Санитары подземелий

Дисклеймер

Дисклеймер

Все события, описанные в этой повести, являются художественным вымыслом. Любые совпадения имён, характеров, поступков, учреждений или обстоятельств с реальными людьми и организациями — случайны и непреднамеренны. А если некоторые эпизоды всё же напоминают действительность, то тем хуже для этой действительности.

Автор не стремится никого обидеть, огорчить, вызвать на спор, втянуть в дискуссию или пробудить раздражение и иные негативные чувства.

Единственная цель текста — создать художественный образ и рассказать историю, которая существует только на страницах книги.

**Предисловие от автора

**Предисловие от автора

Алексея Марленова**

Когда меня спрашивают, как родилась эта книга, я обычно улыбаюсь и отвечаю: «Случайно». Впрочем, как и многое в нашей жизни, случайность бывает только для наблюдателя. Для автора любая история — это цепочка неслучайных совпадений, которые давно искали подходящее место, чтобы соединиться.

«Санитары подземелий» родились из одного короткого эпизода, который я когда-то услышал и долго не мог выбросить из головы. О человеке, который спускается в глубины большого города не для того, чтобы чинить трубы или искать потери, а чтобы разобраться в том, что гложет саму ткань реальности. Потом к этому человеку добавились его странные сослуживцы, лабиринты, где слышны шаги тех, кто никогда не должен был существовать, и вопросы, на которые не принято отвечать вслух.

Так и получилось, что перед вами — не просто роман. Это карта подземного города, проекции которого вы можете найти под любой столицей мира. Это — попытка показать, что граница между привычным и невозможным проходит не в глубинах канализации и не на верхних этажах ведомственных зданий, а внутри нас самих. В тех местах, куда редко заглядывает дневной свет.

Что бы я хотел, чтобы читатель вынес из этой книги? Наверное, лишь одно: если вам покажется, что всё происходящее слишком неправдоподобно, — оглянитесь вокруг. Иногда самая невероятная история скрывается за самой обыденной дверью. И иногда достаточно лишь сделать шаг вниз по лестнице, чтобы увидеть, как хрупок привычный мир.

Спасибо, что решили спуститься в эти коридоры вместе со мной. Дальше будет темнее — но, надеюсь, интереснее.

Алексей Марленов

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА ПОСЛЕ ПРЕДИСЛОВИЯ

В предыдущие повести«Санитары подземелий.Начало.» читатель знакомится с миром, где официальная работа оперативных подразделений неизбежно сталкивается с теневой жизнью большого города. На фоне расследований, идущих от Жеглова и Шарапова, постепенно проявляется фигура Аркадия Фёдоровича Пальцева, известного под прозвищем Пять-двадцать-пять. Формально — системный администратор отдела, он становится невидимым связующим звеном между технологиями, оперативной работой и теми глубинными процессами, которые обычно остаются за пределами отчётов. Его роль в предыдущих книгах заключается не только в технической поддержке, но и в участии в ключевых поворотах сюжета: Пальцев либо оказывается рядом в момент кризиса, либо становится тем, о ком приходится вспомнить тогда, когда следы внезапно ведут слишком глубоко.

Связи Пальцева с другими героями носят сложный характер: Жеглов подозревает в нём неравнодушного наблюдателя, Шарапов — фигуру, стоящую между верностью делу и собственным внутренним кодексом. Именно эта двойственность делает его участие в новой истории принципиально важным, но и опасным. В мире «Санитаров подземелий» такие персонажи редко уходят бесследно: вероятность гибели Пальцева остаётся высокой, однако столь же вероятно, что даже физически исчезнув, он продолжит влиять на ход событий — через оставленные следы, незавершённые процессы и те тайные механизмы, которые он запускал задолго до начала новой книги.

Глава 1. Водяная пыль

«В каждом деле есть правда.Но сначала приходится выкапывать дерьмо.»

Генерал-лейтенант МВД Скотников И.В.

Глава 1. Водяная пыль

Всё идёт к снегу… В воздухе плавала водяная пыль, наполовину с мелкими льдинками. Она висела над городом не небом и не дымом — чем-то третьим, не определившимся, будто сам воздух сомневался, стоит ли ему становиться зимой прямо сегодня или можно подождать до вечера.

Жеглов стоял на ступеньках отдела старой службы и курил так, как курят люди, которые подозревают: следующая глава жизни будет хуже предыдущей.

— Всё к снегу, Глеб Егорыч, — сказал он себе под нос. — А люди как были с грязью, так и ходят.

Дверь хлопнула. Вышел Шарапов, поднял воротник, провёл ладонью по влажному воздуху.

— Пахнет морозом, — сказал он.

— Пахнет переменами, — поправил его Жеглов.

— Это ты про Скотникова? — спросил Шарапов.

— А про кого же ещё? — фыркнул Жеглов. — Генерал, мать его. Нас туда переводят, как два чемодана с неразобранными вещами. Спрашивается — зачем? Чтобы жизнь не казалась сахарной?

Они двинулись вдоль здания. Город шумел как больной организм: глухо, раздражённо, вздрагивая в местах, где в трубах скопился воздух.

На углу их ждала Варя Синичкина. Она стояла под навесом киоска, пряча лицо от водяной пыли. Шарапов заметил её первый и сразу приободрился — будто зима на секунду забыла о своих обязанностях.

— Здравствуйте, — сказала она тихо. — Вы как раз вовремя, — ответил Шарапов.

— Я всегда вовремя, — улыбнулась Варя. — Даже когда не хочу.

Жеглов промолчал: на него женские улыбки действовали как на волка комплименты.

Варя чуть наклонила голову, рассматривая Шарапова внимательнее. Сказала вдруг:

— Владимир… а ваша фамилия — она… как-то связана со словом «шарап», да?

Жеглов закашлялся табаком так, будто бог услышал его мысли.

Шарапов покраснел.

— Никак, Варя. Слово-то тюркское… «Шарап» — это, знаете, вино такое. Или… — он замялся. — Или другое… Ну, в зависимости от языка.

— Так я и подумала, — сказала Варя спокойно. — Вам почему-то очень идёт такое слово. Строгое, горячее. Вы ведь на первый взгляд мягкий, а внутри — обжигаете.

Жеглов посмотрел на неё с выражением «эту женщину надо держать под наблюдением».

— Варвара, — сказал он, — вы опаснее любого криминалиста. Так вот, вино — оно тоже бывает разное. Один раз попробуешь — и больше не захочешь.

Варя улыбнулась ему так, что Жеглов вдруг пожалел, что вообще заговорил.

— Кстати, — сказала она, переключаясь обратно на Шарапова, — вы уверены, что переход к генералу — хорошая идея? Скотников человек… своеобразный.

— А у нас был выбор? — буркнул Жеглов.

— У вас — да, — тихо сказала Варя.

Шарапов нахмурился:

— В каком смысле?

Она пожала плечами:

— В смысле… есть люди, которых переводят. А есть — которых перемещает судьба.

И почему-то посмотрела на Шарапова так, будто знала, что он сейчас спросит, но знала и что он не успеет.

Потому что именно в этот момент к ним подошёл человек в шинели, морща нос от водяной пыли.

— Товарищи, — сказал он. — Генерал Скотников ждёт. И лучше бы вам не заставлять его ждать ещё пять минут.

Жеглов бросил окурок, наступил.

— Ну что, — сказал он, — начинается новая пьеса. Старые актёры, новые зрители, режиссёр — неизвестный.

Шарапов вздохнул, поправил воротник и шагнул вперёд. Варя смотрела им вслед, пока они не свернули за угол.

Потом тихо сказала самой себе:

— Всё идёт к снегу… но кое-кто идёт куда страшнее.

И исчезла в тумане.

Глава 2 Генерал Скотников

Кабинет генерала Скотникова пах не табаком, не бумагами — властью. Так пахнут только люди, которые всю жизнь уверены, что любое решение можно выбить кулаком из стены.

Скотников сидел у окна, мрачный, как туча над Лубянкой, развалившись в кресле так, будто кресло с утра поклялось ему в верности. Массивный подбородок, квадратные плечи, голос — как у дизель-генератора, который запустили без предупреждения.

— Так, — рявкнул он, когда дверь хлопнула. — Это что, и есть мои новые артисты? Жеглов… Шарапов… кто из вас какой?

Шарапов хотел было представиться, но Скотников махнул ладонью:

— Молчать! Не спрашивал! Я сам вижу. Вот этот — который моложе, значит Шарапов. Тот, что смотрит так, будто у него камень в сапоге, — Жеглов.

Жеглов усмехнулся:

— Угадали.

— Да я не угадывал! — рявкнул генерал. — Меня жизнь учила людей различать, чтоб не нанюхаться дерьма вместо героизма.

Он поднялся — огромный, квадратный, как шкаф, который поставили на учёт.

— С этого дня вы служите у меня. Поняли? Никаких ваших фокусов, никаких «мы так привыкли», никаких «а у нас в отделе принято». У меня принято одно — работать. Кто не умеет — я научу. Кто не хочет — я закопаю.

Жеглов лениво зевнул.

Скотников ткнул в него пальцем:

— Ты! Не смей мне здесь изображать мыслителя. У меня мыслить можно только с моего разрешения.

— Тогда разрешите, — сказал Жеглов.

— Я ещё не дал! — рявкнул Скотников.

— Ну так дайте, — спокойно предложил Жеглов.

Шарапов почувствовал, что воздух в кабинете стал плотнее. Как будто здесь обычно дерутся не кулаками — а взглядами.

Скотников обошёл их кругом, как волк, который проверяет, кого из овец съесть первым.

— Значит так, — сказал он. — В моём отделе будет дисциплина. В моём отделе будет порядок. В моём отделе будет—

— Варька, — сказал вдруг Жеглов.

Скотников замолчал, как будто в него бросили гаечный ключ.

— Что? — медленно переспросил генерал.

Шарапов уточнил:

— Варвара Синичкина. Криминалист. Консультант. Мы её приводим с собой.

— Вы что, совсем охренели?! — взревел Скотников. — Это что, приёмная комиссия? С собой?! Это полиция, а не базар, куда людей привозят в прицепе!

— Так и запишем, — спокойно сказал Жеглов. — «Генерал Скотников отказался от квалифицированного эксперта-криминалиста». Это потом в отчётах красиво смотрится.

Скотников покраснел так, что можно было жарить яичницу.

— Какого хрена мне ваш криминалист?!

Шарапов пожал плечами:

— Она знает всё, что нам нужно. И чуть больше. И да, она согласилась работать у вас.

— Да она же девчонка! — прорычал генерал. — Да у меня тут мужики матерые, они…

— Отлично, — сказал Жеглов. — Значит, кто-то наконец научит ваших матерых мужиков различать кровь от краски.

Скотников ухватился за край стола, чтобы не замахнуться.

— И что она будет делать в моём отделе? — процедил он. — Чайники мыть?

— Кофе, — уточнил Жеглов. — Каждое утро нам — кофе.

— А вечером? — издеваясь, спросил генерал.

— Вечерами будет бухать с нами в кабинете, — сказал Жеглов невозмутимо. — Как настоящий член коллектива.

Скотников замер.

Шарапов чуть приоткрыл рот — уж слишком нагло прозвучало. Но это был ловкий удар.

Генерал моргнул, втянул воздух, выдохнул с шипением, как перегруженный компрессор.

— Значит так… — медленно сказал он. — Я вас понял. Шутки — вижу. Наглость — вижу. Самоуверенность — чувствую.

Он ткнул пальцем в дверь:

— Пусть приходит. На полставки. Секретарём.

Жеглов хмыкнул:

— Отличная маскировка для криминалиста.

— Заткнись! — рявкнул Скотников. — Вы оба! Работать будете — как черти. Девку вашу… Синичкину… не трогать без дела. Но если она мне хотя бы раз испортит отчёт — вы оба будете писать рапорты кровью!

Шарапов тихо сказал:

— Мы поняли, товарищ генерал.

— Нет, — сказал Скотников. — Вы ещё нихрена не поняли. Но скоро поймёте. Добро пожаловать в ад.

И рукой указал на дверь, как будто выгонял двух собак, которые уже научились открывать холодильник.

Они вышли.

Жеглов усмехнулся:

— Вот видишь, Володя? А ты боялся, что переход пройдёт тихо.

Шарапов вздохнул.

— Что теперь скажем Варе?

— То же, что всегда, — сказал Жеглов. — «Добро пожаловать в семейный бизнес».

Глава 3 Синичка в штабном вольере

Утро в отделе Скотникова было похоже на утренний развод в армии, только без строя и без уважения. Опера ходили мимо друг друга так, будто каждый несёт на себе грузовой вагон подозрений и вчерашних недоделок. Бумаги шуршали сами собой. Кофе был гуще моторного масла. А настроение — как погода: водяная пыль, серость, хлюпанье под ногами.

И в этот серый коридор, как тень, вошла Варя Синичкина.

Строгое пальто, аккуратная прическа, сумка через плечо. Шла она не тихо и не громко — ровно. Женщина, которая не стучит каблуками и не пытается казаться незаметной — она такая по природе.

Первый, кто её увидел — дежурный лейтенант. Он едва не пролил чай.

— Вам куда? — пробормотал он, будто видел привидение, а не девушку.

— В отдел, — сказала Варя.

— В какой?

— В этот.

Лейтенант сглотнул.

— Э-э… вы… к кому?

Варя с мягкой вежливостью улыбнулась:

— К генералу Скотникову. Он меня ждёт.

Лейтенант чуть не подписал себе больничный испугом, но кивнул и показал на дверь кабинета.

— Там…

Она постучала — коротко, почти деликатно.

Изнутри раздался голос Скотникова — голос листопада из кирпичей:

— Заходить! Быстро!

Варя вошла.

Жеглов с Шараповым уже были там — стояли по разные стороны стола, как два мальчика, которых вызвали к директору школы, хотя оба были старше директора лет на восемь.

Скотников сидел, навалившись на стол так, будто тем самым прижимает этот стол к полу.

Он взглянул на Варю… ничего не сказал… рассмотрел её, как механик рассматривает деталь, которую не заказывал.

— Это что? — спросил он у Жеглова.

— Синичкина, — сказал Жеглов. — Ваш новый сотрудник.

Скотников перевёл тяжёлый взгляд на Варю.

— Значит, это вы та самая… «криминалист», — слово он произнёс так, будто оно пахло ромашковым мылом.

— Варвара, — поправила она спокойно.

Генерал фыркнул.

— Имя я запомнил. А теперь посмотрим, стоит ли оно места в моём отделе.

Шарапов напрягся.

— Товарищ генерал, — начал он, — Варвара…

— Тихо! — рявкнул Скотников. — Я ещё не разрешил вам разговаривать! Я тут проверку провожу. И вы двое — молчите.

Он встал. Огромный. Плотный. Как шкаф и бульдозер одновременно.

И подошёл к Варе.

— Значит так, Синичкина. Этот отдел — не место для нежных девиц и фитнес-секретарш. Тут люди ад видели. Дело у нас тяжёлое, грязное, порой смердит так, что стены рыдают. Ты уверена, что хочешь работать здесь?

Варя кивнула.

— Уверена.

— Это была не проверка, — хмыкнул Скотников. — Я просто дал тебе шанс сбежать. Сбежала бы — я бы тебя уважал. Раз не сбежала — тогда слушай дальше.

Он подошёл к сейфу, грохнул им так, что поселковая собака где-то за кварталом вспыхнула лаем.

Вытащил толстую, замызганную папку.

— Вот. Это дело. Тут такое, что даже мои орлы рвут жопу пополам, чтобы в кабинете не блевать.

Жеглов едва не улыбнулся.

Скотников бросил папку Вари. Она поймала её — не дрогнув.

Генерал прищурился.

— Не промахнулась. Уже неплохо.

Он начал ходить вокруг неё медленно, как медведь вокруг палатки с туристами.

— У меня здесь нет места для слабости. Нет места для жалости. Нет места для «я подумала», «я устала», «мне нужно время». Ты либо работаешь, либо валишь.

Варя посмотрела ему прямо в глаза — спокойно, ровно, даже уважительно.

— Поняла, товарищ генерал.

— Ещё нет, — грубо сказал он. — Проверка не закончена.

Он указал на папку:

— Открой.

Она открыла.

Скотников скрестил руки.

— Что видишь?

Варя посмотрела на фотографии: тусклый подъезд, кровавые следы, измятая одежда, рябь на стене, отпечатки, тёмные пятна необъяснимого характера.

— Отличная съёмка, — сказала она. — Но неправильный ракурс у третьего снимка. И тень на четвёртом — от человека, который держал камеру. Пятно у двери старше остальных следов. И на полу… это не кровь. Это потёкший лак для обуви.

В кабинете стало тихо.

Скотников приподнял одну бровь — медленно, как будто это было физически тяжело.

— Ты это сейчас сама придумала, или тебя заранее инструктировали?

— Сама, — сказала Варя. — И тень на четвёртом снимке — ваша. У вас массивные плечи.

Жеглов охнул. Шарапов прикрыл рот, чтобы не выдать смех.

Скотников замер. На секунду напоминал статую человека, уже готового превратиться в каменный монумент своей ярости.

Потом…

Он вдруг разразился смехом — низким, громким, хриплым.

— Ха! Ну ничего себе! Живучая пташка! Умная… наглая… и ещё меня обсуждает!

Он ткнул её пальцем в плечо:

— Ладно, Синичка. Считай — проверку прошла.

Шарапов выдохнул. Жеглов откинул голову назад и улыбнулся — редкий момент.

— На полставки — секретарём, — сказал Скотников. — Но я знаю вас, хитрожопых. Будешь и криминалистом тоже. И кофе тоже будешь варить. Но если кофе будет дрянь — вылетишь быстрее, чем твой лак для ногтей высохнет.

Варя кивнула:

— Сделаю хороший.

— Посмотрим, — сказал генерал. — А теперь марш по кабинетам! Работа ждёт. Зима на носу. А у нас — дела, от которых даже снег желтеет.

И повернулся к окну.

Жеглов шепнул Варе:

— Видишь? Мы говорили: «бухать вечерами», а он поверил про секретаря. Работает человек…

— А кофе? — спросила Варя.

— Кофе — это святое, — сказал Шарапов. — Но ты уж постарайся. Нам жить хочется.

Глава 4 Делом пахнет зима.

Генерал Скотников умел злиться так, как другие люди умели улыбаться — легко, натурально и при любой погоде. Но последние два дня он почему-то не орал. Он просто молчал.

Это было гораздо страшнее.

Жеглов и Шарапов знали: если генерал замолчал — значит, что-то думает. А если он думает — кто-то скоро будет жалеть, что родился.

На третий день тишины в отдел вошла Варя — аккуратная, сосредоточенная, с блокнотом под мышкой. Она уже успела научиться варить кофе, который даже Скотников пил, не морщась. Это само по себе было чудом.

Генерал сидел за столом, глядя в какую-то тонкую папку. Он хмурил брови так сильно, что если бы они были чуть толще — могли бы встретиться на затылке.

— Синичка! — рявкнул он, даже не поднимая головы.

Варя подошла.

Жеглов тихо сказал Шарапову:

— О, начинается… Держись, Варя.

Скотников поднял глаза и вперил в неё такой взгляд, будто пытался прожечь дыру в её черепе.

— Вчера мне на стол положили это, — сказал он, хлопнув ладонью по тонкой папке. — Анонимка.

«В психбольнице № 14 применяют психотронное оружие. Людей калечат. Есть подземные коридоры. Спасайте, пока есть кого». Пишет какой-то гражданин… или не гражданин…

Жеглов хмыкнул:

— Обычные местные сумасшедшие.

— Вот и я сначала так подумал! — рявкнул генерал. — А потом посмотрел дату. Такая штука уже приходила три года назад. И знаете что? Тогда в той же больнице человек умер. Пациент. Официально — инсульт. Но у меня тогда были сомнения.

Он протянул Варе папку.

Она взяла — внимательно, аккуратно.

— Вам дадите мне на это опера? — спросила она.

Скотников взревел:

— Да на такое опера не дам! Опера у меня для работы, а это — хрень собачья!

Он ткнул её пальцем в плечо:

— Вот это — проверка. Твоя.

Жеглов чуть не поперхнулся воздухом.

Шарапов уставился на генерала так, будто тот объявил, что теперь отдел будет кормиться мороженым.

— Товарищ генерал, — осторожно сказал Шарапов. — Варя… она же…

— Она же что?! — прорычал Скотников. — Она же молодая? Девка? Так вот слушайте оба: молодой человек быстрее думает, а девка в психушке меньше привлекает внимание, чем два ваших фейерверка в плащах!

Жеглов кашлянул, но спорить не стал.

Скотников наклонился к Варе.

— Короче. Берёшь эту анонимку. Берёшь своё умное лицо. И едешь в больницу № 14. Проверишь:

правда ли пациент умер не просто так,правда ли там есть какая-то электро-хренотень,и правда ли аноним писал не бред, а то, что знал.— А если там ничего нет? — спросила Варя.

— Значит, ты зря потеряешь день, — буркнул генерал. — У нас в отделе так бывает. Мы многим зря теряем время — потом выясняется, что оно было не зря.

Он посмотрел ей в глаза — долго, тяжело.

И вдруг сказал очень тихо, почти по-человечески:

— Я вижу, что ты умная. Но умных я не уважаю по умолчанию. Умных я уважаю только после дела.

Он кивнул на папку.

— Это твой билет на уважение.

Жеглов поднял брови. Шарапов едва не присвистнул — но не посмел.

Варя закрыла папку.

— Я сделаю, товарищ генерал.

Скотников хмуро кивнул.

— И ещё. Синичка…

Она остановилась в дверях.

— В психушке и обычные люди меняются, — сказал он. — Но если там меняется ты — возвращайся сразу. Не надо мне в отделе ещё одной легенды вместо сотрудника.

Варя улыбнулась. Так, как улыбалась редко — спокойно, тепло, почти уверенно.

— Я вернусь, товарищ генерал.

Скотников фыркнул:

— Смотри мне.

Дверь закрылась.

Жеглов сказал:

— Ну, генерал… это почти комплимент был.

— Да пошёл ты, — буркнул Скотников, но без злости. — Она меня бесит меньше, чем вы двое. Это уже победа.

Шарапов смотрел на дверь, за которой исчезла Варя — и почему-то не мог отделаться от мысли:

Это дело пахнет не психотронами. Оно пахнет чем-то, что слишком давно ждёт, чтобы его нашли.

Глава 5 Психотрон делается не ногами

Варя в психушку не поехала.

Сразу после разговора со Скотниковым она села за стол, достала чистый бланк, аккуратно выгнула ручку в пальцах и очень спокойно написала:

«Прокуратура района. Запрос № 14/31…»

Она написала точные формулировки — без воды, без эмоций, без лишних слов. Абсолютно юридические, абсолютно безупречные:

предоставить историю болезни пациента К., умершего от инсульта;предоставить балансовый отчёт по медицинскому оборудованию за три года;предоставить инвентаризационные ведомости;предоставить характеристику и сведения о назначении и.о. главного врача Касьянова.

Подписала. Поставила отметку: «направлено срочно». Отнесла дежурному лейтенанту.

Тот посмотрел на бумагу так, будто она вручила ему гранату с выдернутой чекой.

— Це… это же… прокуратура?

— Да, — спокойно сказала Варя. — Экспертный запрос. Отправьте нарочным немедленно.

— А генерал?..

— А генерал увидит вечером. Не волнуйтесь — он умеет читать.

Лейтенант отправил. Сам… Лично… Как нарочный… Потом долго крестился глазами.

*

В шесть вечера отдел напоминал склад списанного настроения. Скотников ушёл «к начальству», пообещав вернуться.

Жеглов, как человек, который умел праздновать даже собственные осечки, поставил на стол две бутылки коньяка, одну — плохо закрученного — виски, и маленькую рюмку, которую он называл «спасибо, доктор».

— Ну что, служивые, — сказал он, откручивая пробку. — У нас сегодня праздник. Новый человек в отделе. Секретарь, эксперт, кофе-шеф и головная боль генерала.

Шарапов, уже снимая китель, рассмеялся:

— Только генералу не говори.

— Генералу? — Жеглов налил ему полстакана. — Генералу мы скажем правду. Но после. Когда будет поздно что-то менять.

Варя стояла у двери, скрестив руки, и пыталась выглядеть строгой. Но в глазах была смешинка: ей было приятно, что её «взяли в стаю».

— Вы это серьёзно? — спросила она. — Пить в отделе?

— Мы серьёзно живём? — уточнил Жеглов.

— Иногда, — ответила Варя.

— Вот и повод нарушить традицию, — объявил он. — Садись.

Варя села. Шарапов разлил. Они выпили — сначала аккуратно, потом менее аккуратно, потом уже вообще без уважения к рюмкам.

Через сорок минут атмосфера изменилась: мужики окрепли, Егорыч стал философом, Шарапов — поэтом.

— Варя… — сказал Жеглов, подпирая щёку кулаком, — ты у нас кто теперь? Секретарь или суперкриминалист?

— Полставки, — улыбнулась она.

— Полставки, — повторил он, глядя на неё так, будто это пароль. — Значит, вторую половину ставки получим в виде сюрпризов.

Шарапов вылил остатки в стакан:

— Варя у нас умная. Она нам ещё жопы спасёт.

— Ты сказал «жопы»? — Варя хмыкнула. — Очень научно.

— Да! — объявил Жеглов. — У нас научный коллектив. Мы анализируем жопы по всему городу и его жалким окрестностям..

Она рассмеялась — тихо, но искренне.

Именно в этот момент дверь распахнулась.

*

Генерал Скотников вошёл как буря. Как бульдозер. Как стихийное бедствие, которое решило, что этого района и так слишком много.

Он остановился на пороге. Посмотрел на стол. На рюмки. На бутылки. На Варю. На Жеглова. На полураздетого Шарапова.

Пауза.

Очень долгая пауза.

Шарапов тихо сказал:

— Н-но мы… это… отмечаем…

Скотников медленно, очень медленно закрыл дверь за собой. Как большая хищная зверюга, запирающая вход в логово, чтобы никому не сбежать.

— Ага, — сказал он. — Значит… отмечаем.

Жеглов попытался взять ситуацию на юмор:

— Товарищ генерал, мы так рады новому сотруднику, что…

— Ты заткнись, — сказал Скотников.

Жеглов заткнулся.

— И ты заткнись, — сказал он Шарапову.

Шарапов заткнулся.

Скотников повернулся к Варе. Та сидела ровно, как будто и не она — инициатор прокурорских запросов.

— А вы, — сказал он медленно, — что скажете, Синичка?

Варя встала.

— Я скажу, товарищ генерал, что работа сделана. Запросы отправлены. Материал будет у нас через два дня. А сейчас — они хотели отпраздновать моё назначение.

Скотников прищурился.

— Запросы? Какие запросы?

Варя достала копию, заранее приготовленную.

Генерал взял листы. Медленно прочёл. Лицо перестало быть агрессивным. Стало… задумчивым.

— Это вы от прокуратуры подали? — спросил он.

— Да, — кивнула Варя.

— Не поехали в психушку?

— Нет, товарищ генерал.

— Почему?

— Потому что проверять оборудование ногами глупо. Проверять документы — умно. А вы сказали, что уважаете умных только после дела.

Скотников долго молчал. Очень долго.

Потом сказал два слова, которые в его устах звучали как государственная награда:

— Правильно сделала.

Шарапов ахнул. Жеглов поперхнулся алкоголем и закашлялся.

Скотников посмотрел на стол, потом на их лица.

— Но за пьянку я вас уничтожу завтра. Список взысканий уже в моей голове.

Пауза.

— А сегодня… — Он снял китель, бросил на стул. — Сегодня… — он взял рюмку Жеглова — я с вами.

Жеглов перекрестился. Шарапов заплакал от счастья. Варя тихо улыбнулась.

Генерал поднял рюмку.

— За работу, блин. И за тех, кто делает её башкой, а не ногами.

Они выпили.

И вечер действительно вышел из-под контроля — но впервые за долгое время в хорошую сторону.

Глава 6 Санитар пришел пешком

Утро в отдел пришло раньше, чем сотрудники отдела. Половина города ещё спала, другая половина боролась с последствиями вчерашнего, а в коридоре отдела уже стоял человек в белом халате.

Санитар.

Настоящий. С биркой «ПСИХОНЕВРОЛОГИЧЕСКАЯ БОЛЬНИЦА №14». С папкой под мышкой. С таким внимательным взглядам, будто он умеет определять степень дебильности по одному чиху.

Дежурный безымянный лейтенант увидел его — и чуть не выронил кружку с чаем.

— Эээ… вы… вы кто?

Санитар кивнул вежливо:

— Нарочный. Документы. В отдел генерала Скотникова. Срочно.

— Нарочный? — лейтенант моргнул. — Пешком? Из психушки?

— Пешком, — подтвердил санитар. — Автотранспорта не было. Да и быстрее так. Ну и… — он смерил взглядом лейтенанта, — вы, наверное, не тот человек, кто должен задавать много вопросов.

Лейтенант сглотнул:

— Я… я дежурный…

— Вот и дежурьте. Где генерал?

— Пока нет…

— Тогда отдам любому оперативнику. Где они?

Лейтенант покраснел:

— Они… эээ… на месте. Но… болеют.

— Чем?

— Праздником.

Санитар понимающе кивнул.

— Да, такое лечится рассолом и временем. Где кабинет?

Лейтенант ткнул в конец коридора. Санитар пошёл уверенно, словно это он здесь — начальник отдела.

*

Жеглов лежал на диване, как человек, который сражался с ночью, проиграл, но сохранил честь. Шарапов сидел на стуле, обхватив голову руками, и шептал молитвы всем богам, включая тех, которых не существует.

Варя была единственной живой. Она сидела за столом, пила воду и делала пометки в блокноте, как будто вчерашний вечер прошёл в шахматном клубе.

В дверь постучали.

Шарапов не поднял головы:

— Если это жизнь… пусть подождёт…

Жеглов хрипло сказал:

— Если это смерть — пусть войдёт.

Дверь открылась. Вошёл санитар.

Белый халат. Белая папка. Белый взгляд, который намекает: вам пора в палату №6, ребята.

— Опера? — спросил он.

Жеглов поднял голову:

— У кого форма ближе к форме человека — тот и опера.

Санитар протянул папку Варе.

— Ответ на ваш запрос. Полный пакет документов: история болезни, балансовые ведомости, инвентаризация, характеристика на и.о. главврача.

— Уже? — удивилась Варя. — Но я направляла вчера вечером.

— У нас… — санитар разжал губы в странную улыбку, — …есть свои методы оперативности. Наш главврач, между прочим, очень не любит прокурорские запросы. Поэтому он предпочитает отвечать быстро. Чтобы не продолжали спрашивать.

Шарапов застонал:

— Можно сначала рассол? А уже потом документы?..

— Рассол вам не нужен, — сказал санитар с профессиональным холодком. — Вам нужен диазепам и неделя сна.

— А нельзя без диазепама, но с рассолом? — спросил Жеглов.

— Нет. До свидания.

И санитар ушёл, закрыв дверь так тихо, что стало только страшнее.

Тишина.

Шарапов прошептал:

— Варя… пожалуйста… скажи… что там нет ничего серьёзного…

Варя открыла папку.

Оба опера выглядели так, будто она сейчас вынет оттуда топор.

*

В это время генерал Скотников входил в отдел.

Он был бодр, свеж и зол. Сочетание редкое, но в его исполнении смертельно эффективное.

Он прошёл по коридору, мрачно кивая каждому, кто попадался под руку. Его взгляд говорил: вчерашний вечер я запомнил, падлы.

Он открыл дверь своего кабинета. Вошёл.

И замер.

На его столе — в центре, аккуратно разложенные, будто кто-то хотел, чтобы это выглядело эстетично — лежали женские колготки.

Чёрные. Мягкие. Холеные. Явно — не его размер.

Скотников повёл бровями. Затем челюстью. Затем всеми мышцами лица.

— Я вас… — тихо сказал он, — …убью.

Он схватил колготки двумя пальцами — как трофей или улику — и пошёл в сторону кабинета оперов.

Каждый шаг отдавался в коридоре, как выстрел.

Шарапов услышал приближение первым.

— Он идёт, — прошептал.

Жеглов сел ровно.

Варя закрыла папку.

Дверь распахнулась.

Скотников вошёл. Медленно. С достоинством церемониального палача.

— Это что? — спросил он. И потряс колготками.

Жеглов открыл рот:

— Это не наше.

— Я ЗНАЮ! — взорвался генерал. — Я ЗНАЮ, ЧТО НЕ ВАШЕ! У ВАС НОГИ НЕ ТЕ!

Шарапов закашлялся от стыда.

Варя спокойно сказала:

— Это мои.

Скотников замер.

— Простите? — переспросил он.

— Мои, — повторила Варя. — Я переодевалась вчера, когда разлили кофе. Случайно оставила на вашем столе. Простите. Больше не повторится.

Скотников молчал. Три секунды. Пять. Десять.

Он осторожно положил колготки на край стола.

— В следующий раз… — сказал он медленно, — …если вы оставите мне на столе что-то… …что можно принять за личную провокацию, я закрою весь отдел на профилактику.

Варя кивнула.

— Поняла, товарищ генерал.

Генерал кивнул… и наконец заметил папку.

— Это что?

— Ответ по психушке, — сказала Варя.

Скотников взял документы. Пробежал глазами. Застыл.

— Так… — сказал он медленно. — Инвентаризация… Лакуна в оборудовании… Аппарат, которого не должно быть… Пациент умерший… И характеристика на Касьянова…

Он закрыл папку. Посмотрел на Варю.

— Синичка… это мы точно в отдел не зря тебя взяли.

Пауза.

— Но колготки со стола убирай сразу. У меня сердце не железное.

И ушёл.

Глава 7 Психотроника по-русски

На столе лежали четыре пачки документов — толстые, тяжёлые, как три года бюрократической лени.

Жеглов листал историю болезни, Шарапов ковырялся в инвентаризации, а Варя аккуратно выстраивала улики в голове.

Скотников сидел в углу. Молча. Скрестив руки, как скалистые горы. И слушал. Слишком внимательно.

— Так… — пробормотал Шарапов, тыкая пальцем в таблицу. — В «балансовом» за позапрошлый год — 67 единиц оборудования. В прошлом — 66. А в этом — 67 снова.

Жеглов поднял бровь:

— Чудо техники? Оборудование размножается делением?

— Или само возвращается, — Варя тихо сказала.

— Ага, — согласился Жеглов. — Возвращается. На лапках. По ночам. С вещмешком за спиной.

Шарапов ткнул в строку:

— «Аппарат электро-диагностический. Тип: ПП-47. Учётный номер отсутствует. Происхождение не указано.»

Жеглов прыснул:

— ПП-47? Психотрон Поселковый, сорок седьмой раз собранный? Да они там из железа, что в заборе нашли, приборы делают!

Скотников ухмыльнулся одной половиной рта. Только одной. Это было хуже, чем крик.

Варя протянула им историю болезни.

— Вот это интереснее. Смотрите: «ЭЭГ пациенту К. проведена 14 раз в течение года». Но психушка такого оборудования не имеет.

Жеглов почесал подбородок:

— Да, у них в лучшем случае тонометр времён русско-турецкой войны. А тут — «ЭЭГ серия N-2», «сегмент IV», «аномальный пик активности». Кто проводил?

— Подпись нечитаемая, — сказала Варя. — Похожа на «Кас…». И оборвана.

— Кас…ьянов, — подсказал Шарапов. — Новый и.о.

Жеглов хмыкнул:

— Идеальная парочка: психушка и и.о. «Исполняющий обязанности» — это когда человек ещё не знает, что от него хотят, но уже знает, что его виноватым назначат заранее.

Варя открыла характеристику Касьянова:

«Склонен к перегрузке пациентов диагностическими процедурами, не всегда отражёнными в журнале наблюдений.»

Жеглов откинулся в кресле:

— О-о-о, пошло тепло. Не отражёнными, говорите? Вот это по-нашему. Лишняя процедура — она как лишняя жена: лучше не упоминать, но очень любит мстить.

Скотников шевельнул бровью. Опасно.

— А вот и то, что пахнет плохо, — сказала Варя. — Журнал наблюдений за год №2 отсутствует.

Шарапов уставился:

— Исчез?

— Да. В описи стоит, но физически нет. И никто не знает, куда делся.

Жеглов усмехнулся:

— Электромагнитный психотрон, блин… Он у них журналы жрёт. По ночам. С кетчупом.

Шарапов добавил:

— У них там всё жрёт всё. Эти стены видели людей, которые разговаривают с розетками.

— А теперь розетки начали отвечать, — добавил Жеглов. — Сами посмотри на документы.

Скотников вздохнул. Громко. Так громко, что в соседнем кабинете упал карандаш.

Варя раскладывала бумагу за бумагой. И вдруг остановилась.

— Вот… — сказала она тихо.

Опера подошли ближе.

На листке — медицинская запись, написанная неровным, странным почерком:

«Пациент К. утверждает, что слышит голоса. Говорит, что его “проверяют сигналом двадцать пять”. Пациент слово пишет как “пять-двадцать-пять”.»

Жеглов замер. Шарапов похолодел.

— Случайность? — выдохнул он.

Варя покачала головой:

— Пациент умер три года назад. А Пять-двадцать-пять появился… почти в то же время.

Жеглов тихо сказал:

— Значит, цепочка была длиннее, чем мы думали.

Скотников поднялся из угла. Тяжело, медленно, как человек, который понял, что сейчас ему придётся делать вид, что он всё это предвидел.

Он подошёл к столу.

— Значит… — сказал он. — Психотрон, блин… Ага. Психотрон у них. В больнице. А у нас что? У нас — два клоуна с похмельем и женщина, которая обставила всех за один вечер.

Жеглов поднял глаза:

— Товарищ генерал, мы всё слышали.

— Я знаю, что вы всё слышали, — тихо сказал Скотников. — Я всё слышал тоже.

Он посмотрел на Варю. Долго. Жёстко. Но уже без злости.

— Синичка… — произнёс он. — Если это дело и правда связано с вашим… этим… Пять-двадцать-пять… то ты вляпалась.

Жеглов добавил:

— А вместе с ней — и мы.

Скотников кинул документы обратно на стол.

— Ладно. Работаем. Но предупреждаю: если это дерьмо — больше, чем кажется…

Пауза.

Генерал улыбнулся. Тонко. Опасно.

— …я вас всех убью. И начну со старшего.

Жеглов поднял рюмку с рассолом:

— Товарищ генерал, тогда начинайте тренироваться уже сейчас. Дело пахнет не психотроном. Дело пахнет… прошлым.

Варя тихо добавила:

— И теми, кто из прошлого не ушёл.

Пауза.

Скотников выдохнул:

— Чёрт с вами. Кофе мне делайте. И готовьтесь.

Он вышел, хлопнув дверью.

Шарапов взглянул на Варю.

— Варя… это уже не проверка. Это — приглашение в ад.

Варя закрыла папку.

— А мы когда-то работали в другом месте?

Глава 8 Герда, которая пришла зря

Скотников не любил ждать. А ждать людей из психушки — особенно.

Он вызвал Касьянова «для объяснений», что в переводе на его язык означало: «приезжай и попробуй мне соврать — я узнаю сразу».

Но вместо Касьянова в приёмную вошла она.

Высокая. Строгая юбка. Очки без оправы. Папка в руке как щит. Шаг уверенный, как у человека, который считает себя умнее всех в комнате.

— Я — Герда Горская, — сказала она, бросив взгляд на дежурного, как будто он был подпольным мебельным грибком. — Юрисконсульт психбольницы №14. Прибыла вместо главного врача. Дежурный показал на дверь.

— Генерал… внутри. Но… лучше бы вы…

Она уже открывала дверь, не дослушав.

Генерал поднял голову. Увидел Горскую.

Скотников никогда не делал круглых глаз. Но сейчас он был близок.

— Вы кто?

— Юрист, — ответила она. — Касьянов занят. Он не обязан лично откликаться на подобные запросы, так что ведение диалога будем осуществлять в правовом поле.

Скотников медленно положил ручку на стол. Настолько медленно, что Жеглов в соседнем кабинете почувствовал запах грозы.

— В каком… поле?

— В правовом, — повторила Герда. — Я здесь для защиты прав учреждения и его сотрудников. Я требую ознакомить меня с основаниями вызова, письменными подтверждениями и перечнем вопросов. Без этого вы не имеете—

Скотников поднял палец.

Она замолчала автоматически.

Палец был не угрожающий. Палец был хуже — предупреждающий.

— Госпожа Горская, — сказал он тихо. — Вы плохо понимаете, куда пришли. Вы в отдел внутренних дел, а не в дискуссионный клуб. Я вас вызвал? Нет. Вы приехали сами. Значит, слушаете.

Герда расправила плечи:

— Если вы продолжите общаться со мной в подобном тоне, я—

— Вы что? — Скотников наклонился вперёд. — Вы мне судебным иском пригрозите, девочка? Может, психотроном своим? Вы понимаете, что я могу прислать к вам проверку из трёх инстанций одновременно? И каждая будет задавать вопросы, которые вам не понравятся?

Она попыталась улыбнуться:

— Мы учреждение специализированное, мы будем защищены—

— Да вы вообще не защищены! — рявкнул Скотников. — Вы — дырявый мешок с документацией. У вас оборудование исчезает, журналы испаряются, пациенты умирают как мухи. И вы хотите поговорить со мной о правовом поле?

Герда почувствовала, что заход провалился.

Очень.

Она холодно сказала:

— Тогда мы будем молчать. Пока не получим официальный запрос от прокуратуры.

Скотников усмехнулся:

— Уже получили. Вчера.

Она вздрогнула так, будто кто-то ударил в колокол у неё в голове.

— Кто… кто отправил?..

— Наш эксперт, — ухмыльнулся генерал. — Синичка.

Горская вышла из кабинета как человек, которому вежливо объяснили, что он — мебель.

В приёмной сидела Варя. Ждала.

Герда остановилась, смерила её скептическим взглядом от туфель до прически.

— Это вы? Вы отправили прокурорский запрос? Беспрецедентное превышение полномочий!

Варя подняла глаза — тихо, спокойно, как хирург перед операцией.

— Превышение? Нет, Герда Сахипзадовна. Это называется «уметь работать».

Юрист прищурилась:

— Вы понимаете, что вмешались в деятельность медицинского учреждения?

— Да, — кивнула Варя. — Потому что ваше учреждение вмешалось в деятельность уголовного дела.

Герда фыркнула:

— Вы — никто. Секретарь. Полставки. И позволяете себе…

Варя встала. Очень медленно. И подошла ближе.

Она сказала негромко, но так, что Герда побледнела:

— Я — та, чьим запросом ваш главврач сегодня потерял сон. Я — та, из-за которой вам пришлось ехать сюда, а не ему. Я — та, кто увидел ваши пропавшие журналы. И я — та, кто первым прочитал: «Пациент К. слышал “проверку сигналом пять-двадцать-пять”.»

Герда вздрогнула.

Варя продолжила:

— И если вы ещё раз назовёте меня «никем» — я попрошу провести комиссию от Минздрава. И вас будут проверять на предмет профессиональной пригодности. Поняли меня?

Герда открыла рот, закрыла, снова открыла… Слова не выходили. Ни одно.

Варя сказала мягко, почти ласково:

— Можете идти.

Горская вышла в коридор — не видя, куда идёт.

На улице Герда дрожащими пальцами набрала номер.

— Алло… Касьянов?! Где ты был?!

Пауза.

— Нет! Нет, я не буду сидеть за тебя! Ты меня слышишь?! Это ты проводил эти ЭЭГ! Ты! А я не собираюсь объяснять генералу, куда делся журнал номер два! И что это за «прибор» без учётного номера! Я сказала — я за тебя не сяду!!!

Прохожие оборачивались.

Герда не замечала.

Телефон трясся в её руке, как живой.

— Разбирайся сам, Касьянов. С этими психами из отдела я больше разговаривать не буду! И с этой маленькой, выскочкой… Нет! Сиди сам, понял?! Сам!

Она отключила. И впервые в жизни заплакала от страха.

Глава 9 Допрос, который пахнет страхом

Касьянов приехал не сразу.

Сначала долго звонил, уточняя, «наличие процессуальных оснований», «форму вызова» и «объём вопросов». Но Скотников ответил коротко и ласково:

— Или приезжаете сейчас — или завтра вас привезут. В наручниках. И не факт, что сухими.

Через сорок минут в отдел зашёл мужчина лет пятидесяти пяти — худой, лысеющий, с глазами человека, который всю ночь убеждал себя, что всё будет хорошо, но не очень убедил.

На нём белый халат поверх куртки. Он был похож на врача, которого разбудили в шесть утра и сказали: «Пойдём, тебя ждут. Но не радуйся».

Его провели к Скотникову. Генерал сидел за столом, как медведь на троне. Рядом — папка с документами психушки.

Скотников даже не поднялся.

— Проходи, Касьянов. Не бойся. Я сегодня добрый.

По выражению лица генерала было ясно: самое страшное — когда он добрый.

Касьянов сел. Сел плохо, неловко, как человек, не уверенный, что стул под ним выдержит.

Скотников раскрыл папку.

— Знаешь, что это?

— Документы по запросу… — начал Касьянов.

Генерал ударил ладонью по папке.

Так, что в приёмной кто-то ойкнул. — Это, Касьянов… характеристика. На тебя.

Касьянов вздрогнул.

Скотников поднял лист и, глядя прямо в врача, начал читать вслух:

«Склонен к избыточному применению диагностических процедур. Нередко проводит исследования вне графиков. Отмечены случаи отсутствия записей в журналах. Ведёт документацию неряшливо».

Генерал отрывается от чтения:

— Ты знаешь, что такое слово «неряшливо»? Это не «ошибка». Это — «человек, который прячет грязь». Часто — свою.

Касьянов сглотнул.

— Там… там сильно преувеличено… — пробормотал он.

— Угу, — сказал Скотников. — А это?

Он поднял второй документ.

«Работает с оборудованием, которое отсутствует в учёте. В частности — диагностический прибор ПП-47, происхождение которого сотрудники объяснить не могут».

Генерал посмотрел на него как на рецидивиста:

— Это что за хрень у тебя такая? «ПП-47»? Психотрон почтово-поселковый? Пылесос, который думает? Ты где его взял?

Касьянов замотал головой:

— Это старый энцефалограф! Очень старый… его списали, но мы… нашли… в подвале…

— В подвале? — переспросил Скотников. — Ну конечно. Лучшие приборы у нас растут не на деревьях — они растут в подвалах. Их находят такие, как ты.

Врач попытался объяснить:

— Он рабочий… был. Мы… мы использовали только в сложных случаях…

— Как с пациентом К.? — спросил генерал.

И вот тут Касьянов осел. Прямо физически — будто из него вынули кость.

— Он… Он был тревожным пациентом…

— Он умер, — жестко сказал генерал. — А теперь слушай.

Он раскрыл историю болезни, ткнул пальцем в запись.

— «Пациент слышит голоса. Говорит, что его проверяют сигналом двадцать пять. Пишет это цифрой — пять-двадцать-пять.»

Скотников поднял голову.

— Объясни.

Касьянов дрожал:

— Это совпадение… просто бред… пациенты иногда повторяют фразы… услышанные случайно… у санитаров… в телевизоре…

— В телевизоре? — переспросил генерал. — В каком? В том, который «не работает десять лет», согласно вашим ведомостям?

Касьянов побледнел.

Скотников медленно подошёл к нему и наклонился:

— Слушай, доктор. Я буду говорить один раз. У меня есть: пропавший журнал, пропавшие учётные номера, энцефалограф из подвала, мертвый пациент и связь его бреда с человеком, который за три года сделал нам больше проблем, чем вся ваша больница вместе взятая.

Касьянов закрыл лицо руками.

— Я… не хотел… чтобы так вышло…

— ЧТО «так»? — рявкнул генерал.

— Он не был сумасшедшим! — выкрикнул вдруг Касьянов. — Не полностью! У него были… всплески. Необычные. ЭЭГ показывали… странные пики. Мы думали — эпилепсия. Но там… не было эпилепсии.

Пауза. Тяжёлая, давящая.

Скотников сел напротив:

— Продолжай.

Касьянов дышал часто.

— Он говорил… что кто-то подаёт ему сигналы. Что кто-то испытывает на нём… систему. Он называл это числом. Пять-двадцать-пять. Он говорил, что это не код. Это — имя. Что тот… кто его «проверяет»… живет не в больнице. А в городе. И что этот человек… тоже был пациентом. Когда-то.

Скотников застыл.

Тон врача изменился — он говорил уже не как специалист, а как человек, которому страшно вспоминать.

— Он кричал по ночам, что тот «двадцать-пятый» видит его сны. Что тот… учится через него. Испытывает на нём… импульсы. И что однажды… придёт за ним.

Пауза.

Жуткая.

Скотников сказал медленно:

— И пришёл?

Касьянов прошептал:

— Пациент умер через две недели. Без причины. Мозг — как будто перегорел.

Скотников выпрямился. Словно понял что-то, что ему очень не понравилось.

— Значит, Пять-двадцать-пять… тренировался. Три года назад. На больных.

Касьянов дрожащим голосом:

— Это… звучит неправдоподобно…

Генерал буравил его взглядом:

— А мы здесь давно не работаем с правдоподобным.

Он взял характеристику Касьянова, разорвал её пополам и бросил на стол.

— Так. Слушай сюда, доктор. Если ты сейчас же не расскажешь мне всё, что знаешь… Про приборы. Про «пики». Про пациента К. И про того, кто приходил к вам ночью… я сделаю твою жизнь настолько короткой и яркой, что ты будешь молиться попасть обратно в психушку. В палату к тем, кто разговаривает с розетками.

Касьянов закивал, быстро, судорожно.

— Я расскажу… я всё расскажу… Только… не отдавайте меня Герде… Она… она меня убьёт…

Скотников тихо хмыкнул.

— Герду мы тебе оставим. Пусть тренируется.

И, уже совсем мягко, почти ласково:

— А теперь — начинай с самого начала. Как вы нашли прибор.

Глава 10 Комната, которой нет

Касьянов говорил долго. Слишком долго. И слишком путано — так рассказывают не очевидцы, а люди, которые надеются, что туман спасёт им шкуру.

— Значит так… — нервно начал он. — Прибор ПП-47… он… не совсем прибор… в смысле, он не… ну… не работал как… ну, как прибор…

Скотников прищурился:

— Ты сейчас говоришь или пытаешься выиграть время?

— Говорю! — пискнул Касьянов. — Он… ну… мы нашли его… точнее… он стоял в одной из старых палат… то есть не палат… а помещения… Раньше это была «комната диагностики»… Но она давно закрыта… Ну как закрыта… Официально закрыта… Но… Иногда туда… заходили.

— КТО? — спросил Скотников.

— Ну… — Касьянов сглотнул. — Санитары… иногда. И ещё… иногда… люди… которых я не знал.

Генерал нахмурился:

— Люди — это что? Мужчины? Женщины? Сотрудники? Пациенты?

Касьянов пожал плечами:

— Они были… в масках.

— В каких, мать твою, масках?! — рявкнул Скотников.

— В медицинских, — ещё тише сказал Касьянов. — Таких, как… как хирурги носят. Но… они приходили ночью.

Скотников медленно откинулся в кресле.

Жеглов (который уже не выдерживал слушать) тихо шепнул Шарапову:

— Нормальные люди ночью спят, но не в психушке, брат.

Касьянов продолжал, путая всё ещё сильнее:

— Прибор… он… ну… он был разборный. Я… я его включал иногда… Он давал… ну… шум. Ну… как бы… не шум… а… гудение. Но потом я понял, что оно идёт не от него… а словно… из стены.

Скотников закрыл глаза. Три секунды. Четыре. Пять.

Потом поднял голову:

— Ты можешь назвать хоть ОДИН факт?

— Факт? — переспросил Касьянов. — Ну… факт такой: комната есть… но её нет. По документам она — склад. На деле — пустое помещение. Но там стоял ПП-47. И… люди туда заходили ночью. А пациент К.… туда часто просился. И говорил, что там «его проверяют».

Скотников медленно потер лицо ладонью, как будто хотел стереть с него усталость и раздражение.

— Отлично. Просто великолепно. То есть комната есть — но закрыта. Прибор есть — но никто не знает, что он делает. Люди есть — но без лиц. Звуки есть — но источник неизвестен. И пациент был — но умер.

— Д-да… — едва выдохнул Касьянов.

Скотников повернулся к оперскому дуэту:

— Ну что, мои дорогие аналитики? Может, вы поняли, что он сказал?

Жеглов пожал плечами:

— Я понял одно: надо ехать. Пока он ещё что-нибудь не «рассказал».

Шарапов кивнул:

— И смотреть своими глазами.

Скотников резко встал. Решение оформилось мгновенно.

— Так. Хватит. Слушайте меня внимательно.

Он ткнул пальцем в обоих оперов, затем — в Варю:

— Едете втроём. В психушку. Сейчас.

Варя подняла брови:

— Как? Мы же не имеем—

— Имеете, — перебил генерал. — Я вас оформляю как работников санитарно-эпидемиологической комиссии. С проверкой. Оружие и рации получите в оружейке.

Жеглов ухмыльнулся:

— Мы — СЭС? Товарищ генерал, да вы нас балуете. Я давно хотел вломиться куда-нибудь «под видом контролёров».

Шарапов нахмурился:

— Но там могут быть опасные люди.

— Так вы и поедете трезвые, — рыкнул Скотников. — Синичка — пишет акт проверки. Шарапов — ведёт разговор. Жеглов — смотрит под ноги и под кровати. Если найдёте этот их ПП-47 — не трогать. Отмечать. Фотографировать. И ждать меня.

Он наклонился над столом и тихо сказал:

— Психушка — не место, куда стоит соваться без плана. Там сейчас кто-то работает… не по вашей части. И очень не хочет, чтобы его нашли.

Он ткнул пальцем в Касьянова:

— А ты остаёшься под «домашним арестом» в отделе. Пока я не пойму, виноват ты… или просто идиот.

Касьянов тихо пробормотал:

— Идиот…

— Не обижайся, — буркнул Скотников. — Идиоты — это не преступники. Но иногда — их лучшие друзья.

Генерал поднялся.

— Всё. Время.

Жеглов усмехнулся:

— Товарищ генерал, под видом СЭС мы выглядим убедительно?

Скотников смерил его взглядом:

— Жеглов… под видом кого угодно ты выглядишь так, будто пришёл арестовывать. Это у тебя талант.

Жеглов кивнул, довольный.

Варя уже собирала документы. Шарапов застёгивал китель.

Скотников подошёл к ним и тихо сказал:

— И запомните: если эта комната существует — значит, кто-то очень не хочет, чтобы вы её нашли. И если прибор работает — значит, кто-то его включит. Если вы приблизитесь.

Пауза.

— Делайте всё быстро. И — не по одному.

Он открыл дверь.

— Всё. Свободны. Санэпиднадзор, мать его.

Глава 11 Чужие руки в наших делах

Телефон на столе Скотникова взвыл так резко, будто ему делали электрошок.

Генерал взял трубку.

— Скотников.

Голос на другом конце был чиновничий, масляный и мерзко-спокойный:

— Генерал, Министерство здравоохранения. Просим вас НЕМЕДЛЕННО освободить и.о. главного врача Касьянова. Вашими действиями превышены полномочия. Уже поступила официальная жалоба.

Скотников закатил глаза:

— Жалоба? На что — на то, что он три года не может найти собственные журналы?

Голос стал жёстче:

— Жалоба составлена юрисконсультом учреждения — Гердой Горской. Разослана в Минздрав, прокуратуру и Совет по защите медицинских работников. Копии поступают прямо сейчас.

Скотников стиснул зубы так, что хруст слышали даже в приёмной.

— Горская… А… Понятно. Ладно. Пусть идёт.

— Немедленно, генерал.

— Пошли вы немедленно, — процедил Скотников и бросил трубку.

Он вышел в коридор.

Касьянов сидел на лавочке, обняв свой халат как бронежилет.

— Доктор, вставай, — сказал генерал. — Ты свободен. Пока.

Касьянов вскочил, не веря:

— Это… всё?

— Пока, — повторил Скотников. — Но не надейся, что надолго. Уедешь — и я буду знать, куда. Скоро дело продолжится.

Врач кивнул быстро-быстро, словно заведённый.

Варю, Жеглова и Шарапова Касьянов встретил уже внизу, у вращающейся двери.

Он посмотрел на них взглядом человека, который уверен: «Всё это — их вина».

Жеглов, не стесняясь, ответил ему таким же.

Шарапов — более интеллигентно, но тоже ледяным взглядом.

Варя просто стояла, будто смотрела сквозь него.

Столкновение получилось коротким, но ядовитым.

Касьянов прошипел:

— Из-за вас я чуть не потерял место.

Жеглов ухмыльнулся:

— Потеряешь — так будет честнее.

Касьянов дёрнул подбородок, оглядел всех и сказал:

— Я поеду отдельно.

— Отлично, — сказал Шарапов. — Мы не собирались вместе.

Снаружи стояли две машины.

Первая — легендарная, уставшая, потрёпанная Волга ГАЗ-24, которую в отделе называли «панихида на колёсах».

Вторая — чёрный, блестящий, как хирургический скальпель, Mercedes-Benz E-Class W212, выглядевший так, будто он стоит дороже всей психушки вместе с пациентами.

Касьянов сел в свой «Мерседес». Двигатель взревел, колёса сорвались с места, и он рванул вперёд, оставив на асфальте две чёрные полосы.

Шарапов посмотрел ему вслед:

— Ага. Гонщик.

Жеглов хмыкнул:

— Гонщик — это когда улица пуста и жизнь длинная. А у него — ни того, ни другого.

Они втроём втиснулись в Волгу.

Шарапов за руль. Жеглов рядом. Варя сзади, с папками.

Мотор завёлся со второго раза, кашлянув.

Жеглов пробормотал:

— Ещё немного — и она потребует пенсию по инвалидности.

Варя глянула в окно:

— Зато незаметная машина.

— Угу, — сказал Шарапов. — Настолько незаметная, что никто не поверит, что она ещё живая.

Они тронулись.

Волга ползла, как старая черепаха. По дороге её обогнал троллейбус, потом грузовик, потом даже велосипедист, который презрительно посмотрел в окно.

Жеглов вздохнул:

— И как мы будем изображать СЭС на этом… экспонате?

Варя уже собиралась ответить — и тут машину повело.

— Что за… — сказал Шарапов, осторожно удерживая руль.

Волгу качнуло. Потом дёрнуло. Шарапов тормознул.

Они вышли.

Левое переднее колесо — спущено. Но не просто спущено. На боковине торчало отверстие настолько аккуратное, что оно не могло появиться само.

Жеглов присел, потрогал пальцем.

— Это не гвоздь. Это — шило.

Шарапов поднял брови:

— Само собой не пробивает.

Варя, глядя на дыру, сказала тихо:

— Нас не хотят видеть в психушке.

Жеглов выпрямился:

— Значит, мы им особенно нужны.

В этот момент мимо проехал автобус — а следом Касьянов в своём «Мерседесе», который даже не притормозил, чтобы спросить, что случилось.

Жеглов ему вслед показал самый профессиональный жест, который знал.

Шарапов устало сказал:

— Ладно. Меняем колесо. Быстро.

Варя оглянулась. И впервые сказала серьёзно:

— Ребята… нам нужно делать это вдвоём.

Жеглов спросил:

— Почему?

Она посмотрела в сторону дороги. И сказала:

— Потому что кто-то нас уже опередил.

Глава 12 Падение и подъём

Когда они поменяли колесо и готовились ехать дальше, радио в Волге неожиданно ожило. Старый «Р-105М», который обычно хрипел как курильщик на пенсии, вдруг подал сигнал — чистый, звонкий, тревожный.

— «Волга-24»… приём… — голос дежурного лейтенанта звучал слишком бодро для такого утра. — У вас там… тихо?

Жеглов взял рацию:

— Пока тихо. Почему спрашиваешь?

— В психушке ЧП, — сказал лейтенант. — Завскладом Сокольчук провалилась в канализационный колодец. Живая. Но ноги сломаны. МЧС там. И телевизионщики.

Шарапов вздохнул:

— Конечно. Только мы туда — и сразу «санитарный апокалипсис».

— Это ещё не всё, — добавил дежурный. — Говорят… Сокольчук не просто упала. Её как будто кто-то подтолкнул. Будьте осторожны.

Рация затихла.

Жеглов выключил её и прорычал:

— Там явно кто-то не хочет свидетелей.

Варя тихо добавила:

— Или хочет новых.

Они тронулись.

***

У ворот психушки стоял голубой фургон МЧС, за ним — машина телеканала «Город+», с оператором, который тигриным глазом высматривал кадры похлеще.

На дорожке — красная лента. Санитары шептались, переглядывались, словно боялись собственных теней.

И — как бы вишенка на торте — к ним вышел Касьянов.

Бодрый. Улыбающийся. Почти сияющий.

— Дорогие коллеги из Санэпиднадзора! — расплылся он в улыбке. — Проходите! Мы так рады сотрудничеству. Просто счастливы!

Жеглов тихо сказал Шарапову:

— Всё. Нам хана. Он стал слишком добр. Значит, уже врёт.

Шарапов кивнул:

— Улыбается — значит боится. Улыбается широко — значит очень боится.

Варя лишь отметила про себя: у Касьянова трясутся пальцы.

Психушка была на нервах.

Пациенты — заперты по палатам. Санитары — бегают. Замглавврача — потеет. Медсёстры — переходят на шёпот, хотя все двери закрыты.

Варя сразу ушла туда, куда её тянуло профессионально: в архив. Проверять истории болезни тех, кто умер «от инсульта» за последние два-три года.

Касьянов повёл остальных:

— А теперь… прибор ПП-47… покажу.

Жеглов скривился:

— Веди. Только помни: я слежу за твоими руками. Если потянешься выключить что-нибудь, чего мне не видно — уткнешься локтем за затылок.

Касьянов сглотнул.

Они подошли к старой, металлической двери с облезлой табличкой «Склад 3-Б».

— Это здесь, — прошептал врач, озираясь.

Он открыл дверь ключом. Дверь скрипнула так, будто её не открывали лет десять.

Внутри — темно, холодно, запах плесени и металла.

И в углу — аппарат.

Старый. Ржавый. С проводами, похожими на кишки.

Жеглов подошёл ближе.

— Это и есть ваш «ПП-47»?

— Ну… — занервничал Касьянов. — Да. Только… ну… у него нет бирки… и панель… сломана… И конденсатор кто-то… вынул.

Жеглов ткнул пальцем в пустую дыру, где должен был стоять блок разрядника.

— Его не «вынули». Его выдрали. С мясом.

Касьянов моргнул:

— А… ну… да… возможно…

— Это не энцефалограф, — сказал Жеглов. — Это аппарат ЭСТ. Электросудорожная терапия. Старинная штука. Сейчас такими никого не лечат. И уж точно не тренируются «посылать сигналы».

Касьянов нервно хихикнул:

— Ну вот видите… ничего страшного…

Жеглов провёл рукой по корпусу.

И нашёл странный след — ровный, как от инструмента. Не от времени. Свежий.

Чуть-чуть блестящий.

Как будто кто-то пытался вскрыть аппарат. Недавно.

Жеглов тихо сказал:

— А это… что?

Касьянов побледнел.

Шарапов пошёл осмотреть территорию, где упала Сокольчук.

Но Сокольчук уже увезли.

И он вдруг заметил, что в третьем корпусе открыто окно. На третьем этаже.

И под ним — трава примята. Очень свежо.

Шарапов вздрогнул. Подошёл.

И увидел.

Тело.

Мужчина. Пациент. В больничной рубахе. Лежит на спине. Глаза — открыты в небо. Под головой — тёмное мокрое пятно, которое уже впитывается в землю.

Шарапов выдохнул:

— Твою ж мать…

Он оглянулся — никого. Даже санитаров рядом нет.

Он присел, проверил пульс — пусто.

Пациент умер недавно. Очень недавно.

— Эй! — крикнул он. — Кто-нибудь здесь?!

Тишина.

Он поднял голову и увидел в окне тень.

Человеческую. Скользнувшую назад.

Шарапов сжал кулаки.

— Вот это… уже не совпадение.

Жеглов стоял над старым аппаратом. Смотрел на свежий след. Сжимал челюсть.

Шарапов шёл к ним быстрым шагом, бледный как известка.

Варя в архиве замерла над историей болезни пациента, умершего три года назад. И внезапно поняла, что нечто в записях совпадает с почерком в другой истории. Той, что была считалась «чистой».

И у всех троих в этот момент была одна мысль:

Здесь кто-то работает параллельно с нами. И работает быстрее.

Глава 13 Электрик, которому всё равно

Жеглов стоял над аппаратом, всё ещё рассматривая блестящую ровную царапину на корпусе. Она казалась слишком свежей. Слишком аккуратной. Слишком… осмысленной. Ему было неприятно. Слишком много совпадений.

И тут за его спиной раздалось:

— Э-э-э… мужики… чё вы тут смотрите?

Голос был пропит до последней буквы.

Жеглов повернулся.

В дверях стоял человек: лет сорока, в синей робе, в тапочках, с лицом цвета усталой курицы-гриль и с проводом, который он держал как лассо.

— Кто такой? — спросил Жеглов.

— Я? — электрик ткнул себя большим пальцем в грудь. — Я — Гена Каблуков, электрик, блин. А вы… чё, это… проверяете? Ха. Правильно делаете.

Он подошёл к аппарату, пошатываясь икнул, и неожиданно уверенно ткнул пальцем в ту самую царапину.

— Я её и сделал.

Наступила тишина.

Жеглов моргнул.

— Ты… её сделал?

— Ну да, — кивнул Гена, будто речь шла о том, чтобы купить семечки. — Мы тут, короче, проводку меняли. Я был тут, Петька был тут… ну Петька — санитар… И… ну… мы водку пили.

Шарапов, услышав из коридора слово «водку», появился в дверях.

— Вы водку пили… здесь? В комнате, которую официально закрыли?

— А где ещё пить? — удивился электрик. — Тут тихо. Свет есть. Стол есть. Розетка… ну, розетка иногда бьётся током, но это ж психушка — тут всё бьётся.

Жеглов сжал переносицу:

— И что было дальше?

— Та-а-ак… — Гена задумался, покачнувшись. — Нууу… я ставлю бутылку… Петька открывает… Я отворачиваюсь, чтобы отвертку подобрать… И — жах! Бутылка скользит, падает… и я её ловлю… Отвёрткой.

Он показал жест, как ловит бутылку остриём инструмента.

— Вот отсюда царапина, — сказал он гордо, словно речь шла о произведении искусства. — Я ж спас бутылку! Это вам не шутки.

Жеглов был нем. Шарапов тоже.

Даже Касьянов, стоящий в углу, не смог выдавить ни слова.

Первой заговорила Варя, появившаяся на пороге с папкой историй болезней:

— То есть… вы уронили бутылку водки… на аппарат электросудорожной терапии… и спасли её отвёрткой… оставив резаную отметину длиной семь сантиметров?

Гена кивнул. — Ну… если длиннее — значит длиннее. Это уж как вышло.

Жеглов уставился на след. Потом — на Гену. Потом снова на след.

— То есть… это… Не след вскрытия? Не попытка ремонта? Не вмешательство?

Гена оскорблённо фыркнул:

— Да какое вмешательство? Он же не работает. Мы на него бутылки ставим. Кто на него покусится-то? Он тут стоит… как… тумбочка.

Варя закрыла глаза и тихо сказала: — А мы думали, что это след преступления.

Гена развёл руками: — Да какое там преступление. Пили мы. Вот и преступление.

И, смерив аппаратуру взглядом профессионала-алкоголика, добавил:

— А вообще… если вам интересно… этот аппарат жужжит сам по себе. Иногда. Ночью.

Жеглов поднял голову: — Ночью?

Гена кивнул: — Ну да. Но это не мистика. Это ж железо. У него там… конденсатор выбит… Вот оно и… от перегрузки… ну… как бы… отголоски идут.

Шарапов нахмурился: — Отголоски?

Гена почесал голову: — Ну. Гудит. Как холодильник старый, если провод перегрызли.

— И когда последний раз гудело? — спросил Жеглов.

— Ночью, — сказал электрик. — Вчера. Часов... в два короче.

Жеглов, Варя и Шарапов переглянулись.

Гена не знал, что ровно в это же время в психушке кто-то пытался выбросить пациента из окна — и что второй раз ему это удалось.

Но теперь все трое знали: случайных совпадений стало слишком много.

Жеглов поблагодарил Гену.

Гена ушёл, забрав провод, напевая что-то бессвязное. И едва не врезавшись в дверной косяк.

Варя закрыла блокнот.

— Камрады… если ночью аппарат гудел, если пациент кричал про «проверку», если кто-то наблюдал за нами в окне, и если уже второй человек падает вниз — то кто-то здесь работает параллельно.

Шарапов выдохнул: — Пять-двадцать-пять?

Жеглов покачал головой:

— Или тот, кто считает себя его наследником.

Варя сказала тихо:

— А может быть… тот же самый человек. Только под другим именем.

Все трое посмотрели на аппарат. Ржавый. Ободранный. Вроде бы пустой.

И всё же — в нём было что-то неправильное. Очень неправильное.

Глава 14 Жу-жу-жу

Психушка гудела. Не в метафорическом смысле — а буквально.

Поначалу звук был тихим — будто где-то в стене просыпается старая муха. Но потом он разросся, набух, стал вибрацией, которая словно проходила по полу, по батареям, по нервам.

Жеглов остановился в коридоре:

— Вы это слышите?

Шарапов прислушался:

— Да. Это… всё?

Варя приложила ладонь к стене. Вибрация прошла по пальцам, как пульс.

— Это идут импульсы, — сказала она. — Одновременные.

Постепенно всё вокруг превратилось в акустический кошмар: гудели аппараты ЭКГ, пищали старые мониторы, жужжали лампы дневного света, даже кнопки у двери издавали тонкий треск.

Пациенты начинали суетиться, ворочаться в палатах, кто-то стучал в дверь, кто-то жалобно выл.

Варя открыла рот, чтобы сказать что-то — но в этот момент раздался крик.

Сначала один. Потом второй. Потом ещё.

Санитар вылетел из бокового коридора:

— Доктора! Там… там опять! Падает!!!

Жеглов рванул вперед. Шарапов — следом. Варя — за ними.

Окно было открыто.

Пациент — молодой мужчина с испуганными глазами — уже стоял на подоконнике. Его руки дрожали, но он тянулся вперёд, словно к чему-то невидимому.

— Не подходите! — кричал он. — Они зовут! Я слышу их! Они… там… сверху… Я должен выйти!

Жеглов вытянул руку:

— Спокойно! Спрыгивать — это не выход. Это — тупик! Давай поговорим, а?

Пациент покачнулся. Ветер ударил в окно. Гудение усилилось.

И тут Шарапов услышал — изнутри стены — будто краткий токовый щелчок.

Пациент дернулся. Шагнул вперёд — в воздух.

Жеглов рванулся, схватил его за одежду — в последний момент. Ткань треснула, но выдержала.

Шарапов прыгнул следом и схватил за пояс.

Троих качнуло. Окно жалобно скрипнуло.

Санитар стоял как памятник, ни на что не годный.

Кто-то заорал сзади:

— Держите его!!! Держите!!!

И наконец опера втянули пациента обратно в палату.

Тот дышал рвано, как загнанный зверь.

— Они… они меня звали… — прошептал он. — Это… это было очень громко…

Жеглов посмотрел ему в глаза:

— Кто звал?

Пациент тихо сказал:

— ПЯТЬ… ДВАДЦАТЬ… ПЯТЬ…

Когда всё улеглось, в палату вошёл новый человек.

Средних лет. В очках. В белом халате, который сидел на нём так безупречно, будто он сам его стирал и гладил. В руках —папкуи какой-то старый советский прибор для эпиднадзора.

Он осмотрел палату как шахматист доску.

— Что здесь у вас? Кто опять летал?

Жеглов повернулся:

— А вы кто?

— Вакулин, — сказал он. — Эпидемиолог. Специалист по средовым факторам. Аналитик эпидотдела.

Шарапов шепнул Вари:

— Он выглядит… умнее, чем нужно.

Жеглов ухмыльнулся:

— С такого рождаются только два типа людей: учёные и преступные гении.

Шарапов добавил:

— Значит, «доктор Мориарти».

Новый эпидемиолог остановился, поднял бровь:

— Я слышу. И да, я, возможно, умнее, чем нужно. Иначе бы работал в другом месте.

Он подошёл к прибору у стены и приложил к нему маленький датчик.

Стрелка дрогнула.

— Так… — сказал Вакулин. — У вас тут резонанс сетевого поля. Импульсное воздействие. Не локальное.

Варя подошла ближе:

— Все приборы психушки гудят одновременно.

— Да, — согласился Вакулин. — И это… жу-жу-жу… как вы выразились… совсем не спроста.

Вакулин обошёл палату, проверяя розетки, батарею, окна.

— Уровень вибрации повышен. Поле нерегулярное. Это не короткое замыкание. Не перепад. И не авария сети.

Жеглов усмехнулся:

— Ну, спасибо, Шерлок. А что это?

Вакулин повернулся, глядя неожиданно серьёзно:

— Кто-то создаёт искусственные импульсы. Ритмические. Настроенные под частоты нервной регуляции. Именно такая нагрузка может вызвать у впечатлительного пациента чувство… что его зовут.

В палате стало тихо.

Очень.

Шарапов медленно спросил:

— То есть… кто-то играет со всей психушкой… как с музыкальным инструментом?

— Если хотите так называть, — кивнул Вакулин. — То да. Только инструмент — не стены. Инструмент — мозги пациентов.

Он снова приложил датчик к стене.

Стрелка прыгнула, будто отскочила от невидимой стены.

Вакулин тихо добавил:

— И если это продолжается… значит, кто-то рядом. Кто-то, кто знает, где проходит слабое место. Кто-то, кто точно понимает, что делает.

Варя тихо спросила:

— Вы думаете… это может быть… Пять-двадцать-пять?

Вакулин снял очки, протёр их, надел обратно.

И ответил:

— Я думаю, что у нас два варианта: или это сумасшедший феномен… или человек, который был связан с пациентом К. Три года назад.

Тишина.

Потом он добавил:

— А может… оба варианта одновременно.

Глава 15 Падения по расписанию

Жужжание оборвалось так резко, будто кто-то выдернул вилку из всей психушки разом.

Коридор провалился в тишину. Неестественную. Смертельную.

И в этой тишине раздался вопль.

— Э-э-э-эййй!!! Худо наааааааа!!!

Крик был чужой, звонкий, протяжный. Не русский. Не похожий на голос пациента.

Все трое — Жеглов, Шарапов и Варя — одновременно посмотрели в окно.

И увидели, как с крыши главного корпуса. Через все три офисных этажа падает человек.

В оранжевом жилете. С инструментальным поясом. В каске, которая слетает прямо в воздухе.

— Джамшут! — заорал санитар. — Это ж наш ремонтник!!!

Тело хлопнулось о мягкий газон — а психушка в один момент ожила.

Санитары побежали. Пациенты заголосили. Кто-то включил сирену пожарки — то ли по ошибке, то ли из паники.

Шарапов выругался:

— Да сколько ж можно?!

Жеглов хмуро сказал:

— Это уже не случай. Это — серия.

Через двадцать минут у ворот психушки уже стояла чёрная машина с наклейкой «Город.Факт».

Журналисты были молодые, лихие, злые и голодные до сенсаций. Они вышли как спецгруппа: оператор, дикторша в зелёном пальто, и тип с микрофоном, который выглядел так, будто спит в нём.

— Мы пишем о странных падениях, — сказала дикторша. — Скажите, это правда, что здесь уже три случая за сутки?

Шарапов перекрестился:

— Давайте ещё им статистику за пятилетку дадим…

Жеглов поднял ладонь:

— Господа журналисты, идёт проверка. Информацию даёт только руководитель учреждения.

— А где он? — прищурилась дикторша.

И тут из-за угла коридора показался Касьянов. Потный. Взъерошенный. Похожий на человека, которому снится кошмар, но он в нём живёт.

— Это провокация! — выпалил он. — Мы… мы оказываем помощь пострадавшему! Он просто… потерял равновесие… Это несчастный случай!

Журналисты переглянулись: так плохо врут только виноватые.

Вакулин стоял в тени лестницы, смотрел на хаос и тихо расчёсывал свою рабочую папку, словно скрипку.

Варя подошла к нему:

— Вы это видели?

— Я вижу всё, — сказал он сухо. — Падения происходят слишком часто. Слишком координировано.

Шарапов вспыхнул:

— Эй, доктор Мориарти… а вы вообще точно врач? А не… местный? Так сказать… клиент?

Вакулин повернул голову:

— Клиент чего?

— Психушки.

Жеглов кивнул:

— Вы так спокойно ходите… посторонний человек так себя не ведёт. У вас даже пропуска не было.

Вакулин поправил очки:

— Вы хотите сказать, что я псих с правом выхода в коридор?

— Ну… например, — сказал Шарапов.

Вакулин вздохнул:

— Пожалуйста. Хотите я вам перечислю список болезней, которые можно диагностировать по вашему лицу прямо сейчас?

Шарапов смутился:

— Не надо.

— Вот и хорошо, — сказал Вакулин. — Тогда слушайте. Все эти падения — не хаос. Это структура. Есть импульсный центр. Есть источник. Есть оператор. И этот оператор действует с точностью — как по расписанию.

Жеглов спросил:

— Центр где?

Вакулин холодно ответил:

— Если вам повезёт — вы его найдёте. Если не повезёт — он найдёт вас.

Он повернулся к окну, которое ещё дрожало от сквозняка.

— А знаете, что самое страшное? Сейчас не гудит ничего. Полный ноль. Затишье перед фазой.

— Перед какой фазой? — спросила Варя.

Вакулин улыбнулся той редкой улыбкой, которая бывает у людей, знающих слишком много:

— Перед фазой активации.

Тут же в коридор влетел Касьянов — взбешённый, покрасневший, с глазами, бегущими в разные стороны.

— Вакулин!!! Срочно ко мне!!!

Вакулин повернулся:

— У вас вопросы по вибрационной активности?

— У меня вопросы по дизентерии!!! — взвыл Касьянов. — В третьем отделении карантин, и если вы сейчас же не пойдёте туда брать анализы, я вас сам туда занесу! Вместе с вашими… приборами!

Жеглов тихо сказал Шарапову:

— Он его боится.

Шарапов кивнул:

— А значит… Вакулин не местный псих.

Касьянов схватил эпидемиолога за рукав:

— Живо! Вы у меня эпидемиолог или кто?!

Вакулин терпеливо снял его руку:

— Не кричите. Я слышу отлично.

Повернулся к операм:

— Мы ещё поговорим. И скоро. И вам не понравится.

И ушёл вслед за Касьяновым — спокойный, как человек, который идёт не на работу, а на шахматный поединок.

Глава 16 Центр тяжести

Варя сидела в маленькой ординаторской за столом, который давно перестал быть столом и превратился в нечто среднее между складом, мусорницей и алтарём безумия — одноразовые стаканчики, марлевые салфетки и толстая тетрадь учёта вскрытий соседствовали так непринуждённо, как будто выросли друг у друга из спин. Она чертила, склонившись, с серьёзностью инженера, которому поручили укрепить дамбу перед мировой катастрофой: линии падений — первое тело под окном третьего корпуса, второе — в тени старой пристройки, и Джамшут на газоне у главного здания — соединялись, пересекались, сходились, как стрелки на карте судеб, пока наконец образовали точку, странно аккуратную и тревожно логичную.

— Семь… — сказала Варя, стуча карандашом по центру пересечения. — Седьмое отделение. Не крыша, не подвал. Именно оно.

Шарапов наклонился над её плечом:

— А с учётом того, что в семёрке даже птица сидеть боится, — мы туда поедем сейчас?

Варя подняла глаза:

— Вы вдвоём. Я здесь останусь. У меня вопрос к журналам смертности.

Жеглов усмехнулся, но устало:

— Ты хочешь сказать, что тебе нравится здесь? В этой психо-электро-мясорубке?

— Не нравится, — спокойно ответила Варя. — Но полезно. А вы вдвоём там нужны.

Шарапов бросил взгляд на Жеглова: оба уже знали — решение принято.

Седьмое отделение стояло на окраине территории, как дальний зуб мудрости, от которого жизнь не ждёт добра. Старые стены, облезлая краска, решётки на окнах — но решётки странные, будто поставленные не снаружи, а внутрь, для того, чтобы не выпустить кого-то, кто не должен гулять по земле.

Жеглов первым заметил:

— Окно на третьем этаже… Решётка — погнута. Как будто её выгибали руками.

Шарапов вздохнул:

— Ну, если тут живёт медведь — пусть скажет честно.

Но внутри было тихо.

Слишком тихо.

Медицинская тишина — та, что наступает не потому, что все отдыхают, а потому что никто не хочет дышать.

Они спустились в подвал — сперва по узкой лестнице, потом через длинный коридор, освещённый двумя голыми лампочками, которые мигали, словно в них сидела маленькая, но очень нервная душа.

И только в конце коридора, у двери, покрытой табличками трёх эпох — «Физиокабинет», «Склад», «Посторонним вход воспрещён» — стоял человек.

В плаще. Смешном, старомодном, но чистом. В ботинках, которые явно полировали дольше, чем носили.

И мужчина улыбнулся им так мягко, как будто встречал гостей на приёме, а не в подвале психушки.

— Здравствуйте, господа хорошие. Вас ждали.

Шарапов, по инерции схватившись за кобуру, буркнул:

— Кто ждал?

Мужчина приложил палец к груди:

— Я. Мартиросян. Психокинетик.

Жеглов хмыкнул:

— Ну всё, приехали. Очередной прибор с самовозбуждением.

Но Мартиросян не обиделся.

Он ещё мягче улыбнулся:

— Я всё слышал. И про падения тоже. И про гудение. Ох, если бы вы знали, как оно на самом деле выглядит изнутри…

— Откуда знаете? — спросил Шарапов, пытаясь понять, стоит ли мужчина крепко на ногах или только на иллюзиях.

Мартиросян развёл руками:

— Потому что я не псих. Я — регистратор. Наблюдатель. Я вижу то, что спрятано. То, что люди не замечают, даже когда на них падают тела.

Жеглов шагнул вперёд:

— А по конкретнее? Хотя бы одну фразу, которую поймёт нормальный оперуполномоченный.

Мартиросян вздохнул:

— Хорошо. Если по-простому… Падения — не случайны. Ударные точки — не хаос. Волновые всплески идут не от аппаратов, не от стен. Они идут от человека. От Ума. От личности, которой здесь нет… но она здесь есть.

Шарапов присвистнул:

— Прекрасно. Теперь точно маньяк-фантом.

— Фантомов не бывает, — спокойно сказал Мартиросян. — Но бывают люди, которые оставляют следы — как метеоры. Так вот… ваш метеор живёт в голове. Не своей. Чужой.

Жеглов поднял бровь:

— То есть убийца сидит в психушке?

— И одновременно нет, — ответил Мартиросян. — Он не там, где тело. Он там, где мысль. И мысль у него — очень плохая.

И тут появился третий голос. Взвинченный, визгливый, обидчиво-властный:

— Так! Хватит мне тут устраивать спиритические сеансы!

Касьянов вваливается в коридор так резко, что лампочка над ним вздрогнула.

Лицо — красное. Пальцы — дрожат. Взгляд — бегает.

— Что вы здесь делаете?! Это закрытое помещение! Это… это служебное помещение! Мартиросян! Сколько раз я просил вас НЕ лазить по подвалам?!

Мартиросян мягко наклонил голову:

— Я не лазил. Я стоял.

Жеглов шагнул вперёд, между ними:

— Успокойтесь, доктор. Мы проводим следственные мероприятия.

Касьянов задергался:

— В присутствии этого… этого… экземпляра?!

— В присутствии свидетеля, — сказал Шарапов.

Касьянов прошипел:

— Он вам сейчас такое наговорит… что вы потом неделю разбираться будете, где правда, где бред…

Мартиросян мягко, почти печально сказал:

— Я никогда не вру. Я — описываю.

— Ты описываешь ТУМАН! — взорвался Касьянов. — У тебя в голове ветер, а во рту облака!

Жеглов тихо усмехнулся:

— Да ладно, доктор. Мы и с худшими беседовали.

Касьянов выдохнул, пытаясь восстановить контроль:

— Послушайте, господа оперативники… Вам нужен криминал. Здесь — психиатрия. Это разные океаны.

— А иногда океаны объединяются, — сказал Мартиросян. — Особенно когда кто-то управляет приливами.

Касьянов закрыл глаза:

— Идите отсюда. И — он показал на Жеглова — выводите его. Я вам запрещаю разговаривать с ним.

Шарапов холодно ответил:

— Сначала вы запрещали журналистам. Теперь нам. Может, вы кому-то ещё запретите — пациентам, например? Чтобы не падали?

На мгновение в коридоре стало опасно тихо.

Касьянов отвернулся, но уголки губ дрогнули.

— Я… — сказал он, собираясь с остатками достоинства, — вызываю вам проводника наверх. Там… — он замялся, — были странности.

Жеглов кивнул:

— Были — это мягко сказано.

Но именно в этот момент Мартиросян тихо сказал:

— А странности будут дальше. Потому что вы подошли к центру. Прямо к нему. Но ещё не вошли.

Шарапов обернулся:

— И где же вход?

Мартиросян указал на старую дверь, за которой было темно, как в кармане у ночи:

— Там. Но предупреждаю: если туда зайдёте — назад выйдет только один из троих.

Глава 17 История болезни

Касьянов не просто увёл их — он вытолкал, как будто боялся, что если Мартиросян скажет ещё одно слово, то оно прорежет воздух до костей и вывалит наружу то, что Касьянов всю жизнь прятал под слоями халатов, инструкций и отчётов.

Он шёл быстро, почти бегом, а по пути всё оглядывался — то ли проверял, не слышит ли кто, то ли ждал, что из-за поворота снова вынырнет вежливый, странно спокойный психокинетик в плаще из театрального архива.

В кабинете Касьянова пахло валерьянкой, бумагой и страхом. Много страхом — старым, сухим, въевшимся в стены, как мышиный помет.

Он закрыл дверь, дёрнул шторы так, что они чуть не оторвались, и сказал:

— Садитесь. Вам… это надо знать.

Жеглов сел на стул, который подозрительно скрипнул под ним, будто протестуя. Шарапов сел осторожнее, но стул всё равно скрипнул — у него, видно, было своё мнение о посетителях.

Касьянов достал толстую папку — ту самую, из которой обычно вырастают самые неприятные сюрпризы.

Папка была подписана аккуратно, ровным почерком медсестры: МАРТИРОСЯН А. С. История болезни. Том I—IV.

Жеглов приподнял бровь:

— Четыре тома? Он у вас что, кандидатскую пишет?

Касьянов вздохнул:

— Хотел бы он. Он же… — он постучал пальцем по папке, — особенный.

Шарапов сухо хмыкнул:

— Мы уже заметили.

Касьянов раскрыл первый том с той торжественностью, с какой священник открывает Евангелие на похоронах.

— Вот, смотрите. Запись первичная. «Поступил три года назад. Диагноз предварительный — параноидная шизофрения. Обострённое бредовое состояние. Тема: психокинез, манипуляция материей, телепатический контакт с энергетическими полями». Видите? Это не вчера началось.

Жеглов наклонился:

— А что было до того?

— А до того… — Касьянов перелистнул пару страниц, — он был артист эстрадных фокусов. Выступал под псевдонимом «Арто Марио». Манипуляции, карточные трюки, левитации — ну знаете, эти псевдочудеса, когда ассистентка под куполом, а зрителям кажется, что ноги у неё сами по себе висят.

Шарапов усмехнулся:

— «Арто Марио»… неплохо. Я бы посмотрел.

Касьянов мрачно продолжил:

— Потом — участие в двух сезонах телешоу «Битва экстрасенсов». Скандал. Срыв. С жалобой на то, что его способности «искажают объективность эксперимента», и что он «способен передвигать предметы усилием намерения». После чего он подрался с режиссёром проекта — прямо в гримёрке.

Жеглов ухмыльнулся:

— Сильно дрался?

— Сильно, — честно сказал Касьянов. — Режиссёр до сих пор не любит, когда перед ним двигают стулья.

Шарапов прочитал запись:

— «Наблюдается устойчивый бред воздействия. Считает, что может влиять на предметы, события и людей. Говорит, что слышит импульсы». — Он поднял взгляд. — Импульсы? Точно так же, как сегодня.

— Да, — сказал Касьянов, — он всегда об этом говорил. Это его фиксированная идея. Он уверен, что не просто слышит — он распознаёт. А иногда — управляет.

Жеглов закрыл папку:

— Ну, прекрасно. У нас, значит, на территории ходит фокусник-манипулятор с диагнозом, который считает, что ведёт переговоры с мировой энергетической сетью, а на деле живёт в подвале и общается с лампочками.

— Именно, — сказал Касьянов облегчённо. — Поэтому… прошу вас… не воспринимайте его слова всерьёз. Он не опасен. Он… своеобразен. Он артист. Фантазёр. Но не более.

Шарапов задумчиво потер подбородок:

— Доктор, но вы же видели, что он говорит не хуже любого дознавателя. Иногда даже… точнее.

— Параноидный интеллект — острый, — буркнул Касьянов. — Речь — связная. Ум — сохранён. Но логика… логика у него не наша. Она у него своя, внутреннее лазерное шоу.

Жеглов поднялся.

— Ладно. Пусть шизофреник. Пусть артист. Пусть битва экстрасенсов. Но объясни мне, доктор: как он узнал, что мы шли именно в подвал? И почему он стоял прямо у двери? И почему гудело именно перед его словами?

Касьянов открыл рот. Закрыл. Открыл снова:

— Это совпадение. Чистое совпадение.

Жеглов посмотрел на него долгим взглядом, от которого обычно признаются даже те, кто ни в чём не виноват.

— Ага, — сказал он тихо. — Конечно. Совпадение.

Шарапов встал, поправил кобуру.

— Мы посмотрим семёрку. И подвал. И чердак. И всех, кто там прописан. И вашего фокусника — тоже.

— И, доктор… — добавил Жеглов уже у двери. — Если вы нам не всё рассказываете — лучше начните.

Касьянов тяжело сел в кресло, как будто его только что ударили словом по голове, и тихо сказал:

— А что если… он не врал?..

Но опера уже вышли.

И коридор снова наполнился той тревожной, густой тишиной, из которой обычно выпадают не люди — а страшные открытия.

Глава 18 План, которого не должно быть

Архивная комната психушки — та, что по идее должна хранить аккуратные папки, каталогизированные журналы и истории болезни, — на деле выглядела как три поколения санитаров одновременно собирались устроить здесь склад ненужной справочности и потом передумали, оставив всё как есть: коробки с надписью «НЕ ВСКРЫВАТЬ», коробки без надписей, коробки с надписями, перечёркнутыми трижды, и два шкафа, накренённые друг к другу так, будто рассчитывали упасть обнявшись.

Варя решила не пугаться. Пугаться она будет потом, когда прочитает, что в этих документах спрятано.

Она много лет работала с бумажным хаосом и знала простой закон: если в архиве что-то лежит безумно криво, — значит, там точно спрятано самое важное.

И она нашла.

Большую, пожелтевшую, склеенную скотчем картонную тубу с надписью «План корпусов. 1961».

Она раскрутила её прямо на полу, расправила края стаканчиком из-под чая и ахнула.

Перед ней развернулся не просто план.

Перед ней был план психушки — ГОРОДОК.

Со всеми корпусами. С переходами. С подстанцией. С котельной. И — самое главное — с подземными ходами, исчерченными густой чёрной тушью, как будто их рисовал человек, который точно знал: это не просто инженерные каналы. Это — система.

На последнем листе красовалась подпись: «Утверждаю. Л. Берия».

Варя застыла.

А потом тихо сказала:

— Ну… ребята…

Пауза. Потом — вторая.

И только после этого она, как человек, у которого хватило профессионализма пережить внезапное открытие, буркнула:

— …плохо вы фальсифицируете документы, товарищи.

Она подняла лист к свету. Следы типографской подделки были видны даже без лупы — подпись нанесена не пером, а трафаретом; бумага— из 70-х; штамп — неправильный.

Но коммуникации — коммуникации были настоящие.

Их не было в БТИ. Не было в нынешних планах. Не было в реестрах инженерных сетей.

Не было — вообще нигде.

И это значило одно: кто-то когда-то сделал всё возможное, чтобы это спрятать.

И — возможно — кто-то до сих пор этим скрытым пользовался.

Она забрала тубу, прижала к себе, как ребёнка, и побежала искать оперов.

Они смотрели на развёрнутые листы с таким лицом, будто Варя принесла им не бумагу, а карту сокровищ, на которой крестиком отмечено место, где лежит маньяк.

Шарапов присвистнул:

— И это всё… под нами?

— И между корпусами тоже. — Варя провела карандашом по линии, уходящей из третьего корпуса под землю, затем — в сторону седьмого, а потом — в старую котельную. — Здесь тоннель. Здесь второй. Здесь вентиляционный ход. Они все сходятся вот тут — под семёркой.

Жеглов пробурчал:

— У нас, значит, маньяк с инженерным образованием. Ну это хоть что-то объясняет.

Варя показала ему точку на плане:

— А вот это… непонятная площадь. Похоже на помещение. Закрытое. Без доступа. Без обозначения назначения. Стекировано внутри шахты.

Шарапов выдохнул:

— То есть комната под землёй. Которую никто не учитывает. И которая связана с корпусами.

Варя кивнула:

— Центр. Если у психушки есть центр управления — он там.

Жеглов поднялся, свернул план, как боевой знамённый лист.

— Всё. Идём в подвалы. Найдём вход. Вытащим оттуда всё, что туда натаскали эти инженеры прошлого века. И посмотрим, кто сейчас этим пользуется.

Шарапов надел фуражку:

— А если там вода?

— Пройдём вплавь. — сказал Жеглов, — Нам ведь платят не за комфорт.

Варя подала им фонари:

— Если кто-то там был… он знал об этих ходах. Он использовал их, чтобы перемещаться невидимо. И падения сверху — это не случай. Это воздействие, которое идёт через стены, через коммуникации, через точки давления. И всё это — вот тут, под землёй.

Опера переглянулись. В глазах у обоих мелькнул тот самый неприятный, но профессиональный блеск — когда опасность наконец принимает форму.

— Ладно, — сказал Жеглов. — Семёрка так семёрка. Подвалы так подвалы.

Шарапов кивнул:

— Пошли искать тени.

Подвал третьего корпуса встретил их запахом сырости, плесени и беспорядка, многолетнего, стабильного, как хроническая болезнь.

Лампочки горели, словно стыдясь. Коридоры тянулись низко, крысы шуршали уверенно — они здесь были ветеранами.

Жеглов остановился перед бетонной стеной с ржавой дверцей, похожей на маленькую шахту.

— В планах её нет, — сказал он.

Шарапов подсветил:

— А вот вентиляция к ней есть.

За дверцей действительно была шахта. Старая. Грязная. Но с явным следом — чьи-то ноги недавно прошли по пыли и оставили отпечатки.

— Кто-то тут был, — прошептал Шарапов.

— Не кто-то, — сказал Жеглов. — Кто-то, кто знал, что мы придём.

Он взялся за ручку.

И дверь сама дрогнула.

Из глубины подвала, откуда тянуло холодом, раздался голос:

— Господа… как же долго вы шли. Я устал ждать.

Шарапов замер.

Жеглов напрягся.

А из темноты медленно вышел силуэт.

Шёл ровно. Уверенно. С выпрямленной спиной.

И когда свет фонаря ударил по лицу — стало ясно:

Это был Мартиросян.

Тот самый.

Странный.

Фокусник. Шизофреник. «Психокинетик».

Он улыбнулся:

— Добро пожаловать в подземный мир. Я думал, вы придёте раньше. Но ничего. Теперь уж поговорим… серьёзно.

Жеглов и Шарапов переглянулись.

Ох, поговорят.

И, возможно, не один раз.

Глава 19 Психокинетика по инструкции

В ту секунду, когда Мартиросян сделал шаг вперёд — чуть слишком плавный, чуть слишком уверенный, как будто он не просто вышел из темноты, а выскользнул из неё, как персонаж собственного фокуса, — Жеглов и Шарапов обменялись коротким взглядом. Той особой разновидностью взгляда, которая между опытными операми означает одно: дальше мы играем по жёстким правилам.

Мартиросян остановился в двух шагах от них, раскрыл ладони, словно показывая, что он безоружен, и произнёс с театральной скорбью, куда больше подходящей для оперы, чем для подвала психушки:

— Господа… ну зачем же вы так напряжены? Мы же идём к истине. А истина — она нежная. Её нельзя хватать руками…

Жеглов шагнул вперёд и резко перехватил его за кисть:

— А тебя, Арто Марио, можно. И нужно.

Шарапов не отстал — подхватил вторую руку, дёрнул вниз, и через секунду Мартиросян стоял, согнувшись, а кисти его были уже стянуты за спиной на скорую руку — ремнём и обрывком верёвки, сорванными с подвального гвоздя.

— Ох… — выдохнул Мартиросян с обидой оскорблённого гения. — Опять… грубая сила… Вы так не войдёте в резонанс…

— А мне твой резонанс знаешь где? — сказал Жеглов, подтягивая ремень. — Вот ровно там, откуда у тебя ноги растут.

Шарапов подтолкнул пленника вперёд:

— Пошёл, профессор. Будешь нам звезду изображать — отведём в отдел, там тебя к электрочайнику подключат, поймёшь, что такое настоящая энергетика.

— Это нарушение прав пациента! — крикнул Мартиросян, уже теряя остатки сценической выдержки. — Это грубое, непрофессиональное, аморальное и абсолютно неэффективное действие!

— Неэффективное — это твоя «битва экстрасенсов», — заметил Жеглов. — А у нас — оперативная необходимость.

Они повели его по подвалу. С каждым шагом он комментировал:

— Вы ошибаетесь. Вы заблуждаетесь. Вы идёте не туда. Вы слышите зов — но неправильно его интерпретируете. Вы отвергаете проводника, и туман поглотит вас…

— Сейчас туманом станешь ты, — буркнул Шарапов.

Когда они поднялись на первый этаж, Мартиросян уже перешёл на тон истеричного пророка:

— Вы не понимаете! Я вам нужен! Я — ключ! Я — интерфейс! Я настроен на частоту! Я отличаю истинные импульсы от ложных!

— Сейчас ты отличишь кровать металлическую от деревянной, — сказал Жеглов. — Потому что в инфекционке они все разные.

Инфекционный изолятор, как принято во всех старых больницах, пах хлоркой, кислым потом и ощущением, что здесь человеческие судьбы сидят в очереди к микробам и спорят, кто следующий.

Дежурная медсестра — женщина с лицом суровой санитарки, которая могла бы остановить пожар взглядом, — посмотрела на связанного Мартиросяна и сказала:

— Опять? Сюда? Скажите спасибо, что у нас мест нет — я бы его в процедурную отправила.

Жеглов коротко бросил:

— Временное содержание. Под нашим наблюдением. Доктор сказал — изоляция нужна.

— Конечно нужна, — сказала санитарка. — Он тут вчера чуть каталку не «поднял силой мысли». Поднимать он умеет, только руками — и то плохо.

Мартиросян попытался сохранить достоинство:

— Мне нужно вернуться в подвал! Срочно! Там всё движется! Там сейчас…

Дверь изолятора закрылась перед его носом.

Жеглов вздохнул:

— Ладно. Разобрались с артистом. Теперь — настоящая работа.

Шарапов поправил фуражку:

— Возвращаемся в подвал?

— В подвал, — согласился Жеглов. — Пока этот идиот опять что-нибудь не «почувствовал» и не начал бегать по стенам.

— А может, пусть бегает? — предложил Шарапов. — Меньше болтать будет.

— Нет, — отрезал Жеглов. — Пусть сидит. Там безопаснее. Для него — и для нас.

Когда они снова спустились вниз, подвал встретил их не просто тишиной — а такой, от которой зубы начинают звенеть, будто в воздухе висит невидимая струна.

Шарапов включил фонарь:

— Ты слышишь?

Жеглов остановился.

— Да. Слышал бы и глухой.

И правда — из глубины подземного коридора шёл звук. Совсем не гул. Не вибрация. Не то жужжание, что мучило корпуса час назад.

Это был звук, похожий на далёкое дыхание огромного, старого механизма. Ровный. Густой. Нечеловеческий.

— Арто Марио был тут недавно, — тихо сказал Шарапов. — Или…

— Или кто-то другой, — добавил Жеглов. — Кто-то, кому этот подвал нужен.

Он направил фонарь в темноту. Коридор уходил далеко, очень далеко, и казался длиннее, чем мог существовать в реальности.

— Ладно, — сказал Жеглов. — Пойдём. Только без фокусников. Сами.

Они двинулись вглубь.

И чем дальше шли, тем яснее становилось — а Мартиросяна они связали вовремя.

Потому что если бы он был рядом… он бы сказал:

«Вот-вот… сейчас начнётся… сейчас…»

А оно — действительно начиналось.

Глава 20 То, что ждет за дверью

Подземный коридор, казавшийся бесконечным, упирался в тяжёлую металлическую дверь, покрытую старой промышленной краской, местами облупившейся, и именно перед ней, как будто выросшие из бетонного пола, стояли двое — Касьянов, в позе человека, который тут, по его мнению, главный и неприкасаемый, и Вакулин, скрестивший руки так, что становилось ясно: он стоит здесь не просто так, а из принципа и, вероятно, из вредности к конкретному лицу, что находилось справа от него.

Касьянов первым поднял взгляд — нервный, ощетинившийся, как у человека, которого застали за чем-то неподобающим:

— Вам здесь нечего делать! — резанул он голосом, который, видимо, предназначался для подчинённых, но годился разве что для испуганных санитарок. — Это закрытый участок! Это техническая зона! Проход строго запрещён!

Вакулин, не меняя положения рук, тихо и почти ласково сказал:

— А вам, Илья Петрович, тут, насколько помню, тоже нечего делать, — и улыбнулся той своей сухой, аналитической улыбкой, которая почему-то выводила из равновесия всех, кто работал в психушке дольше трёх месяцев.

Жеглов шагнул вперёд, не повышая голос, потому что его и так знали:

— Мы по делу. Нам нужно осмотреть подземный ход.

— Которого нет! — взвился Касьянов. — Эти схемы устарели! Это фантазии! Архивные ошибки!

Вакулин мягко кивнул:

— Да, да. Фантазии. Ошибки. Какие совпадения — как только дело касается подземного этажа, всё внезапно становится фантазией.

Шарапов, держа фонарь, хмуро оглядел их обоих:

— Вы двое стоите так, будто охраняете государственную тайну. Или, не дай Бог, что-то похуже.

Касьянов вспыхнул:

— Потому что я отвечаю за безопасность учреждения! И я не позволю—

— Позволите, — холодно перебил Жеглов, — потому что сейчас тут работает следствие. И если вы хотите выглядеть так же убедительно, как ваши отчёты, то лучше перестаньте закрывать нам проход.

Вакулин тихо добавил:

— И не забывайте, Илья Петрович, что следствие в отличие от ваших отчётов читает ещё и между строк.

Теперь Касьянов покраснел так, будто в подвале внезапно включили инфракрасные лампы.

— Вы… вы… стоите тут и думаете, что знаете лучше меня?! — он повернулся к Вакулину, так резко, что халат вздулся, как напуганный чайник. — Вы, эпидемиолог с аналитическим уклоном, пытаетесь вмешиваться в работу врача-практика?!

— Нет, — спокойно сказал Вакулин. — Я просто стою в правильном месте, в правильное время, и наблюдаю, как вы нервничаете. Это, знаете ли, позволяет делать выводы.

— Да что вы вообще понимаете?! — сорвался Касьянов. — Это закрытая зона! Там нет ничего! Ничего!

Жеглов посмотрел на дверь, потом на него:

— Тогда вы не возражаете, если мы убедимся в этом лично?

Касьянов сглотнул.

— Нужен допуск…

— Допуск, — повторил Шарапов, — у нас с собой. В четырёх экземплярах. Мы.

Вакулин тихо фыркнул, будто улыбнулся внутренней мыслью, и отступил в сторону:

— Я не возражаю. Я, напротив, считаю необходимым осмотр. Он даже позволил себе короткий кивок оперативникам. И столь же короткий — Касьянову. Этот был особенно обидным.

Касьянов метался глазами между дверью, оперативниками и Вакулиным, как человек, который ищет кнопку «отмена» на включённой уже стиральной машине, но не находит:

— Я… я не могу вас пустить… это нарушение. Серьёзное нарушение…

Жеглов наклонился к нему почти вплотную:

— Нарушение — это когда доктор что-то очень хочет скрыть от следствия. И знаете что? Это заметно.

После этой фразы дверь словно сама потеряла сопротивление. Касьянов выдохнул, опустил руки, сдался:

— Хорошо… только вместе. И ничего не трогать. Ничего не двигать. Ничего не открывать!

— Не волнуйтесь, — сказал Вакулин. — Мы постараемся не нарушать ваше чувство внутреннего порядка, хотя это будет сложнее, чем пройти по коридору.

Варя смотрела на эту сцену с лёгким раздражением, но, в отличие от мужчин, понимала, что её здесь держать нечего.

— Я поеду в управление, — сказала она. — Скотников ждёт документы. Если я задержусь, у нас будет ещё один подвал, куда вход строго запрещён — его кабинет.

Жеглов кивнул:

— Забирай истории. И план. Скажи, что осмотр начали.

— И что вы живы? — искренне спросила она.

— Пока что, — сказал Шарапов.

Скорая, возвращавшаяся с вызова, притормозила у служебного входа, фельдшер узнал Варю и кивнул, и она, сжимая папку с историями болезни и старый план БТИ, забралась внутрь, устало опустившись рядом с носилками, будто ехала по делам, которые ей предстояло объяснять не хуже, чем диагнозы.

Когда машина тронулась, оставив оперативников под землёй, Вакулин произнёс:

— Ну что, господа? Открываем дверь в то место, которого, по официальным данным, не существует?

Шарапов щёлкнул фонарём.

Жеглов взялся за ручку.

Касьянов закрыл глаза.

Глава 21 О том, что падает само — но не само по себе

Скотников сидел за столом так неподвижно, как умеют сидеть только люди, которые привыкли командовать не голосом, а самим фактом своего присутствия, и Варя, поставив перед ним толстую папку с историями болезни, заметила, что генерал, не двигаясь, всё же умудрялся производить впечатление человека, которому докладывают о вещах крайне для него несвоевременных.

— Значит так, товарищ генерал, — начала она, открыв папку. — По психушке за последние недели прошёл целый ряд странных происшествий. Все — связанные с падениями.

Скотников поднял бровь, взглядом давая понять, что «странности» — это слишком мягкое слово, когда речь идёт о медицинском учреждении, где, по логике жизни, люди должны лечиться, а не выпадать наружу.

— Давай, Синичкина. Кратко, но понятно. Без твоих… как это… эмоциональных украшений.

Варя кивнула, хотя рассказ предстоял такой, что эмоциональность в нём сочилась сама.

Она раскрыла первый лист, пометила пальцем:

— Случай первый. Пациент Лозовой. Палата на третьем этаже. Тихий, вменяемый, бухгалтер в прошлом. Свидетель — санитар Пахомов, тот что лысый как лампочка, сообщает: «Он сам вылетел. Как стрекоза. К форточке прилип — и хлобысь!»

Скотников закатил глаза так, будто стрекозы были последним, чего он сегодня ожидал.

— Формулируй нормально, — буркнул он. — Человек выпал. Что сказал?

— Перед прыжком он произнёс: «Меня тянут». Не уточнил — кто и куда.

Скотников стукнул пальцами по столу:

— Ладно. Дальше.

Варя перевернула лист:

— Случай второй. Зав. складом Валентина Егоровна Сокольчук. Женщина крепкая, опытная, привычная к борьбе за каждую банку тушёнки — словом, не из тех, кто падает просто так. Однако провалилась в канализационный колодец во дворе. Доклад: несчастный случай.

— Несчастный… — повторил генерал, словно пробуя слово на вкус. — Крышка как?

— Закрыта. Изнутри.

Скотников откинулся, выдохнул сквозь зубы и коротко произнёс:

— Чудеса в решете.

— Сантехник сказал, что крышку поднял кто-то маленький, но сильный.

— Прекрасно, — проворчал генерал. — Теперь у нас ещё и «маленькие». Кто следующий?

Варя перелистнула дальше:

— Случай третий. Джамшут. Штукатур, мигрант. Падение с крыши корпуса №4. Выжил по чуду, отделался переломами. Повторял только одно: «Сила тянула… плохой взгляд… очень плохо, начальник…»

— Взгляд? — уточнил Скотников. — Сила? Ты мне тут мистика не разводи, Синичкина. Это следствие, а не клуб «Что? Где? Когда?».

— Я не развожу, товарищ генерал, — спокойно возразила Варя. — Я цитирую.

Скотников кивнул, словно признавая, что цитаты иногда бывают хуже мистики.

— Четвёртый? — спросил он, закрывая глаза, будто заранее понимал, что история также не принесёт радости.

— Пациент Павел Морозов, — подтвердила Варя. — Считает себя «воздушным хищником». Вышел на подоконник, шагнул в пустоту и… прошёл по воздуху три секунды.

— По воздуху? — Скотников привстал. — Ты уверена, что это в отчёте?

— Да. А потом — упал. Другой пациент заявил, что Морозову «кто-то сказал, что он может». То есть — был «голос».

Генерал закрыл папку двумя ладонями, как закрывают крышку над коробкой, где лежат вещи, к которым страшно прикасаться.

Долго молчал. Потом спросил:

— Ты это всё всерьёз?

— Документально — да. И, на мой взгляд, все случаи объединяет одно: все падения происходят независимо, пациенты почти не связаны между собой, но везде фигурируют слова «тянет», «сила», «голос». И ни один прыжок не выглядит добровольным. А теперь… — Варя вынула из папки старый план. — Нашлась ещё одна деталь. План подземных коммуникаций образца 1961 года. В нём коридоры, которых нет ни в одном современном плане БТИ.

Скотников поглядел на чертёж, и лицо его стало более хмурым, чем прежде.

— Какие ещё коридоры?..

— Именно те, куда сейчас ушли Жеглов, Шарапов и Вакулин, — пояснила Варя.

— С кем? — переспросил генерал. — С Вакулиным? Вот этого мне не хватало — эпидемиолога в подвалах.

Варя собрала папку.

— Я поехала сразу к вам, как и велели. Они продолжат осмотр. Но, товарищ генерал… это уже не похоже на случайность.

Скотников медленно встал, положил обе ладони на стол и произнёс:

— Если в больнице кто-то начинает людей «тянуть», «звать» и «советовать шагать по воздуху» — значит, Синичкина… значит, у нас дело не медицинское. И не бытовое. И, боюсь, даже не уголовное в обычном смысле. Это что-то, что надо выявить быстро. Пока не полетело больше.

Он поднял глаза:

— Скажи им… пусть на связь выходят каждые полчаса. Если под землёй что-то есть — оно само себя не покажет. Но мы его найдём.

Варя впервые улыбнулась — коротко, тревожно, но уверенно.

— Передам.

На этом разговор закончился.

Глава 22 О том, что вспоминают те, кто слишком много видел

Варя уже собралась выходить, когда Скотников, не поднимая головы от документов, произнёс тоном, который не терпел вопросов:

— Постой. Синичкина, вернись.

Она замерла на пороге, вернулась, тихо спросила:

— Да, товарищ генерал?

Скотников не ответил сразу. Он листал папку, но не так, как это делают чиновники — быстро, раздражённо, — а ровно, вдумчиво, словно в каждом листе мог скрываться ответ, который он, возможно, не хотел найти, но обязан был увидеть.

— Вот это, — сказал он наконец, постукивая пальцем по фотографии, — ты видела?

Варя наклонилась.

На снимке с видеокамеры наблюдения — третье окно третьего этажа. Кадр сделан в сумерках, когда тени на стенах ещё держались за свет, но уже начинали сливаться в тёмные силуэты. И в этом окне — действительно чернел силуэт человека.

Скотников тихо произнёс:

— Это не призрак. И не наблюдатель… и уж точно не та “сущность”, которой пугают эпидемиологи-теоретики.

Он щурился на фото, словно вспоминал лицо.

— Это Пахомов, — сказал он уверенно. — Санитар. Даже профиль его видно — ухо торчит, как у старого будильника. Зачем он там стоял? Это уже другой вопрос.

Варя кивнула.

— Значит, “чёрный наблюдатель”, которого видел Шарапов…

— ...обычный санитар, который решил, что его никто не заметит, — завершил генерал. — А Шарапов увидел. У него глаз на такие вещи крепкий.

Скотников листнул дальше.

— Теперь — вот это. — Он поднял карточку с надписью «Пять-двадцать-пять».

Варя уточнила:

— Может быть, кличка? Или код? Или...

— Или радиопередача, Синичкина. Станция «Маяк». Программа «Опять двадцать пять». — Он устало отбросил карточку на стол. — Ты когда-нибудь слышала, на что способны пациенты, если им по радио что-нибудь особенно запомнится?

— Да… — Варя осторожно улыбнулась. — Они могут включить в бред всё, что прозвучит громче нужного.

— Во-во, — Скотников кивнул. — И Касьянов тут, как ни странно, прав. Хотя я и не люблю это признавать. Пациент услышал передачу, вырвал из слов половину, приложил к своей картине мира — вот тебе и “Пять-двадцать-пять”.

Он перевернул ещё пару листов — и вдруг остановился.

Лист был старый, тонкий, с машинописным шрифтом. Внизу — подпись: Б.Ч.

Скотников замер.

Варя, увидев, как изменилось его лицо, осторожно спросила:

— Вам что-то знакомо?

— Слишком, — тихо произнёс генерал.

Он провёл пальцем по инициалам, будто касаясь чего-то, что давно похоронил в памяти.

— Б. Ч.… Большой Человек. Так его называли. Негодяй… но умный, зараза, как сто чертей. Мы с ним пересекались, когда я ещё не генерал был… — Он чуть усмехнулся. — Опером был. Чекистом. Внедрялся в троцкистскую ячейку. Работа такая была — грязная, но нужная.

Варя тихо присела на край стула, чувствуя, что говорит он далеко не о бумагах.

Скотников вздохнул — тяжело, с каким-то далёким сожалением.

— Большой Человек… Тёмный человек. Он всегда что-то строил в подвалах. Любил подземные комнаты. Тоннели. Секреты. Эти планы, — он постучал по листам, — его манера. Точно его.

Он замолчал. Потом вдруг поднялся слишком резко, будто подброшенный воспоминанием.

— Да что ж такое… — буркнул он. — Синичкина… налей.

— Чего?

— Коньяку. Он в шкафчике. В правом, с замком. Ключ под папкой «Шифры и отпуска».

Варя нашла, налила немного — ровно столько, чтобы сбить дрожь в голосе, но не больше.

Скотников выпил. Выдохнул. Расправил плечи.

И улыбнулся — впервые за весь день. Улыбкой усталого человека, который снова собрал себя.

— Молодец ты, Варвара, — сказал он тепло. — Работать умеешь. Не боишься вопросов. И голова у тебя на месте.

Варя смутилась, но промолчала.

Скотников вернулся к документам, постучал по ним ладонью:

— Ладно. Пусть там, под землёй, творится что угодно — но мои ребята туда полезли, значит, они должны быть на связи. Чётко и регулярно.

Он поднял на Варю твёрдый взгляд:

— Скажешь им: пусть выходят на связь каждые полчаса. Каждые. Поняла?

— Поняла, товарищ генерал.

— Вот и хорошо. А теперь — иди. И передай им, что подвал может быть старым, но мы — ещё старше. Мы знаем, как разговаривать с тем, что прячется в темноте.

Варя улыбнулась — коротко и с уважением.

И вышла.

А Скотников ещё долго стоял над столом, прислушиваясь к далёкому эху прошлого, которое вдруг снова постучало в дверь настоящего.

Глава 23 Телефонограмма, которая дошла не туда

Варя позвонила в психушку сразу после разговора со Скотниковым — не откладывая, не думая, что жизнь умеет бросать стёбные сюрпризы ровно в те моменты, когда ты рассчитываешь на простое действие: “передать телефонограмму дежурной части”. Но психушка — учреждение особого рода, и законы там действовали свои — иногда медицинские, иногда мистические, а чаще всего бюрократически-абсурдные.

Трубку сняли после третьего длинного гудка.

— Приёмная, слушаю, — прозвучал голос, в котором было что-то оскорбительно сладкое, как у человека, который улыбается только языком, но не глазами.

Варя моментально насторожилась:

— Это не секретарь?

Голос вздохнул — с таким надрывом, будто Варя только что задала вопрос, от которого рушится мировоззрение:

— Ах, если бы… Но, увы, секретаря только что уволили. Третьего дня. А я… да, я… временная сотрудница. Так сказать, исполняющая обязанности исполняющей обязанностей.

Варя прищурилась:

— Герда?

Пауза. Три вдоха. И очень неубедительное:

— Какая… Герда? Нет, нет, вы ошиблись номером. Здесь нет никаких Герд. Одни ангелы.

Варя спокойно произнесла:

— Герда Сапихзадовна Горская, юрист психбольницы. Голос и манера — узнаю из тысячи. Передайте трубку дежурной части.

С той стороны трубки зашуршало, кто-то демонстративно сопнул, потом раздалось:

— Ой, что-то связь… пропада-а-аает… Тут у нас… помехи… очень сильные… ой, кто-то подошёл… Погодите, мне… не слышн…

И вдруг — громкое, нарочито театральное:

— КХ-Х-ХРРРХРР. — Ы-Ы-ЫГХ. — Уфф… простите, давление.

— Герда, — сказала Варя, уже не скрывая усталой строгости, — если вы думаете, что я поверю, будто у вас в приёмной поставили трактор вместо телефона, то вы очень меня переоцениваете.

С той стороны снова сопение, но теперь уже менее уверенное:

— Хорошо, допустим. Это я. И что? Вы позвонили — я ответила. Всё честно. Говорите свою телефонограмму — я, как временная секретарша, передам оперу.

Варя коротко вздохнула, решив не тратить время:

— Передайте: опера должны выходить на связь каждые полчаса. По распоряжению генерала Скотникова. Повторяю: каждые полчаса.

— Каждые полчаса… — протянула Герда. — Я записываю… записываю… Так… «По распоряжению генерала Скотникова…»

И прямо в трубке раздался звук, очень похожий на то, как кто-то вырывает страницу из блокнота.

— И… готово! — сказала Герда с победной бодростью. — Телефонограмма передана!

Варя услышала фальш ещё до того, как спросила:

— Что вы передали?

— Всё как просили! — запела Герда. — «Проверить материалы по списанию…» — Она сделала деловой кашель. — «…ссан…» Она запнулась: — “…хм… старых матрасов, за последние пять лет. Немедленно. Генерал велел».

Наступила тяжёлая тишина.

Варя медленно, очень медленно произнесла:

— Герда. Вы понимаете, что подменили телефонограмму?

Герда без тени стыда:

— Я слегка… интерпретировала. Опера должны заниматься делом. Матрасы — дело. Связь — отвлекающий фактор. К тому же… — она оживилась, — матрасы — тема крайне актуальная! У нас их списывали больше, чем пациентов выписывали!

— Я перезваниваю, — сказала Варя ледяным тоном.

— Пожалуйста! — защебетала Герда. — Но я же могу случайно не услышать… Случайно ронять трубку… Случайно уходить на обед… Случайно закрыться в архиве…

— Герда! — Варя впервые повысила голос. — Если из-за вашей «интерпретации» опера в подвале не выйдут на связь — отвечать будете вы.

Герда мгновенно переменилась — вздохнула, как актриса, которая внезапно поняла, что перепутала реплику:

— Хорошо… хорошо… я всё передам как надо… Правильную версию, без матрасов. Но — только потому, что вы сказали. Только потому, что вы мне симпатичны. И только потому, что ваша дикция выгодно отличается от дикции вашего генерала.

— Спасибо, — сухо сказала Варя. — Передайте им сейчас же.

— Конечно, — пропела Герда. — Как только закончу жевать конфету.

И трубку повесили.

Варя закрыла глаза, сосчитала до пяти, глубоко вдохнула и направилась к Скотникову — сообщить, что телефонограмма передана, но сделана это была, по её собственному ощущению, примерно так же надёжно, как запирать хранилище спичек на конфетную бумажку.

А в психушке, между тем, опера продолжали обследовать подземелье, понятия не имея, что какой-то человек в приёмной только что почти отправил их расследовать матрасы вместо своего же спасения.

Глава 24 Телефонограмма, которая дошла туда, где её не ждали

Герда Сапихзадовна Горская сидела над трубкой ещё минуту после того, как Варя повесила телефон, и даже не притворялась, что думает о чём-то возвышенном: она думала исключительно о пакостях, но пакостях юридически безупречных, эстетически законченных и вызывающих у неё аккуратное, почти художественное удовольствие.

— Ах, Синичкина, — пробормотала она себе под нос, снимая очки, — ну почему вы все такие прямые?.. Вам говорят: «секретаря нет», а вы всё равно наивно верите в порядок вещей. Эх вы, оперативная молодёжь.

Она ещё немного посопела, погладила ладонью обложку журнала телефонограмм — большой, толстый фолиант, в который попадает всё: и истерики, и распоряжения, и случайные звонки от сантехников, и угрозы родственников пациентов. Журнал — живой организм, хаос, который держался на тех, кто умел держать ручку твёрдо.

Герда включила лампу, взяла ручку, открыла журнал на сегодняшней дате и произнесла торжественно:

— Так, телефонограмма номер... ну, допустим, восемнадцать. От кого? Синичкина Варвара, представитель следствия. Содержание? Опера должны выходить на связь каждые полчаса. — она написала аккуратно, разборчиво, словно положение статьи уголовного кодекса, — Подпись. Дата. Всё. Записано. Передано. Никаких претензий ко мне быть не может. Даже если вы все провалитесь в подземелье целиком.

Она поставила точку, полюбовалась строкой, затем спокойно вытянула из стопки вторую, поддельную телефонограмму — ту самую, что создала в минуту вдохновения: «Проверить материалы по списанию матрасов за последние пять лет».

— Так… — сказала она, уже вполне довольная собой, — а вот это… вот это надо использовать с умом. И с элегантностью.

Она поднялась, расправила плечи и позвала через дверь:

— Курьер! Курьер, милый, подойдите-ка!

Появился худой молодой санитар с лицом человека, который считает себя «временно исполняющим обязанности судьбы». На груди бейдж: Илья Петрович. На лице — усталость, на руках — заусеницы.

— Чего надо, Герда Сапихзадовна?

— У меня к вам просьба… нет, поручение… нет, миссия. — Она протянула ему поддельную телефонограмму. — Необходимо немедленно доставить это в отделение №17. Знаете, в каком районе?

— Это… то, что за рекой? С трамваем? Там ещё склад старый…

— Да-да, именно, — кивнула она. — Данное сообщение крайне важно, требует безусловного исполнения, и… — она сделала паузу, понизила голос, чтобы звучать значимо, — лучше бы вам не спрашивать, почему.

Курьер нахмурился:

— А кому передать?

— Всем, кому попадётся. Там разберутся. Там всегда разбираются. Главное — в руки. И под роспись. — Герда прищурилась. — Понимаете?

Курьер кивнул, хотя было видно, что понимает он не то, что нужно, но главное — понимает, что противиться бессмысленно.

— Передам, — сказал он. — Под роспись.

— Очень хорошо, вот тут в журнале за получение распишитесь, — сказала Герда, мягко, как будто благословляет на важный поход. — И помните: никаких задержек. Матрасы — это… серьёзно.

Когда курьер ушёл, она вернулась к столу, закрыла журнал официальной телефонограммы, положила сверху тяжёлую чернильницу и удовлетворённо выдохнула:

— Вот и порядок. И следствие довольное, и бюрократия — живая, как всегда. А там, в отделении семнадцать… Они ведь такие исполнительные… Им скажи «инвентаризация матрасов» — они будут считать до посинения.

Герда хмыкнула, надела очки и снова села за работу.

Она любила порядок. Но ещё больше — любила создавать его так, чтобы вокруг происходил аккуратный, тонкий, интеллектуальный хаос.

И пока опера спускались всё глубже в подземный коридор, в другом конце города целое отделение уже раскрывало запасы, готовясь искать матрасы, которые никому, кроме Герды, не были нужны вовсе.

Глава 25 Санитары из подземелья

Подвал психбольницы дышал сыростью. Казалось, что стены там медленно сдвигаются, живут своей жизнью, слушают шаги и запоминают голоса.

Шарапов остановился перед тяжёлой металлической дверью. На ней — выцветшая надпись: «Переход служебный. Посторонним вход воспрещён».

Жеглов тихо свистнул:

— Вон оно как. Значит, врёт ваш и.о.главврача, что коридор был законсервирован. Дверь недавно открывали.

Действительно — на ржавых петлях свежие следы.

Замглавврача сзади вздрогнул:

— Товарищи… Я же говорил… этим нижним ярусом никто не пользуется…

— Не пользуется? — Жеглов ткнул пальцем в полустертый след ноги сорок девятого размера. — Это кто у вас тут, Карлсон на заработки прилетал?

Дверь подалась со скрипом, и их накрыло запахом: смесь хлорки, старого белья и чего-то ещё — металлического, почти кровавого.

Коридор вёл вниз, свет тусклый, лампочки лопнувшие. На стенах — отметины, похожие на следы от дубинок или сапог.

— Вот здесь, — тихо сказал Вакулин, — по ночам ходят санитары. Не те, которых вы видите днём. Другие. Их в штатной численности нет.

— Теневая бригада? — спросил Шарапов.

— Скорее… спецгруппа, — ответил доктор. — Их использовали для «работы» с отрицальщиками. У больных же бывает: отказываются от лечения, от приёма препаратов. Вот… их и «успокаивали».

У поворота стояли двое.

Санитары. Настоящие.

Лица — массивные, будто вытёсанные грубо, как деревянные болванки. У одного — широкий нос, сломанный старым ударом. У второго — глаза узкие, недоверчивые, как у дворовой собаки.

Не испугались. Не удивились. Просто стояли и смотрели.

— Граждане хорошие, — начал мягко Шарапов, — предъявите документы.

Левый санитар медленно улыбнулся. Это было неприятно — тёмная, хищная улыбка.

— А у нас нет документов, товарищ майор, — сказал он. — Мы по особому списку. Нам документы ни к чему.

— Зато нам — к чему, — Жеглов шагнул вперёд. — Кто разрешил вам лазить ночами по подвалам?

— Работа такая, — сказал второй санитар. Голос — тихий, но с хрипотцой, будто горло прожёг керосином. — Людей держать в рамках.

Вакулин поднял фонарик, осветил стены. На штукатурке — тёмные пятна. Вмятины. Неровности.

— Здесь вы их «успокаивали»? — спросил врач ровным голосом.

— Здесь, — подтвердил первый. — Вы же знаете, доктор. Согласие пациента не всегда возможно.

Шарапов резко подошёл ближе.

— А Мартиросян? Вы его тоже «успокаивали»?

Санитары переглянулись. Взгляд — короткий, нервный.

— Мы… — начал один.

Но дальше не дал Жеглов.

— Зря стараетесь, ребята. Мы уже знаем, кто включил машину. И что вы его боялись. До дрожи боялись.

Санитар побледнел. Он сжал кулаки — огромные, костистые, будто молоты.

— Он… — сказал он, и по голосу стало понятно: правда там, где страх. — С ним было нельзя… связываться. Он двери открывал силой мысли. Свет отключал. Людей заставлял… Видеть… не то.

— И вы позволяли ему ходить в подвал? — спросил Шарапов.

— Он сам приходил, — тихо сказал второй санитар. — Сквозь закрытые двери. Выключал свет. А потом… говорил, чтобы мы уходили. И мы уходили.

Подземный коридор дрогнул, будто вспомнил то, что тут происходило. Где-то в глубине — шкрябанье. Ветер? Крысы? Тени?

Жеглов медленно выдохнул.

— Значит, так. Вы, орлы, сейчас пройдёте наверх и дадите показания. Все. До последнего слова. Не захотите — скажем вашему начальству, что вы сами тут устраивали ночные тренировки.

Санитар с погнутым носом поднял глаза:

— А вы… не боитесь? Он ведь… может вернуться.

Жеглов усмехнулся коротко, почти зло.

— Боимся. Но мы всё равно пойдём. А вы — пойдёте с нами. Или я лично проверю, как вы себя ведёте под действием психотрона.

Санитар сглотнул. Звук эхом разнёсся по стенам.

— Пойдём, — сказал он. — Мы всё расскажем.

Когда они вышли из подземелья, Шарапов стряхнул с куртки пыль.

— Ну что скажешь, Глеб Егорыч? — спросил он.

Жеглов закурил. Огонёк спички на секунду осветил его лицо, и стало видно, что он не злой — просто очень устал.

— Скажу одно, — ответил он. — Эта больница держится не на врачах. И не на замах по ГО. Она держится на страхе. А страх — вещь ненадёжная. Сегодня он работает на вас, завтра — против.

Он выпустил дым.

— И если бы такой психокинетик попался не нам — тут бы уже не пациенты летали. Тут бы стены ходили.

Глава 26 Допрос Мартиросяна

Кабинет для бесед в приемном отделении был маленьким и пах хвоей — полы мыли, но запах въелся в стены так же прочно, как старые дела в память Жеглова. Стол — железный, холодный. Стул — неудобный. И человек напротив — опасный.

Мартиросян сидел спокойно. Слишком спокойно. Руки сложены на столе. Пальцы длинные, чувствительные, как у пианиста. Или как у хирурга, который вскрывает не тела — сознания.

Жеглов прислонился к стене, не спеша садился.

— Ну что, иллюзионист, — начал он тихо, — давай разговаривать. Не хочу тянуть. У меня другие дела. Ты мне скажи честно: зачем?

Мартиросян улыбнулся почти ласково.

— Глеб Егорыч… вы же умный человек. Разве вы не видите? Там, где люди видят больницу, вы видите тюрьму. Там, где врачи видят диагноз, я вижу свободу.

— А где я вижу четыре трупа? — перебил Жеглов.

Мартиросян чуть наклонил голову, как будто любуется собственным отражением в словах следователя.

— Жаль, конечно. Но знаете… иногда, чтобы человек понял, что он может летать, ему нужно сделать шаг из окна.

Жеглов медленно подошёл к столу, наклонился так, что глаза их оказались почти на одном уровне.

— А иногда, чтобы человек понял, что он убийца, — ему нужно встретиться со мной.

Мартиросян чуть прищурился, как кошка, которой щекочут нервы.

— Вы… пугаете меня?

— Пока нет, — сказал Жеглов. — Пока просто разговариваю.

Пауза тянулась, как резина. Тишина была напряжённой — будто каждый вдох должен решиться на чью-то сторону.

— Расскажи мне про машину, — сказал Жеглов. — Как ты её нашёл.

— Не нашёл, — сказал Мартиросян. — Услышал. Он говорил спокойно, словно читая лекцию. — В подвале такие вещи не молчат. Орудия мысли… всегда шумят. А я, пожалуй, человек, который слышит больше, чем должен.

Жеглов сел, наконец, но взгляд не отводил.

— Значит, услышал. И включал, когда хотел?

— Не всегда, — сказал Мартиросян. — Иногда машина сама просила. Он сделал медленный вдох. — Знаете, Глеб Егорыч… больницы — прекрасные места. Там люди полностью обнажены. Я имею в виду — не тело. Сознание. — Ты мне это брось, — оборвал Жеглов. — Не философствуй.

Мартиросян чуть вздохнул, но покорно продолжил:

— Люди в больнице всегда сомневаются. А я… лишь подсказал им, куда вести сомнение. Дал направление.

Жеглов щёлкнул зажигалкой. Огонёк осветил его лицо — усталое, твёрдое, внимательное.

— Ты убил их мыслью, — сказал он. — Не руками. Но убил. Это даже хуже.

— А что такое смерть? — спросил Мартиросян, наклонив голову. — Вы же сами видели подвал. Там десятилетиями убивали тишиной, страхом, побоями. А я дал людям выбор. Веру. Свободу шага.

— Шага за окно, — холодно уточнил Жеглов.

— Иногда свобода стоит дорого, — сказал Мартиросян, и голос его был почти печален.

Жеглов резко встал. Подошёл. Положил ладонь на металлический стол.

— Слушай меня сюда, Самвелович. Ты думал, что ты особенный. Что ты умнее всех. Что можешь лезть в голову, в душу, в судьбу. Он наклонился ближе. — А я тебе скажу одно. Есть вещи, которые нельзя трогать пальцами. Даже твоими.

Мартиросян смотрел спокойно, но пальцы его дрогнули — впервые.

— Вы не понимаете, — сказал он. — Я давал им шанс.

— Ты отнял у них выбор, — ответил Жеглов. — Ты решил за них. А это — всегда преступление.

В дверь постучали — тихо, но настойчиво.

— Глеб Егорыч, — сказал Шарапов, заглянув, — результаты экспертизы готовы. Он открыл папку, вынул из нее лист бумаги, заляпанный непонятными пятнами, после последней пьянки, когда на бумаге резали селедку, а помахал перед носом Мартиросяна. — На машинах, на переключателях — твои отпечатки, Мартиросян. На всех.

Улыбка психокинетика наконец исчезла. Только на мгновение. Но этого было достаточно.

Жеглов посмотрел ему прямо в глаза.

— Кончились твои фокусы, артист.

И впервые Мартиросян отвернул взгляд.

— Я… не хотел… — пробормотал он.

Жеглов погасил сигарету о металлическую пепельницу.

— Поздно.

Когда дверь закрылась за конвоем, Шарапов подошёл к столу.

— Как думаешь, он правда мог… ну… силой мысли?

— Думаю, мог, — сказал Жеглов. Он долго молчал, потом добавил: — Но это неважно. Важно то, что он думал, будто имеет право. А это всегда — путь к беде.

Он встал, взял папку с материалами дела.

— Пошли. Там ещё коридоры надо закрывать. Пока кто-нибудь ещё из них не решил проверить воздух на прочность.

Глава 27 Машина которая слышала

В подвал они возвращались вдвоём. Без врачей. Без санитаров. Без лишних глаз.

Лампочки дрожали, будто боялись загореться. В сырости пахло старым железом, хлоркой и чем-то ещё — чем-то, что лучше не вдыхать глубоко.

Шарапов держал фонарь. Жеглов — пистолет. Не потому, что ожидал стрельбы — потому что так спокойнее.

— Вот она, — сказал Шарапов.

В центре зала стоял «Психотрон-3». Угрюмый, массивный, похожий на аппарат, который мог бы оживить мёртвого… или наоборот, уложить живого.

Жеглов подошёл, провёл пальцами по стальной поверхности. Металл был тёплый.

— Тёплый, — сказал он. — Как будто работал полчаса назад.

— Он не мог работать, — возразил Шарапов. — Мартиросян под арестом. Ключ у нас.

Жеглов прислушался. Сквозь тишину шёл еле слышный шум — будто машина дышала. Жила.

— Слушай, — сказал он. — Ты слышишь?

Шарапов поднял бровь.

— Нет. А что?

— Мотор. Или… не знаю. Как будто кто-то внутри шепчет.

Шарапов фыркнул, но подошёл ближе. Приложил ухо.

И замер.

— Есть звук. Тихий. Но есть.

Жеглов открыл крышку блока питания. Внутри — старые трансформаторы, провода, катушки. Некоторые детали были явно заменены не позже, чем год назад.

— Смотри, — сказал он. — Это не музейный экспонат. Это кто-то обслуживал. Кто-то знал схему.

— Думаешь — санитары?

— Санитары знают, как держать человека. Но не как обращаться с машиной, которая глушит мозги на расстоянии.

Жеглов постучал по внутренней панели.

— Это инженеры делали. Военные. Или те, кто под военными ходит.

— А зачем в психбольнице такая штука? — спросил Шарапов.

Жеглов посмотрел на него устало.

— Война холодная долго не заканчивается. И некоторые документы забывают закрывать, когда эпоха меняется.

Мотор внутри аппарата затрещал. Фонарь Шарапова мигнул. На секунду погасло всё — лампы, светодиоды, даже воздух будто провалился.

— Это что такое? — резко спросил Шарапов.

Жеглов вдохнул глубоко и сказал:

— Не нравится мне это. Как будто… она реагирует.

— На что?

— На нас. На разговор. На шаги. На мысли.

Шарапов передёрнул плечами:

— Да бросьте, Глеб Егорыч. Машина. Железка.

Жеглов помолчал, потом сказал тихо, но твёрдо:

— Железка не должна включаться без питания.

Они оба повернулись к рубильнику. Он был в положении «выкл». Но машина гудела.

— Нужно вырубить её полностью, — сказал Шарапов. — Снять блок. Перерезать питание.

Жеглов медленно кивнул.

— Согласен. Только аккуратно. Мало ли что…

Они взялись за боковые панели, открутили болты. Холодный воздух прошёлся по внутренностям машины.

Шарапов осторожно взялся за толстый кабель.

— Сейчас…

— Подожди, — остановил его Жеглов. — Посмотри сюда.

Он указал на маленькую металлическую коробку внутри. На ней было написано: «Реактивный усилитель поля. Модуль внешнего контроля».

— А это ещё что за чертовщина? — выдохнул Шарапов.

Жеглов нахмурился.

— Внешний контроль… значит, кто-то мог управлять машиной дистанционно.

— Но как? С семьдесят первого года?

— Не обязательно с семьдесят первого. Могли модернизировать. Поставить новое. Видишь — крепёж свежий.

Шарапов поднял фонарь. Луч света скользнул по тёмной решётке вентиляции.

За решёткой что-то блеснуло.

— Глеб Егорыч… — тихо сказал он. — Там… камера.

Жеглов не удивился. Только устало вздохнул.

— Ну вот. Теперь картина ясна. Кто-то следил. Кто-то включал. Кто-то наблюдал, как люди сходят с ума и шагают в пустоту.

Он достал нож и резким движением перерезал главный кабель.

Машина вздрогнула. Гул оборвался на полуслове. В подвале стало тихо. Слишком тихо.

— Всё, — сказал Шарапов. — Конец спектаклю.

Но Жеглов не спешил уходить. Он смотрел на погасший аппарат долго, серьёзно, будто проверял — не фальшивая ли тишина.

— Знаешь, Володя, — сказал он наконец, — я тебе что скажу. Он затушил сигарету о металлический кожух. — Мартиросян — опасный человек. Но он не главный.

— Как это — не главный?

Жеглов поднял глаза.

— А ты подумай. У него нет доступа. Нет знаний. Нет навыков инженера. Он включал то, что уже было готово. Пользовался тем, что сделали другие.

— Значит… кто-то ещё? — спросил Шарапов.

Жеглов кивнул.

— Кто-то, кто очень хорошо знает, что эта машина умеет. И кому выгодно поддерживать её в рабочем состоянии. Даже сейчас, в двадцать первом веке.

Они поднялись по лестнице. Когда дверь подвала закрылась, машина в темноте снова тихо щёлкнула — почти неразличимо.

Словно вздохнула.

Словно ждала.

Глава 28 Последние часы Мартиросяна

Камера для этапируемых была узкая, как чужая память. Сырая. Холодная. С лампой под потолком, которая потрескивала, будто кого-то ругала.

Мартиросян сидел на койке. Не на краю — в середине. Будто центр комнаты находился там, где он решил.

Руки у него были наручниками стянуты, и всё равно казалось, что это он держит металл, а не металл его.

Дверь скрипнула. Вошли двое — Жеглов и Шарапов.

Жеглов — с усталыми глазками игрока, который три суток подряд сидел за столом и никому не верил, даже себе. Шарапов — прямой, как удар головой в правду.

— Ну что, артист, — сказал Жеглов, хлопнув дверью так, что лампа моргнула, — собрался в путешествие? Воздух смени, пока бесплатно.

Мартиросян не поднял головы:

— Вас тоже позовут. Туда же.

— Куда — туда? — хмыкнул Шарапов. — На этап? Не переживай, система работает. Она редко кого теряет.

Арта улыбнулся. Тонко. Резко. Как будто лезвием кожу надорвал:

— Система — не работает. Ею работают.

Жеглов щёлкнул языком:

— Слышь, Глебыч, а он глубокомысленный. Интеллигент с уклоном в бездну.

Шарапов подошёл ближе:

— Перед этапом тебе полагается сказать, хочешь ли ты…

— Молчать? — перебил Мартиросян, поднимая голову. — Или говорить? Или покаяться? Майор, перестаньте. Вы уже всё записали. Всё — ложь. А правда вам не нужна.

— Почему это? — спросил Жеглов, присев на край стола, будто пришёл в гости к знакомому сумасшедшему.

— Потому что правда, — тихо ответил Арта, — не любит протоколов.

Молчание повисло. Тяжёлое, как старый противогаз.

Жеглов вздохнул, потер переносицу:

— Слушай, , давай без вот этого мистицизма. Нам нужны факторы, обстоятельства, связи, фамилии… ну ты понял направление мысли.

— Я понял. Но вы не поняли, что ищете, — ответил Мартиросян.

Шарапов наклонился, глядя прямо в глаза:

— Мы ищем тех, кто дал тебе доступ к агрегату.

— Агрегат нашёл меня сам.

— Скажешь тоже… железка нашла! — усмехнулся Жеглов.

— Не железка, — медленно проговорил Мартиросян. — Резонанс. Пустоты. Страх. То, что делает из человека струну.

Шарапов постучал пальцами по столу:

— Хорошо. Давай проще. Кто тебя пустил в секретное крыло?

Арта глянул на него с такой жалостью, будто смотрел на ребёнка, который просит объяснить устройство мира через три кубика и старый мяч.

— Вы уже встречались с ним.

— С кем? — синхронно спросили оба оперуполномоченных.

— С Большим Человеком.

Жеглов криво ухмыльнулся:

— Ну пошло поехало. Володя, я ж говорил — у него справка на пять листов.

Но Мартиросян не улыбался. Он смотрел так, будто видел сквозь стены, сквозь ночь, сквозь людей.

— Большого Человека не ищут. Его боятся. Он везде, где страх сильнее разума.

Шарапов выпрямился:

— Имя. Фамилия. Должность.

Арта медленно поднял руки с наручниками — так, будто что-то взвешивал.

— Когда вы идёте по подземному коридору, вы слышите шаги за спиной? Тяжёлые. Гулкие. Как будто кто-то большой идёт рядом, но вы не видите его?

Жеглов хмыкнул:

— Это трубы. Старые. Там всё грохочет.

— Нет, — тихо сказал Мартиросян. — Это он. Он всегда идёт рядом. Он любит слушать. Он любит выбирать. Людей. Стены. Судьбы. И когда он выберет вас, вы не заметите, как начнёте падать.

Шарапов нахмурился:

— Ты угрожаешь?

— Предупреждаю.

Жеглов кивнул двери:

— Этап готов. Пошли, балабол.

Двое конвоиров вошли. Один — широкоплечий, второй — с глазами-наживками, которые всё время бегали.

Когда они потащили Мартиросяна к выходу, он обернулся.

Смотрел не на Шарапова. Не на Жеглова.

А куда-то за них.

— Он уже здесь.

Дверь захлопнулась.

Звук был короткий, как удар ножом по дереву.

Жеглов выдохнул:

— Ну его к чёрту… Володя, у меня от него мурашки как от холодного душа.

Шарапов стоял молча. Долго. Потом сказал:

— Он боится не этапа. Он боится, что его заберут раньше, чем этап начнётся.

— Кто? — спросил Жеглов.

Шарапов посмотрел на лампу, которая снова дёрнулась — будто от сквозняка, которого не было.

— Видимо… тот самый Большой Человек.

Глава 29 Автозак. Круг безумия.

Автозак дрожал, как старый застуженный пес. В узких стенках гулял сквозняк, пахло мокрой резиной, потом и чем-то больничным, стерильным, но липким, как дурная мысль. За решёткой сидел Мартиросян Артавазд Самвелович — сутулый, с проваленными глазами, будто внутри черепа кто-то выел свет. Руки в наручниках лежали на коленях, словно чужие.

— Ну что, экстрасенс, — сказал конвоир слева, переглядываясь с напарником. — Доездился?

— Я не экстрасенс, — тихо произнёс Мартиросян. — Я — проводник. Вы сами не понимаете, кому служите.

— Ох ты ж… — второй конвоир хмыкнул. — Началось. Только этого нам и не хватало — проводника с третьего этажа.

Машина вздрогнула, повернула через старую аллею больничного парка, где кривые берёзы стояли, как свидетели, которых никто не слушает.

Мартиросян поднял голову. — Вы везёте меня по кругу.

— Тебе-то какая разница? — буркнул водитель. — Куда скажут — туда и возим.

Но у напарника задёргалось веко. — Подожди… А ты откуда знаешь, что по кругу? Ты же не видишь.

Мартиросян улыбнулся — чуть, еле заметно. — Вижу. Я всегда вижу. Особенно когда никто не хочет, чтобы видел.

Конвоиры переглянулись. Один фыркнул, но как-то нервно. В машине стало тише, будто воздух поглядывал по сторонам.

Через пять минут автозак снова подъехал к тому же КПП.

— Чёрт… — водитель понизил голос. — Нам что, маршрут не тот дали?

— Маршрут тот, — сказал конвоир слева, — просто мы везём его туда, где у дороги нет конца.

КПП распахнулся. На дворе — бетонный корпус с выцветшей табличкой: отделение № 17. Ни слова про режим. Ни слова про назначение. Только холод, сырость и тень. Здесь всё говорило за себя.

Конвоиры вывели Мартиросяна. Он оглянулся на корпус, будто видел не стены, а что-то за ними.

— Это не больница, — сказал он. — Это ловушка.

— Хватит разговаривать, — бросил старший. — Шагай.

Коридор встретил их запахом хлора и декабрьской могилы. Стены выкрашены в зелёное, облезлое — как уставшие от жизни скулы. Каждый звук отдавался эхом, будто внизу под полом кто-то шевелился.

У боковой двери стоял Касьянов Илья Петрович — замглаврача исполняющий обязанности главного врача . Сухой, как канцелярская скрепка, взглядом делящий мир на «надо» и «не надо».

— Доставили? — спросил он.

— Как видите, — ответил старший конвоя.

Касьянов приподнял бровь, разглядывая Мартиросяна, будто тот был не человеком, а неисправным прибором.

— Мартиросян Артавазд Самвелович, — произнёс он ровно, — вам назначена судебно-психиатрическая экспертиза. Особый порядок. Особый режим.

— А психотронный агрегат тоже по особому режиму у вас? — спросил Мартиросян мягко, почти ласково. — Или вы решили, что он вас слушается?

Касьянов на мгновение замер — ровно настолько, чтобы кто-то внимательный заметил.

— Переведите в одиночную, — произнёс он, будто не слышал. — И отключите электрический блок. Пусть посидит без стимуляции. Он уже достаточно поупражнялся в своём… влиянии.

Конвоиры подтолкнули Мартиросяна. Он шёл молча, только иногда косил глазами на стены — как будто там, под вкрашенными слоями зелёной краски, шевелилось что-то живое, тяжёлое.

Камера была узкая, как чехол от скрипки. Один матрас, прикрученный к полу; решётка; лампочка под металлическим кожухом. Никаких отражающих поверхностей. Никаких электроприборов. Всё рассчитано на то, чтобы «психокинетик», как шептались медсёстры, не мог «подцепиться» к энергии.

— Удобства, как в санатории, — сказал конвоир, закрывая дверь. — Наслаждайся, артист.

Дверь захлопнулась так, что дрогнула лампочка.

В тишине Мартиросян сел на матрас. Провёл ладонью по металлу стены.

— Вы боитесь не меня, — сказал он тихо. — Вы боитесь того, что уже разбудили.

Где-то вдали щёлкнул выключатель. Шаги уходили прочь. Металл стены был холоден, но глубоко под пальцами чувствовалась вибрация — тонкая, почти неуловимая.

— Алькотрас… — произнёс он еле слышно. — Здесь всегда круг замыкается.

Он закрыл глаза, и пространство вокруг будто чуть, едва заметно, дёрнулось.

Тюрьма дышала.

И ждала.

Глава 30 Воспоминания Мартиросяна о подземных санитарах (ФЛЕШБЭК №1)

Одиночка давила тишиной, как мокрым одеялом. Лампочка под решёткой потрескивала, будто старалась выжечь из воздуха последнюю тень. Мартиросян сидел на матрасе, скрючившись, — и память сама потянула его вниз, туда, под корпус, где пахло известью, старой кровью и чем-то сырым, как сырость подземелий древней тюрьмы.

Он прикрыл глаза — и каменная мгла зашевелилась.

Коридор тянулся вглубь, как кишка чудовища: узкий, низкий, неровный. Штукатурка облезла целыми пластами — кое-где торчала голая кирпичная кладка. На стенах — тёмные пятна разного возраста, будто сама больница плакала ржавыми слезами. Глаз подмечал — вмятины, сколы, следы от тяжелых ботинок, от ударов — и не только по стенам.

Лампы под потолком мигали, словно боялись смотреть на то, что здесь творилось.

И рядом — они. Тайная смена санитаров, которых на поверхности никто не видел.

Из было трое: Тимоха «Зуб», рыхловатый мордоворот с жёлтыми зубами, как у старого барбоса. Лысина блестит, будто её натирают хозяйственным мылом. На руке — наколка «НЕ ЗАБЫВАЙ», на шее — «НЕ ПРОЩАЙ». Запах от него — смесь дешёвого табака, старой шинели и плохих решений.

Говорил он хрипом, будто в гортани у него жил маленький пьяный демон.

Паханчик «Костыль», высокий, кривой в плечах, левую ногу тянул, отчего прозвище приросло намертво. Усы — тонкие, как бичи на сквозняке. Глаза — мутные, рыбьи, совершенно пустые. Курил «Беломор» так, будто этот дым спасал ему душу, которой давно не осталось.

Лёва «Хирург», самый тихий — но именно он пугал больше других. Худой, с лицом монаха-отшельника, но руки крепкие, сухие, жилистые. Шёпотом говорил всегда вежливо, но от этих «вежливостей» мороз шел по костям. У него был складной резиновый жгут — «успокаивающий инструмент», как он называл.

Так они именовали тех, кто отказывался от процедур, таблеток, уколов. «Отрицалы». Их приводили сюда, в подземный ход — «для разъяснительной работы».

Мартиросян помнил тот день отчётливо.

Трое санитаров тащили худого паренька — пациента, который ещё вчера смеялся, рассказывал о море, о снах, о жизни за забором.

Теперь он был мокрым, как выжатая тряпка, и хрипел:

— Не надо… я сам… я выпью… всё выпью…

Тимоха «Зуб» рассмеялся так, что стены задрожали.

— Слышали? Сам выпьет! Ты, брат, себя в зеркале видел? Ты ж дрожишь, как собака на морозе!

Парень ещё что-то пытался сказать, но Костыль толкнул его в стену — в то самое место, где от старых ударов штукатурка была выщерблена, как кора замёрзшего дерева.

— Тише, соловей, — сказал он с сигаретой в зубах. — Щас Тимоха тебе объяснит правила игры.

Тимоха наклонился к Мартиросяну, который стоял рядом — тогда ещё просто «пациент с вопросами».

— А ты чё глядишь, Артаваздыч? — прошипел Зуб. — Думаешь, книжки свои умные в голове держишь? Тут не книжками работают. Тут — чтоб стену слушать. Слышишь, как она стонет? Это она тебя предупреждает.

Костыль выпустил облако дыма. — Да брось ты. Он у нас особенный. Видит всё, что не надо. Правда, Мартирос?

— Я вижу только то, что есть, — спокойно сказал Мартиросян. — А то, что вы творите — это страх. Больницы и вашей.

Лёва «Хирург» усмехнулся — едва. — Философ нашёлся. За философию тут отдельный тариф.

Пациент, которого они тащили, застонал. — Пожалуйста… я не отрицал… я только спросил…

— О-о-о, — протянул Зуб, — спрашивать тут нельзя. Это у вас болезнь такая — любопытство!

Он поднял резиновую дубинку. На стене трещина расходилась, как старый шрам.

Первый удар был глухим, как если бы били по мокрому мешку. Второй — звонче.

Парень осел на пол. Костыль пнул его под рёбра: — Ну что, доходит? Или ещё пояснить?

Мартиросян почувствовал, как воздух вокруг дрогнул — тогда он впервые осознал свою силу. Но не использовал. Он только смотрел — и запоминал.

Лёва «Хирург» наклонился к уха пациента. — Ты главное помни: мы тебе только добра желаем. Чтобы не мучился.

— Добра… — прохрипел тот. — Ублюдки…

Зуб прыснул: — О, загорался! Живой значит. Нормально. Сейчас погасим.

Он поднял дубинку ещё раз — и ударил в стену рядом, оставив новую, свежую вмятину.

— Чтобы память была, — добавил он. — Для истории.

Воспоминание растворилось, как дым «Беломора», и Мартиросян открыл глаза.

Камера одиночки снова стала тесной, холодной. Но теперь — живой. Лампа мигнула, словно узнала его мысль.

— Они думали, что держат подземелье, — прошептал он. — Но подземелье держало их.

Он провёл ладонью по стене, где бетон был гладок, как кость.

— И я всё помню, — сказал он тихо. — Всех по именам. Всех по голосам. По запаху. По стукам в штукатурке.

Лампочка вспыхнула резче, будто испугалась.

— Вернётся время, — сказал он. — И коридор заговорит снова.

И он улыбнулся — так, что любому человеку стало бы холодно.

Потому что память подземного хода проснулась вместе с ним.

Глава 31 ФЛЕШБЕК №2. Допрос. Ночной рейд. Первое применение

Одиночка по-прежнему давила на виски, но воспоминания шли сами, как вода из лопнувшей трубы — мутные, холодные, неизбежные.

В ту ночь его привели в «кабинет» — комнату с голой лампочкой, столом из фанеры и запахом, который мог бы свести с ума вегетарианца: смесь белизны, мочи и дешёвого одеколона «Шипр».

Касьянов сидел, повернув стул спинкой вперёд, как плохой педагог, которому поручили слишком сложный класс. Белая рубаха мятая, воротник пережат, глаза — пустые, как у человека, который слишком долго слушал собственную ложь.

— Ар-та-вазд Сам-вель-о-вич… — Касьянов растягивал каждую гласную, словно жевал их. — Вы же умный. Ну зачем вы всё это устроили?

— Я ничего не устраивал, — сказал Мартиросян. Голос ровный, как линейка. — Это у вас здесь устроено. Подземные коридоры. Санитары. Ночные визиты.

Касьянов вяло ухмыльнулся.

— Санитары? Где вы их видели? — он постучал карандашом по столу. — Вам показалось.

Дверь открылась.

Вошёл Лёва «Хирург», вежливый, худой, настороженный как кот, который уже знает, где ваша печень.

— Эксперт по памяти пришёл, — сказал он тихо и почему-то почти ласково.

Касьянов встал.

— Ну что, Артаваздыч. Скажете нам, что у вас в голове? Или мы заставим?

Мартиросян молчал. И в этом молчании уже слышался будущий взрыв.

Этой же ночью его решили «успокоить». Вернее — проверить.

Лёва, Тимоха «Зуб» и Костыль явились в камеру так тихо, будто были тенью одной туловищной кошмарной зверюги.

— Подъём, магистр, — шепнул Тимоха. — Пора загонять тебя обратно в стадо.

Мартиросян сидел на кровати, руки на коленях, голова чуть наклонена — как у человека, который слушает не их, а что-то другое.

— Ты знаешь, — Лёва говорил спокойно, будто приглашал на чай, — что сопротивление не приветствуется. Тебе уже объясняли.

— Мне недостаточно ваших объяснений, — тихо ответил Мартиросян.

И тут — стены дрогнули. Не сильно. Едва заметно. Но лампа мигнула так резко, будто её дёрнули пальцами.

Тимоха обернулся:

— Эй! Чё за хрень?

Костыль выругался:

— Да чтоб вас… Опять проводку не починили.

Но Лёва сузил глаза: — Это не проводка.

Мартиросян поднял взгляд. И тогда Тимоха схватился за голову:

— Чёрт! Как будто… как будто череп сжимают!

Он рухнул на колени.

Костыль побледнел, бормоча:

— Зуб? Ты чего?.. Эй! Живой?..

Но Лёва уже понял. И прошептал:

— Это он. Через стену.

И отступил — впервые в жизни.

Ночной рейд закончился тем, что санитаров вытащили из камеры на носилках. Двое — в истерике. Один — в полной тишине, с пустыми глазами.

Тогда Мартиросян ещё не знал, что в подвале есть аппарат. Но чувствовал его. Как чувствуют сквозняк до того, как открыли окно.

Аппарат был старый, с советской табличкой, где буквы стирались, как память у пьяницы: ПСИ-РЕЗОНАНСНЫЙ МОДУЛЬ П-4.

Они включали его на пациентах. Аппарат вибрировал. Воздух дрожал. Слабые умы ломались.

Но Мартиросян — наоборот — становился сильнее. Аппарат давал ему проводимость.

И в ту ночь он впервые нажал «кнопку» — ту, что была в его голове.

*

Завскладом Сокольчук тогда орала на повара:

— Я сказала, чтобы картошка была до шести! До шести, млять!

Она всегда ругалась. Привычка.

Но в тот момент в её мозгу вдруг что-то запульсировало, будто кто-то щёлкнул выключатель.

Она покачнулась. Сделала шаг. Потом ещё.

И — прямо в открытый канализационный люк, где кишели тараканы-мутанты, как солдаты роты химзащиты.

Хлопок. Всплеск. Крик, похожий на визг чайника.

Мартиросян в одиночке поднял голову — он чувствовал, как она падает.

*

Тихий бухгалтер Лозовой ничего как всегда не подозревал. С серым лицом, серым голосом, серой жизнью.

Вечером он вышел в коридор третьего этажа, посмотрел на окно и сказал санитарке:

— Меня тянут.

Санитарка хмыкнула:

— Куда тянут? В кино?

Но Лозовой шагнул на подоконник.

— Я могу… идти… по воздуху…

Он сделал шаг вперёд.

Окно хрустнуло, как тонкий лёд.

Падение было коротким, как матерное слово.

В кусты он влетел, разогнав листья, как стаю испуганных куриц, и пробормотал:

— Млять… — живой? — крикнул кто-то сверху. — Да вроде… — хрипло ответил он. — Но это… не я… это меня толкнуло…

И где-то в одиночке Мартиросян тихо сказал:

— Я не толкал. Я только убрал руку.

Глава 32 Первый заход в Алькотрас

Дверь спецбольницы — тяжёлая, зелёная, со следами старого сварочного шва — закрылась за ними так, будто проглотила.

Шарапов поморщился: — Место… тягучее. Жеглов ответил: — Это тебе не опергруппа на гастролях. Здесь даже стены прячутся от того, что слышат.

Их встретил Касьянов — белый халат, измятый, будто им вытирали пол; глаза — хитрые, сытые; губы — тонкие, змеевидные.

— Коллеги, — сказал он, — правила знаете. Камер не открывать без моего разрешения. С заключёнными — только через меня. Техника безопасности.

Жеглов показательно огляделся: — У вас тут, Илья Петрович, техника безопасности напоминает инструкцию «как не лезть в розетку пальцем». — Мы стараемся, — скривился Касьянов. — Но контингент у нас… своеобразный.

Коридор Алькотраса был длинным, как долговая расписка. Плитка — местами разбитая, как зубы старых боксёров. Лампочки — подмигивали, будто посмеиваясь.

Таких мест не бывает просто так, подумал Шарапов. Их строят под что-то. Или под кого-то.

Мартиросян сидел за столом, руки сложены аккуратно, как у школьника, которого вызвали к директору. Лицо — тонкое, восточное, глаза — настороженные, но спокойные. Одиночка давила на него, но держался он лучше, чем многие сотрудники.

Жеглов встал напротив, опершись кулаками о стол.

— Мартиросян Артавазд Самвелович. — Я, — сказал тот. — Подозреваешься в трёх эпизодах. Два — с тяжкими последствиями. Один — с идиотскими.

Шарапов мягко кашлянул: — Мы сейчас всё уточним. Просто расскажите, что происходило в отделении.

Касьянов вмешался: — Простите, но время допроса ограничено. И я прошу… вопросы только согласованные.

— Согласованные? — Жеглов улыбнулся, как снайпер перед выстрелом. — Вы мне ещё скажите, какие ответы вы хотите от подследственного.

Мартиросян тихо сказал: — Они боятся, Володя. Жеглов приподнял бровь: — Кто «они»? — Те, кто ходит ночью под нами.

Касьянов тут же взвился: — Прекратить бред! У него патология. Эпилептоидный синдром, галлюцинаторно-параноидный комплекс…

— Это мы сами как-нибудь отличим, — Шарапов мягко перебил.

Вдруг из коридора донёсся хряск — такой, что даже стены завибрировали.

Касьянов нахмурился: — Вот же… я предупреждал их!

Он выскочил наружу.

Шарапов и Жеглов, переглянувшись, вышли следом.

Картина была такая, что её можно было рисовать на обложку МВД-шного журнала «Не дай бог»:

Двое «принудчиков-отрицал» — худые, с лицами, которые видели слишком много и поняли слишком мало — сцепились с двумя санитарами.

Один санитар — Гриша «Молот» — махал резиновой дубинкой так, будто бил морских котиков. Второй — Федька «Колун» — был вооружён своим «инструментом» — железной балкой-подпоркой, на которую он навесил липкую изоленту для удобства хвата.

— Стоять! — рявкнул Жеглов.

Но в ту секунду один из отрицал вцепился Федьке в халат, Федька развернулся, и его собственная балка описала дугу… Хруст был мерзкий, как ломающееся дерево.

Федька упал.

Глаза — пустые. Лицо — как серый пластилин. Инструмент — рядом, выпачканный кровью, будто покрасили наполовину.

Касьянов взвыл: — Ну вы… ну вы видите?! Вот почему нельзя допросы проводить! Вот почему я против!

Жеглов кивнул на труп: — Этот не из-за допроса умер, Илья Петрович. Этот — из-за дури.

Отрицалы стояли, опустив руки, как проштрафившиеся школьники. Один пробормотал:

— Он сам себя… это не мы… он махнул, а я… я только увернулся…

Шарапов нахмурился: — Странная амплитуда удара. Слишком необычная.

Жеглов: — Слишком ровная траектория. Как будто ему кто-то помог рукой. Невидимой.

Они оба посмотрели на камеру Мартиросяна.

Когда вернулись — Мартиросян сидел, прижав кулаки к вискам.

— Уберите… звук… — прошептал он.

— Какой звук? — спросил Шарапов.

— Вибрация… давит… из подвала… под нами… — он начал задыхаться. — П-психотрон… вы не понимаете… он уже включён…

Он упал на пол и начал биться — эпилептический припадок, жёсткий, с пеной на губах, с выгнутой спиной.

Касьянов, не скрывая злорадства: — Ну вот! Вот! Я же говорил — нестабилен! Вам надо уходить!

Жеглов наклонился к Шарапову: — Это не истерика, Володя. Это реакция. Реальная.

Шарапов сжал губы: — И что делаем?

Жеглов: — Уходим. До того, как нас сделают виноватыми.

Когда они выходили через двор, по асфальту пронёсся ветер — резкий, как удар мокрой тряпки.

Из окна третьего этажа корпуса № 3 показалась фигура — худой парень в больничной рубахе.

Павел Морозов. Тот самый, что считал себя «воздушным хищником».

Он поднял руки, как крылья.

— Я могу! — закричал он. — Я умею! Я ЛЕЧУ!

Шарапов дёрнулся к зданию: — Стой! НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО!

Но Павел уже шагнул.

Три секунды воздух держал его — или казалось, что держал. На четвертой земля напомнила о себе.

Глухо. Тяжело. Без надежды.

Жеглов тихо сказал:

— Кажется, нас ждёт долгая ночь, Володя…

Глава 33 Павел Морозов — второй полёт. Герда Горская. Касьянов — тихий дирижёр хаоса

Из корпуса «Алькотраса» веяло запахом перекиси, старых бинтов и того, что обычно не называют вслух. Шарапов втянул воздух, поморщился: — Попахивает халатностью, Володя. В прямом и переносном смысле.

Жеглов сунул руки в карманы и посмотрел на окно третьего этажа, где вчера дежурный санитар, икнув, рассказывал им, что «воздушный хищник» Морозов только что вернулся после рехаба. — Пахнет не халатностью, — буркнул он, — пахнет разводкой. И кто-то нас держит за болванов.

Но болваны не успели договорить — из приёмника третьего корпуса выбежал мальчишка-санитар, бледный как простыня: — Товарищи… начальство… он… он опять… — Кто «он»? — нахмурился Шарапов. — Морозов… из окна… снова… на асфальт… головой…

Жеглов перекосился так, будто укусил железо: — Да вашу мать! Он же вчера этим уже занимался! С гарантией!

Скорая, суетящиеся медсёстры, фельдшер, бормочущий что-то про «клиническую картину», и на асфальте — тёмная лужица, глухо блестящая под тусклой лампой двора. Морозов лежал, как сломанная кукла. На этот раз без шансов.

Шарапов присел рядом, глянул на раздвинутые пальцы покойного. — Как он снова оказался на третьем этаже, когда после попытки суицида таких в нижний блок переводят?..

— Потому что кто-то туда его поставил, Владимир. Ножками поставил. И сказал: “Прыгай, птица.” — Жеглов выпрямился, хрустнув плечами.

Они поднялись на этаж. Всё говорило о спешке. Документация? Беспорядок. Журнал наблюдений — как после драки у слесарей: перечёркнутые записи, исправления карандашом, подписи, похожие на следы куриной лапы.

Медсестра тараторила: — Я ничего не знаю, это всё по приказу и.о. главного врача, Касьянова! Он сказал — оформить перевод на третий этаж. Я так и сделала. Шарапов мягко: — Почему? — А откуда мне знать? Он приказал — я оформила. Мы подчиняемся.

Санитар другой, здоровенный, лоб как табурет, возмущённо хмыкнул: — Касьянов сказал — значит так надо. Может, эксперимент какой… — Какой ещё эксперимент, дятел? — зарычал Жеглов. — Да я… это… просто так…

Жеглов повернулся к Шарапову: — Поехали за Касьяновым. Теперь он у нас птица редкая.

В кабинете дежурного врача, свет был белый, глухой, будто выжатый из поломанной лампы.

Касьянов сидел прямо, руки сложены, глазки блестят сальной, уверенностью чиновника, который привык, что бумага терпит всё.

Шарапов — ровный, добрый, почти ласковый: — Илья Петрович, объясните нам, пожалуйста, по-человечески: зачем переводить самоубийцу с третьего на третий? — Это было медицинское решение, — мягко произнёс тот. — Медицинское? — Жеглов хмыкнул. — Знаю я ваши медицины… Особенно когда они пишутся задним числом.

Касьянов не моргнул: — Все записи оформлены согласно внутренним нормативам. Если у вас есть претензии — подавайте запрос. Через департамент. В письменном виде.

Жеглов сделал шаг вперёд: — Претензии будут. И письменные. И устные. И такие, что зубы скрипеть будут.

Но дверь кабинета вдруг распахнулась, как в дешёвом спектакле. На пороге влетела женщина — высокая, худая, в серебристом костюме цвета «офисная акула». Глаза сверкали как бритвы, губы — алые до неприличия. В руках портфель, зажатый как оружие.

— Герда Горская! Адвокат! Коуч! Правозащитница! Последнее она почти выкрикнула, как боевой клич.

— Вы что творите?! — она указывала пальцем то на Шарапова, то на Жеглова, словно дирижировала оркестром идиотов. — Нарушение прав человека! 37 год! Репрессии! Я это так не оставлю! Я подключу комиссию, прокуратуру, московское бюро, международный комитет!

— Выключите звук, гражданка, а то оглохнем, — лениво отозвался Жеглов. Но она уже несла поток: — Вы наезжаете на врача! На честного специалиста! На человека, который спасает жизни! Вы угрожаете! Давите! Я требую немедленно прекратить допрос и отпустить моего клиента!

Шарапов вздохнул, посмотрел на Жеглова: — Придётся отпускать… Формально она права.

Жеглов зло сузил глаза: — Формально — да. По-человечески — нет. Он наклонился к Касьянову и тихо прошипел: — Мы тебе это припомним… И скоро.

Касьянов слегка улыбнулся, как школьник, спрятавший пачку сигарет за бачком унитаза.

Горская схватила его под локоть и почти выволокла из кабинета, громко возмущаясь и на ходу грозя всем, кто попадался на глаза.

Когда они ушли, стало тихо.

Шарапов опустился в стул, уставился на стол. — Володя… всё слишком на него указывает. Слишком… гладко. — Вот именно, — сказал Жеглов. — И когда всё слишком гладко — значит, кто-то смазывает.

Он подошёл к окну, глянул на двор, где только что увезли труп Павла Морозова. — И мне кажется, Володя, что смазывает именно этот хмырь.

Глава 34 Городские ведомости сообщают

УЧАСТИЛИСЬ СЛУЧАИ ПАДЕНИЯ С ВЫСОТЫ В ГОРОДСКОЙ ПСИХУШКЕ

(Разоблачительный очерк корреспондента А. Корчагина)

«В городском психиатрическом диспансере № 14 за последние две недели произошло четыре случая падения пациентов и сотрудников с высоты. Официальные лица учреждения продолжают уверять, что «всё под контролем», однако факты говорят об обратном.

По нашим данным, все происшествия происходили в одном и том же корпусе — так называемом «лечебном отделении интенсивного режима». Именно там неделю назад выбросился из окна пациент Лозовой, бухгалтер с безупречной репутацией, который накануне успел пожаловаться родственникам, что «в стенах кто-то шепчет и тянет его». Его смерть была списана как «острый психотический эпизод».

Через три дня заведующая складом отделения, Сокольчук, упала в канализационный колодец, хотя по инструкции доступ к техническим люкам персоналу запрещён.

Двумя днями позже мигрант-рабочий, занимавшийся ремонтом кровли, сорвался вниз при загадочных обстоятельствах. Свидетелей нет. Камеры наблюдения «почему-то не работали». Протоколы осмотров места происшествия составлены неполностью — две страницы изъяты, в оставшихся отсутствуют подписи понятых.

И наконец, на прошлой неделе пациент Павел Морозов, уже однажды упавший с третьего этажа и едва выживший, был по распоряжению и.о. главного врача переведён… снова на третий этаж, где и погиб, разбившись об асфальт. Причины перевода администрация объяснить отказалась.

Правоохранительные органы демонстрируют удивительное спокойствие, граничащее с апатией. По словам источника в здании прокуратуры, «часть вещественных доказательств по делу Морозова была утеряна», а у следователей «возникли сложности с получением видеозаписей».

Между тем в кулуарах больницы сотрудники шёпотом говорят о каких-то «подземных переходах», «закрытых комнатах» и «тайных санитарских бригадах», приходящих ночью «успокаивать отрицалов».

Неужели в центре города разворачивается драма, о которой предпочитают молчать?

Кому выгодно, что свидетельства исчезают, протоколы не подписываются, а пациенты продолжают падать?

Ответы на эти вопросы правоохранители должны были бы дать уже давно. Однако — молчание.»

Кабинет генерала Скотникова был похож на музей ведомственной злости. Дубовый стол, которому позавидовал бы столярный цех. Красный уголок. Карта города с флажками, как будто здесь не милиция, а штаб фронта. В углу — сейф цвета утреннего тумана и почти такой же угрюмый.

Сам генерал — массивный, квадратный, подбородок как ступенька у бронетранспортёра. Лицо налилось свёкольным цветом, словно в нём закипала каша из ярости и недоумения.

Статья лежала перед ним. Он читал, морщился, снова читал.

И когда дошёл до слов «правоохранительные органы демонстрируют удивительную апатию» — взорвался.

— Ко мне этих двоих! Немедленно! Пусть бегом! Пусть летят! Пусть по воздуху идут, как тот их летун Морозов!

Телефон взвыл под его рукой, как собака, попавшая под танк.

— Это что такое, Шарапов?! Что это за позорище?! Где вы там ходите, расследователи хреновы?! — Товарищ генерал, мы… — Молчать! Ты мне ещё объяснять будешь?! Газеты читают — я краснею, начальство краснеет, весь отдел как сборище недоумков выставили!

Он переключается: — А это кто? Жеглов? Я тебя узнаю по молчанию! — Слушаю, товарищ генерал. — Ты у меня дослушаешься! Вы что, два гения криминалистики, не можете разобраться с больницей, где люди падают пачками, как вишни с дерева?!

Трубка улетела в рычаг так, будто генерал пытался её пришибить.

Через десять минут в кабинет зашли Шарапов и Жеглов. Коридоры управления гулкие, пахнут бумагой, пылью и чужими нервами. Портреты начальства на стенах будто моргнули, когда они проходили.

Скотников встретил их взглядом, которым можно было резать консервные банки.

— Ну, соколы… или кто вы там. Объясняйте. Почему корреспондент знает больше, чем вы? Почему у меня газета вместо отчёта?!

Жеглов чуть наклонился: — Товарищ генерал, мы работаем. Просто нити ведут глубже, чем кажется. — Глубже?! — рявкнул генерал. — Это что у вас там — метро? Катакомбы? Подводная лодка?

Шарапов спокойно: — Там творится нечто странное. Документы исчезают, приказы идут через голову начальства, персонал ведёт себя… подозрительно. — Подозрительно?! — Скотников ударил кулаком по столу так, что папки подпрыгнули. — Да меня сейчас в министерстве подозревать начнут: что я крышую городскую психушку!

Он встал, подошёл к ним вплотную. В глазах — холодный блеск.

— Слушайте сюда. Лично. От меня. — Есть, — кивнули оба. — Либо вы к концу недели приносите мне отчёт, от которого даже этот ваш корреспондент обалдеет… Он ткнул пальцем в статью. — …либо я вас сам отправлю в эту психушку. В качестве пациентов. Под наблюдение.

Он выдохнул, моргнул, сел.

— Всё. Свободны. И чтоб без прессы вы меня больше не позорили.

Жеглов, уже у двери, тихо бросил: — Товарищ генерал, а мы вас любим. — Выйди отсюда, пока я тебя не прибил, — устало махнул Скотский.

Шарапов улыбнулся краем рта: — Работаем, товарищ генерал. — Работайте… пока я вас не уработал.

Они ушли по коридору, под взглядами портретов, которые будто говорили: «Ну что, ребята… попали вы».

Глава 35 «Копнуть под Касьянова»

Больничный вечер пах хлоркой, прокисшей кашей и каким-то старым страхом, который въелся в стены ещё при Хрущёве. Шарапов и Жеглов вернулись в отделение после разговора со Скотским — злые, сосредоточенные, как два пса, которых натравили на след.

Жеглов оглядел пустой коридор и хмыкнул:

— Володя… А ведь генерал прав. Нас сейчас так изобразили, будто мы с тобой два клоуна, которые ищут пропавший цирк. — Давай без истерики, Глеб Егорыч, — устало ответил Шарапов. — Надо разбираться. И начинать надо с Касьянова. — Согласен! — Жеглов ткнул пальцем в воздух. — Этот поцык давно в грязи по уши. Только натоптать надо аккуратно, чтоб брызги не назад.

Они направились в служебный архив — низкое, пыльное помещение, пахнущее переплётами, мышами и тайнами, которые давно хотели наружу.

Дежурная архивистка, седая, как актриса второго плана, сказала:

— Документов старых не хранится. Всё списано, сдано, уничтожено. — Да вы что? — Жеглов окинул её фирменным взглядом, от которого даже шкафы вздрагивали. — Прямо всё? — Ну… почти всё. Есть ещё хлам… — Она указала на дальний металлический шкаф. — Его никто не трогает.

Шарапов открыл шкаф. Скрип был такой, словно шкаф жаловался на судьбу.

Внутри лежали папки: «Больные, списанные на ВТЭК», «Дезинфекция 1974», «Мебель, пришедшая в негодность». И один потрёпанный журнал, с обложкой цвета заплесневелого солдата.

На нём стояло: «Журнал наблюдений за аппаратом N-12. 1961 год»

Жеглов присвистнул:

— Вот это уже похоже на правду. — Похоже, это первый предок нашего психотрона. — И знаешь что? — Жеглов поднял журнал. — А он тут не случайно. Такие вещи просто так не списывают.

Они листали журнал, и каждая запись была, как удар по нервам.

1961, Апрель. «Наблюдаем резонансные эффекты. Испытуемый №4 сообщил о давлении в голове и ощущении внешнего голоса».

1961, Июнь. «Поступило указание сверху не фиксировать физиологические последствия».

1961, Август. «Продолжать испытания только по заказам Большого человека».

Шарапов поднял глаза:

— Читал? — Читал. — Жеглов потемнел лицом. — И мне не нравится, что тогда уже был Большой человек. — А значит, и сейчас у Касьянова есть кто-то за спиной. — Ага. Такой, что ему даже Скотский не указ.

Они перелистали ещё несколько страниц. Там были схемы — корявые, карандашные. Нечто похожее на катушки, излучатели, какие-то «резонаторные стойки» и «модуляторные камеры».

— Слушай, — тихо сказал Шарапов. — Это же почти копия того, что мы видели в подвале в первый раз. — А теперь нет. Теперь всё вывезли подчистую. — Значит, кто-то читал эти журналы до нас.

В этот момент в архив вошёл врач-эпидемиолог Вакулин. В халате, измазанном зелёнкой и йодом, с лицом человека, который за сутки видел слишком много рвоты и слишком мало смысла жизни.

— О, — сказал он, — опять по моим владениям слоняетесь. — Мы ищем, — сказал Шарапов, — следы старой документации. — Ага, — Вакулин посмотрел на журнал и хмыкнул. — N-12? Тогда слушайте.

Он вытащил из кармана карандаш и начертил на обороте какой-то схемы кривую линию.

— Вот эта отметка, видите? — ткнул он. — Она же повторяется на карте подземных коммуникаций. — Отметка? — Символ, Глеб Егорыч. Это не просто графика — это обозначение входа. — Входа куда? — В старый подземный бункер. Он строился в сороковые, потом перестраивался, потом закрывался. Но там… — он понизил голос — …там когда-то держали эксперименты. — Психотрон? — спросил Жеглов. — Или его праотца. Так сказать, дедушку.

Вакулин поправил очки и продолжил:

— Вход должны были замуровать ещё в семидесятых. Но там есть одна хитрость: вентиляционный колодец. Официально — заброшен. На деле — ведёт аккурат туда, куда вы хотите попасть. — Где колодец? — За пищеблоком. Метров десять от забора. Внутри мусор, тряпьё, дохлые крысы, и ещё кое-что. — Кое-что? — Запах, который не перепутаешь. Запах присутствия. Там кто-то ходил недавно.

Он посмотрел на них так, как смотрят хирурги, которые знают, что больно будет всем.

— И ещё. — Вакулин понизил голос. — Касьянов туда заходил. — Недавно? — Ночью. Три дня назад. — Почему вы нам это только сейчас говорите? — Потому что... — Вакулин пожал плечами. — Я эпидемиолог. Я сначала должен был исключить инфекции. А теперь исключил. Осталось объяснить остальное. А остальное… страшнее любой эпидемии.

Жеглов тихо засвистел:

— Ну что, Володя… Похоже, мы действительно нашли хвост Касьянова. — Пора тянуть, — сказал Шарапов. — До конца.

Они забрали журнал. Вакулин уходил, чуть прихрамывая, бормоча себе под нос:

— Не связывались бы вы с этим… кто его знает, кого там называют Большим человеком…

Шарапов посмотрел на Жеглова:

— Теперь точно придётся копать. — Будем копать, — проворчал Володя, — лишь бы не закопали. Но сначала подергаем за свидетельские ниточки.

И они вышли в тёмный коридор, где лампы мигали так, будто вместе с ними подмигивал кто-то невидимый.

Глава 36 Свидетель в гипсе

Палата №27 напоминала склад: запах йода, ржавой кровати и чего-то ещё — человеческого страха, давно впитавшегося в стены. На койке, похожей на тюремный топчан, лежал Джамшут — строитель, мигрант, чудом выживший после падения с крыши. Вернее, его остатки, аккуратно уложенные в гипсовую оболочку.

— Он живой? — мрачно уточнил Жеглов.

И.о. главврача, господин Касьянов, нервно поправил очки:

— Формально — да. Сознание спутанное, язык не наш… паразитарная инвазия…

— Какая ещё инвазия? — перебил Шарапов.

Касьянов отодвинул краешек простыни. Из-под слоя гипса тонкой струйкой высыпались клопы.

Шарапов охнул. Жеглов только хмыкнул — его такими вещами удивить было трудно.

— Они туда залезли через трещины, — мрачно сказал Касьянов. — Тепло, влажность… организм ослаблен… идеальная среда…

— Хватит поэтики, доктор. — Жеглов махнул рукой. — Нам нужен допрос. Он — свидетель.

— Он не говорит по-русски, — пробормотал Касьянов. — Я… я немного знаю таджикский. То, что успел… ну… для общения с рабочим персоналом…

Жеглов подозрительно прищурился.

— Ага. Значит, переводчик. Отлично. Только учти: если хоть слово переврёшь — я узнаю.

Касьянов сглотнул.

Шарапов придвинул стул поближе к койке. Метод «хорошего следователя» у него получался естественно.

— Джамшут, — мягко начал он. — Мы хотим тебе помочь. Лёжа на крыше, ты что-то видел. Это важно. Очень важно.

Из гипса донёсся глухой, болезненный стон.

— Говорит… что ему душно… — перевёл Касьянов.

— Понятно, — сказал Шарапов. — Но нам надо знать: кто толкнул? Или что там случилось.

Жеглов шагнул вперёд и опёрся ладонью о край кровати. Стиль «плохого следователя» у него выходил ещё естественнее.

— Послушай, дружок. Не хочешь говорить — никто заставлять не будет. Подумаешь, клопы. Съедят — и дело с концом. Но если хочешь жить — вспомни, кто был на крыше. Кто тебя видел. Кто подошёл.

Джамшут зашевелился всем гипсовым коконом, как мог. Зашёлся торопливой речью, сиплой и быстрой.

— Чи… чи… коридор… дар… пинҳонӣ… — бормотал он.

— Что он сказал? — спросил Жеглов.

Касьянов замялся.

— Ну… он… говорит, что… упал сам. Никто не толкал…

Жеглов посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Переводи дословно.

Касьянов сник:

— Он сказал: “Там был человек. В маске. Он шёл из подземного коридора. Я испугался. Он поднял руку — и воздух стал тяжёлый… Я… я упал, как тряпка.”

Шарапов побледнел.

— Подземный коридор? То есть вход на крышу изнутри? Как такое вообще может быть?

— Может, — мрачно сказал Жеглов. — Если под нами настоящая кротовая система. Старая, военная.

Джамшут снова зашептал. Клопы шуршали в гипсе — звук был мерзким, как треск сухих листьев.

— “Он говорил… не своим голосом… как радио… как железка…” — перевёл Касьянов. — “Я слышал… слова… в голове…”

Жеглов резко выпрямился.

— Вот оно. Психотрон. Не Мартиросян командовал — а тот, кто ходит в маске. Он же управлял машиной. Он же и свидетелей устранял.

Шарапов нахмурился:

— Спросите его, где вход. Точный вход.

Касьянов перевёл. Джамшут сипло ответил.

Касьянов замер на полуслове.

— Ну? — спросил Жеглов.

— Он сказал… — голос переводчика дрожал. — “Под подвалом… ещё подвал… вход в морге. За холодильником для тел.”

Шарапов вздохнул.

— Понятно. Значит, туда и пойдём.

Но Джамшут, будто почувствовав, что сказал лишнее, вдруг замолотил гипсовыми руками по кровати. Из трещин посыпались клопы.

Глаза мигранта округлились. Он что-то отчаянно заорал.

— Что сказал?! — рявкнул Жеглов.

Касьянов побледнел:

— “Он приходит ночью. Тот в маске. Он знает, что я жив… Он убьёт…”

— Плевать, — сказал Жеглов. — Теперь мы знаем больше, чем он. И нам пора спуститься туда.

Он повернулся к двери.

— Володя! — бросил он. — В морг. Срочно.

Шарапов последовал за ним. Касьянов — уже не как переводчик, а как человек, которого вытянули в живой кошмар — плёлся следом.

А за их спинами, в палате №27, Джамшут снова что-то прошептал — так тихо, что разобрать было невозможно.

Но перевод уже был не нужен.

Теперь они знали, куда ведут подземные ходы. И знали — кто ходит по ним.

Глава 37 Спуск в морг и тайный коридор, метро-троллейбусов

Морг психбольницы находился в дальнем крыле подвала — там, куда даже санитаров отправляли по наряду, как на каторгу. Стены — сырые, кирпичные, пахнущие хлором и забытой смертью. Лампочки — редкие, жёлтые, тусклые, словно вот-вот погаснут.

Жеглов шёл первым, держа руку чуть приподнятой — не для пистолета, а чтобы ощупывать воздух. Иногда он делал так, когда чувствовал: впереди — не просто тьма, а опасность, которую ещё не назвали.

Шарапов шагал настороженно. И.о. главврача, Касьянов, плёлся позади, стараясь не смотреть по сторонам.

У двери морга, запертой массивной ржавой щеколдой, Шарапов остановил всех.

— Володя… — тихо сказал Жеглов. — Помни: мы ищем вход, а не приключения.

— Понимаю, Глеб Егорыч.

Они сняли засов. Дверь, как и вся больница, вздохнула, будто ей было больно.

Внутри стояли морозильные шкафы для тел — старые, серые, с облупившейся краской. Лампочка под потолком еле светилась, и тени казались живыми — длинными, дрожащими.

— Холодильник для тел №3… — прочитал Шарапов. — Сказал Джамшут — за ним.

Жеглов подошёл к шкафу, ухватился за тяжелую дверцу и дёрнул. Она открылась на сантиметр — дальше что-то удерживало её, словно пружина.

— Помоги, Володя.

Они вдвоём дёрнули сильнее. Шкаф со скрежетом отъехал — и так резко, будто сам хотел уйти с дороги.

За ним — тьма. Квадратный проём, уходящий вниз. Металлическая лестница, забрызганная чем-то чёрным.

Жеглов наклонился к самому краю.

— Запах… мазут. Электрика. И ещё… — он нахмурился. — Ожоговый пластик.

Касьянов нервно оглянулся:

— Это… может быть старый бомбоубежищный ход…

— Не умничайте, доктор. — Жеглов уже поставил ногу на первую ступеньку. — Спускаемся.

Лестница оказалась длиннее, чем казалось сверху. И чем глубже они шли, тем сильнее становился шум — низкий, вибрирующий, похожий на далёкое урчание двигателя.

Касьянов задыхался.

— Этого… не может быть… под нами же… только котельная…

— А дальше? — перебил Шарапов.

Доктор замялся.

— Дальше… старые туннели метро. Проект пятидесятых… отменён, но часть объектов замуровали. Но это… это же легенды…

Жеглов остановился:

— В жизни, доктор, легенды — это обычно то, что государство не захотело объяснять.

Он шагнул вниз на бетонный пол.

Перед ними тянулся широкий коридор. Не просто коридор — переход. Высокий, арочный, со старой проводкой на крюках, с линией рельсов. А рядом с рельсами — странные контактные штанги.

— Электротранспорт… — прошептал Шарапов. — Троллейбус в метро?!

— Как минимум — что-то гибридное, — мрачно сказал Жеглов. — В сороковые любили такие эксперименты.

Они двинулись вперёд.

Коридор расширился — и перед ними открылась целая подземная платформа, подсвеченная голубыми аварийными лампами. А в центре стоял троллейбус — старый, довоенный, с обшивкой из листовой стали, с длинными штангами, уходящими в потолок.

Но главное — он был живой. Двигатель тихо гудел. Свет в салоне мерцал.

— Он работает, — выдохнул Шарапов. — Здесь подача тока… реальная.

Касьянов зашептал:

— Это… объект спецназначения… я думал, давно закрыт…

— Не закрыт, — холодно сказал Жеглов. — Им пользуются. До сих пор.

Он направил фонарь в сторону задней части. Там висел герметичный люк. На нём была выбита надпись:

ОБЪЕКТ 17-П. ДОПУСК ТОЛЬКО СОТРУДНИКАМ ОСОБОЙ ГРУППЫ.

Жеглов постучал по люку.

— Сюда ходил тот в маске. И отсюда он управлял психотроном. Вот где его логово.

Шарапов кивнул:

— И нам придётся туда войти.

Жеглов посмотрел на врача:

— Доктор, вы с нами.

Касьянов побледнел:

— А если… если там вооружённые?

Жеглов усмехнулся уголком губ:

— Значит, будем надеяться, что стреляют они хуже, чем мы.

Он ухватил рычаг люка.

— Володя, готов?

— Всегда.

Жеглов дёрнул рычаг.

Механизм внутри глухо щёлкнул — и люк медленно начал открываться, выпуская наружу поток тёплого, тяжёлого воздуха, пахнущего озоном и чем-то химическим.

Шарапов поднял фонарь.

Жеглов шагнул вперёд:

— Ну что… посмотрим, что за зверь у нас сидит под больницей.

И они вошли внутрь.

Глава 38 Лаборатория психотрона

Люк открылся неохотно, словно с той стороны тянули его обратно — в тьму, в тайну. Жеглов шагнул первым, Шарапов — следом, Касьянов — третьим, уже почти переставший быть врачом и ставший человеком, которого ведут на правду, как на эшафот.

За люком был коридор — короткий, металлический, с узкими вентиляционными решётками и едва слышным гулом, похожим на ожившие провода. Пахло озоном и чем-то острым — будто воздух прошёл через катушку Теслы.

В конце коридора открывалась лаборатория.

— Ох ты ж… — только и выдохнул Шарапов.

Перед ними была огромная зала, вырубленная в породе. Потолок — арочный, с кабелями толщиной в руку. Стены — обиты листами металла, под которыми что-то дрожало и тикало. В центре — машина. Или комплекс. Или чудовище.

Психотрон.

Не прибор — целая установка, похожая на гибрид радиолокатора, медицинского томографа и военного прожектора. Шесть лучевых эмиттеров, направленных в одну точку. Платформа со следами ремней для фиксации человека. Пульт управления — старый, советский, весь в лампах, ручках, переключателях. На табличке: «ГИПНО-РЕЗОНАНСНЫЙ МОДУЛЬ П-14».

— Свят-свят, — прошептал Шарапов. — Это ж… оружие.

— Это не оружие, — сказал Жеглов. — Это — инструмент власти. И кому-то очень нужно, чтобы он продолжал работать.

Касьянов дрожал.

— Я… я думал, оно законсервировано… проект закрыт… сюда нельзя… Уровень допуска семь-бэтэ… Это… раньше говорили, что можно воздействовать на вегетативную нервную систему, но… никто не видел, как работает…

— Кто-то видел, — мрачно сказал Жеглов. — И использовал.

В этот момент лампы психотрона вспыхнули кроваво-красным.

— Назад! — крикнул Шарапов.

Но было поздно.

Из тени за установкой вышел человек в маске — длинное, чёрное, хирургическое лицо без глазниц. Он двигался так, будто скользил.

И поднял руку.

— Стоять! Милиция! — рявкнул Жеглов, рывком вытаскивая пистолет.

Маска не шелохнулась. Но воздух вокруг неё дрогнул, как над раскалённой плитой. Шарапов почувствовал, как что-то невидимое давит на виски, сбивает дыхание.

Касьянов застрекотал зубами.

— Он активировал поле… психорезонанс… это…

— Лечь! — скомандовал Жеглов.

Выстрел разрезал залу. Пуля прошла рядом с маской — но в последнюю долю секунды её будто отвело в сторону. Она ткнулась в стену, оставив вмятину.

Человек в маске медленно повернулся к Жеглову — будто разглядывал. Маска была гладкой, без прорезей, но ощущение взгляда — ледяного, чужого — било в грудь, будто удар кулаком.

Жеглов шагнул вперёд, несмотря на давление.

— Снимай! — крикнул он. — Снимай маску, мерзавец!

Рука маскированного качнулась, и Жеглова отбросило в сторону — не толчком, а словно его тело внезапно перестало подчиняться ему и само упало.

— Глеб Егорыч! — крикнул Шарапов.

Он бросился вперёд, но маска нацелила ладонь на него.

В одно мгновение Шарапов почувствовал, что ноги наливаются свинцом, воздух густеет, мысли делаются вязкими.

Но он сделал шаг. И ещё один.

И рванулся с разбегу, как на допросе с задержанием, — навстречу маске.

Она дёрнулась. Человек попытался отпрянуть. Но Шарапов с силой ударил его плечом и сбил с ног.

Маска громко хрястнула об пол. Человек завизжал каким-то металлическим, нечеловеческим визгом.

— Держу! — заорал Шарапов. — Глеб Егорыч, поднимайтесь!

Но в этот момент за их спинами что-то загудело. Завибрировал пол. Зала закачалась, как вагон метро при торможении.

Жеглов, поднимаясь, глухо выдохнул:

— Поздно… поздно… Он активировал транспорт…

И действительно — с платформы донёсся удар, скрежет, рёв. Троллейбус, стоящий в подземелье, загорелся светом, штанги вздрогнули, и он начал двигаться.

— Он уходит через тоннель! — крикнул Шарапов.

Но маска вдруг рванулась, выскользнула из захвата, вскочила и метнулась к двери.

Жеглов даже не стал стрелять — патроны были бесполезны. Он бросился в погоню.

Тень в маске прыгнула в сервисный лаз. И исчезла в темноте.

Жеглов и Шарапов выскочили из лаборатории. Троллейбус — старый, стальной, с потрёпанными бортами — выехал на линию и набирал скорость.

На штангах вспыхнули синие искры.

— Быстрее! — крикнул Шарапов.

Они побежали.

Платформа дрожала. Ветер от движения машины бил в лицо.

Жеглов догнал кабину, ухватился за поручень — и залез на подножку. Он повернулся к Шарапову:

— Давай руку!

Шарапов прыгнул, схватился — и втащил себя внутрь. Грохот дверей перекрыл звук человеческого дыхания.

В кабине было пусто. Управление — автоматическое. Лампы мигали в красном ритме.

— Он пустил его по маршруту уходa, — сказал Жеглов, выпрямляясь. — Машина ведёт нас к базе. Туда, где он прячется.

Троллейбус нырнул в тоннель. Стены блеснули и исчезли за стеклом. Коридор сужался — и вдруг расширился в старую, заброшенную станцию метро, утонувшую во тьме.

Шарапов сглотнул.

— Глеб Егорыч… мы… похоже, едем туда, куда никто не вернулся.

Жеглов глухо усмехнулся:

— Зато мы приезжаем по приглашению. И у меня чувство… что хозяин ждёт.

Троллейбус уносился вперёд. Темнота сгущалась. А где-то в глубине тоннеля, как эхо от другой реальности, звучал металлический смех.

Человек в маске… звал их дальше.

Глава 39 Троллейбус, метлы и Равшан

Троллейбус-лаборатория долго стонал тормозами, словно не хотел останавливаться. По тёмному подземному тоннелю шаги отдавались гулко, как в склепе. Жеглов первым выпрыгнул на бетон, поднял руку — остановить.

Не успел.

Человек в маске распахнул заднюю дверь на ходу и выпрыгнул, перекувырнувшись через рельсу служебной тележки. На миг завис в воздухе — чёрный, нескладный — и хрипло рассмеялся:

— Хо-хо-хо! Поздно, сыскари!

И исчез в боковом туннеле, словно его проглотила подземная шахта.

— Чёрт тебя забери… — прошипел Жеглов. — Ушел, гад.

— Товарищ майор, — Шарапов осветил фонарём пустоту.— Тут ответвлений штук пять. Хошь — гадай.

Троллейбус, словно сделав вид, что ничего не было, заскрежетал бронелистами и со скрипом покатил дальше, по кольцу. Через десять минут он вернулся к станции-базе — прямо под психбольницей.

Но база была пустая.

Совсем.

Лабораторию вывезли подчистую. Провода свисали с потолка, как вскрытые жилы. Осциллографы исчезли. Трансляторы — исчезли. Пульт психотрона оставил только тёмное пятно на столе.

А подвал… подвал был уже опечатан красной лентой МЧС:

«Закрыто. Нарушение противопожарной безопасности».

Шарапов потрогал ленту перчаткой:

— Вот же… оперативность. За двадцать минут такое провернуть…

— Значит, ждали, — мрачно сказал Жеглов.— Нас.

*

Наверху, у выхода во двор психбольницы, их уже поджидал и.о.главврача — Илья Петрович. Щурился, как человек, который слишком многое знает слишком давно.

— Товарищи оперативники, — сказал он мягко. — Вам бы в ФСБ съездить. За спецпропусками. Без них вниз — никак.

— А вы нам их не дадите? — спросил Шарапов.

— Ну что вы, Владимир Сергеевич!— и.о.главврача развёл руками.— Порядок есть порядок.

Он сказал это слишком быстро. Слишком легко.

Жеглов отметил.

Ему бы ещё отметить, что за спиной Ильи Петровича мелькнули две фигуры — больные, с метлами. Но оперуполномоченный повернулся поздно. Как раз в момент, когда старенькая «Волга» отдела вдруг жалобно звякнула стеклом.

— Эй! — заорал Жеглов. — Вы что творите?!

— Ми убиральнама! — кричал первый больной, размахивая метёлкой так, будто той мог снести памятник.

— Порядок делалома! Начальник гаварилома! — поддержал второй и, не разбираясь, дал по капоту.

И.о.главврача поглядывал в сторону, делая вид, что наблюдает за птицами.

Через минуту машина выглядела как экспонат из музея автомобильных катастроф.

Шарапов сглотнул.

— Пешком пойдём.

— Пешком, — подтвердил Жеглов.— Потому что машина теперь как твоя верность на первом допросе — только на чертежах.

Они уже шли к воротам, когда из-за угла показался человек в халате. Старик. Уставший. Но глаза — живые, быстрые.

— Салом алейкум, офицер-нама! — сказал он, слегка кланяясь.— Я Равшан. Отец Джамшут.

Жеглов остановился.

— Ты чего хотел, уважаемый?

Равшан оглянулся — нет ли свидетелей — и понизил голос:

— Замглавврач… плохой человекома. Он всё переводил неправильно-нама. Мой сын говорил другое-нама.

Шарапов и Жеглов переглянулись.

— Что говорил? — спросил Шарапов.

— Скажу, — Равшан приложил руку к сердцу.— Но надо допрос делать ещё разнама. Я переводчик. Я скажу как есть. А вы узнаете, кто стоит за психотрон-нама.

— За психотроном? — медленно повторил Жеглов.— Ну-ну. И что же?

Старик вдохнул, выдохнул:

— Там… большой человек. Очень большой. Не начальник больницы — выше-нама. Он в тени сидитома. Он Мартиросян использовал… и троллейбус тоже. Он боится, что вы найдёте подземный хода. Настоящий.

Жеглов повернулся к Шарапову.

— Поехали.

— Пешком? — уточнил помощник.

— Пешком, — кивнул Глеб Егоревич. — Но сначала… допросим свидетеля. Со всеми переводами.

Он обернулся к Равшану:

— Ну что, отец. Пойдём сына спасать… и страну заодно.

Равшан улыбнулся, как человек, который знал больше, чем говорил.

— Пойдём-нама, офицер. Пойдём-ома.

Глава 40 Допрос, нечистоты и собаки

Палата, где лежал Джамшут, пахла йодом, гипсом и тоской по таджикскому солнцу. Бедолага был перемотан так, что напоминал сувенир из мумие, только с глазами. Клопы, как маленькие командиры, маршировали под бинтами — это было видно по тому, как местами гипс подрагивал, будто пытаясь сбежать.

Жеглов встал у кровати, неразборчиво поправил китель и сказал своим фирменным «акцентом»:

— Ну шо, дарагой… как самочувствиена? Плохоенама?

Равшан устало вздохнул:

— Он понимает всё, офицер. Но вы говорите — он так быстрее рассказывает. Стесняется-ома.

Шарапов придвинул табурет. Допрос начался.

— Джамшут, — сказал Жеглов. — Ты вот скажи: кто тобою командовал? Кто сказал идти на крышу? Кто психотроном вертит?

Джамшут глазами сделал круг. Вверх — вниз. Влево — вправо. Потом прохрипел:

— Начальник большой-ома…

— Он не про главу стройбригады говорит, — шепнул Равшан.— Он говорит «большой человек». Очень большой. Начальник важный. Но в тени сидитома.

Жеглов хмыкнул:

— Ну конечно. Все большие у нас в тени сидят… Там просторно.

Шарапов кивнул:

— Имя есть? Или хотя бы должность?

Джамшут выдавил:

— Ман ба долон рафтам… аввал хати ронанда, баъд одам… одам… (Я в коридор ходил… сначала водитель, потом человек… человек…)

Он закашлялся. Тряска гипса подняла клопов в бунт.

Равшан пояснил:

— Говорит: сначала видел водителя троллейбуса. Потом — человека. В маске-ома.

— И? — мягко подал голос Шарапов.

— Он гуфт… (Он сказал…) — Джамшут тянул слова, будто вытаскивал их из рёбер. — Агар ту гапзани… ту мемири… (Если ты заговоришь — умрёшь.)

— Ещё один гуманист, — буркнул Жеглов. — Ладно. А куда ведёт ход? Вниз? На кольцо подземное? В какую сторону он тебя гнал?

И тут Джамшут оживился. Настолько, что под гипсом где-то в районе живота клопы запаниковали.

— Ба таври гармхона… (К теплотрассе…) — выдохнул он. — Через яма… калон… калон… (Через большую яму…)

Равшан перевёл:

— Он говорит: через колодец теплотрассы. Там вход.

Жеглов уже хотел спросить подробнее, когда вдруг что-то хлюпнуло. Сначала тихо. Потом громче. Потом очень громко.

А потом на весь коридор раздался звук, который мог бы описать только человек, присутствовавший при крушении канализации во время эпидемии дизентерии.

Из дальнего туалета выстрелило фонтаном. Хлынуло на пол. Потекло по плитке. Побежало в их сторону.

— Мамаджо-о-ма! — заорал Джамшут и попытался сбежать из гипса, но гипс не выпускал.

Жеглов отскочил к стене.

— Да чтоб мне… — не договорил он.

В коридор ворвались двое сантехников. Каждый держал вантуз как боевую булаву. Одеты были в промасленные комбинезоны, улыбки отсутствовали как класс.

Первый, низкий и квадратный, сразу сел на корточки и завопил:

— Да кто ватными тампонами унитаз забивает?! Вы чё, с ума тут посходили?!

Второй, долговязый, в резиновых перчатках до локтя, засунул руку в разорванный слив и, не глядя на оперативников, громко прокомментировал:

— Эт всё ваши спецкоридоры, мать их. Пока бомжи собачек своих бешеных в теплотрассе разводить будут — так и будет затапливать!

Жеглов поднял бровь.

— Каких ещё собачек?

Долговязый фыркнул:

— Да тех, что главврача третьего дня покусали, когда он по теплотрассе лазил. Говорят, теперь ему сорок уколов в пузо ставят, бедолаге. Да и чё он там делал ночью? Явно не грибы собирал!

Короткий добавил, не прерывая прочистку:

— Он вообще туда часто шляется. Говорят, оттуда и люк есть — в ваш секретный подземный ход. Яж не знаю… Я сантехник. Но слышу — много.

Сантехники вдвоём потянули, рыгнули унитазом, хлопнули вантузом — и поток нечистот, словно послушный, начал слабеть.

Жеглов посмотрел на Шарапова.

— Слыхал?

— Слыхал, — ответил тот, вытирая ботинок о стену.— Похоже, наш главврач — не тот, за кого себя выдаёт.

— Ага, — Жеглов глянул в сторону палаты. — Лазил в теплотрассе среди бомжей и бешеных собак. И точно знал, где вход.

Равшан наклонился к сыщикам и тихо сказал:

— Я же говорил. Большой человек в тени. Очень большой-ома.

Джамшут из гипса простонал:

— Овоз… овози калон… (Голос… большой голос…)

— Он говорит, что голос, который отдавал приказы — был именно главврача, — перевёл Равшан.

Шарапов вздохнул:

— Ну вот. Теперь у нас есть и направление, и человек.

Жеглов поправил кобуру.

— Пора идти в теплотрассу, Шарапов.

— Пора, — кивнул Шарапов.

И сантехники, отряхивая резиновые перчатки, одобрительно сказали:

— Правильно. Если что — мы тут. Засоры устранять.

Глава 41 Теплотрасса

К теплотрассе вели задние ворота психбольницы — обшарпанные, косые, с табличкой «Посторонним вход воспрещён», которая держалась на одном шурупе. Жеглов нажал на створку — та жалобно скрипнула, как старый пациент перед уколом.

Шарапов включил фонарь.

— Опять под землю, — сказал он.

— А куда ж ещё? — ответил Жеглов. — У нас вся жизнь под землёй. Всплываем только за зарплатой.

Люк теплотрассы нашли быстро: круглая бетонная плита с трещинами, вокруг — следы копоти и мусор. Несколько обрывков бинтов болтались на кустах — явно тут кто-то ночевал.

— Бомжи, — заключил Жеглов. — Душевнобольные инженеры. Всё знают, всё видят, но никому не расскажут.

Шарапов поддел крышку ломом. Люк тяжело, нехотя сдвинулся, и снизу дохнуло жаром и сыростью, смесью ржавчины, перегоревшего мазута и собачьей шерсти.

— Пахнет интересно, — сказал Жеглов. — Как в казарме после отбоя.

Они спустились по скобам вниз. Шарапов шёл первым, фонарь бил по стенам, освещая трубы — толстые, потёкшие, обмотанные стекловатой, кое-где разодранной когтями.

— Когти, — заметил он.

— Я это вижу, — сказал Жеглов. — Но медведей у нас в городе мало. Значит — собачки.

Внизу пространство расширилось. Теплотрасса была похожа на длинный, горячий тоннель: трубы гудели, шелестели эхом . На полу валялись пустые пузырьки из-под лекарств, обглоданные кости и грязные тряпки.

И тут раздалось низкое рычание.

Шарапов остановился. Жеглов тихо щёлкнул страховочным ремнём кобуры.

Из-за изгиба вылезла собака — огромная дворняга, казавшаяся скорее волком. Холка поднята, глаза отражают свет, как два зеленоватых фонаря. Потом вторая. Третья.

— Вот они, — шепнул Жеглов. — Местная охрана.

— Отступать будем?

— А толку? Они уже запах взяли.

Они медленно двинулись назад. Собаки рычали в унисон. Первая сделала шаг вперёд, показав зубы.

Жеглов тихо сказал:

— Главное, Вова, не делай резких движений. Они это воспринимают как приглашение к обеду.

Он вытянул руку.

— Ребята… хорошие… мы свои. Мы в гости к вашему начальнику. Тому, что вам кости приносит.

Собаки будто бы услышали знакомое слово. Первая недоверчиво тряхнула мордой. Вторая обнюхала воздух.

Шарапов уловил момент:

— Смотри. Кормят их. Значит, кто-то сюда ходит часто.

Жеглов кивнул:

— Я даже знаю кто. Любитель ночных прогулок по теплотрассам.

Собаки медленно отступили — не убежали, но дали пройти. Как будто знали: эти двое сейчас идут туда, куда заходят только люди посмелее или больнее обычных.

Оперативники двинулись дальше.

Вскоре стены стали более аккуратными: появились металлические скобы, таблички старой покраски, номерные отметки. Тоннель разветвлялся.

— Кто-то здесь работал, — сказал Шарапов. — Это уже не бомжёвник.

— Да кому ты рассказываешь, — буркнул Жеглов. — Это служебный подземный ход. Старый ещё. Его на плане больницы не было. Значит, очень служебный.

На повороте их ждала засада.

Из тени что-то мелькнуло — быстрый силуэт. Камень ударил в стену рядом с Шараповым, разлетелся искрами.

— Стой! — крикнул Жеглов и выстрелил вверх, в воздух.

Силуэт нырнул глубже в ответвление тоннеля, исчезнув как тень.

— Видел? — спросил Шарапов.

— В маске был, — ответил Жеглов. — Такой же, как на троллейбусе. Значит, не привиделось. И значит, сюда ходит. Часто.

Они подошли к стене, куда ударил камень. Там обнаружился лаз — квадратный, металлический, прикрытый решёткой. Оперативники её сняли.

За решёткой была дверь. А на двери — надпись старой краской:

«Техническое помещение. Вход запрещён»

— Запрещён — значит туда, — сказал Жеглов.

Шарапов посветил фонарём вниз. Там виднелась площадка, а дальше — металлический люк, на котором была едва заметная табличка с выбитыми буквами:

ГЛ.ВР.

Шарапов выдохнул:

— Главврач.

Жеглов тихо присвистнул:

— Вот тебе и сорок уколов в живот. Не зря собаки его любили.

Они переглянулись.

— Похоже, Володя, мы на верном пути, — сказал Жеглов.

— Похоже, — согласился Шарапов. — И что-то мне подсказывает… дальше будет хуже.

— О, не сомневайся.

Подземелье гудело. Собаки где-то выли.

А под ногами — впервые — чувствовался лёгкий вибрирующий ток. Как будто где-то неподалёку запускался двигатель.

Глава 42 Снова Скотников

Рация зашипела в самый неподходящий момент. Биппер верещал так, будто хотел выбить дверь и наорать лично.

Жеглов вынул трубку рации.

— Прием, Жеглов слушает, прием.

Из трубки прорезал голос, которым обычно командуют танковыми колоннами:

— Прием! Жеглов! С Шараповым! Живо — ко мне! Управление! Срочно! Прием! — Принято, выезжаем. — сказал Жеглов.

Он спрятал трубку, вздохнул и сказал:

— Шарапов, всё. Нас зовут на ковёр.

Выбравшись на поверхность земли из теплотрассы, Шарапов выпрямился, потёр переносицу.

— Сейчас только разберусь с этим товарищем… — он повернулся к и.о.главного врача, который стоял чуть поодаль мусорной кучи, состоящей из тряпья и дохлых крыс, делая вид, что нюхает гвоздику, а не наблюдает за операми.

— Эй вы! — Шарапов ткнул в него пальцем. — А ну подойдите-ка.

Тот поднял брови с хорошо отработанной смесью пренебрежения и скуки.

— Да-да? Что вам ещё от меня надо? Вы уже машину свою потеряли. Ничего, бывает. Мы предупреждали: на территории больницы — люди специфические. Дурные. Могут метлой махнуть, можем только аминазином успокоить… и то — по моему усмотрению.

Он скривил губы так, будто ему предложили съесть протокол допроса без соли.

Шарапов медленно, очень медленно вытащил пистолет. Не направил — просто прокрутил в руке. Ствол был выщерблен — следы не то от старых перестрелок, не то от жизни, полной ненужных объяснений.

И.о.главврача замолк. Сразу. Улыбка увяла, как цветок без воды.

— Ладно… — сказал он тихо. — Ну что вы сразу… Он проглотил слюну. — Провожу вас. Пользуйтесь моей машиной. «Mercedes-Benz E-Class W212». — Идёт, — кивнул Шарапов.

Жеглов, проходя мимо, хмыкнул:

— Смотри, Вова, у доктора жизнь удалась. Машина лучше нашей зарплаты.

*

Коридоры Управления встречали, как всегда: линолеум, которому сто лет в обед, лампы дневного света, мерцающие так, будто у них собственная совесть беспокойная. По пути — дежурные лица, уставшие, но любопытные.

Кабинет генерала а был на втором этаже — массивная дверь, табличка перекошена, ручка холодная. Шарапов кивнул Жеглову:

— Готов?

— А когда мы не готовы?

Они вошли.

Генерал сидел за огромным столом, заваленным делами, папками, телефоном, который тоже выглядел испуганным. Лицо у генерала было такое, будто его вечно пытались сфотографировать в момент, когда он собирался закричать. Глаза — буравчики. Щёки — каменные.

Он поднял голову.

И взорвался:

— Вы что творите, товарищи оперуполномоченные?!

Шарапов и Жеглов приготовились слушать.

— Где улики?! Где?! — Ведём работу, товарищ генерал… — тихо сказал Шарапов.

— Работу он ведёт! — передразнил . — Вещдоки утеряны! Протоколы не подписаны! Свидетели разбежались! Машину разбили! Психбольные вас метут, как мусор — а вы мне тут “ведём работу”!

Жеглов открыл рот, но не дал ни секунды.

— Вы мне больницу всю перевернули, черт знает что устроили! Он ткнул пальцем в какие-то бумаги. — Это что? Это ваша объяснительная? Это что — черновик? Или произведение юношеской графомании?

— Работа была сложная… — попытался вставить Шарапов.

— Сложная?! — снова взорвался генерал. — Вы хоть одну бумажку видели сложную? Эти бумажки — вот что сложно! Потому что их надо подписывать, заполнять, предъявлять! А не бегать по подземным ходам как два вольных сапёра!

Жеглов не удержался:

— Товарищ генерал, там… ситуация нестандартная.

Сотников замер. Медленно опустил ладони на стол. Сквозь зубы произнёс:

— Нестандартная? — Да, — сказал Шарапов. — Подземные коридоры. Психотронное устройство. Человек в маске. Собаки…

Скотников поднял бровь так высоко, что она почти покинула лицо.

— Собаки? — Бешеные, — уточнил Жеглов.

Пауза. Генерал вдохнул. Выдохнул.

— Ладно. — Товарищ генерал… — начал было Шарапов.

Но генерал перебил:

— Знаете что, орлы? Пишите объяснительные. Детально. Каждую бумажку. И чтоб к вечеру лежали отчёты. И чтобы ни одного “нестандарно” не было. Понятно?

— Так точно.

— Марш отсюда!

Кабинет был небольшой, пах старыми папками и недописанными делами. На столе — разбросанные бумаги, картотека, несвежий чай.

Шарапов сел, открыл блокнот.

— Ну что, пишем?

— Пишем, — мрачно ответил Жеглов. — Только сначала… мысль запишу. Чтоб не забыть.

Он написал на отдельном листке крупными печатными буквами:

«ЛЮК ГЛАВВРАЧА. КОЛОДЕЦ ТЕПЛОТРАССЫ. ПОДЗЕМНЫЙ ХОД. КТО-ТО ТАМ ЖДЁТ.»

Шарапов посмотрел.

— Думаешь — он?

— Уверен, — сказал Жеглов. — И генерал может кричать сколько угодно. Но туда мы всё равно вернёмся.

Он закрыл блокнот.

— Потому что эта история — только начинается.

Глава 43 Отчет для генерала

Пишущая машинка “UNDERWOOD” грохотала так, будто мстила за все годы службы. Шарапов бил по клавишам ровно, сосредоточенно, словно отстукивал телеграмму на фронте. Жеглов ходил по кабинету, читая вслух заранее нацарапанные заметки.

— Начнём с формулировки, — сказал он. — Генерал любит краткость, но чтобы казённо и с соблюдением всех оборотов.

Шарапов вставил лист, покрутил вал:

— Диктуй.

ТЕКСТ ОТЧЁТА (ОФИЦИАЛЬНЫЙ)

(Отпечатано на “Underwood”, шрифт неровный, буква «А» местами пробита сильнее остальных.)

СОВ. СЕКРЕТНО Начальнику Управления МВД т. Скотникову И.В. От оперуполномоченных МУРа майора Шарапова В.С. и майора Жеглова Г.Е. ОТЧЁТ О ПРОВЕДЁННЫХ ДЕЙСТВИЯХ по факту происшествия в ГКБ №14Докладываем следующее.В соответствии с устным распоряжением руководства от 23 числа с.г.оперативная группа в составе майоров Шарапова и Жеглова прибылав ГКБ №14 для проверки сведений о возможной причастности персонала к незаконному удержанию граждан и совершению иных противоправных действий.При проведении первичных мероприятий установлено:1. В отделении №4 психиатрического корпуса обнаружены следыиспользования технических устройств неизвестного назначения,предположительно – аппаратуры психофизиологического воздействия(далее условно именуемой «психотрон»).2. В ходе осмотра территории больницы отмечены: – скрытые подземные коммуникации, происхождение которых администрацией учреждения не объясняется; – наличие технического коридора, ведущего в сторону теплотрассы; – показания сотрудников противоречивы, часть персонала демонстрирует признаки умышленного уклонения от дачи объяснений.3. Попытка задержания неустановленного лица в маске, замеченноговблизи входа в подземные помещения, результата не дала вследствиеего скрытия в технических ходах.4. Имеют место признаки организованной группы, действующей вне рамокрегламентов учреждения. Цели группы не установлены. Предположительновключает представителей администрации ГКБ №14.На основании вышеизложенного предлагаем следующий ПЛАНоперативно-розыскных мероприятий (Приложение №1).Настоящий отчёт составлен на 3 листах.Приложение №1 – на 1 листе.Майор Шарапов ____________Майор Жеглов ____________23 ноября 20__ г.

ПРИЛОЖЕНИЕ №1

(Печатают уже вдвоём: Шарапов стучит по клавишам, Жеглов диктует быстро, как будто орёт на банду в переулке.)

ПРИЛОЖЕНИЕ №1ПЛАН ОПЕРАТИВНО-РАЗЫСКНЫХ МЕРОПРИЯТИЙ по факту выявленных нарушений в психиатрической больнице №141. Провести повторный осмотр подвала корпуса №3 с участием технических специалистов Управления. Отдельно проверить наличие скрытых дверей, замаскированных ниш и переходов в сторону теплотрассы.2. Установить охрану на всех выявленных подземных входах, включая вентиляционные шахты и люки инженерных служб.3. Произвести задержание и допрос: – гражданина Мартиросяна А.А.; – зам. главврача по вопросам ГО и ЧС, он же исполняющий обязанности главного врача (Ф.И.О. уточняется); – прочих лиц, замеченных вблизи закрытых помещений.4. Организовать наблюдение за предполагаемым маршрутом передвижения неустановленного субъекта в маске.5. В случае подтверждения наличия аппаратуры психофизиологического воздействия — произвести изъятие с составлением описи.6. Особое внимание уделить поиску подземного коридора, ведущего к теплотрассе, и возможному использованию его в целях сокрытия лиц, причастных к противоправной деятельности. Начальник оперативной группы: Майор Шарапов Согласовано: Майор Жеглов

Шарапов дёрнул вал, вытягивая последний лист. Жеглов взял отчёт, пролистал, хмыкнул:

— Генерал скажет: «Опять вы тут ху… фантастику мне принесли». — Пусть скажет, — устало ответил Шарапов. — Но всё написано точно. Как есть.

— Как есть, — повторил Жеглов и постучал папкой по столу. — Завтра пойдём в теплотрассу. Там, Володя, будет настоящее веселье.

Шарапов посмотрел на машинку, на отчёт, на холодную серость утра за окном.

— Думаю, веселье уже началось.

Глава 44 Засада у теплотрассы

Осень дышала мокрым железом. Ветер крутил опавшие листья, как дешёвую мишуру, и швырял их под ноги так, будто хотел предупредить: дальше — хуже.

Шарапов стоял над люком теплотрассы и морщился от запаха горячего влажного бетона. Жеглов закурил и сказал:

— Если там опять собаки — я первый не полезу. Я тебе сразу говорю. Я в милицию не за этим устраивался.

— Там никого нет, — Шарапов присел, подсвечивая фонарём. — Смотри сам.

Внутри лежала темнота. Пустая. Звенящая. С той стерильной тишиной, которой в подземельях Москвы никогда не бывает.

— Где псы? — Жеглов прищурился. — Тут же стая была. Дворняги с темпераментом крокодилов.

— Туда же делись, куда и оборудование из лаборатории, — сказал Шарапов. — В никуда.

Он спустился первым. Железная лестница дрожала под ногами и была тёплой, как труба парового отопления. Внизу пахло пылью, старой паклей и свежим цементом.

Очень свежим.

Жеглов спустился следом и сразу выругался:

— Мать-перемать… Глеб, гляди: все двери — цементом залиты. Идеально. Как будто вчера налили.

Это была правда. На каждой стальной двери — ровная серая боль от свежего раствора. Гладкая, как кожа у только что вскрытого пациента. Запах — резкий, едкий.

— Кирпичом заложено, — Шарапов потрогал стену. — Раствор ещё сырой. Тут работали ночью. Всю ночь.

— И кто? — буркнул Жеглов. — Санитары? Они даже табурет ровно поставить не могут. А тут — марочник бетон, кладка, уровень. Бригада была. Строители.

— Легальные? — спросил Шарапов.

Жеглов хмыкнул:

— В этой дыре легально только тараканы зарегистрированы.

По туннелю тянуло сквозняком. Фонарики выхватывали следы — на цементной пыли полосы ботинок. Длинные. Широкий шаг. Идти мог только мужчина. Тяжёлый, уверенный.

— Главврач, — сказал Шарапов тихо.

Жеглов не спорил. Он увидел те же следы — чуть волочащаяся левая нога. Главврач хромал после укуса собак.

— Умеет человек работать по ночам, — буркнул Жеглов. — И главное — бесплатно. И гипс не мешает. Профессия талантливая.

Впереди туннель упирался в зацементированную арку. На стене — табличка: «ЗАКРЫТО ПО ПРОТИВОПОЖАРНОЙ БЕЗОПАСНОСТИ».

— Ты заметил? — спросил Шарапов. — Эти таблички тут никто никогда не видел.

— Ага. Вчера не было. Сегодня — висят. Заводские. С пломбой, — сказал Жеглов. — Тут, Володенька, кто-то очень хотел всё закрыть. И очень быстро.

Он осмотрелся, потом присел у пола:

— И смотри-ка… листок.

Белый. Скомканный. Затёкший влагой. Шарапов поднял его, развернул. Почерк — торопливый, но разборчивый.

«Если они вернутся — уходите в нижний ход. Я не успею задержать. Психотрон не должен попасть к ним. П.»

Жеглов присвистнул:

— «П». Почерк — главврачевский. Вот тебе и бешеные собаки. Он сам тут бегал, как школьник на физкультуре.

Шарапов сунул записку в карман:

— Значит, есть нижний ход. Его мы ещё не нашли.

— Найдём, — сказал Жеглов уверенно. — Мы же МУР, а не кружок вязания.

Из-за поворота вдруг щёлкнуло. Еле слышно. Металл по металлу. Жеглов мгновенно потушил фонарь ладонью.

— Засада? — прошептал Шарапов.

— Засада, — подтвердил Жеглов. — По голосу бетона слышу.

Они замерли. В темноте пахло опасностью.

Потом — шаги. Два. Три. Слишком лёгкие. Не мужские.

Из-за угла выкатился подросток — в грязном халате, с испуганными глазами. Больной. В левой руке — мётелка, облезлая, как хвост дохлой курицы.

— Я не хотел! — завыл он. — Замглавврача сказал: «Сиди, карауль!» Он сказал! Он всегда говорит!

Шарапов выдохнул:

— Только не это. Засада из дворников…

Жеглов схватил пацана за плечо:

— Кто тут был? Где главный врач?

Пацан затрясся:

— Ушёл, дяденьки… Ночью ушёл. Вниз. В самый низ… Там тёплый ветер. Там поёт труба…

Жеглов и Шарапов переглянулись.

В этот момент сверху — на поверхности — хлопнула крышка люка. Слышно было, как кто-то тяжело спрыгнул на землю. И медленно-медленно отошёл в сторону.

— Он нас запер, — сказал Шарапов.

Жеглов кивнул:

— А наверху… наверху сейчас будет ухмылка. Очень хитрая. У одного нашего знакомого в белом халате главного врача.

Он махнул фонарём вперёд:

— Идём, Володя. Нам надо еще опросить Сокольчук и колодец осмотреть. Тут должна быть ещё одна дверь. Её заложили, но… плохие строители всегда оставляют щель. А мы — всегда её находим.

Они пошли по туннелю, где пахло бетоном, свежей кладкой и чем-то ещё… Чем-то, что главный врач называл «нижним ходом».

Глава 45 Люк имени Сокольчук и тараканы мутанты.

Погода портилась. Серые сумерки висели над больничным двором, как мокрое брезентовое пальто, забытое на перекладине.

Жеглов откинул крышку люка, провёл пальцами по ржавому ободу и сказал:

— Ну вот, Володенька… снова вниз. Мы, видимо, не милиция, а кроты.

Шарапов аккуратно светил фонарём:

— Люк узкий. Сокольчук сюда как провалилась?

— По частям, — мрачно ответил Жеглов. — Сначала нога. Потом остальное.

Запах ударил сразу. Тяжёлый, густой, как каша из трёхдневных отходов— канцелярия его бы описала словами «стойкий фекальный аромат», но здесь он просто валил с ног.

Шарапов поморщился:

— Запах… падает вниз.

— Не удивительно, — сказал Жеглов. — Тут даже свет падает и разбивается.

Они спустились. Стены были влажные, покрытые чем-то, что не хотелось трогать — даже в перчатках. К канализационной трубе тянулся узкий переход. Низкий. Местами — заваленный.

И там… что-то шуршало.

— Крысы? — спросил Шарапов.

— Оптимист ты, Володя, — хмыкнул Жеглов. — Слушай.

Шуршание было… металлическим. Как будто кто-то точил маленькие ножки о бетон.

Фонарь выхватил первую тварь.

Жеглов присвистнул:

— Мамочки родные… тараканы. Только размером с ладонь.

Тараканы-мутанты сидели на остатках пищевых отходов, блестели панцирями и смотрели на нарушителей спокойствия так, будто собирались подать в суд.

— И вот этими… красавцами… пищеблок забило? — спросил Шарапов.

— Ещё бы, — сказал Жеглов. — Они одного поросёнка за раз сожрут.

Тараканы мгновенно разбежались по щелям — неожиданные, быстрые, как тени.

— Володя, смотри, — сказал Жеглов, подсвечивая фонарём вниз.

На дне, среди мусора, торчала картонная коробка из-под куриных окорочков. Маркировка: «Фонд лечебного питания. Не для продажи».

Шарапов поднял коробку:

— И откуда у нас это добро в канализации?

Жеглов улыбнулся криво, как опытный хирург, увидевший знакомый разрез:

— Я тебе говорил, Володенька… у каждой канализации есть свой бизнес-план.

Раскрыв коробку, они увидели… накладные. Целую пачку.

— Это что? — нахмурился Шарапов.

— Доказательства, — сказал Жеглов. — Видишь? «Окорочка — списано по причине недоедаемости больными». А дальше — подписи.

— Чьи?

Жеглов постучал по графе:

— Тётушки Скупой Ю.А., шеф-повара.

— Так вот почему её Скупой зовут…

— Потому что сдаёт в ларьки всё, что плохо лежит, — мрачно сказал Жеглов. — А картошку в мешках, небось, через забор перекидывают, прям в объятия сородичей Равшана.

— Прямо семейный подряд, — кивнул Шарапов.

И тут сверху раздался голос:

— Дяденьки… я ничего-ничего, я только смотреть…

Это был тот же санитар-послушник, который раньше сидел в засаде. Он выглядел виновато, но не удивлённо — как человек, который каждый день видит, что куриные окорочка исчезают из меню.

— Ты знаешь, что тут происходило? — спросил Жеглов.

— Всё знаю… — покаянно вздохнул санитар. — Но говорить боялся. У нас за слова… укол аминазином поощрительный.

*

Шеф-повар Юлия Александровна Скупая сидела в маленьком кабинете пищеблока, вытирая руки фартуком, будто смывала не жир, а грехи.

Жеглов сел напротив:

— Рассказывайте, Юлия Александровна. Или тараканы расскажут за вас.

Скупая вздохнула:

— Ну что… падали мы. Бывало. Но это не я. Это Сокольчук полезла в люк. Пищеблок — давит, понимаете? Давит запахами и тараканами. Она полезла проверить, почему труба булькает.

— А почему булькала? — спросил Шарапов.

Скупая с выражением вселенской тоски ответила:

— Потому что там тайник был. Мы туда картошку спрятали. На продажу.

Жеглов тихо засвистел:

— В канализационный люк? Операцию назову: «Картофельный прорыв».

— А тараканы-мутанты… — дрожащим голосом сказала она. — Они вчера как полезли из люка — как полчища! Мы кричим, а они — шуршат, летят, как чёрные птицы…

— Птицы? — переспросил Шарапов.

— Ну… почти, — вздохнула Скупая. — Тяжёлые… с шуршанием…

— А вот с этого момента, Юлия Александровна, поподробней, — сказал Шарапов.

И Юлия Александровна начала свой рассказ:

«Честно говоря, я давно чувствовала, что в этом пирожковом цехе что-то неладно. Знаете, бывает такое предчувствие — вроде бы всё как обычно: тесто бродит, пароконвектомат гудит, кастрюли поскрипывают, а внутри тебя зудит мысль: «Юля, сейчас будет цирк». Да ещё и из тех, что без клоунов — только звери.

Так вот. Зашла я тогда в цех — и сразу поняла: звери уже вышли.

Запах — сладкий, мучной, но с каким-то тёплым, подозрительно мясным оттенком. И тишина. Та самая мёртвая тишина, которой не бывает на пищеблоке, где всегда кто-то ругается, кто-то уронил противень, а кто-то обсуждает новую серию сериалов.

Я ещё шаг не сделала, как услышала шлёп.

Потом — шмяк.

Потом — ещё что-то мокрое, липкое, короткое: чвак.

Подошла ближе — и застыла.

Повар Жанна — толстая, добродушная, с лицом круглым, как булка, и умом… ну, скажем мягко — немного поджаренным временем. Стоит, наклонившись над разделочным столом, и голыми руками бьёт тараканов. Не обычных, а этих местных мутантов — сизых, с панцирями, будто их броней от врагов покрыли.

Каждый размером с половину булки.

Она их хлоп-хлоп — ладонями, как тесто выбивает.

— Жанна! — говорю. — Ты что творишь?!

А она даже не оборачивается. Только губы поджала и, не отрываясь от своего занятия, выдыхает через нос, как боров. И говорит:

— Юль, так быстрее… они ж бегут… я их ловлю…

И ещё одного — хрясь.

Меня передёрнуло. Во-первых — санитарные нормы. Во-вторых — стол для пирожков. В-третьих — Жанна. И её голые руки. И тараканы, которые после смерти ещё подрагивают лапами.

И тут я увидела и.о. главного врача Касьянова.

Он стоял в дверях, бледный, как фарш перед формовкой, и молча смотрел, как Жанна устраивает экзекуцию на производственной поверхности. Потом поднял руку — будто дирижёр — и истерически ткнул пальцем в эту картину.

— Юлия Александровна… — говорит дрожащим голосом. — Это… что… за… китайский мясокомбинат… что за рассадник заразы… или что это вообще?..

Я только плечами пожала. Мол, сама в шоке.

И тут Касьянов взорвался.

— Это санитарное преступление! Это… это… ЧТО ОНА ДЕЛАЕТ?!

Голыми руками! На столе! Где пирожки! Да у них панцирь как у танка! Они же…Они же в ПИЩУ МОГУТ ПОПАСТЬ!

Он затрясся всем телом, схватил свой служебный телефон — этот видавший виды аппарат, который звонит так, будто его из погреба достали — и, набрав Вакулина, рявкнул так, что у меня зазвенело в ушах:

— ВАКУЛИН!

ТЫ ГДЕ ТАМ ХОДИШЬ, МОЗГ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКИЙ?

У НАС ТУТ СКАЗКА «ЖАННА И ЧЕРТИ»!

ОНА ГОЛЫМИ РУКАМИ ТАРАКАНОВ-МУТАНТОВ ПРИБИВАЕТ!

НА СТОЛЕ!

ГДЕ МЫ ЛЮДЯМ ПИРОЖКИ ДЕЛАЕМ!

В трубке что-то заворчало — Вакулин явно был недоволен, что его оторвали от очередной партии шахмат или разглядывания микробов под микроскопом.

Касьянов не слушал. Он просто шёл по цеху кругами и орал:

— ПРИЕДЬ СЮДА!

ПРЯМО СЕЙЧАС!

ПОСМОТРИ НА ЭТО ЛИЧНО!

ЭТО НАРУШЕНИЕ ВСЕХ НОРМ!

ВСЕХ!

Даже тех, которых ещё не придумали!

А Жанна тем временем, устало вздохнув, вытерла руки о фартук (и стало только хуже), подняла на нас глаза и спросила:

— Юль, а пирожки сегодня с чем будут? С мясом или с капустой?

И вот в этот момент я поняла: нам всем конец.

Вакулин примчался так быстро, будто его не просто вызвали — а лично обвинили в начале новой коронавирусной пандемии. Его старенькая «Нива» влетела во двор пищеблока с визгом, словно обиженная кошка, которой наступили на хвост.

Из машины он вышел, как вспышка: каблуки отбили тревогу по бетонному полу, белый халат развевался за ним, будто флаг капитуляции, которым он никогда не собирался махать. Лицо — красное, как переспевший томат, глаза — один как прицеленный лазерный указатель, а второй, как дуло корабельного орудия, ищущего, куда бы стрельнуть с наибольшим уроном.

Когда он распахнул дверь цеха, воздух содрогнулся, как будто ветер пронёсся сквозь ту самую «жарку Жанны».

— ГДЕ ОНА?! — спросил он так, будто искал преступницу, выкрадывающую главные санитарные тайны страны по правильному мытью рук.

Жанна, огромная и усталая, стояла у стола, как древний африканский идол: неподвижная, массивная, с выражением лица «ну щас опять начнётся». В руке у неё всё ещё была тушка последнего таракана-мутанта — уныло болтавшегося, словно маленькая кожаная варежка, которую собака пережёвывала и выплюнула.

— Вот она! — заорал Касьянов, изобразив жестом такую трагедию, будто Жанна не таракана убила, а совершила ритуальное жертвоприношение. — СМОТРИ, ВАКУЛИН, САМАЯ ЭПИДЕМИОЛОГИЧЕСКАЯ КАТАСТРОФА ГОДА!

Я — Юлия Скупая — только тяжело вздохнула.

Всё это напоминало спектакль, где я случайно стала заложницей бродячей труппы сумасшедших.

Вакулин подошёл к Жанне, наклонился к её рукам, к столу, к тараканьим останкам… и резко выпрямился.

Голос у него стал не громким — ледяным, как морозное стекло, по которому ведут ногтем.

— Жанна. Вы. Не. Имеете. Права. Бить тараканов-мутантов голыми руками.

Каждое слово — как падающий молоточек подмастерья кузнеца, перед тем, как кузнец грохнет по наковальне молотом.

Жанна хлопнула ресницами.

Её широкое лицо слегка порозовело, словно она внезапно поняла, что нарушила какой-то важный ритуал цивилизованного мира.

— Так они же… убегают… — неуверенно пробормотала она. — А так я их — хлоп! И всё…

— «Хлоп и всё», — передразнил Вакулин, будто цитировал древнюю мудрость, которую нужно выбросить в мусор. — Вы должны работать в перчатках. В ПЕР-ЧАТ-КАХ!

Он ткнул пальцем в воздух так резко, что я от страха почти услышала, как воздух свистнул.

— Это санитарные нормы, это правила, это… это… ЭТО ЭЛЕМЕНТАРНОЕ ЧУВСТВО ГИГИЕНЫ, ЧЁРТ ВАС ДЕРИ!

Сказал — и повернулся ко мне и Касьянову.

Касьянов выглядел так, будто ему вернули надежду:

— Вот! Я же говорил! Вот же он! Слушайте Вакулина — человек знает, что говорит!

Он уже почти ликовал, как человек, которому подтвердили страшную правду, на которую он столько лет намекал.

А я…

Я смотрела на эту троицу и думала:

«Господи, прибей меня чем-нибудь тяжёлым, только не заставляй слушать это ещё раз».

Вакулин снова повернулся к Жанне.

— С сегодняшнего дня, — прогремел он, — вы надеваете перчатки. Всегда. Для всего. Даже если просто думаете о работе — надеваете перчатки.

Жанна молчала.

Потом медленно, как стартер у морозного двигателя, начала кивать.

— Ну… ладно… — сказала она, так будто согласилась не только на перчатки, но и на полный пересмотр строения мироздания.

Я видела: она не в ярости. Не обижена.

Она просто пришла к выводу, что так теперь надо.

Как если бы ей сказали, что сахар в тесто кладут не ложкой, а лопатой — она бы тоже кивнула.

Касьянов торжествующе посмотрел на меня:

— Ну? Как тебе? Видишь? Видишь, как порядок наводится? Не видишь? Тогда всем писать объяснительные, будем проводить служебное расследование. А если что не понятно, обращайтесь к Марку Михайловичу! — И Касьянов ткнул указательным пальцем в сторону Вакулина.

Я только плечами пожала.

Порядок, хаос — всё это на пищеблоке перемешивалось в такую начинку, что никакой пирожок не выдержит.

А Вакулин стоял в центре цеха, как величественный санитарный громовержец, и завершил свою речь:

— Жанна, если я ЕЩЁ РАЗ увижу, что вы голыми руками трогаете этих… этих… ПАНЦИРНЫХ ВЫРОДКОВ, — я лично выпишу вам выговор и введу на пищеблоке эпидрежим, как при эпидемии холеры.

И тогда — клянусь всеми нормами СанПиНа — вы будете мыть столы так долго, что сможете открыть свою клининговую компанию!

Жанна снова кивнула. Смиренно. Даже слегка торжественно с легким намеком на проблески мысли в глазах.

А я подумала:

— А ведь это ещё не самый худший день. Худший — когда тараканы решат, что они тоже имеют право голоса.»

Шарапов внимательно слушал Скупую и не мог с ней не согласится - всё происходящее в больнице напоминало спектакль, где не только Скупая случайно стала заложницей бродячей труппы сумасшедших, но и он сам...

*

Касьянов, и.о. главного врача, который пытался всё скрыть, выглядел недовольным, когда пришла новость:

Сокольчук жива. В больнице. Хочет дать показания.

— Ого, — сказал Жеглов. — Не дождались похоронных речей.

Шарапов кивнул:

— Значит, завтра к ней. С показаниями. И, возможно, с дегазацией. После того, что она видела.

Из окна пищеблока вдруг выбежала стая тараканов-мутантов — крупные, тёмные, быстрые, словно маленькие танкетки.

Жеглов сказал:

— Хорошая больница, Вова. Живут богато. Даже тараканы — селекционные.

Шарапов улыбнулся:

— Полагаю, все самое интересное у нас впереди....

Глава 46 «Показания Сокольчук. Тайна мутантов.»

Сокольчук лежала под капельницей, как корабль на ремонте. Палата — изолированная, с решёткой на окне, молочного цвета стены. Запах — стерильный, до тошноты.

Жеглов сразу присел на стул. Шарапов остался стоять — как в карауле.

— Ну что, Сокольчук, — сказал Жеглов, — рассказывай. Мы не кусаемся. В отличие от ваших тараканов.

Она вздрогнула:

— Они… слышат. Они все слышат.

— Кто? — уточнил Шарапов.

— Мутанты… — шепнула она. — И те, кого кормил Аркадий Фёдорович.

Шарапов напрягся:

— Главврач?

Сокольчук кивнула. Губы у неё дрожали, как у человека, который слишком долго держал страшную тайну.

— Я упала в люк случайно, — начала она, — но запах внизу был… не такой. Не канализационный. А… как на ферме. Сладковатый. Теплый.

— Там теплотрасса, — сказал Жеглов. — Пар.

— Нет… — она замотала головой. — Там корм. Настоящий корм. Сухой. Из мешков. Я видела, как их таскали ночью. Тараканы туда не лазили… они боялись.

Шарапов нахмурился:

— Тараканы чего-то боялись?

— Там кто-то был, — прошептала Сокольчук. — Большой. Тяжёлый. Я слышала, как он дышал. С таким хрипом… как насос старый.

Жеглов подался вперёд:

— Ты его видела?

— Нет… Только тень. Но Аркадий Фёдорович — он приносил туда мешки. Кормил. Ночью. Всегда ночью.

Шарапов тихо спросил:

— И что это было?

Сокольчук закрыла глаза:

— Не знаю. Но оно… ответило. Когда он сказал: «Спокойно… я принёс». Оно… дважды ударило по трубе. Как зверь. Огромный.

— А мутанты? — спросил Шарапов.

— Это… побочный эффект, — выдохнула Сокольчук. — Они жрали то, что роняли из мешков. Остатки. Белковый корм. Он на животных действовал… странно. Не как на людей.

Жеглов сдержал смешок:

— А на людей как? Они у нас тоже мутируют. Воровство, коррупция — всё те же признаки.

Сокольчук не поняла шутки:

— Люди травились им… но не превращались. Только животные.

— Откуда корм? — уточнил Жеглов.

— От кого-то сверху, — тихо сказала она. — Главврач говорил: «Это для Большого человека. Мы в программе».

Шарапов повторил:

— Большой человек? Это кто?

Она сжалась:

— Я не знаю… Но главврач так боялся, что не мог даже фамилию произнести. Только шептал: «Он ниже. Он всё слышит». Я думала, он про кого-то из начальства. Но… он смотрел вниз. В трубный колодец.

Жеглов медленно поднялся, закуривая:

— Значит, у нас под землёй кто-то живёт. И его кормят. И он издаёт звуки. И тараканы-мутанты — цветочки.

Шарапов тихо добавил:

— И этим занимается главврач. А сверху — «Большой человек». Похоже... дело выходит за рамки психбольницы.

Сокольчук вдруг вцепилась в руку Шарапова:

— Он вернётся! Главврач! Он сказал, что скоро вернётся! Они все вернутся!

— Кто — они? — резко спросил Жеглов.

— Те, кто ходят по туннелям, — шёпотом. — Они в белых халатах. Но лица — закрыты. Маски… не как медицинские. Плотные. С прорезями. Как у сварщиков.

Жеглов и Шарапов переглянулись.

Это уже была не больничная история. Это уже пахло спецчастями. Или хуже — самодеятельностью высоких кабинетов.

Сокольчук откинулась на подушку, выдохнув:

— Я всё сказала… больше не помню… не хочу…

Жеглов поднялся:

— Хватит. Она на грани. Нам этого достаточно — чтобы испугаться.

Шарапов фыркнул:

— Я бы сказал: насторожиться.

Жеглов поправил:

— Одно другому не мешает.

И.о. главврача стоял у двери, изображая заботу. Улыбка — масляная, как тухлое подсолнечное масло.

— Ну что? — спросил он. — Показания получили? Девочка наша бедная… испуганная…

Жеглов прошёл мимо и сказал сухо:

— Если она бедная — то вы у нас кто? Раздатчик страха или кормилец мутантов?

Касьянов дёрнулся:

— Не понимаю намёков.

— И хорошо, — сказал Шарапов. — Поймёте позже.

На выходе из корпуса ветер ударил в лицо, пахнуло мокрым асфальтом и дымом.

Шарапов тихо сказал:

— Знаешь, Глеб… всё хуже, чем мы думали.

— Нам бы хоть раз было лучше, чем мы думали, — ответил Жеглов. — Но вопрос другой: кто такой «Большой человек»? И что он делает под психбольницей?

Шарапов посмотрел на землю, где под их ногами проходили трубы, туннели, тайники:

— И почему его надо кормить?

Жеглов докурил и бросил окурок:

— Потому что голодный зверь — опаснее сытых тараканов. Пошли, Глеб. Теперь нам нужен этот нижний ход. И тот, кто его открывает.

Глава 47 Санэпиднадзор и тараканий апокалипсис

Касьянов выскочил из пищеблока так, будто его вытолкнула сама природа. Вырвавшаяся фонтаном, из разбитого окна за его спиной, с шуршанием и сухим треском, стая тараканов-мутантов, напугала его до кишечных колик, будто внутри прокатился скоростной поезд. Они метались в воздухе, падали на асфальт, перекатывались клочьями, бились в конвульсиях — словно тёплый, живой чернозём, который кто-то опрокинул прямо из мешка.

Касьянов, бледный как простыня отделения интенсивной терапии, взвизгнул не своим голосом:

— Вакулин! Немедленно! Лучших! Всех! Сию секунду вызывай дезинфекционную бригаду! И чтобы с огнемётами!

Вездесущий эпидемиолог Вакулин, сжимая радиостанцию так, словно собирался вырвать ей позвоночник, уже набирал номер дезстанции.

— «Дезостанция-4», говорит Вакулин, позывной - Мориарти! Повторяю – Мориарти! Ситуация — критическая, объект — медучреждение, угрозы — мутировавшие тараканы. Нужна полная выездная группа, уровень “ЧС+”. Повторяю: полная. группа. сейчас. Прием, как поняли? Прием!

Ответ пришёл мгновенно:

— «Прием! Мориарти, вас поняли! Принято. Выезжаем. Три минуты. Конец связи!»

Через три минуты на территорию больницы ворвались три спецавтомобиля дезинфекционной станции. Сирены — визжащие. Проблесковые маяки — яркие, как сварка. Скорость — такая, будто они ехали не спасать пищеблок, а догонять собственное будущее.

Ни о каких правилах дорожного движения речь не шла.

Первый автомобиль, «Газон-Некст», прошил проходную так, что шлагбаум отлетел как пластиковая игрушка, оставив за собой хвост из щепок и потрясённого охранника.

Второй фургон при въезде задел своим бронированным боком «Мерседес» Касьянова, пройдясь по лакокрасочному покрытию ровной, уверенной, будто подписанной, полосой, ребристой, с множественными вдавлениями, как будто кто-то много раз приложил к борту машины фигуру из кисти руки с вытянутым вверх средним пальцем.

Касьянов взвыл:

— ЭТО МОЯ МАШИНА!!!

Но фургон уже проехал дальше, будто не заметил «травмы».

Третий автомобиль остановился прямо у входа в пищеблок — с таким резким торможением, что асфальт под колёсами скрипнул, как зубы человека, увидевшего зарплатную ведомость.

Из машин высыпала бригада — как спецназ, только в химкостюмах.

— Вакулин! — крикнул старший. — Показывай эпицентр! Работать будем жёстко!

Касьянов лишь кивнул дрожащей рукой на разбитое окно.

И ад начался.

*

Пищеблок больницы №14 встретил бригаду дезинфекционной станции запахом прогорклого жира и кислых щей, сырости и тревоги, впитавшейся в стены так же глубоко, как плесень в старый кафель. И.о. главврача Касьянов лично распахнул металлическую дверь, словно выпуская на свободу своих внутренних демонов.

— Быстрее! — выдохнул он всхлипывающим голосом. — Они… они опять вернулись!

Вездесущий эпидемиолог Вакулин выглядел так, словно видел тараканов любого размера — от стандартных до таких, что их проще расстрелять из пулемёта. Но даже он, когда услышал ночные выкрики поваров и увидел пробитые мешки с крупой, спросил только одно:

— Большие?

— Они… слишком разумные, — прошептал Касьянов. — И очень голодные.

Вакулин зло посмотрел на него:

— Разумные тараканы голодными не бывают. Они едят всё.

— Эти — нет! — Глаза Касьянова дёрнулись. — После выключения психотрона у них… как будто колхоз развалился. Все командиры сдохли. Инстинкты поломались. И теперь они носятся… как одержимые.

Вакулин тяжело кивнул.

— Ну что ж. Работаем.

Бригада дезстанции разворачивалась, как боевое подразделение перед заходом в заражённую зону. Шесть человек, каждый — в герметичном костюме Л-1 модификации «Скорпион», плотном, жёстком, блестящем от гидрофобной пропитки. На ногах — плотные антивибрационные бахилы, поверх — фиксаторы, чтобы ничего не зацепило ногу. На спинах — кислородные рюкзаки с ребристой сталью регуляторов. На головах — шлемы с панорамными визорами, на которых отражался тусклый свет пищеблока.

Каждый был вооружён:

1. Генераторами холодного аэрозольного тумана — длинные серые цилиндры, способные заливать помещение завесой инсектицидного облака плотностью до 40 мкм.

2. Ручными распылителями ULV — ранцевые, с регулируемым соплом, выбрасывающие поток из мелкодисперсного состава, который проникает в щели толщиной с игольное ушко.

3. Опрыскивателями высокого давления — для точечного поражения гнёзд.

4. Огнемётами ОГ-2М (канализационный вариант) — короткие, с толстым шлангом и баком-соплом для направленного факела до 2,5 метров. Именно ими обрабатывали канализацию, куда обычные инсектициды «боятся» спускаться.

Вакулин проверил каждому шлем, постучал по баллонам, словно командир по каскам бойцов.

— Отделяемся парами. Держим связь каждые сорок секунд. Если связь пропадает — возвращаемся на свет. Если видите движение больше, чем в ладонь — не ждёте, обрабатываете.

Один из дезинфекторов уточнил:

— А если меньше ладони?

— Если меньше — тоже обрабатываете. Мы сюда не любоваться пришли.

Варочный зал пищеблока встретил тишиной. Слишком правильной, слишком организованной — такой бывает только там, где что-то очень сильно хочет тебя обмануть.

Жужжание туманообразователей заполнило пространство. Густой беловатый дым повисал под потолком и начинал стекать вниз по стенам.

И тогда они показались из бетонных оснований варочных котлов, которые последние годы были тараканьими убежищами и мегаполисами одновременно.

Тараканы-мутанты.

Большие, как спичечный коробок. Некоторые — с раздутыми сегментами брюшка, словно в них поместили лишнюю порцию мышц. Усики — толстые, дрожащие, постоянно движущиеся, как локаторы. Глаза — мутные, но полные злости.

И главное — звук. Не обычное тараканье шуршание, а низкое, нервное щёлканье. Оно раньше было частью коллективного сигнала. Теперь же — обрывки, хаос, бессмысленный звон разбитого разума.

Они бросались без разбега. Без страха. Прямо под ноги. На стены. На шлемы.

— Первая пара! Обработка! — крикнул Вакулин.

Холодный туман ударил по стайке — и мутанты зашипели, извиваясь, как перегретые проводки. Но шипение не было одиночным — в глубине пищеблока что-то ответило.

Щёлк. Щёлк-щёлк. Щ-щёлк-щёлк-щёлк!

Вакулин сжал зубы.

— Они ещё пытаются выстроить схему. У них остатки роя… но хаосом бьёт всех одновременно. Поэтому и агрессия такая.

— Подавленный рой — страшнее нормального, — заметил один из бойцов.

— Это да. Потому что думают, что они умирают. Значит — будут грызть всё подряд.

Шаг за шагом бригада освобождала помещения пищеблока. Жарочный цех, моечная кухонной посуды, цех разделки мяса и рыбы и наконец, спуск в подвал пищеблока, к складам сыпучих продуктов. Недобитых и раненых насекомых бригада давила ногами, особо агрессивных пинками загоняла обратно, под безжалостные струи опрыскивателей.

Вторая комната пищеблока — овощной склад — оказалась хуже. Тараканы рядами сидели на потолке, на мешках с картошкой, на ящиках с морковью. Сорванная крышка люка внизу вела в канализацию.

И оттуда тянуло теплом и влажностью.

— Там гнездо, — сказал Вакулин. — Кто с огнемётами — вперёд.

Два дезинфектора шагнули к люку. Огнемёты загудели — тяжело, басово. Пламя ударило вниз — рвануло жаром, осветив бетонный колодец.

И в этот момент изнутри вырвался чёрный поток.

Как будто из канализации полезла живая масса — неорганизованная, но ужасно плотная. Десятки, сотни, тысячи тараканов, обезумевших от отсутствия командиров, жаждущих рвать, кусать, забираться под одежду.

Они шли, как чёрная волна.

— ОТСТУПАЕМ! ПЕРВЫЙ ФРОНТ — УРАВНЯТЬ! — заорал Вакулин.

Огнемёты переключились на максимальный режим. Пламя легло полосой. Завизжало живое мясо хитина. Некоторые тараканы вспыхивали, как сухие листья. Другие — догадались перелезать друг по друга, чтобы тушить огонь телами.

— Вот почему я ненавижу мутантов, — процедил один из дезинфекторов. — Умные ещё хуже тупых.

— Они не умные, — поправила Варя по рации из коридора, куда она наблюдательно отступила, но все равно проводила видеофиксацию для отчета. — Они ломаные. Ломанные животные всегда опаснее.

Вакулин коротко ответил:

— Не философствуй, работай.

*

За пятнадцать минут работы пищеблок перестал быть кухней и стал полем боя.

Пол — липкий от инсектицида. Стены — в разводах тумана. Из-под столов валялись обугленные тела мутантов. Но те, что выжили, действовали хаотично, как безумцы на пожаре: прыгали на стволы распылителей, пытались залезть в сопла, кусали даже металл.

Вакулин, увидев, что левая линия проседает, рявкнул:

— Третий номер! Вперёд! Опрыскиватель на очаг! На мешки! Нам нужно закрыть доступ! Залей всю картошку, к чёртовой матери — хуже она не станет!

Опрыскиватель ударил струёй почти под десять атмосфер. Хлопок — и облако с мелкодисперсным ядом накрыло мешки, словно плеснуло жидким стеклом. Тараканы вились, задыхались, падали.

Вакулин поднял руку:

— ВСЕМ ОТХОДИТЬ К КОРИДОРУ! ДОВОДКА ГЕНЕРАТОРАМИ!

Четыре генератора холодного тумана включились одновременно. Пищеблок наполнился туманом такой плотности, что фонарики превращались в два желтых пятна. Туман опускался, заползал в щели, выедал гнёзда, душил самые последние очаги.

И через десять минут наступила тишина.

Не полная. Но та, в которой слышно только туман, капающий с потолка.

Бригада собралась в коридоре. Вариантов выжить у мутантов больше не оставалось.

— Готово, — сказал Вакулин, снимая шлем. — Если они и вернутся… то уже обычные, нормальные тараканы. Не эти ваши… психи.

Касьянов, стоящий у стены, выдохнул с облегчением.

— Спасибо вам… я… я думал, что они… что мы… что…

Жеглов (который прибыл чуть позже с Шараповым в составе следственной бригады) прошёл по коридору, посмотрел на обугленные остатки мутантов и сказал:

— Если честно, доктор… вы ошиблись.

— В чём? — потрясённо спросил Касьянов.

— В том, что вы думали, будто они умерли. — Жеглов поднял одну мёртвую тварь двумя пальцами. — Они просто спустились понизить уровень деменции. Без психотрона у них теперь мозги — как у оперуполномоченного после увольнения: злые, пустые и злые ещё раз.

Вакулин устало фыркнул:

— Но теперь — всё. Очаг подавлен. Протокол оформим.

И добавил, уже совсем тихо:

— А вот если бы психотрон был цел… они бы пришли снова. И гораздо организованнее.

Варя сказала спокойно:

— Удача, что он уничтожен.

Жеглов посмотрел на неё мрачно:

— Удача — это когда тараканы — просто тараканы.

А у нас — ничего никогда «просто» не бывает.

Глава 48 Санитар-подросток, скрытые файлы и первый след «Большого человека»

Коля Кольцов сидел на стуле, как птица на жердочке — лёгкий, худой, будто его сквозняк мог унести. Ни санитар он, ни помощник — обычный пациент, только слишком везучий, чтобы оказаться в самой грязной истории психбольницы.

Жеглов опёрся на стену, покачивая подбородком:

— Ну что, Коленька… Давай ещё раз. Только без лирики. Кто ты, кем тебя поставили и почему такой зелёный, будто тебя на дезкамере забыли?

Коля сглотнул, горло хрустнуло:

— Я… пациент. Меня заразили. Специально. Гепатитом С. Уголком иглы. Укол поставили… такие… в масках. «Служба дополнительного контроля». Так сказали.

Шарапов поднял бровь:

— Гепатит — это у вас такая форма поощрения?

Коля судорожно сглотнул:

— Сказали: «Будешь молчать — вылечим. А нет — пойдёшь в резонанс». Я не хотел. Но они заставили. Я катал каталку. Носил бумажки. Ключи. Под землю водили. Там… комнаты. Лаборатория. Люди… не похожие на людей. Это я письмо вам написал про психотрон…

Жеглов скривил губы в полуусмешке:

— Нда…. Заварил ты кашу своим письмом… Видать, мальчик, у вас тут целый добровольный ад на самообслуживании.

Коля вздрогнул:

— Ад… только научный.

Люк они нашли быстро — Коля его помнил на ощупь. Запах влажного железа, бетонная плита, на которой лежала толстая ржавая крышка.

— Здесь, — прошептал Коля. — Они отсюда ходили… всегда ночью. В масках, как пожарные… только страшнее.

Шарапов подсветил фонарём следы. Болты сорваны. Бетон вокруг — свежий, будто недавно долбили и заделали наспех. Всё говорило: кто-то отсюда уходил. Торопливо. Очень не хотел, чтобы обнаружили.

Жеглов хмыкнул:

— Следы живые, как на снегу. Кто-то сбежал прямо у нас из-под носа. А мы всё думали — психи дуркуют.

Шли по тоннелю — узкому, старому, с ободранными стенами. Свет фонаря резал темноту, как ножом по смоле. На пыли — следы.

Много.

Ботинки рабочие. Сапоги резиновые. И несколько — широких, тяжёлых, со стальными накладками на носках.

Коля шёпотом:

— Эти… в масках. Они так ходят. Маски серебристые, блестят. Фильтры сбоку — как жабры. Комбинезоны — из чёрной ткани, жаркую не пропускают. На груди — значки. Буквы… БЧ1… БЧ2…

Жеглов остановился:

— БЧ? Интересные у вас имена. Было бы ещё «ГКЧП» — и полный набор.

Шарапов тихо:

— «Большой человек» — это ведь БЧ, да?

Коля кивнул:

— Его никто не видел без маски. Но он… главный. Главнее главврача.

Комната была маленькая, квадратная, со столом и пультом. Провода — спутанные, как кишки старого зверя. Мониторы чёрные. Опера отвернули выключатель — что-то щёлкнуло, зажужжало.

Загорелся экран. Пошёл список файлов.

Скрытая папка: _SEC-RET. И ещё одна: VISUAL_LOGS_7.

Жеглов фыркнул:

— Прям как у школьника-хакера. Спрятал — и думает, никто не найдёт.

Шарапов стучал по клавишам:

— Нашёл.

На экране вспыхнула стерильная белизна. Но воздух будто дрожал — камера фиксировала вибрации.

Посреди комнаты — кресло. Большое. С ремнями. На подлокотниках — металлические клеммы. Сзади — колонны-излучатели, похожие на гигантские динамики.

В кресле сидел мужчина. Глаза открыты. Не мигает.

Оператор в маске БЧ2 нажимает кнопку.

Тело в кресле дёрнулось — будто невидимый кулак ударил в грудь. Стрелки приборов зашли за край.

Коля спрятал глаза:

— Это… психотрон. Они так называют. «Генератор когерентного влияния». Мы… мы слышали, как он работает. Звук — будто огромный улей. Гудит, дрожит. И у тебя внутри… всё плывёт.

Жеглов смотрел на экран, как на преступление века:

— Ну нихрена себе. Такое даже по телевизору не показывают — испугаются телезрителей.

Следующее видео. Большая зала. Стены — металлические, в плитах, каждая плита — мембрана. Такие ставят в лабораториях звукового воздействия.

В центре — человек в больничной рубахе. Его держат два санитара. Третий включает установку.

Мембраны начинают дрожать. Человек сначала спокойно стоит… А потом внезапно выгибается дугой.

Коля плакал тихо, почти беззвучно:

— Там… там все кричат. Но звук не выходит. Его гасит резонанс. А в голове… будто молотами. Они проверяли силу… мысли. Им нужна была мысль, которая давит других.

Шарапов сказал глухо:

— Ну и паскудство.

Жеглов кивнул:

— Эта технология в дурдоме — как рояль в сортире. Значит, кто-то очень богатый, очень умный… и очень сволочной.

Новый файл. Серебристая маска. Высокий человек. Голос глухой, искажённый:

— Экспериментальная группа №3 готова. «Контакт» состоится через двадцать часов. Передать кейс наверх. Главврача — под наблюдение. Любые утечки пресекать.

Коля тихо:

— Это он. «БЧ-1». «Большой человек первый». Самый главный.

Шарапов выдохнул:

— Утечки… Похоже, мы и есть эта самая утечка.

Жеглов покрутил сигарету:

— Ладно, мальчики… Начинаем войну. Психотронную.

Глава 49 «Досье на Пять-двадцать-пять»

В тот день Варя Синичкина выглядела так, как будто не спала трое суток. Возможно, так и было. Она сидела перед старым компьютерным терминалом прокуратуры, нажимала клавиши, будто давила на спусковой крючок — быстро, зло, решительно.

— Ты уверена, что нам это откроют? — спросил Шарапов, стоя рядом и перекатывая папку с руки на руку.

— Уверена? — Варя усмехнулась. — В нашей системе вообще можно быть уверенной только в одном: если запрос слишком неудобный, его либо потеряют, либо выполнят слишком быстро.

Она отправила запрос в ФСБ: «Просьба предоставить сведения о лице: Пальцев Аркадий Фёдорович. Прозвище Пять-двадцать-пять. Предполагаемое участие в НИР 1961–1987. Приложение: данные психбольницы № 14».

Ответ пришёл через двадцать минут. Слишком быстро.

Варя посмотрела на экран. И медленно побледнела.

— Нашли? — спросил Жеглов, наклоняясь.

— Нашли, — тихо сказала она. — Только лучше бы нет.

Досье было старше всех, кто сейчас держал его в руках. Пожелтые листы сканированных отчётов. Грифы «Совершенно секретно». Фамилия «Пальцев А.Ф.» в десятках протоколов.

Но главное — фотография.

Мужчина лет пятидесяти, с узким лицом, бритым черепом, глазами, от которых хотелось отвернуть голову. Взгляд — как у человека, который смотрит не на тебя, а сквозь тебя.

Внизу подпись: «Разработка №525. Руководитель: Пальцев Аркадий Фёдорович. Научное прозвище: Пять-двадцать-пять».

Шарапов свистнул:

— Так-так… наш «главврач-призрак», выходит, не просто врач.

— Он и не врач, — сказала Варя. — Официально — инженер-радиофизик. С 1967 года — на спецобъекте №4. Работал над «установкой резонансного воздействия на мозговую активность». Проще говоря…

— Психотрон, — закончил Жеглов. — И что же он делал в нашей психбольнице? Кефир раздавал?

Варя пролистнула документ.

— Вот. «В 1987 году, в связи с закрытием Объекта №4, установка №525 была расформирована. Пальцев переведён на должность главного врача психиатрической больницы №14 под прикрытием. Задача: наблюдение за остаточными эффектами воздействия».

— Под прикрытием? Главврач? — Шарапов нахмурился. — То есть его поставили смотреть, не сходят ли с ума те, кто участвовал в экспериментах?

— Не только. — Варя перевела взгляд ниже. — Тут… тут указано, что он спрятал часть установки в подземных коммуникациях больницы. Без санкции ведомства.

— Вот это уже похоже на нашего психотронщика, — сказал Жеглов.

Вторая часть досье была хуже.

«1979 год. Пальцев исчезает во время аварии в канализационно-теплотехническом коллекторе. Предположительно погиб. Тело не найдено.»

Шарапов поднял голову.

— Так. Наш главный врач — мертвец? Тогда кто его подменяет?

Варя тихо сказала:

— Тут есть пометка. «В связи с гибелью Пальцева обязанности главврача временно передать Касьянову И.П. до назначения нового руководителя». Но новый руководитель не назначен. Тридцать пять лет.

— Нормально у них временно, — хмыкнул Жеглов. — В Москве за тридцать пять лет мосты строят. А у них главный врач «временно» отсутствует.

Варя опустила папку и добавила едва слышно:

— А погиб он не просто так. Вот это…

Она развернула страницу.

«Отмечена аномальная активность объектов фауны в коллекторе. Пальцев пытался провести эксперимент на низком уровне канализационной системы. Перед исчезновением сообщал о необходимости «кормить объект»».

Шарапов замер.

— «Кормить объект»… Это что, о тараканах?

Варя покачала головой.

— Там сказано иначе: «Образование колониального разума на базе мутаций. Объект проявляет направленную реакцию на излучение установки №525»».

Жеглов нахмурил лоб:

— Погоди… То есть наш главный врач кормил кого-то в коллекторе, чтобы удерживать… интеллигентных тараканов?

— Не тараканов. — Варя ткнула в строчку. — «Гибридная фауна. Необычайно устойчива. Реагирует на команды».

— Пальцев создал психотрон для людей… а в итоге подчинял себе насекомых? — Шарапов уставился на лист. — И сам же стал их кормить? Ради эксперимента?

Варя закрыла папку.

— А потом один из «подопытных» произвел взрыв коммуникаций — и Пальцев исчез. Не убит. Не найден. Просто… исчез.

Жеглов посмотрел на неё зло:

— И ты хочешь сказать, что он может быть жив?

Варя пожала плечами:

— Досье говорит — «предположительно погиб». Значит, не уверен никто.

Тишина в кабинете стала густой.

Наконец Шарапов произнёс:

— Значит, тот, кого Касьянов подменяет как «главврача», — может быть живее всех нас. И если он выжил… то наверняка знает, что психотрон снова работает.

Варя вздохнула:

— И знает, кто его включил.

Жеглов ударил кулаком по столу:

— Ну что, майор… кажется, игра вышла на новый уровень. Теперь у нас не просто подземелья. Теперь у нас — создатель. И никто не знает, где он, кроме нас.

Шарапов напрягся, как кокер-спаниель почуявший в кустах фазана:

— И где?

Жеглов ухмыльнулся плотоядной ухмылкой:

— Заброшенная вентиляция, Володя. Там и будем брать. Вперед. Покончим со всем этим.

Глава 50 По следам Большого человека

Двор между корпусами к вечеру становился похож на вымершую площадку тех лет, когда больницу ещё строили: серый бетон, ржавые люки, сорванная со старой инспекции проволока на углах, цоканье металла, которое никогда не бывает случайным. Именно там, возле квадратного вентиляционного выхода — старого, покосившегося, с сеткой, покрытой вековой ржавчиной, и с таким видом, будто изнутри он хранит не воздух, а чью-то давнюю тайну, — Жеглов и Шарапов устроили засаду, рассчитывая увидеть наконец того самого ночного человека, который исчезал в шахтах, словно растворялся.

Когда шаги тяжёлые, но странно мягкие, почти бесшумные, прозвучали со стороны административной стены, они поначалу решили, что это случайный санитар или поздний сторож. Но фигура, вышедшая из тени, была не случайной — и не санитарской.

Это был Скотников.

Появился он так, как появляются только те, в ком нет ни суеты, ни сомнения в своём праве стоять там, где другие держатся настороже: зеленый, пятнистый, масхалат, слегка нахмуренный взгляд, уверенный шаг человека, который слишком много видел, чтобы удивляться.

Сделав приветственный жест рукой операм, он посмотрел на вентиляционный люк, затем задержал взгляд на Жеглове, перевел на Шарапова и, не поднимая голоса, сказал так, как говорят, когда совет важнее предупреждения:

— Слушайте меня внимательно, я этого черта по 60-м годам знаю. В ближний бой к нему не лезьте.Работайте в корпус. Помните:коронный удар— прямой в челюсть, она у него слабая. Если попадёшь — он сядет. Если промахнёшься — он тебя завяжет, как узел, и даже не поймёт, что сделал.

Жеглов коротко кивнул.

Шарапов поднял пистолет стволом вверх, проверяя предохранитель, и в этот момент решётка вентиляции дрогнула — будто снизу кто-то за неё ухватился.

Металл скрипнул, затем поднялся, и из тёмной пасти шахты медленно, как живой кошмар, поднялся человек в белой маске — высокий, странно гибкий, с корпусом, будто собранным из одних мышц и узлов, и с тем особенным напряжением в движении, которое бывает только у людей, прошедших слишком много темноты.

Он увидел засаду.

И ушёл обратно.

Не отскочил, не упал — а исчез, как вода в трещину, словно заранее знал, что смотреть на него будут двое.

— Стоять! — выкрикнул Шарапов.

И выстрелил.

Пуля ударила по краю люка, сорвала ржавчину, рикошетнула и улетела в небо, оставив за собой металлический визг, который долго ещё гулял по пустому двору.

— Быстро! — бросил Жеглов.

Они нырнули внутрь шахты — в холодный, узкий, пахнущий пылью проход, где воздух был старым, а тьма — густой, и где шаги убегавшего человека слышались отчётливо, как отголосок судьбы, которой никак не избежать.

Погоня была короткой. Пальцев — хотя имени ещё никто не произносил — двигался быстро, но не беспорядочно, словно знал коридоры наизусть, но не рассчитал одного: накануне сам же он заложил кирпичами один из боковых ходов, рассчитывая на укрытие, а не на то, что придётся убегать туда же. Он вылетел в боковой туннель, резко повернулся — и увидел, что перед ним стена. Замурованная им самим.

Пальцев обернулся, и мгновенно встал в стойку бойца муай-тай — локти подняты, ступни под углом, корпус расслаблен, но заряжен, подбородок закрыт, взгляд холоден. И когда Жеглов шагнул вперёд, получил такой прямой толчок стопой в живот, что его отбросило к стене.

Шарапов попытался зайти с боку, но резкий пинок по опорной ноге вернул его обратно на полшага, а внезапный локоть сбоку, хлёсткий и точный, заставил его качнуться.

Скотников, который двигался молча и очень внимательно, подошёл без паузы и врезал кулаком в корпус Пальцева так, будто бил не человека, а железную плиту — коротко, тяжело, двумя ударами подряд, один ниже, второй выше, точно в рёбра. Удары были как кувалдой.

Удар с правой — хрящ! Удар с левой — воздух вышел! Снова удар с правой — корпус пошёл вниз, но только на секунду.

Пальцев выровнялся. Выдохнул. И пошёл в атаку. Он двигался так, как двигаются не бойцы — а те, кто давно перестал быть только человеком и больше напоминал своими движениями ветряную мельницу во время урагана: Бац! — локоть ударил сверху вниз; Еще раз— Бац! Удар кулаком по диагонали; Бэнгс! Удар коленом в солнечное сплетение и короткий коленный апперкот. Шарапов упал от вращения корпуса. Жеглов едва удержался. Скотников принял локоть на плечо, но стоял.

Драка была грязной и уродливой. Судьба города, может в ней, и решалась, но Шарапов и остальная группа задержания, большей частью, думали только о том, как бы не поскользнуться на собачьих какашках.

И в тот момент, когда казалось, что Пальцев переломит наступление и уйдёт снова, из узкого бокового коридора выкатился, словно случайный снаряд с собственным характером, Равшан — отец Джамшута — держа в руках… старый металлический таз.

— Э, начальники! Офарин нама! Берегитесь!

И, не дожидаясь чьих-то указаний, бросился в драку, как будто всю жизнь учился где-то в подвалах бою вин-чун: короткие скользящие шаги, липкие руки, быстрые, почти нелепые движения, но настолько точные, что таз у него превращался то в щит, то в блок, то в удар снизу, то в боковое отражение.

Пальцев, не ожидавший такого, сбился на секунду. Этого было достаточно.

Скотников снова врезал ему с левой в корпус — ещё тяжелее, чем раньше. Жеглов ударил прямой — тот самый, которым когда-то выбивал двери. Шарапов ушёл ниже, круговым движением нижней вертушки сбивая опору.

Пальцев выдохнул — впервые так, что это было похоже на слабость. Сделал шаг назад. Пошатнулся. Упал на колени.

Маска треснула. Отлетела. И лицо стало видно. Пальцев. Пять-двадцать-пять.

Он смотрел на них не угрожающе, не с раскаянием и не с просьбой — а с тем ровным, усталым взглядом человека, который слишком давно находится между жизнью и тем местом, куда его никто не хочет провожать.

— Я не умер, — сказал он тихо, как будто объяснял, почему вышел поздно на смену. — Установка… держала. Половина. Она не дала. Я поднимался… и тянуло назад. Всё время. Я ходил… ночами. Не мог остановиться. Пока вы… не догнали.

Он замолчал. Наручники на его запястьях щелкнули, как первый щелчок замка тюремной камеры.

Скотников посмотрел на него долго, тяжело, потом сказал почти шёпотом, но так, что подземный коридор услышал:

— Всё. Конец маршрута. Теперь тебе точно конец.

И это было верно. И было финалом.

И не требовало больше ни слова.

Глава 51 «Когда два волка воют — лес молчит»

Кабинет генерал-лейтенанта Скотникова И.В. того дня дышал нервами. Пахло крепким чаем, никотином, которым прокуривали дверные щели другие отделы, и неуловимым холодком, который появляется, когда человек чувствует: сейчас что-то пойдёт не так, и пойдёт так, что потом уже не вернёшь назад ничего, даже если продашь душу вместе с телом.

Дверь распахнулась без стука.

На пороге стоял следователь прокуратуры Полунин, красный, как варёный рак, с папкой под мышкой, будто собирался учить всю милицию одновременно азбуке закона.

— Генерал-лейтенант Скотников, — начал он голосом человека, который уже заранее уверен, что победил, — я требую немедленно снять с гражданина Пальцева Аркадия Фёдоровича все обвинения, а материалы дела перераспределить с учётом вновь открывшихся обстоятельств.

Он вытащил листы, положил на стол так, будто клал туда своё сердце — большое, жирное и неприятное.

— Подозреваемой группой следует признать граждан Сокольчук, Морозова и Лозового. Таково решение прокуратуры.

Скотников поднял на него глаза. Глаза у генерала не были глазами человека — это были два стальных шарика от подшипника, которые могли легко проломить лоб тому, кто начнёт умничать.

— Ты кто? — спросил он почти ласково. — Следователь прокуратуры Полунин, — ответил тот. — А чего без предупреждения? — Закон позволяет. — Закон, — протянул Скотников, — это такая девка... она должна всем, но платит почему-то только дурням.

Полунин дернулся:

— Я не позволю вам…

— Тебя никто не спрашивает, чего ты позволяешь, а чего нет, — отрезал генерал, — садись в приёмную, кофе попей.

— Я не пью кофе. — Ну тогда покури. — Я не курю! — Вот и молодец. Посиди, подумай над вредом никотина.

Скотников нажал кнопку селектора.

— Варя! Выгоните отсюда любителя законов. Посадите в приёмную. Дайте ему чего-нибудь погрызть. Лист капусты.

Полунин попытался что-то возразить, но секретарша Синичкина, тонкая, как струна, подхватила его под локоть и вывела, как котёнка, которого не пускают на кухонный стол.

Дверь закрылась.

В кабинете стало тише. Но ненадолго.

Через минуту дверь снова открылась — и вошёл тот, о ком в коридорах говорили шёпотом.

Генерал того же ранга, что и Скотников, но из ведомства, с которым не дружили, не воевали — терпели, как терпят соседей, которые по ночам сверлят стены, а днём улыбаются как ангелы.

Его звали Голованов. А когда его не звали, он приходил сам.

Фигура, от которой у любого оперативника начинало зудеть между лопаток — предчувствие неприятностей.

Он вошёл как дома, не здороваясь, не оглядываясь, и сказал:

— Васильич, у меня к тебе разговор.

— У меня тоже, — ответил Скотников. — Я тебя как раз вспоминал, когда понял, что день пойдёт через задницу.

Голованов усмехнулся уголком рта:

— Ты всегда вспоминаешь меня в лучшие моменты своей жизни.

— Проходи. Садись. Только не на моё кресло — провалишься, там совесть в подкладке застряла.

Голованов сел в другое кресло. На секунду оба замолчали.

— Значит так, — начал он медленно, — Пальцева отпустишь.

Скотников поднял бровь:

— С чего бы это?

— С того, что он не твоя дичь. — А чья же? — Государственная.

Скотников медленно встал, упёрся руками в стол:

— Слушай меня сюда, ты, мундир позолоченный. В моём городе, в моём отделе, в моём кабинете никто не будет мне указывать, кого отпускать, кого закрывать и кого под зад коленкой спускать по ступенькам.

Голованов не моргнул:

— Кроме меня.

— Да? И почему же?

— Потому что ты влез не в своё. — Это я-то? — рявкнул Скотников. — Я, который таскал на себе ваш бардак последние тридцать лет?!

Голованов смягчил голос:

— Васильич, давай без истерики. Ты хороший мужик. Но иногда бываешь тупее кассового аппарата.

Скотников ударил ладонью по столу. Календарь подпрыгнул.

— А ты, Голованов, всегда был скользким, как мыло в бане. Стоит зазеваться — и уже под ногами.

— Такова служба, — развёл руками тот. — Ты сам это знаешь. — Я знаю другое. Если мы сейчас отпустим Пальцева — завтра он окажется в морге. — Это не твоя забота. — Это моя территория! — Это — наша страна, Васильич.

Скотников сжал губы тонкой полоской.

— Я не сниму с него обвинения просто так.

— А придётся.

— Не придётся. Ты мне не начальник. — Ещё как начальник. В определённых вопросах.

И вот тут у Скотникова случился тот самый приступ настоящей ярости. Та ярость, где человек уже не кричит — он говорит тихо, и поэтому слова режут глубже ножа.

— Голованов… я знаю тебя много лет. И знаю, что если ты что-то скрываешь — оно воняет сильнее, чем твои командировки.

— Ох, Васильич… — Голованов вздохнул. — Ты всё такой же прямой, как железнодорожный рельс, по которому поезд давно не ходит, только ржавчина осталась.

— А ты всё такой же изворотливый, как уж, который залез в курятник и разговаривает с хозяйкой о морали.

Голованов ухмыльнулся:

— Ты бы стал хорошим писателем. Если бы у тебя были мозги.

Скотников подался вперёд:

— А у тебя был бы отличный мраморный памятник, если бы я мог выбирать, куда ставить.

Тишина натянулась, как верёвка.

И тут Голованов, не торопясь, словно доставал не карту, а билет в один конец, вытащил из папки тонкий конверт.

Положил на стол.

— Вот мой последний аргумент, Васильич.

Скотников прищурился.

Открыл.

Там была фотография. Качественная, цветная, сделанная любовно, как делают фотографии, чтобы отправить анонимно, но с чувством мести.

На фото был кабинет Скотникова. Стол. И на столе — те самые женские колготки, оставленные Синичкиной, в вечер злополучной пьянки с операми. И не просто лежали, а в виде сердечка, или карточного символа черви.

И лежали так, будто их специально разложили, как улики.

Скотников медленно поднял голову.

Голованов сказал мягко, почти дружелюбно:

— Не всем нужно знать, что генерал-лейтенант МВД хранит у себя в кабинете трофеи личного характера. Некоторые могут неправильно понять. Кто-то, возможно, скажет, что ты… нечист на руку. Или на сердце.

Скотников молчал. Только пальцы его дрожали, как у человека, который хочет ломать, но не может.

— Ты… — хрипло сказал он, — ты мразь.

— Я профессионал, — ответил Голованов. — Это война. — Это политика. — Чёрт бы тебя побрал, Голованов. — Уже пробовал. Не взял.

Скотников поднялся. Сломленный, но гордый.

— Ладно. — Пальцев? — Пальцев, — подтвердил Голованов. — Отпускаю. — Дело? — Закроем. — Молодец, — сказал Голованов. — Я всегда знал, что ты умеешь считать.

— А я всегда знал, что ты умеешь продаваться. — Зато дорого, — ухмыльнулся тот.

Скотников медленно сел обратно. Голованов встал.

— До встречи, Васильич.

— Чтобы тебе… никогда, — ответил генерал.

Голованов вышел.

Через минуту заглянул Полунин, бледный, с бумажным стаканчиком:

— Я… эээ… можно?..

— Пошёл вон, — тихо сказал Скотников. — Пока я тебя не уволил за неправильный цвет галстука.

Полунин исчез.

Скотников остался один в кабинете.

Он посмотрел на фотографию. Помял её. И рвал долго, старательно, словно рвал не бумагу, а собственный позор.

Потом произнёс:

— Пальцева отпустить. Дело закрыть.

И добавил шёпотом:

— И пусть теперь этот мир сам разбирается со своими демонами.

Эпилог

Снег лёг тонкой, хрупкой мукой на серый плац перед психбольницей. Ночь ушла, оставив после себя запах горелой проводки, пустые коридоры и следы, которые утром станут всего лишь грязными разводами на плитке.

Шарапов стоял у окна кабинета временного штаба, глядя на белеющий двор.

Жеглов зашёл тихо — будто и не он ломал сегодня железные двери и прыгал в тёмные колодцы. Снял фуражку, бросил на стол.

— Мрачный ты сегодня, Вова, — сказал он негромко. — Чего притих?

Шарапов пожал плечами, но ответил честно:

— Не выходит из головы. Эти комнаты… приборы… люди в масках… Главврач говорил, что это «научный прорыв». А если это лишь верхний слой пыли, что мы стряхнули?

Жеглов сел напротив, закурил. Пламя от зажигалки качнулось, отражаясь в его глазах.

— Знаешь, — сказал он после долгой паузы, — я вот что понял за эту ночь. Эти «великие люди» — они не внизу. Они наверху.

Шарапов повернулся:

— В смысле — наверху?

Жеглов усмехнулся устало:

— Я про тех, кто уже звонит начальству и просит дело закрыть. Кто спрашивает, почему мы без санкции полезли в подземку. Почему арестовали уважаемого главврача, кавалера, лауреата, чуть ли не героя медицины. Угадай, кто к утру станет «превысившим полномочия»?

Шарапов поморщился:

— Это же…

— Это жизнь, Вова. Она у нас, как старая мясорубка. Втягивает, крутит, плюёт. Но кое-кто из нас всё равно остаётся человеком.

Повисла тишина. Холодная, как металл.

В дверь постучали. Вошёл следователь прокуратуры — хмурый, дисциплинированный и бледный, как поганка.

— Товарищи оперативники, — сказал он официальным, казённым голосом, — по делу главврача… пришли указания сверху. Пока… ограничиться помещением его в стационар... Под надзором… Врачей... Инфекционистов…

Жеглов фыркнул:

— Знаем мы их «под надзором». Лежит в палате, пьёт компотик и ждёт, когда ветеринары принесут сладкие новости, что уколы от бешенства закончились.

Следователь отвел глаза:

— Не обсуждается. Бумаги подписаны.

Ушёл.

Шарапов смотрел на закрытую дверь:

— Так что же, Глебыч… Всё зря?

Жеглов встал. Подошёл к нему. Положил руку на плечо — жест редкий, почти интимный в их суровой работе.

— Володечька… Слушай меня внимательно. Мы нашли людей. Мы вытащили подростка. Мы закрыли подземку. Мы сорвали маску с того, кто слишком долго ходил в белом халате и считал себя богом.

Это — не зря.

Шарапов вдохнул глубже. Снег за окном тихо падал, как будто вслушивался в их разговор.

— А если они всё спустят на тормозах?

Жеглов щелкнул выключателем света, задержал взгляд на погасших потолочных светильниках, словно ожидая, что те оживут, но лампы оставались темными.

— Поднимем снова, — глухо сказал он, натягивая фуражку.

— Не впервой. Поехали, Вова.

Шарапов молча кивнул, чувствуя, как усталость наваливается на плечи тяжелее любого бронежилета. Шарапов взял пальто, и сказал, уже спокойнее:

— Держим тему?

Жеглов кивнул:

— Пока хватает сил.

Они вышли в коридор, и дверь мягко щелкнула замком, отсекая гул вентиляции. Снаружи начинался снегопад; крупные хлопья ложились на грязный асфальт двора, скрывая следы ночной беготни и колеи от «Волги».

Город просыпался, совершенно безразличный к тому, что происходило под его ногами. Жеглов долго не мог попасть ключом в замок зажигания, и руки у него, вопреки обыкновению, заметно дрожали.

Из окна второго этажа Управления на них с одобрением и таинственной, но грустной улыбкой смотрел генерал Скотников И.В., но они этого не увидели.