Секрет катакомб

Глава 1

– Хуже смерти иметь дело с Вудом…

Караулка по утрам гудела, как пчелиный улей, а уж накануне Праздника Весны – тем более. Стражники докладывали о происшествиях за ночь, начальник патрулей раздавал наряды на день; у входа, около конторки, громко плакала женщина, а из подвала доносилось пьяное пение. И будто этого недостаточно, все нервически хихикали и шушукались, словно дело было не в управлении городской стражи, а в средней школе для девочек. Праздник Весны считался также днем чествования Марры – звезды, которая дарит счастье тем, в кого кто-нибудь влюблен; по традиции, нужно было подбрасывать тем, кто вам нравится, стихи и мелкие подарки. Завтра самые симпатичные стражники и стражницы непременно обнаружат среди своих вещей пяток-другой сюрпризов.

Было уже девять утра, и в двери управления стражи потоком шли служащие: важные дознаватели, их помощники, клерки и секретари. Среди них и был господин Вуд, получивший от кого-то столь нелестную характеристику; он служил в канцелярии старшим клерком. В его обязанности входило подшивать бумаги в папки, оформлять различные документы, направлять законченные дела в суд либо в архив, и тому подобное. Иногда, по старой памяти, занятой сыщик поручал ему провести несложный допрос или даже расследование какой-нибудь мелочи, вроде кражи булочки с прилавка.

Господин Вуд не то чтобы плохо работал, нет, – он был вполне аккуратен, не ленив, допускал не более трех опечаток на страницу, а уж в искусстве расчерчивания таблиц рейсфедером ему не было равных. Но вместе с тем он обладал редким талантом убивать вокруг себя всякое веселье. Конечно, служить в управлении стражи – совершенно не то, что в цирке или в театре, но и там есть свои мелкие радости: рассказать новый анекдот, в перерыве обсудить прелести новой стенографистки, а после службы всем вместе выпить по кружечке эля. Но в присутствии господина Вуда шутки почему-то начинали казаться глупыми, веселые пьянки – предосудительными, стенографистка – слишком вульгарной и неподобающе одетой, зима – бесконечной, мелкие проблемы – нерешаемыми, а жизнь – безнадежно унылым и бессмысленным существованием. Ни одна любовная записочка не ожидалась не то что на столе господина Вуда, но и во всей рабочей комнате – казалось, они, как побитые морозом пралески, почернеют и завянут в его присутствии.

Итак, господин Вуд прибыл на рабочее место. С утра предстояло разобрать отчеты патрульной службы о происшествиях за ночь, а потом поработать с бумагами для дознавателя Миттса. Надев пенсне и толстые зеленые нарукавники, господин Вуд взял из стопки первый документ.

В результате обрушения пустующего дома обнаружен незарегистрированный туннель в Юго-Восточном округе города.

Катакомбы, вырытые в стародавние времена, представляли собой сеть каменоломен, где первые поселенцы добывали камень для строительства города, а также хоронили умерших; они причудливо переплетались с естественными пещерами. Позднее, в темные века, когда враги то и дело норовили захватить город, власть переходила от одних аристократов к другим,а Храм Звездного Неба неустанно плел всякие интриги, туннели были перестроены в тайные подземные ходы. Среди знати тех времен было принято хоронить умерших в подземных гробницах, поэтому туннелей копали все больше; в результате под городом образовался запутанный лабиринт, и не было человека, который бы знал все его тайны. Точной карты не существовало, туннели ветшали, а изредка даже обрушивались – из-за этого дороги проваливались в землю, а дома оседали. Поэтому десять лет назад группа археологов убедила его величество в необходимости изучить катакомбы, составить карту, укрепить ветхие проходы, а также запереть опасные места, куда могли забраться бродяги или непослушные дети. Весьма кстати пришлось и изобретение прибора, облегчающего поиск пустот в земле – пустоскопа. Сложные и опасные работы продолжались до сих пор – порой туннели были тщательно скрыты от посторонних глаз. Археологи диву давались, обнаруживая разнообразные тайные двери и хитро спрятанные замки.

Господин Вуд лихо настрочил докладную записку в отдел учета катакомб, составил письмо поверенному владельцев дома, которые ныне проживали на островах, а затем лично сделал пометку на большой карте, висевшей на стене.

Донесение второе. Пропали бригадир и двое рабочих, что раскапывали катакомбы поблизости от Театрального квартала. На Праздник Марры один из них задумал сделать предложение невесте, и вчера все трое пошли куда-то на холостяцкую пирушку. Господин Вуд, поморщившись, отправил запрос в городской вытрезвитель.

Донесение третье: воры проделали подкоп из старых катакомб в ювелирный магазин, но на обратном пути их завалило в подкопе вместе с награбленным. От такого даже господин Вуд поежился; но тут же взял чистую папку, присвоил новому делу номер, подшил список украденного и все имевшиеся сведения, и положил в коробку для госпожи начальницы стражи.

Донесение четвертое. Пожилая дама из дома №8 по Обойному переулку сообщила, что в ее дом вторглись двое мужчин, однако прибывший на место патруль никого не обнаружил. Господин Вуд озадачился, но тут же нашел выход: зарегистрировал дело, а потом тут же напечатал постановление о закрытии в связи с отсутствием состава преступления, и вежливое письмо заявительнице, примерно того же содержания; начальнице стражи останется только подписать.

Расправившись столь же ловко со всеми остальными бумагами, он взял коробку и направился к кабинету в конце коридора. Начальница, госпожа Картрайт, только что пришла на службу и ждала ежедневного доклада Вуда о происшествиях за ночь.

– Хорошая погода сегодня, Вуд! А вы на кого опять похожи? Корова языком лизнула? – неосторожно пошутила госпожа Картрайт, и тут же приуныла: незамысловатая шутка вляпалась в вялое равнодушие господина Вуда, словно снежок, брошенный в канаву. – Давайте, что там у вас.

Она быстро проглядела бумаги и разложила их по стопочкам, но на деле пожилой дамы вдруг остановилась. Господин Вуд ожидал, что начальница подмахнет оба подготовленных документа, и папка отправится в архив, но та медлила.

– М-да… Переулок Обойный, госпожа Темпл… Вы, Вуд, предлагаете закрыть за отсутствием состава? Может быть, вы правы… может и правы… Только…

Господин Вуд ждал, со скучающим видом разглядывая на подоконнике засохшую фиалку.

– Это ведь та самая госпожа Темпл, знаменитый профессор археологии, что изобрела пустоскоп и положила начало исследованиям катакомбы?

– Не могу знать, госпожа Картрайт.

– По-моему, она и есть. Я слышала, она слегка повредилась в уме в последние годы, кажется, из-за того обвала в катакомбах… Но все-таки нехорошо отправлять ей отписку. Я когда-то хорошо знала профессора Темпл. Это незаурядная женщина, с очень ярким характером. Очень жаль, что ей пришлось так рано отойти от дел, она всего-то на пару лет старше меня.

Господин Вуд принял кислый вид, что, видимо, должно было означать сочувствие.

– Послушайте, Вуд. Сделайте мне одолжение, а? Сходите к ней, прошу вас. Поговорите… ну, вы знаете одиноких дам. Пусть расскажет вам эти все свои фантазии… про своих кошек или болезни… словом, проявите внимание. А там можно и дело закрыть. Я бы сама сходила, но сейчас, перед этим дурацким весенним праздником, вы видите, что творится?

Тут начальница стражи сообразила, что выбрала для задачи наименее подходящую личность из всех имеющихся служащих. Но у нее и правда был полон рот хлопот, а госпожа Темпл, кажется, и впрямь выжила из ума; главное, чтобы кто-нибудь с ней поговорил. Даже Вуд – все лучше, чем ничего.

Господин Вуд отправился выполнять поручение после обеда. Он шагал по городу, как можно плотней запахнувшись в шарф и засунув руки в карманы. Было холодно; солнце уже начало клониться к западу, и теперь заливало все еще покрытые снегом улицы золотым и розовым светом.

– Как красиво! Зима делает нам прощальный подарок! – говорили друг другу горожане.

Один господин Вуд, ничего не замечая, прошел Площадь Парусников и свернул к Тетральному Кварталу.

Когда-то Вуд любил этот дурацкий город – много раз разрушенный войнами, пожарами, затем нерадивыми правителями, перестраивавшими его на свой вкус. В конце концов Нексем был отстроен в современном вейниковом стиле, который отлично подходил для тюрем и чумных бараков. Больше ничего в такой манере строить не следовало. Но что сделано – то сделано, и тем острей на унылом фоне выделялся чудом сохранившийся великолепный храм или, например, Дом Художников – старинный величественный особняк в виде четырехугольника со внутренним двором-колодцем, мимо которого как раз проходил господин Вуд. Этот дом ему не нравился. Как всегда, он старательно смотрел в другую сторону, надвинув на глаза шляпу и приподняв воротник пальто.

Клерк свернул за угол и вскоре уже звонил в дом 8 по Обойному переулку; дверь ему открыла молодая женщина в унылом коричневом платье с передником и провела в гостиную. Там сидела в кресле дама с добрым круглым лицом и сложной прической из кос; на вид ей было не больше пятидесяти пяти лет.

– Благодарю, что зашли, благодарю. Лэйк, подай господину дознавателю стул!.. Это моя служанка. Но я к ней так привязалась, что думаю повысить до компаньонки. Ты ведь не против, Лэйк? Ха-ха-ха!

– Мне передали, что в ваш дом забрались двое или трое мужчин… Думаю, будет лучше, если вы расскажете мне все по порядку, – кисло заявил господин Вуд, уселся на стул, извлек блокнот с карандашом и приготовился записывать.

– Ночью явились патрульные, и решили, что я все выдумала! А вы – совсем другое дело. Вы начальник стражи, верно? Ваша фамилия Вуд, вы сказали? Я вас знаю.

– Не думаю, – на лице Вуда мелькнуло вялое удивление. – Я – старший клерк…

– Вы не начальник стражи?.. – она, очевидно, разгневалась. – Так значит, вы преступник! Я хорошо знаю всех служащих в управлении Северного округа. Там был известный преступник Вуд! Он ограбил почтовый вагон!

– Я – старший клерк канцелярии стражи, госпожа Темпл. Вуд – распространенная фамилия. В управлении Северного округа служит еще двое моих однофамильцев. Прошу вас, расскажите мне, что произошло ночью.

– Ночью? Ничего.

– Разве в ваш дом не забрались мужчины?

– Это было вчера. Или позавчера?.. – госпожа Темпл печально пожала плечами. – Прошу извинить меня, мой ум уже не тот, что раньше. Я постоянно пребываю словно в тумане… Погодите, сейчас возьму себя в руки. Да!.. Около трех часов ночи меня разбудили шаги в коридоре. Сперва я подумала, что это Лэйк мается бессонницей, но шаги остановились у самой моей двери и я услышала мужские голоса. Мужские голоса в моем доме!

– Мужчины в доме есть? – уточнил Вуд.

– Нет, я живу одна. То есть вдвоем с Лэйк. – Госпожа Темпл нахмурилась, пытаясь поймать упущенную нить разговора. – Ах, да… Мужские голоса! А потом шаги удалились, я услышала, как лязгнул засов входной двери, и только после этого я осмелилась накинуть шаль и выглянула в коридор. Но там никого не было, только Лэйк вышла из своей комнаты. Она заявила, что видела двух мужчин, которые вышли через нашу дверь на улицу! Лэйк была перепугана до смерти, вы же знаете этих глупых девиц… Не успела я оглянуться, как она тут же оделась и побежала за стражами, а когда они пришли, оказалось, что в доме все цело!

Дойдя, таким образом, в своем рассказе до драматической кульминации, госпожа Темпл поглядела на слушателя в ожидании какого-нибудь эффекта.

– В таком случае, слава Небесам, все закончилось хорошо, – сказал господин Вуд с таким кислым видом, словно хотел противоположного. – Я передам в патрульную службу, чтобы в квартале усилили охрану. Если желаете, стражи будут некоторое время дежурить перед вашим домом, на случай, если злоумышленники вернутся.

Госпожа Темлп благослонно покивала и махнула рукой, давая понять, что господин Вуд свободен. Служанка Лэйк проводила его в прихожую, но подавать шляпу не спешила.

– Простите, господин страж, могу ли я кое-что уточнить?.. Мне кое-что кажется странным. Понимаете, мы входную дверь запираем на ночь на засов, вот этот. Как видите, открыть ее, когда он опущен, невозможно. И когда воры выходили, им пришлось приподнимать его… Он громко лязгает. Но ни я, ни она не слышали, чтобы засов лязгал перед этим, хотя должен был… иначе как они попали в дом? Все окна были закрыты, я проверила.

Господин Вуд, уже испытавший приятное чувство завершения противного дела, нахмурился и лично попробовал опустить и поднять засов, который, в самом деле, громко лязгнул; потом вышел на улицу, велел служанке опустить засов и попробовал открыть дверь снаружи. Ничего не вышло. Получалось, что таинственные мужчины покинули дом через дверь, а вот проникли внутрь иным способом.

С другой стороны, можно ли считать госпожу Темпл надежным свидетелем?

– Лэйк, скажите честно. Вы могли бы поклясться, что вам не померещились эти мужчины?

– Померещились? – удивилась служанка. – Но ведь госпожа тоже слышала голоса.

Господин Вуд пожал плечами.

– Так бывает. Когда вы рассказали ей о разговорах в коридоре и удаляющихся спинах, ей могло показаться, что она сама слышала голоса, но это была игра воображения.

– Господин Вуд! – глаза служанки вдруг засверкали, как расплавленная сталь. – Я утверждаю, что своими ушами слышала голоса! И своими глазами видела выходящих мужчин! А госпожа, конечно, ведет себя иногда странно, но она пока еще не древняя старуха и не страдает видениями! Да и я, уверяю вас, совершенно разумна! Пусть рухнут катакомбы под этим домом, если я что-то присочинила!.. Просто-напросто вам все это кажется неважным по сравнению с кражами и убийствами… хотя, судя по истории в Театральном квартале, и с ними у вас дела обстоят худо!

Лэйк никак не могла пожаловаться на отсутствие эффекта от своей речи. Господин Вуд побледнел и даже вздрогнул, будто она его ударила.

– Простите… простите меня, господин Вуд, я забылась. Мне не следовало всего этого говорить… не говорите хозяйке, пожалуйста, я не хотела! Ой… вы так побледнели, что с вами?

– Ничего… – выдавил из себя господин Вуд. – Ну что ж… гм… если вы уверены, что… что вы в самом деле их видели, то надо понять, как они проникли в дом. Если входная дверь была на засове, остаются окна…

Лэйк сказала, что патрульные проверили все окна; тем не менее, Вуд лично обошел весь дом и осмотрел каждое окно. Все стекла были целы, а рамы - крепкие, не из тех, что можно открыть ножом снаружи.

– Хм, хм… Непонятно… А что это за дверь?

– Подвал. Но там заперто. Я сама вчера заперла подвал, после того как принесла снизу окорок на ужин госпоже.

Господин Вуд присел на корточки, осмотрел замок, а толкнул дверь. Она со скрипом отворилась.

– Такие замки можно вскрыть отмычкой или даже гвоздем. Дайте мне свечу…

Господин Вуд спустился по ступенькам и попал в небольшой чуланчик. Банки с соленьями, окорока, сыры, мешки с крупами в беспорядке громоздились на полках. Земляной пол укрывала толстая плита с узорами, сплетенная из соломы – такие встречаются в домах селян. Напротив лестницы виднелось узкое окно, а за ним световой колодец – окно оказалось ниже уровня земли. Оно было приоткрыто.

– Ах! Вот как они забрались в дом! Через приямник! – воскликнула Лэйк.

– Очень возможно… – пробормотал Вуд, осматривая окно. – Здесь как раз-таки довольно ненадежная задвижка. Они могли приподнять задвижку ножом, и залезть в дом… хм, хм… Думаю, следует поставить на это окно крепкую решетку.

– Благодарю вас за совет, господин Вуд, я непременно передам госпоже.

Вуд с сомнением поглядел на окно еще раз. Он, невысокий и тощий, пожалуй, кое-как пролез бы, но мужчина обычной комплекции, да еще в зимнем пальто?.. Впрочем, другого объяснения, кажется, не было, и он попрощался, приступая к мысленному составлению докладной записки начальнице.

Лэйк занялась работой по хозяйству; однако не прошло и получаса, как послышался стук в дверь.

– Господин Вуд? Вы что-то забыли? Хозяйка прилегла отдохнуть… Или, может, вы нездоровы? Вы странно выглядите…

– Госпожа Лэйк, я вернулся, чтобы спросить у вас одну вещь, – сказал Вуд, на щеках которого горели красные пятна, словно его лихорадило. – Вы тут сказали что-то вроде: “Пусть катакомбы под нами рухнут, если я сочиняю”.

– Я это сказала?..

– Да, сказали. Только под этим домом нет катакомб, их вообще нет в Театральном квартале.

– И вы ради этого вернулись? – удивилась Лэйк. – Но, если угодно, катакомбы тут вообще-то есть. Я сама видела люк со значком “К”, какими всегда помечают запечатанные ходы. А что? Вы не знали? Ведь в магистрате ведут учет всех катакомб.

– Вот именно. И, согласно этому учету, в этом квартале вообще нет катакомб. Ближайшие – в полумиле отсюда, под Оперой.

– Ну, значит, в вашем учете ошибка, – пожала плечами Лэйк. – Вы же знаете, кто хозяйка.

– Да, Эльза Темпл, профессор археологии, добившаяся королевского указа об исследованиях катакомб и руководившая ими до ухода на пенсию. Это-то и странно. Могу я взглянуть? Где вход? Во дворе?

Однако Лэйк привела его в тот же подвал, где он был полчаса назад и отсоединила соломенную плиту.

– Она не закреплена? – удивился Вуд.

– Только на вот эти петли, чтобы не сдвигалась. Но они легко снимаются. Я как-то весной испугалась, что чулан подтапливает, и снимала эту соломку, чтобы посмотреть. Тогда и обнаружила люк.

Лэйк отошла в сторону, и Вуд увидел в полу люк с буквой “К”.

– А куда ведут эти катакомбы?

– Откуда же мне знать?.. Ой! Вы считаете, эти злодеи пришли оттуда? Но ведь люк запечатан…

Упав на колени и прижавшись носом к земле, Вуд рассматривал люк. Он простукивал крышку, тянул ручку, разве что не обнюхивал каждый дюйм, и вдруг случайным движением повернул крышку против часовой стрелки; крышка вышла из хитро скрытых пазов, и Вуд, не ожидавший этого, потерял равновесие и чуть не свалился в открывшийся проход.

– Вы не ушиблись?.. Надо же! Я и подумать не могла, что крышка не запечатана. Я должна пойти сказать хозяйке!

Но Лэйк никуда не пошла, потому что господин Вуд нагнулся над отверстием и попробовал спустить туда одну ногу.

– Вы куда?! Это опасно! Королевский указ запрещает ходить в катакомбы в одиночку. И я немедленно иду к хозяйке, иначе она рассердится!

Вуд повернулся к ней. Теперь он был бледен, как смерть, только глаза сверкали; от унылого вида и следа не осталось.

– Госпожа Лэйк, прошу вас… Дайте мне свечу и веревку покрепче. Я должен посмотреть, куда ведут эти катакомбы.

– Зачем?!

Вуд не ответил; но лицо у него было такое, словно его дальнейшая судьба решалась в эту минуту. Ни один человек на месте Лэйк не оставил бы господина Вуда в одиночестве. Когда Вуд со свечой в руках исчез в дыре, она спрыгнула вслед за ним.

Вуд спешил вперед по узкому проходу; Лэйк, не колеблясь, бросилась следом. Вскоре она нагнала его шагах в тридцати от люка. Господин Вуд стоял перед развилкой: один ход шел прямо, второй - налево; там, в неверном свете свечи, просматривался завал. Поколебавшись, господин Вуд пошел прямо, Лэйк поспешила за ним.

Наконец подземный коридор окончился. Путь преграждала деревянная панель.

– Демоны… Она, должно быть, как-то отодвигается…

Господин Вуд ощупал каждую дощечку и каждый камень, понажимал на все выступы, потянул за все, что хоть как-то напоминало рычаг; но панель не двинулась с места.

– Бесполезно, – сказал наконец он. – Ладно… Госпожа Лэйк, где, по-вашему, мы находимся?

Служанка задумалась, прикинула направление и расстояние.

– Пожалуй, где-то недалеко от нашего дома, на юго-восток. Наверное, на Весенней улице. Но ведь там все дома новые, кроме… ах да, Дома Художников!

– Именно… Дома Художников… Но госпожа Темпл говорила, что…

Вуд отошел от панели, встал посреди коридора и уставился куда-то в темноту; рука, в которой он держал свечу, дрожала, и по стенам плясали неясные тени.

– Что с вами, господин Вуд?! Вам нехорошо? Прошу вас, пойдемте…

Лэйк пришлось отобрать у Вуда свечу и за руку отвести его обратно; однако, когда они уже почти дошли, она вскрикнула и в ужасе кинулась вперед.

В проходе было темно. Люк в подвал госпожи Темпл был закрыт, и, когда Лэйк, встав на цыпочки, попробовала приподнять его, он даже не шевельнулся.

– Пресветлые небеса!.. Наверное, хозяйка проснулась, обнаружила открытый люк, закрыла его и заперла подвал, не зная, что мы здесь! Какой ужас!.. Но погодите… Ведь эти бандиты, как я теперь понимаю, пришли из подвала! Значит, они как-то сумели открыть ее изнутри? Попробуйте, господин Вуд!

Тот не двинулся с места.

– Да что с вами! Господин Вуд! Нам надо открыть люк!

– Пресветлые небеса, какой я дурак… – пробормотал Вуд. – Какой безнадежный дуралей… Простите меня, госпожа Лэйк! Простите! Я трижды, четырежды негодяй!

– Да что вы несете! – рассердилась Лэйк. – Возьмите себя в руки и попробуйте открыть люк, пока мы не задохнулись, вместо того чтобы без толку просить прощения! Откройте его так же, как открыли те бандиты – поворачивайте изнутри туда-сюда, и он выйдет из пазов. Смотрите, тут даже на внутренней стороне ручки есть! Кто-то специально сделал, чтобы люк можно было изнутри…

– Вы не понимаете?! – Вуд отнял руки от лица. – Госпожа Лэйк, из-за моей дурости мы с вами тут погибнем. Мы не сможем открыть люк, готов спорить. Смотрите.

Вуд взялся за ручки и налег изо всех сил. Люк не шевельнулся. Вуд скинул пальто и пиджак, поплевал на ладони, попробовал еще раз, заскрипел зубами, его руки и плечи дрожали от напряжения. Лэйк бросилась ему на помощь, но даже вдвоем им не удалось сдвинуть крышку ни на волосок.

– Видимо, ее заклинило, – растерянно произнесла девушка. – Что же теперь делать?

– Не думаю. Вы сами видели – в первый раз крышка повернулась в пазах очень легко… Нет, госпожа Лэйк, боюсь, ваша хозяйка поставила на люк что-то очень тяжелое. Или просто вбила в пазы какие-нибудь деревяшки.

Он постучал в люк в нескольких местах; по центру звук вышел более глухим, чем с краев.

– Хозяйка?!.. Наверное, она боялась, что еще кто-нибудь залезет в дом! Что вы качаете головой?

– Она не испугалась. Боюсь, что она сделала это нарочно.

– Что вы такое несете?!

Вуд отошел и сел на землю у стены, подперев голову руками.

– Что ж, я вам расскажу.

Глава 2. Семь лет назад

Семь лет назад

– Не волнуйтесь, господин мэр!.. Дело в хороших руках. Не смотрите, что он так молод… Это он изловил в прошлом году банду Беккера, что нападала на почтовые повозки.

– Слышал, слышал, не перехвалите. У нас уже четвертая женщина убита, а результатов что-то не видно. Доложите, что известно.

– Четыре женщины, торговки цветами, заколоты точным ударом в шею… Вот тут, тут… – начальник стражи отмечает на карте четыре точки в Театральном квартале. – Убивает поздним вечером, когда людей на улицах немного. У него, очевидно, какой-то пунктик на волосах: он всегда отрезает и забирает с собой их косы…

– Какой у вас план?

– По Театральному кварталу расставлены подставные цветочницы под охраной стражников… Настоящим торговкам рекомендовано сидеть дома, но разве их уговоришь – сезон… Но не извольте волноваться, господин мэр…

Лучший сыщик в управлении стражи по прозвищу Хохолок (на темени у него торчала прядь волос, не поддающаяся расческе) не жалел себя: спал всего два или три часа в сутки, пил чайниками крепчайший чай, часами мурыжил свидетелей, проходивших пусть даже в полумиле от места убийства, чтобы они хоть что-нибудь вспомнили. Ему удалось найти пару прохожих, которые видели поблизости подозрительного человека, который нес под пиджаком некий сверток. Предположительный портрет убийцы был очень скуден – мужчина среднего роста и средних лет, шляпа надвинута на глаза, лицо замотано шарфом, вот и все.

Нападал преступник редко. Между убийствами проходил месяц, а то и больше. Невозможно предсказать, когда и где случится следующее преступление. Вот и сейчас – два месяца с лишком, а все тихо. Неужто убийца угомонился?

Тем временем в город прибыло высокопоставленное лицо из заокеанского островного государства, и начальница стражи решила снять бесполезные посты в Театральном квартале: люди были нужны для обеспечения порядка.

А через три дня обнаружили новую жертву.

Погибла Рыжая Сонни, достопримечательность Театрального квартала; хоть она и была безнадежной пропойцей, но отличалась бесконечной добротой и для каждого находила ласковое слово, ее все любили. Теперь Сонни, тихая и холодная, лежала в леднике управления; обозленная стража шла по следу.

Патрульные оказались на месте через каких-нибудь четверть часа после убийства: поздний прохожий с заметил странную возню в тупичке на Весенней улице. Он не сумел задержать или хотя бы разглядеть убийцу в темноте, но спугнул его; тот, убегая, обронил холщовый мешок, в который, очевидно, собирался положить добычу – отрезанную рыжую косу.

Сыщик Хохолок, у которого отобрали людей, в те дни решил патрулировать улицы самостоятельно и потому, заслышав свисток дежурного стражника, примчался со всех ног. Узнав, что случилось, он тут же сообразил, что делать.

– Курьера в управление!.. Десять лучших сыщиков, десять мощных луп и десять ярких фонарей! Убийца убежал, неся косу в руках. Ветра нет… мы его найдем.

Невероятно, но это сработало. Дорожка из рыжих волос, сыпавшихся из отрезанной косы, привела их к в центр Театрального квартала – к Дому Художников. Во дворе, увы, след обрывался.

Дом Художников, построенный экстравагантным архитектором около трехсот лет назад, ярко выделялся среди унылых строений в вейниковом стиле: это было здание в виде квадрата с внутренним двором-колодцем; проходом внутрь служила единственная арка, и четыре лестницы вели в в меблированные апартаменты, которые сдавались внаем. В доме, соответственно названию, жили художники, а также актеры, поэты, музыканты и прочая творческая публика; на верхних этажах, под крышей, устроились студии с огромными окнами.

Сегодня во дворе была спонтанная вечеринка – впрочем, их тут устраивали чуть не каждый день. Пару десятков человек сидели во дворе-колодце на скамьях, болтали, пели, плясали, пили вино, кто-то играл на мандолине.

Хохолок вознес Небу благодарственный глас.

– Все, – заявил он, – сегодня мы его возьмем. Он там.

– Не делай поспешных выводов, Михаэль, – предостерег его работавший с Хохолком опытный клерк; они дружили, и клерк иногда позволял себе некоторое нарушение субординации, а сыщик прислушивался к нему из уважения к его опыту. – Может, он забежал туда, чтобы спутать следы?.. Может, там есть ход в катакомбы?

– Насколько я помню, нету, – Хохолок нахмурился, вспоминая висящую на стене в кабинете карту, – но госпожа Темпл, исследовательница катакомб, живет совсем рядом. Молодец, канцелярский крыс, хвалю за бдительность! Отправь к ней кого-нибудь с запиской на всякий случай, пусть подтвердит, что катакомб тут нет.

– А вдруг убийца просто зачем-то зашел туда? Хотя бы для маскировки, почуяв слежку? – не успокаивался клерк.

– А тут нам пригодятся те ребята, что веселились во дворе. Чужака там сразу заметили бы... Говорю тебе, он там! Берем их в работу.

Квартал был окружен. Всем жильцам и находившимся в доме гостям было запрещено выходить до особого распоряжения; Хохолок взялся за кропотливую работу. Вскоре было установлено, что никаких чужаков в Доме никто не видел.

Точный список людей, вошедших в дом в течение получаса до прибытия стражи, получить не удалось – участники вечеринки во дворе словно сговорились отвечать по-разному. Но все-таки несколько имен повторялись несколько раз; их Хохолок взял на заметку, но на список решил не полагаться и занялся проверкой алиби всех мужчин от пятнадцати до семидесяти лет, проживающих в доме – их оказалось двадцать восемь.

Десять из них сумели предоставить надежное алиби на время преступления. Еще одного Хохолок исключил потому, что лежал в кровати с переломом ноги, второго – потому, что к приходу сыщиков он был мертвецки пьян, а третьего потому, что он был чрезвычайно толст; будь он убийцей, хоть кто-то да обратил бы внимание. Оставшихся пятнадцать он, не моргнув глазом, велел задержать до выяснения.

– Ты с ума сошел! Притащить в каталажку пятнадцать ни в чем не повинных почтенных горожан! Нас выгонят со службы к демонской бабушке!

– Четырнадцать почтенных горожан и одного убийцу, – хладнокровно поправил Хохолок. – Мы должны его схватить, остальное не важно.

Задержанных допрашивали всю ночь; сыщики подняли с постели десятки людей, выясняя алиби на время четырех предыдущих убийств. Работа предстояла нелёгкая – с первой убитой цветочницы прошло полгода. Путем героических усилий удалось отсеять одиннадцать человек; их пока что отпустили домой, запретив покидать город.

Одновременно в Доме Художников шел обыск. Все помещения, включая холл, подвал и чердак обшаривали сверху донизу в поисках улик. Пока, как было известно Хохолку, ничего подозрительного не нашли; он очень надеялся, что преступник не съедает отрезанные волосы или что-нибудь в этом роде, а хранит их в укромном месте на память, и еще – что он не успел как следует спрятать отрезанную косу Сонни. Но пока, увы, ни следа зловещих трофеев видно не было.

Подозреваемых осталось четверо; их поместили в отдельные камеры.

Кто из них? Престарелый спивающийся поэт? Студент, мечтающий стать композитором, а пока живущий на уроки музыки? Подающий надежды портретист чуть за тридцать, спокойный, уравновешенный малый – все кричат и возмущаются, а он спокойно ждет? Красивый мужчина лет под сорок с капризным полногубым ртом, на вопрос о ремесле ответивший уклончиво? Вдобавок, поэт со студентом крутились на вечеринке во дворе – никто не заметил бы недолгой отлучки любого из них – а художника два человека, вроде бы, видели входящим во двор с улицы.

– Поэт вряд ли, – сказал сам себе Хохолок. – Руки ходуном ходят. Быстрый точный удар в шею не нанесет. А художник – задохлик какой-то. Пожалуй, начнем со студента.

Допрос занял около двух часов; Хохолок и так, и этак подбирался к молодому человеку, давил, провоцировал, запугивал, спрашивал его об отношениях с женщинами, о владении холодным оружием, о соседях, пробовал даже новомодную методику по изучению душевных склонностей; но ничего подозрительного не обнаружил.

Затем процедура повторилась с поэтом; тот умолял дознавателя его отпустить, уверяя, что ни в чем не виноват, грозил небесными проклятьями и жалобами мэру, плакал, ругался; но и от него Хохолку не удалось ничего добиться.

Привели субъекта неопределенных занятий. Под некоторым давлением выяснилось, что живет он на “подарки” женщин, имена которых называть отказывается. В остальном допрос ничего не дал. Лишь в самом конце, когда мужчину спросили о соседях, он обронил нечто интересное.

– Да они только строят из себя этакую богему, на самом деле такие же мещане, как и все остальные. Поэт, не просыхая, пьет, студент – записной псих… Этот мазила, Кирк Эгби, хоть не строит из себя невесть что, но, по-моему, он чокнутый на почве женщин. Для меня-то они, так сказать, средство пропитания, а он – сегодня, мол, они ему богини, завтра – мерзкие демоницы…

Хохолок задумался; тут ввалился дознаватель, руководивший обыском в Доме Художников.

– Подвал, чердак, прачечная – ничего, холл – ничего…

– А квартиры? У художника Эгби что-то нашли? – спросил Хохолок, ибо намеревался сейчас допрашивать последнего.

– Никаких волос нету. Обычная обстановка… Кисти, краски, книги по истории искусств, рисованию всякому, анатомии… Разве что он, безобразник, голых баб, оказывается, малюет. У него на стенке чей-нибудь портрет красками висит, а в ящике рисунок этой же бабы углем, в чем мать родила. И позы такие… ух! Неужели с натуры?.. Нет, не может быть в городе столько дурных баб разом; наверное, из головы.

Хохолок просмотрел доставленное и отчаянно покраснел; перед допросом ему пришлось облиться в умывальной комнате холодной водой.

Он так и этак ходил вокруг Кирка Эгби, с виду на редкость уравновешенного молодого человека; давил, провоцировал, запугивал, затем неожиданно переходил на доверительный тон и предлагал сознаться добровольно; спросил об отношениях с женщинами, на что художник довольно спокойно ответил, что сейчас одинок, но мечтает жениться на хорошей девушке. Он спокойно признал, что выходил прогуляться и в самом деле вернулся домой незадолго до прихода стражи. Но когда Хохолок внезапно выложил на стол веером пять или шесть рисунков, принесенных помощником, молодому человеку отказала выдержка. Он сорвался в истерику, глупо отрицая, что это не его рисунки, их подсунули; Хохолок настаивал, кричал, требовал сознаться.

– Почему певица, госпожа Харгрейвс, на ваших рисунках изображена без волос?! Почему у госпожи Сантилейн коса намотана на шею?!

В конце концов художник расплакался и стал совершенно недоступен для допроса; Хохолок велел его увести и скороговоркой отдал распоряжения: прошерстить всю предыдущую жизнь художника, не замечен ли в чем плохом до того, где жил, что делал. Доставить в управление учебники анатомии – вдруг там какие-то пометки на шее, куда неизвестный убийца наносит удар. После этого он уронил голову на стол и заснул минут на сорок.

Пробуждение было худшим в жизни Хохолка. Бледный как полотно клерк тряс его за плечо и кричал, что художник Кирк Эгби повесился в камере на собственной рубашке, разорванной на полосы. Спасти его не удалось.

Дальнейшее Хохолок помнил плохо; время тянулось туго и мучительно, как во время болезни. Несмелые заголовки в газетах: “Убийца цветочниц найден”, “Преступник сам себе вынес приговор”, и одновременно – косые взгляды коллег… Долгие допросы родственников, друзей и – самое ужасное – безутешных родителей подозреваемого, и долгие допросы самого Хохолка в службе надсмотра за стражей… Бесконечный поиск улик в Доме Художников, во дворе, в домах, где он бывал, – и ничего…

Шум уже почти утих. Слухи о портретах все-таки просочились наружу и весь город переключился на обсуждение: все-таки с натуры были нарисованы портреты или нет? Оскорбленные женщины возмущались, в городе назревал скандал, все уже забыли про убийства. В конце концов Хохолок и сам уверился, что Эгби был преступником; но через две недели после его смерти произошло еще одно убийство.

Хохолок узнал об этом, придя утром на службу; ночью, когда было обнаружено тело, за ним не послали.

– Звезду стража и личное оружие на стол, – потребовала, не глядя на него, начальница стражи. – Разжалованы в клерки без права увольнения со службы; и скажите спасибо, что я не отдала вас под суд, Хохолок… то есть господин Вуд.

Глава 3

– Так это были вы?! – выдохнула Лэйк. – Но я запомнила того господина Вуда юнцом и франтом, а сейчас вы… пресветлые небеса, теперь я вижу… это в самом деле вы…

– Простите? Мы разве знакомы?

Лэйк горько ухмыльнулась.

– Конечно, вы меня не помните… Я как раз была тогда в Доме Художников, у меня был выходной, и я пришла навестить своего жениха, который жил там. Мой жених был актером… наверное, талантливым… но не очень удачливым, ему никак не удавалось пробиться на главные роли, поэтому он жил на случайные заработки и на то, что давала ему я… А я тогда служила компаньонкой у госпожи Маухизер.

– Актер?..

– Не трудитесь вспоминать. Всего лишь один из десятков подозреваемых в убийстве, которого вы пропустили через свою сеть и забыли о нем, правда?.. Я подтвердила вашим стражам, что была с ним во время убийства, и ушла домой. А потом ночью ваши люди явились домой к госпоже Маухизер, и допрашивали и меня, и ее. Их интересовало, подтверждаю ли я его алиби на даты остальных убийств, и была ли я в самом деле выходная в эти вечера… Когда они ушли, госпожа Маухизер раскричалась – мол, из-за меня она втянута в дело об убийстве… и всякую такую чушь… и выгнала меня. Без рекомендаций. Еще и пустила слух, что моя девичья скромность не удовлетворяет… и так далее. Найти другое место компаньонкой или гувернанткой мне не удалось, я долго искала работу, деньги таяли… Мой Сайрус бросил меня… А мне пришлось устроиться служанкой. Таскать уголь, готовить еду, скрести полы, мыть посуду… Сперва к господам Урбин… а потом сюда. Теперь я иногда встречаю Сайруса. Представьте, ему и в самом деле удалось сделать небольшую карьеру в театре. А я… я теперь служанка.

Она помолчала.

– А вы здорово изменились. Значит, теперь вы – клерк? Вы теперь сутулы, унылы, уродливы, выглядите намного старше, чем должны, а вам же чуть за тридцать, не больше?.. Так вам и надо. Хорошо, что не только я и несчастный художник пострадали от этой истории. Хотя… не так уж я и рада. Что тут радостного.

Хохолок-Вуд покорно выслушал эту унизительную характеристику. Возразить было нечего.

– Какая ирония, – продолжала Лэйк, – что я закончу свою жизнь здесь, в вашем обществе. Как ваше имя?

– Михаэль. А ваше?

– Энн. Давайте вознесем небу покаянный глас, пока у нас еще есть воздух, Михаэль. На самом деле я вовсе не сержусь на вас, это я так. В конце концов, вы не нарочно навредили мне.

– Благодарю вас, Энн, но я не заслуживаю вашего прощения. Если бы я лучше старался исправить свою ошибку, вместо того чтобы без толку грызть себя, мы бы не были сейчас заперты тут…

– Может быть, – нерешительно предложила служанка, – нам вернуться к выходу в Дом Художников? Кричать, стучать…

– Не думаю, что нас кто-то услышит. Ведь тогда Дом Художников обшарили сверху донизу. Раз панель не нашли, значит, она хорошо скрыта, находится, наверное, в каком-нибудь заброшенном углу подвала… Да и открыть ее нелегко. Боюсь, что… О-о! Погодите! А что, если осмотреть тот завал? Может быть, за ним есть проход! Пойдемте, госпожа Лэйк!

Они прибежали к тому месту, где влево от основного хода уходило ответвление. Через несколько шагов там и в самом деле был завал, но, поглядев повнимательнее, Вуд ахнул: под самым потолком в завале был проделан лаз. И, по всей видимости, совсем недавно – на камнях хорошо видны были следы кирки. Вытянув в дыру руку со свечой, он разглядел, что за завалом тянется другой, очень старый ход.

– Думаю, стоит попробовать, – храбро сказала Лэйк. – Надеюсь, там нет захоронения, и мы не задохнемся от трупного яда.

Они с трудом протиснулись в дыру. По ходу пришлось идти, согнувшись в три погибели, а кое-где и ползти; Вуд молился, чтобы ход не рухнул им на головы. Не хватало воздуха, свеча грозила вот-вот погаснуть.

– Ничего, – пропыхтела Лэйк, – я не боюсь темноты. Это лучше, чем просто сидеть на месте.

– Согласен с вами, госпожа Лэйк, – отвечал Вуд, весьма смущенный тем, что девушке приходилось ползти за ним на четвереньках и видеть перед собою не лучшую часть его тела. – По-видимому, мы движемся в западную часть города, а там как раз ведутся активные раскопки… О!..

Лэйк задохнулась от волнения, ощутив на своей щеке дуновение холодного воздуха; вскоре они уперлись в небольшую кучу камней. За ними обнаружилась деревянная стена, неплотно прикрывавшая узкий проход; в щелку пробивался воздух, а главное – где-то поблизости слышались голоса! Вуд толкнул стенку и она с грохотом упала на пол – кто-то закрыл вход в катакомбы толстой деревянной столешницей, прислонив ее к стене. Они выбрались из дыры и оказались в крохотном чулане. Вуд осторожно толкнул дверь.

Они попали в полутемное помещение с крохотными окнами под потолком. Слабый свет уличных фонарей лился сквозь пыльные стекла. В противоположном углу виднелись каменные ступеньки, которые вели вверх. Вскоре на лестнице послышался шум, затем возникли чьи-то ноги, потом рука со свечой, и, наконец, крайне изумленная красная усатая рожа.

– Что за демонский демон тут происходит?! Эй, сюда!.. Тут кто-то вылез из заброшенного нужника! Кто такие?.. ВУД?!

Господин Вуд как ни в чем не бывало поклонился и огляделся.

– Где мы, господин дознаватель Миттс? Что вы тут делаете?

– Я?! Это вас я спрашиваю, что вы делаете на месте преступления! Это подвал ювелирной лавки, ограбленной нынче ночью. А ну, рассказывайте, откуда вы взялись!

* * *

Начальница стражи, не глядя на господина Вуда, бросила на стол мешок и развязала веревку. Хоть Вуд и предполагал, что там увидит, все равно отшатнулся. В мешке было пять отрезанных кос. Две темных, одна русая, одна светлая и одна рыжая. Он поднял глаза.

– Где?

– В катакомбах, связывающих ее дом и Дом Художника. За одним из камней был тайник. Я еще запросила из архива дело…

Вуд посмотрел старую, пожелтевшую опись обыска в квартире погибшего художника. Перечень портретов маслом и кистью, развешанных по стенам в качестве рекламы. Среди них – портрет госпожи Темпл. А затем – перечень рисунков обнаженных женщин углем; там все женщины с портретов красками, и еще десяток других, но госпожи Темпл нет.

– Она призналась. Правда, в ее нынешнем состоянии… Будет трудно убедить суд в достоверности показаний. Но все-таки призналась. Хочешь почитать, Хохолок?

Вуд поморщился.

– Прошу вас, не зовите меня больше так, госпожа Картрайт.

– Ишь ты! – покачала седой головой начальница стражи. – Ладно уж. А ты, значит, догадался сразу, как нашел катакомбы?

– Не знаю, – честно признался Вуд. – Заподозрил. Ведь мы тогда отправляли ей запрос, есть ли катакомбы в Доме Художников, и от нее пришел ответ в тот же день… – он с заметным напряжением заставил себя произнести: – после смерти художника. Она написала, что никаких катакомб в этом квартале нету, хотя, разумеется, никак не могла не знать о проходе… Разрешите почитать?

– Конечно.

“Я, профессор археологии и изобретательница Эльза Темпл, добровольно признаюсь в нижеследующем. Десять лет назад талантливый художник Кирк Эгби сделался моим любовником. Я была очень счастлива с ним, хотя и замечала некоторые странности в его характере. Например, он был помешан на женских волосах, то убеждал меня остричь волосы коротко, то, напротив, забавлялся с ними, наматывал на руку или в шутку закидывал мне на шею. Иногда он показывал мне какую-нибудь женщину и говорил, как хороша она была бы, если бы остригла волосы, или как он хотел бы получить себе ее косу.

Примерно в то же время я решила перестроить в своем доме подвал, чтобы оборудовать там холодильный ларь для продуктов, и забавы ради испытала на нем мое изобретение – пустоскоп. Странно, что мне не пришло это в голову раньше. Как глупо было искать катакомбы по всему городу, а потом случайно обнаружить их под собственным домом! Я хотела вызвать рабочих и начать исследования, но затем мне пришло в голову кое-что иное. Единственным старым зданием в нашем квартале был Дом Художников. Вдруг проход ведет туда?

К счастью, докопаться до люка и открыть его оказалось несложно, я справилась; на всякий случай поставила печать с буквой “К”. Там обнаружилось два прохода, один оканчивался завалом, а другой и в самом деле привел меня в Дом Художников! Дверь была хорошо скрыта в подвале, снаружи ее было невозможно заметить, будто обычная стена. Я долго не могла разгадать тайну замка, но когда это мне удалось, у нас с Кирком получился замечательный способ встречаться без страха быть обнаруженными. Он мог приходить ко мне в любое время, даже не надевая уличную обувь, а главное – больше не было риска, что обо мне пойдут пересуды. Я очень боялась потерять Кирка, ведь я была уже немолода, а с ним снова почувствовала себя юной, любимой; я будто заболела им.

Разумеется, когда в нашем квартале начались убийства, я пришла в ужас и сразу догадалась, в чем дело. Это было ужасное время; он был трус и врун, он всякий раз клялся, что это не он. А потом все-таки признался, но у меня так и не хватило духу донести на него. Мой дорогой мальчик! Он просто не сумел справиться с обуревавшими его страстями! Я позволила Кирку устроить тайник в нашем проходе для хранения его сокровищ. В конце концов, это всего лишь волосы… не отрезанные руки или ноги, или что-нибудь похуже. К тому времени я почувствовала, что и сама начинаю немного сходить с ума. Мысли о том, что Кирк ласкает меня теми же руками, какими совсем недавно зарезал живого человека, невероятно меня будоражили! Должно быть, обвал, который случился со мной за год до того, серьезно повредил мой разум.

А потом он попался, глупый мальчишка. При последнем убийстве его спугнули, он понял, что полиция будет в Доме Художников с минуты на минуту; поэтому он спрятал отрезанную рыжую косу в тайнике и вернулся к себе. Я услышала его, прибежала, пришла в ужас… Велела ему выходить через мой дом и бежать… Но он был совершенно спокоен, дурачок. Сказал: квартал наверняка оцеплен, но в доме проживает семьдесят человек, да еще столько же приходит в гости, его никто не заподозрит, если не паниковать и не привлекать к себе внимание глупой попыткой сбежать. Что произошло дальше, вы знаете.

Я обезумела в те дни. Мне хотелось разорвать этих мерзких стражей, и особенно этого отвратительного юнца, который довел моего дорогого Кирка до предельного отчаяния.

Я жаждала отомстить ему, отомстить и обелить имя моего возлюбленного. И я придумала, как это сделать. Что мне жизнь какой-то глупой цветочницы? Выждав некоторое время, я вышла на улицу ночью, нашла одну из них и убила. Это оказалось очень легко, я ничего не чувствовала. Мне кажется, иногда я испытываю бОльшие душевные муки, прихлопывая паука.

И все получилось; в глазах публики мой дорогой Кирк мгновенно превратился в жертву несправедливости и произвола. Его талант превозносили, его портрет поднимали на знамя борьбы за права граждан! Ему бы понравилось. Ну а мерзкий юнец, как мне удалось узнать, разжалован в клерки. Я-то надеялась, он пойдет под суд, но и так вышло хорошо.

Как, однако, забавно, что именно он пришел в мой дом вчера! Наверное, это судьба… А я его и не узнала сперва. За эти годы забыла имя, такое обыкновенное. Я хорошо помнила лицо, но он так изменился! Сейчас я очень этому рада. Он преждевременно постарел и выглядит несчастным. Так ему и надо. Надеюсь, все эти годы он провел в угрызениях совести. Но, когда он с помощью моей дуры-служанки обнаружил люк в катакомбы, я поняла, что мне конец. Нужно было сдаваться… или что-то предпринять! Я решила побороться и закрыла люк. Панель в Доме Художников они ни за что не открыли бы.

Мне и в голову не пришло, что ночные визитеры проникли в дом не через дверь или окно, а через тот самый завал, который примыкал к нашему туннелю! К тому времени я совершенно забыла о нем. Непростительная беспечность с моей стороны. Или, быть может, это судьба”.

– Выходит, те воры, что сделали подкоп к ювелирной лавке в Театральном квартале, не погибли под завалом? – уточнила начальница.

– Нет, не погибли. Дознаватель Миттс выяснил, что эти воры – те самые рабочие, что занимались исследованиями катакомб поблизости от Театрального квартала.

– Что, надоело им махать лопатами? Решили, что раз уж они такие молодцы, у них есть лопаты и пустоскопы, подкопаемся-ка мы под ювелирный магазин? Так?

Вуд кивнул.

– Именно так. Но, когда они уже собирались уходить с добычей, подкоп рухнул. Они оказались заперты в подвале магазина, а выбраться оттуда нелегко – на выходах стоят сигналки, и стражей на улице видимо-невидимо. Они догадались исследовать пустоскопом стены и за заброшенным нужным чуланом обнаружили старый и очень глубокий проход, ведущий неведомо куда; им потребовалось лишь проломить стену. Проход закончился завалом, но они проделали в нем лаз и попали в тот самый проход между Домом Художников и жилищем госпожи Темпл. Оттуда поднялись в дом, не забыли аккуратно закрыть за собой люк и постелить на место соломенный мат. Должно быть, сперва попробовали вылезти через окно, но не пролезли, пришлось уходить через дверь… Миттс сказал мне, что на их след напали в порту.

– Цепь совпадений, – заметила начальница стражи. – Мы могли никогда всего этого не узнать. Да, кто-то очень попросил за тебя Марру, Хохолок.

Они помолчали. Потом начальница повернулась к сейфу, щелкнула замком и достала оттуда блестящую металлическую звезду.

– Ну что, вручить тебе подарочек на Праздник Весны сейчас или тайно подложить в стол вместо записочки?.. Хотя в стол я тебе положу бриолин и расческу! Вуд! Как это у тебя получается, я не понимаю?! Полчаса назад была нормальная уставная прическа, а сейчас – ну как корова языком, как корова!

Господин Вуд смущенно заулыбался, послюнявил ладонь и попытался пригладить непокорную прядь волос на темени, а начальница стражи вдруг, неожиданно для себя, ощутила подозрительный спазм в горле.

* * *

Энн Лэйк вышла из дома с потрепанным саквояжем в руке. Добрый душеприказчик позволил ей остаться на один день, чтобы перевести дух после путешествия по катакомбам и собрать пожитки, прежде чем запер жилище в ожидании распоряжения суда. Жаль, что это все случилось до пятницы: хозяйка успела бы выплатить ей жалованье. Ну ничего. Она пойдет в меблированные комнаты где-нибудь в Юго-Восточном округе, а затем напишет в контору по найму прислуги. Может быть, в комнатах попадутся хорошие соседи, и они весело встретят праздник?..

Жаль все-таки хозяйку. Конечно, жить с ней было и нелегко, и скучновато, но все-таки Энн по-своему привязалась к ней. По крайней мере, на праздники они всегда готовили что-нибудь вкусное и даже дарили друг другу подарки. А теперь она осталась совсем одна – без работы, без семьи, без друзей… Наверное, скоро она станет похожа на господина Вуда – унылое, безрадостное, никому не нужное существо.

Ладно, решила Энн, задрала голову и шагнула на тротуар. Как бы то ни было, жизнь есть жизнь! На улице сияло солнце и звенела капель, ступеньки были гладкими, как стекло; Энн потеряла равновесие, но кто-то успел подхватить ее под локоть.

Она повернула голову. Перед ней стоял субъект в парадном мундире дознавателя стражи, на который была накинута форменная шинель; на голове субъекта красовалась прекрасно уложенная куафюра, из которой торчал один-единственный непокорный хохолок.

– Вы?! – не поверила Лэйк.

В самом деле, господин Вуд был на себя непохож; и дело было не только в парадной форме, которая, впрочем, была ему немного великовата. Он изменился весь целиком: и осанка, и лицо, и глаза. Две проходившие мимо девушки окинули его заинтересованными взглядами и презрительно зыркнули на скромное платье Энн.

– Госпожа Лэйк, вы приглашаетесь на торжественный вечер в управление стражи, где будете именем короля награждены за помощь в раскрытии тяжкого преступления, – отчеканил господин Вуд.

– Награждена?! – ахнула Лэйк. – Вот это да! А что там будет?.. Но я не одета для торжества! И вообще… погодите, но я не могу, мне надо дотемна найти ночлег, и…

– Вам велели освободить дом, да?

– Ну… да. А вы как думали?

Господин Вуд смотрел на нее странно, и Энн вдруг, сама не понимая почему, ощутила, что у нее горят щеки. Она вспыхнула, вырвала наконец у него свой локоть и пробормотав какие-то извинения, пошла прочь, но Вуд догнал ее и снова остановил.

– Да погодите же, госпожа Лэйк… Энн! Прошу вас… Я… я, собственно, хотел поговорить с вами об этом… Я… не очень хороший человек, и я невольно причинил вам зло, но если я сам по себе не очень вам противен, я бы хотел как-то… То есть нет, что я говорю. Энн, вы… – он потряс головой и, очевидно, попытался взять себя в руки. – Сегодня Праздник Весны, день, когда Марра дарит счастье…

– Тем, в кого кто-то влюблен, – продолжила Энн. Хотела весело, но получилось горько. – Или хотя бы тем, кто кому-нибудь нужен.

– Энн! – выпалил наконец Вуд. – Я приглашаю вас к себе домой на праздник. Вы согласны?

– Вы? Меня? На праздник? Домой?

На лице молодой женщины отразилось столько всего сразу, что Вуд заторопился:

– Нет! Погодите, разрешите мне объяснить, прошу вас! Я имел в виду, что я вас приглашаю в дом своих родителей. Они весьма почтенные люди, и будут очень вам рады. Ну и… – он смущенно провел рукой по новенькому мундиру. – У нас будет очень весело, настоящий праздник весны! Праздничный обед, всякие игры с переодеваниями, куча детей – моих племянников и племянниц, миллион записочек! Мне… мне очень хочется, чтобы вы поехали со мной. Думаю, Марра подарит вам счастье, потому что вы… кажется, вы очень нужны мне.

Энн продолжала смотреть на него недоверчиво, и вдруг несмело улыбнулась. На ее ресницах засверкали слезинки.

– Я не знаю почему, но вы мне, кажется, тоже, – призналась она. – Честно сказать, вы с первой минуты мне понравились.