, и он увидел яхту.

Она стояла в подземном озере, подсвеченная снизу мягким голубым светом. Белоснежный корпус, изящные линии, несколько палуб. Но что-то было в ней необычное — слишком обтекаемая форма, отсутствие видимых иллюминаторов на нижней части.

— Подводная лодка, — догадался Артемий.

Варфоломей кивнул.

— Игорь Андреевич не любит, когда его застают врасплох. Яхта может быть и прогулочным судном, и субмариной.

Они поднялись по трапу на борт. На палубе уже собрались все.

Рысев — в белоснежном костюме, с золотистым загаром на лице. Агриппина — в длинном синем платье, с распущенными синими волосами, струящимися по плечам. Ефросиния — в коротких шортах и розовой футболке, с неизменной татуировкой-клубникой. Афанасий и Харитон — в белых рубашках с закатанными рукавами.

Рысев заметил Артемия и широко улыбнулся.

— Отлично! Все в сборе. Артемий, вы когда-нибудь плавали на подводной лодке?

— Нет, — признался тот.

— Тогда сегодня будет первый раз. — Рысев хлопнул в ладоши. — Прошу за мной!

Он провел их в рубку управления. За пультом сидели два робота-рыси — их механические головы повернулись к вошедшим, зеленые глаза мигнули.

— Мои верные капитаны, — усмехнулся Рысев. — Никогда не пьют, никогда не спорят, всегда приходят вовремя.

Роботы-рыси синхронно нажали на сенсорные панели. Яхта мягко отчалила от пирса и двинулась по подземному туннелю.

Артемий смотрел в иллюминатор. Стены туннеля, подсвеченные встроенными фонарями, проплывали мимо — сначала каменные, потом бетонные, потом снова каменные. Туннель расширился, свет стал ярче, и яхта вышла в открытый океан.

Вода за бортом была изумрудно-зеленой, прозрачной, и в ней виднелись стайки рыб и коралловые рифы.

— А теперь — сюрприз, — сказал Рысев и нажал кнопку на пульте.

Над головой раздался механический гул. Верхняя палуба, которая до этого была закрыта обтекаемым куполом, начала раздвигаться. Части купола ушли в стороны, и яхта превратилась в обычное прогулочное судно. Сверху хлынул солнечный свет, пахнуло соленым ветром.

— Прошу наверх! — объявил Рысев.

Все поднялись на открытую палубу. Артемий огляделся. Океан вокруг был бескрайним, бирюзовым, с легкой рябью. Вдали виднелся остров — вулканический конус, окруженный скалами-клыками, и фиолетовый купол дворца, переливающийся на солнце.

— Красиво, — сказал он.

— Это мой мир, — ответил Рысев, вставая рядом с ним у поручней. — Я построил его сам. И вы, Артемий, теперь часть этого мира.

Агриппина подошла с другой стороны, взяла Рысева под руку. Ефросиния стояла поодаль, прислонившись к мачте, и смотрела на них с каким-то странным выражением — не злым, скорее усталым. Афанасий и Харитон разливали по бокалам апельсиновый сок.

Яхта медленно двигалась вдоль острова, огибая скалы. Роботы-рыси подали на палубу легкие закуски.

— Наслаждайтесь, — сказал Рысев. — Завтра будет трудный день. А сегодня — отдых.

Артемий взял бокал, отпил сок и посмотрел на океан. Мысли его были далеко — о ночном разговоре, о ключ-карте под стелькой, о словах Варфоломея про концерн «Регенширм» и о том, что завтра Рысев покажет миру свое последнее изобретение.

Что-то подсказывало ему: этот день отдыха — только затишье перед бурей.

После того как яхта вышла на открытую воду и верхняя палуба полностью раскрылась, Рысев предложил устроиться за столом.

— Легкий завтрак на свежем воздухе, — объявил он, потирая руки. — То, что нужно после вчерашнего обильного ужина.

Роботы-рыси уже накрывали стол на корме — белоснежная скатерть, фарфор, хрусталь. Стол был круглым, как и все столы в этом доме, и стоял под большим тентом из полупрозрачной ткани, защищавшим от солнца, но не от ветра.

Гости расселись. Артемий оказался между Афанасием и Ефросинией. Напротив сияла Агриппина в своем синем платье, рядом с ней — Рысев, а по краям — Харитон и Варфоломей, который до этого момента стоял у мачты, но теперь тоже присоединился к компании.

На стол подали фрукты, йогурты, свежевыжатые соки, круассаны и несколько видов джема. Артемий с удивлением заметил, что даже в открытом море, вдали от берега, сервировка была безупречной, а еда — горячей и свежей.

— Погода сегодня чудесная, — сказала Агриппина, подставляя лицо солнцу. — Игорь, ты специально выбрал такой день?

— Метеостанция обещала ясное небо и штиль, — ответил Рысев. — Я не люблю сюрпризов, когда дело касается моря.

— А я люблю, — возразила Ефросиния, откусывая от круассана. — Сюрпризы делают жизнь интересной.

— В меру, — заметил Варфоломей, и в его голосе послышался скрытый смысл. Артемий поймал на себе его взгляд и отвел глаза.

Беседа текла спокойно, ни о чем. Обсуждали цвет воды («бирюзовый, как в Карибском море»), скорость яхты («роботы-рыси отлично справляются»), планы на день («искупаться, конечно!»). Артемий почти расслабился — атмосфера была такой безмятежной, что вчерашние тревоги казались далекими и нереальными.

После завтрака он почувствовал естественную потребность и спросил у Афанасия, где находится туалет.

— Внизу, в главной каюте, — ответил тот. — Налево по коридору, вторая дверь.

Артемий спустился вниз. Внутри яхта оказалась просторнее, чем казалась снаружи. Главная каюта была отделана светлым деревом, с круглыми иллюминаторами, выходящими прямо в воду. За стеклом проплывали стайки разноцветных рыбок.

Туалет он нашел не сразу — пришлось открыть три двери, прежде чем нужная. Когда он вернулся на палубу, прошло не меньше пятнадцати минут.

И он замер.

Агриппина и Ефросиния уже переоделись. На них были открытые бикини — у Агриппины синие, под цвет волос, у Ефросинии розовые, в тон ее короткой стрижке. Они сидели на шезлонгах у самого борта, и Ефросиния, смеясь, натирала спину Агриппины кремом для загара. Агриппина что-то говорила в ответ, и девушка хохотала — звонко, искренне, совсем не так, как вчера за ужином.

Артемий моргнул. Еще вчера они готовы были вцепиться друг другу в лица, а сегодня — словно лучшие подруги. Он ничего не понимал в женской логике.

— Нравится? — раздался голос у него за спиной.

Артемий обернулся. На палубу поднимались Рысев, Афанасий и Харитон — все трое уже переодетые в плавки. Рысев, несмотря на свою тучность, чувствовал себя уверенно, с достоинством человека, которому нечего стесняться. Афанасий был подтянут и спортивен, а Харитон — мускулист, с загорелой кожей и татуировкой на плече в виде морского узла.

— Я... — Артемий отвел взгляд от девушек. — Не ожидал.

— Море расслабляет, — усмехнулся Рысев. — Здесь нет места вчерашним обидам. Иди переодевайся, Артемий. В каюте для гостей есть плавки. Выбирай любые.

Артемий спустился вниз. В гостевой каюте он нашел шкафчик с аккуратно сложенными плавками разных размеров и фасонов. Выбрал темно-синие, почти черные, и быстро переоделся.

Но прежде чем выйти, он опустился на корточки и вытащил из кроссовка стельку. Ключ-карта была на месте. Он сунул ее обратно, поставил кроссовки в угол каюты и поднялся на палубу.

Солнце уже поднялось высоко, и воздух прогрелся по-настоящему.

— Разуйся! — крикнула ему Агриппина, заметив, что он вышел в одних плавках, но в кроссовках. — Ногам тоже нужен воздух и солнце. Ступни должны дышать.

Артемий заколебался. Карта была в кроссовке, а кроссовки он должен был оставить в каюте. Но если он сейчас откажется, это вызовет подозрения. Скрепя сердце он вернулся в каюту, снял кроссовки, поставил их аккуратно у кровати и вышел босиком.

Карта осталась под стелькой.

— Вот так лучше, — одобрительно сказал Рысев. — А теперь — гидроциклы. Ты умеешь на них кататься?

— Никогда не пробовал, — признался Артемий.

— Научим!

Роботы-рыси спустили на воду два гидроцикла — ярко-синий и серебристый. Рысев ловко запрыгнул на синий, жестом приглашая Артемия на серебристый.

— Держись за руль, газ — на правой ручке. Не переусердствуй. Поехали!

Артемий сел на гидроцикл, чувствуя себя неловко. Двигатель завелся с пол-оборота, и они понеслись по бирюзовой воде. Рысев уходил вперед, показывая повороты, а Артемий следовал за ним, постепенно привыкая к управлению.

Ветер свистел в ушах, соленые брызги летели в лицо. Это было потрясающе — свобода, скорость, ничем не ограниченное пространство. Артемий забыл обо всем на свете — о карте, о подозрениях, о вчерашней стрельбе в тире. Только море, небо и рев двигателя.

Они гоняли около часа. Рысев показал ему небольшую бухту с белым песком, где вода была прозрачной до самого дна, и они остановились, просто покачиваясь на волнах.

— Хорошо? — спросил Рысев.

— Невероятно, — ответил Артемий. — Спасибо.

— Это вам спасибо, — серьезно сказал Рысев. — Вы напомнили мне, каково это — быть молодым и смотреть на мир с восхищением. Иногда я забываю.

Они вернулись на яхту, когда солнце стояло в зените. На палубе уже накрывали обед — на этот раз более основательный: рыба-гриль, запеченные овощи, легкое белое вино.

— В душ и за стол! — скомандовал Рысев.

Все разошлись переодеваться. Артемий спустился в свою каюту, открыл шкаф, чтобы достать одежду — и вдруг замер.

Кроссовки стояли на том же месте, где он их оставил. Но ему показалось, что они сдвинуты. Или нет?

Он опустился на колени, вытащил стельку.

Карты не было.

Артемий обшарил кроссовки, перевернул их, заглянул под кровать, перетряхнул полотенца. Ничего. Серебристая карта исчезла.

Холодный пот выступил на лбу. Он обыскал всю каюту — каждый уголок, каждую щель. Бесполезно.

— Черт, — прошептал он. — Черт, черт, черт.

В дверь постучали.

— Артемий, вы скоро? — голос Афанасия. — Обед стынет.

— Да, иду, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Он натянул легкие льняные брюки и рубашку, которые нашел в шкафу, и поднялся на палубу. За столом уже сидели все, и вели себя совершенно естественно. Рысев шутил с Агриппиной, Ефросиния ковыряла вилкой салат, Харитон о чем-то тихо беседовал с Варфоломеем.

Артемий сел на свое место, взял бокал с водой и заставил себя улыбнуться.

Обед тянулся бесконечно. Рыба была великолепной, вино — приятным, но Артемий не чувствовал вкуса. Он наблюдал за каждым, пытаясь уловить признаки вины или нервозности.

Агриппина — безмятежна, смеется, много говорит. Ефросиния — привычно колюча, но без прежней злобы. Афанасий — вежлив и предупредителен. Харитон — мрачен, но это его обычное состояние. Варфоломей — как всегда, непроницаем.

Никто ничем не выдавал себя.

Наконец обед закончился. Рысев предложил послеобеденный отдых, и гости разбрелись по шезлонгам. Артемий дождался момента, когда Ефросиния отошла к борту смотреть на дельфинов, и подошел к ней.

— Карта пропала, — сказал он тихо, ни на кого не глядя.

Ефросиния не повернулась, продолжая смотреть на воду.

— Когда?

— Пока мы катались на гидроциклах. Я оставил кроссовки в каюте. Вернулся — карты нет.

— Ты уверен, что положил ее под стельку?

— Абсолютно.

Девушка помолчала. Внизу, в воде, плескались два дельфина, выписывая синхронные пируэты.

— Это не Агриппина, — наконец сказала она. — Она все время была на палубе. Со мной. Мы вместе загорали, потом вместе ходили в душ. У нее не было времени спускаться в твою каюту.

— Рысев тоже был со мной, — добавил Артемий. — Все время, пока мы катались.

— Значит, подозреваемых трое, — Ефросиния повернулась к нему. Ее лицо было спокойным, но глаза блестели. — Афанасий, Харитон и Варфоломей. Кто-то из них спустился в твою каюту, пока мы были наверху, и забрал карту.

— Зачем?

— Затем, чтобы лишить тебя защиты. Без карты ты — обычный гость. Датчики и тазеры в доме снова будут тебя видеть. И если Варфоломей захочет тебя допросить... — Она не закончила.

— Но кто? И главное — зачем кому-то из них это нужно?

— Подумай сам, — Ефросиния отвернулась. — А сейчас иди, не привлекай внимания. Я попробую выяснить.

Артемий вернулся на свой шезлонг, лег и закрыл глаза. Мысли метались. Афанасий казался доброжелательным, но кто знает, что у него на уме. Харитон откровенно зол на Артемия — у него мотив. Варфоломей подозревает шпионаж — возможно, он просто обезвредил то, что считает угрозой.

Но зачем Варфоломею красть карту, если он и так может включить тазеры? Или он хочет поймать Артемия на том, что тот выйдет из комнаты без карты, и тогда — официальный допрос с правом на применение силы?

Послеобеденный отдых тянулся медленно. Артемий не спал, хотя солнце и свежий ветер клонили в дремоту. Он прокручивал в голове варианты, но ответа не находил.

К пяти часам яхта начала разворачиваться обратно к острову. Все собрались на палубе, наслаждаясь последними лучами солнца. Артемий чувствовал себя опустошенным.

Когда они пришвартовались в подземном гроте, он первым спустился в свою каюту, чтобы собрать вещи. Он открыл дверь, шагнул внутрь — и замер.

На ковре у кровати лежала серебристая карта.

Она просто лежала там, на виду, словно кто-то специально положил ее на самое видное место.

Артемий огляделся. Каюта была пуста. Он подошел, поднял карту, перевернул — та самая, с голографической эмблемой Дворца семи цветов. Он сунул ее под стельку, надел кроссовки и вышел на палубу, чувствуя, как колотится сердце.

Ефросиния стояла у трапа, ожидая его. Он едва заметно кивнул ей — карта на месте. Она кивнула в ответ, и в ее глазах мелькнуло облегчение.

Но вопросы остались. Кто взял карту? Зачем? И почему вернул?

Артемий поднялся наверх, влился в группу гостей, направляющихся к лифту. Рядом шли Афанасий и Харитон, перебрасываясь шутками. Варфоломей, как всегда, замыкал шествие, бесшумный и непроницаемый.

Кто-то из них знал. Кто-то из них имел доступ к его каюте. Кто-то из них играл с ним в кошки-мышки.

Артемий сжал кулаки и пообещал себе: он узнает правду. Чего бы это ни стоило.

Глава 7

Яхта вернулась в подземный грот, когда солнце уже клонилось к закату. Оранжево-розовый свет проникал сквозь своды пещеры, отражаясь от воды и создавая иллюзию, что они плывут сквозь расплавленную медь.

Все устали после дня на солнце и воде, поэтому Рысев предложил не подниматься наверх, а поужинать прямо в просторной кают-компании яхты. Роботы-рыси уже накрыли длинный стол, и в воздухе пахло чем-то пряным и уютным.

Артемий сел между Афанасием и Харитоном. Напротив расположились Рысев с Агриппиной, а Варфоломей, как всегда, сидел на дальнем конце, молчаливый и непроницаемый. Ефросиния, утомленная морским воздухом, клевала носом, но упрямо оставалась за столом.

Подали легкий суп-пюре из тыквы, затем запеченную рыбу с овощами и рисом. Беседа текла вяло, без вчерашнего блеска. Море убаюкало даже самых энергичных.

Артемий украдкой наблюдал за каждым. Агриппина — расслаблена, покусывает рыбное филе, иногда бросает нежные взгляды на Рысева. Ефросиния — сонная, почти не ест, но иногда поднимает глаза на Артемия и тут же отводит. Афанасий — вежливо улыбается, подливает сок. Харитон — хмур, но без вчерашней явной злобы. Варфоломей — бесстрастен, как статуя.

Кто из них взял карту? И кто вернул?

Никто не выдавал себя ни жестом, ни взглядом.

Рысев отодвинул тарелку и взял бокал с водой. Посмотрел на Артемия с тем самым живым, изучающим интересом, который одновременно льстил и тревожил.

— Артемий, — спросил он, — скажите, что для вас значит счастье?

Вопрос застал врасплох. Артемий открыл рот, собираясь ответить что-то стандартное — семья, здоровье, любимое дело, — но слова застряли в горле. Он действительно никогда не задумывался об этом серьезно.

— Я… — начал он, но Рысев перебил его, подняв руку.

— Не торопитесь. Я знаю, это сложный вопрос. Но я задаю его не из праздного любопытства. — Он отпил глоток воды. — Счастье, Артемий, невозможно без свободы. Абсолютная истина, которую человечество упорно отрицает.

— А что такое свобода в вашем понимании? — спросил Артемий, чувствуя, что разговор сворачивает куда-то важное.

Рысев улыбнулся — широко, почти по-мальчишески.

— Свобода — это когда человек может делать любимое дело, не завися от желаний других людей. Когда его не шантажируют арендой, кредитами, голодом, обязательствами. Когда он не просыпается каждое утро с мыслью «надо идти на нелюбимую работу, потому что иначе не заплатить за квартиру».

Он обвел рукой стол.

— Миллионы людей, Артемий. Миллионы талантливых, умных, чутких людей каждый день занимаются не тем, чем они хотят. Они мечтают рисовать, писать музыку, исследовать космос, лечить детей, но вместо этого сидят в офисах, продают ненужные вещи, заполняют бессмысленные отчеты. Почему? Потому что им нужны деньги. Деньги на еду, на жилье, на лечение, на образование детей. И они работают на счастье совершенно незнакомых им людей — на владельцев корпораций, на акционеров, на государство.

Рысев поставил бокал на стол с легким стуком.

— Они не свободны. Они — рабы. Рабы системы, в которой их таланты не имеют значения, потому что система ценит только то, что приносит прибыль.

Артемий слушал, чувствуя, как внутри закипает знакомая студенческая привычка спорить.

— Игорь Андреевич, — сказал он с усмешкой, — вы говорите как социалист. Как человек, который хочет всеобщего равенства и контроля над средствами производства.

Рысев расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову.

— Социалист! — повторил он, отсмеявшись. — Нет, Артемий, я не социалист. И не капиталист. Я никто из этого скучного набора. Потому что знаете что? Нет совершенно никакой разницы между социализмом и капитализмом в том, что касается свободы. Социализм говорит: работай на коллектив. Капитализм говорит: работай на капиталиста. Но в обоих случаях ты работаешь не на себя. Ты — средство. Винтик. Расходный материал.

Он наклонился ближе, понижая голос.

— Я не хочу, чтобы мои изобретения служили ни коллективу, ни капиталисту. Я хочу, чтобы они служили человеку. Каждому человеку. Чтобы любой, у кого есть мечта, мог взять и сделать ее реальностью, не спрашивая разрешения у начальника, у банка, у государства.

— И для этого вы строите антигравитационные двигатели? — спросил Артемий.

— Для этого, — кивнул Рысев. — Репульсоры — это только начало. Транспорт без топлива. Энергия без сжигания угля и нефти. Возможность поднять грузы любой тяжести. Построить город в небе или на дне океана. Я мечтаю о мире, где гравитация перестает быть цепью, а становится инструментом. Где человек может улететь к звездам не потому, что у него есть миллиарды, а потому что он этого хочет.

Он откинулся на спинку стула и улыбнулся.

— Я не социалист, не капиталист и никто еще-небудь. Я прежде всего мечтатель. Мечтатель, дерзнувший реализовать самую безумную мечту. И у меня получается.

За столом повисла тишина. Даже Ефросиния подняла голову и смотрела на дядю с каким-то новым выражением — не привычной колючестью, а тихим восхищением.

Агриппина взяла Рысева за руку.

— Игорь, — мягко сказала она, — ты вдохновляешь.

— Я просто говорю правду, — ответил он и сжал ее пальцы.

В этот момент яхта мягко коснулась пирса. Роботы-рыси доложили писком, что швартовка завершена.

— Пора отдыхать, — объявил Рысев, поднимаясь. — Завтра последний день перед вечером. Нужно быть свежими.

Все потянулись к выходу. Артемий задержался, пропуская дам вперед. Варфоломей, как всегда, вышел последним, бросив на него короткий взгляд, смысл которого остался неясен.

Они поднялись лифтом наверх и разошлись по своим комнатам. Артемий рухнул на умную кровать, даже не раздеваясь. День вымотал его — море, гидроциклы, пропавшая и вернувшаяся карта, разговор о свободе. Мысли путались.

Он встал, с трудом стянул с себя одежду, принял душ и забрался под простыню. Кровать подстроилась под его тело, выключила свет, включила тихую расслабляющую музыку. Артемий закрыл глаза и провалился в темноту.

Среди ночи он проснулся от тяжести.

Кто-то сел на него сверху. Не на кровать — именно на него. На живот. Тяжело, уверенно.

Артемий резко открыл глаза.

Лунный свет пробивался сквозь шторы, и в его бледном сиянии он увидел Апполинарию.

Горничная была совершенно обнажена. Короткие русые волосы растрепались, большие серые глаза смотрели прямо на него — без страха, без стеснения. На ее худощавом теле играли тени, и в этом полумраке она казалась не человеком, а духом, явившимся из древних легенд.

— Апполинария? — прошептал Артемий, все еще не веря, что не спит. — Что ты…

Она не дала ему договорить.

Она наклонилась и поцеловала его — не нежно, не робко, а жадно, страстно, словно утопающий, хватающийся за последний глоток воздуха. Ее губы были горячими, язык настойчивым, а пальцы вцепились ему в плечи, не отпуская.

Артемий мог бы оттолкнуть ее. Должен был оттолкнуть. Разум кричал, что это неправильно, что он почти ничего о ней не знает, что она горничная в доме, где творятся странные вещи, что она может быть опасна.

Но тело думало иначе.

Он провел руками по ее спине — тонкая, горячая кожа, выступающие позвонки, ребра, которые легко ощущались под пальцами. Она была такой хрупкой на вид, но в ней чувствовалась невероятная сила.

— Ты этого хочешь? — спросил он хрипло.

Вместо ответа она снова поцеловала его, отстранилась на секунду, заглянула в глаза — и в ее взгляде была такая смесь отчаяния и решимости, что все возражения растаяли, как утренний туман.

Они перекатились на кровати, сплетаясь телами. Апполинария была умелой и одновременно какой-то отчаянной — словно это был ее последний раз. Она шептала что-то на ухо, слова были неразборчивы, но интонация не оставляла сомнений — она не играла, не притворялась.

Артемий сдался.

Он не знал, сколько это длилось. Время рассыпалось, превратилось в последовательность касаний, вздохов, движений. Умная кровать, кажется, сама подстраивалась под них, меняя жесткость и угол наклона, но он не обращал внимания.

Потом все закончилось. Они лежали рядом, мокрые от пота, переводя дыхание.

Артемий повернул голову, чтобы спросить ее — зачем? почему? кто она? — но Апполинария уже спала, свернувшись калачиком, положив голову ему на плечо.

Сон снова накрыл его.

Утром Артемий проснулся один.

Простыня на соседней половине кровати была смята, но еще хранила тепло. Подушка — вдавлена. Запах — цветочный, сладковатый, незнакомый. Апполинария ушла, не оставив следа, словно была сном.

Но Артемий знал — это был не сон. Слишком ярко, слишком реально.

Он сел на кровати, провел рукой по лицу. Голова гудела, в висках стучало. Он чувствовал себя одновременно опустошенным и наполненным, счастливым и испуганным.

— Что происходит? — спросил он у пустой комнаты.

Ответа не было.

Он встал, с трудом дошел до душа, включил воду. Стоял под струями, пытаясь привести мысли в порядок. Апполинария. Тихая, незаметная горничная, которая говорила шепотом и прятала глаза. Что ей нужно? Зачем она пришла? Провокация? Искреннее чувство? Или что-то третье, более сложное и темное?

Он оделся — свежие джинсы, простая футболка, — и только успел завязать шнурки на кроссовках (карта по-прежнему была под стелькой), как в дверь громко постучали.

— Войдите, — сказал Артемий.

На пороге стоял Харитон.

Выглядел он необычно. Обычно мрачный и сдержанный, сейчас он был бледен, глаза красные, словно он не спал всю ночь или плакал. Губы его дрожали.

— Артемий, — сказал он глухо. — Варфоломей мертв.

Артемий почувствовал, как мир уходит из-под ног.

— Что?

— Его тело нашли возле винного погреба, — Харитон говорил отрывисто, словно через силу. — Ночью. Примерно в три часа.

— Как? От чего?

— Это… — Харитон запнулся. — Шея сломана. Один точный удар. Ни следов борьбы, ни оружия. Кто-то подошел сзади и свернул ему шею, как цыпленку.

Артемий прислонился к стене.

Варфоломей. Тот, кто подозревал его в шпионаже. Кто смотрел на него с ненавистью. Кто всегда был рядом с Рысевым, тенью, защитой, мечом.

Мертв.

— Рысев знает? — спросил Артемий.

— Знает. — Харитон провел рукой по лицу. — Мы все знаем. Дом в шоке. Игорь Андреевич заперся в кабинете. Агриппина с ним. Ефросиния… она молчит, сидит в своей комнате. Афанасий проверяет камеры, но…

— Что — но?

— Ночью в той части дома камеры отключились. На двадцать минут. Ровно на то время, когда все случилось.

Они посмотрели друг на друга. В глазах Харитона Артемий увидел не только горе и страх, но и что-то еще. Подозрение.

— Где вы были прошлой ночью, Артемий? — спросил Харитон тихо.

Артемий открыл рот, чтобы ответить — и замер.

Он не мог сказать правду. Не мог признаться, что провел ночь с Апполинарией. Это выставило бы его в двусмысленном свете, а горничную — под удар.

— Я был в своей комнате, — сказал он. — Спал.

— Кто-нибудь может это подтвердить?

— Я был один.

Харитон долго смотрел на него, потом кивнул и вышел, оставив дверь открытой.

Артемий остался стоять, чувствуя, как холодок ползет по спине.

Варфоломей убит. Ночью. Когда Апполинария была у него.

Совпадение? Или звенья одной цепи?

Он подошел к окну. За стеклом занимался рассвет — бледный, тревожный. Фиолетовый купол дворца, радуга, звезды и полумесяц — все это выглядело теперь не волшебным, а зловещим.

В этом доме, полном чудес и тайн, совершилось первое убийство.

И Артемий понимал: не последнее.