Лиз Ньюджент

Сад твоей лжи

Часть I. 19801. Лидия

Лиз Ньюджент

Сад твоей лжи

Liz Nugent

LYING IN WAIT

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Для Ричарда, со всей любовью

Холодное небо сверкало над нами;

Объята морозом, дремала земля.

Кругом и луга, и леса, и поля,

Окованы льдом и покрыты снегами,

Как шепотом смерти, какими-то

звуками были полны,

Облиты лучами

Холодной луны.

Перси Биши Шелли[1]

Мой муж не хотел убивать Энни Дойл, но лживая оборванка заслужила. Когда мы оправились от первого шока, я постаралась убедить его больше не говорить о ней. Запретила любые упоминания до тех пор, пока мы не подтвердим свои алиби и не скроем возможные улики. Все это его ужасно расстроило, и я решила, что надо продолжать жить как ни в чем не бывало. И хотя мы не говорили об этом, я не переставая прокручивала в голове события той ночи, каждый раз мечтая изменить какой-нибудь один элемент, одну деталь; но факты есть факты, и надо с ними мириться.

Это произошло 14 ноября 1980 года. Мы обо всем условились заранее. Не об убийстве, а о встрече, во время которой мы сможем проверить ее и в случае проблем затребовать свои деньги назад. Я минут двадцать гуляла по берегу, высматривая, не попадется ли мне кто-то из людей, но беспокоиться было не о чем. В эту особенно промозглую ночь пляж был пуст. Удостоверившись, что я одна, я села на скамейку и стала ждать. Суровый ветер гнал за собой волны, и я плотнее укуталась в кашемировое пальто и приподняла воротник. Вскоре подъехал Эндрю и припарковался неподалеку от моего наблюдательного пункта согласно моим инструкциям. Я следила за ними примерно с тридцати ярдов[2]. Я велела ему побеседовать с ней. Но и сама хотела на нее поглядеть, чтобы оценить ее пригодность. Они должны были выйти из машины и пройти мимо меня. Но этого не произошло. Прождав десять минут, я поднялась и пошла к машине проверить, что происходит. Подойдя поближе, я услышала громкие голоса. А потом увидела, что они дерутся. Пассажирская дверь распахнулась, и Энни попыталась вырваться. Но он втащил ее обратно внутрь. Я увидела его руки, сомкнутые на ее горле. Я смотрела, как она сопротивляется, и на секунду погрузилась в подобие транса, усомнившись, не плод ли это моего воображения. Но быстро пришла в себя, поборола растерянность и побежала к машине.

– Хватит! Эндрю! Что ты делаешь?!

Мой голос звенел в моих собственных ушах, а глаза Энни в ужасе и шоке метнулись ко мне, прежде чем закатиться.

Он сразу же ее отпустил, и она с булькающими хрипами откинулась назад. Энни была почти мертва, но не до конца, так что я схватила здоровый противоугонный замок, валявшийся у ее ног, и ударила по черепу – всего один раз. Полилась кровь, Энни слегка дернулась, а потом – тишина.

Не знаю, почему я это сделала. Инстинкт?

Она выглядела младше своих двадцати двух. Я разглядела ее за вульгарным макияжем и крашеными, почти иссиня-черными волосами. От деформированной верхней губы к ложбинке под носом шел неровный белый шрам. Я удивилась, что Эндрю никогда о нем не упоминал. Во время борьбы с одного ее плеча слезла куртка, и я заметила кровавые болячки на сгибе локтя. На лице девушки осталось саркастичное выражение: ухмылка, которую не смогла стереть смерть. Мне нравится думать, что я сделала этой девочке одолжение, как будто освободила раненую птицу от страданий. Но она не заслуживала такой доброты.

Эндрю всегда был вспыльчивым – взрывался из-за мелких, незначительных вещей, а потом почти сразу чувствовал раскаяние и успокаивался. Но в этот раз он впал в настоящую истерику: его вой и крики мертвого могли разбудить.

– Ох, господи! Ох, боже мой! – продолжал повторять он, как будто Иисус Христос мог что-то изменить. – Что мы наделали?

– Мы? – возмущенно переспросила я. – Ты сам ее убил!

– Она смеялась надо мной! Ты была права по поводу нее. Она сказала, что я просто чурбан, и угрожала пойти в прессу. Она собиралась меня шантажировать. Я вышел из себя. Но ты… Ты завершила дело, а с ней все еще могло быть в порядке.

– Даже не… Не смей такого говорить! Идиот, кретин!

На его лице изобразилось жалкое страдальческое выражение. Во мне проснулось сочувствие. Я сказала ему взять себя в руки. Надо было вернуться домой до Лоуренса. Я велела Эндрю помочь мне затащить труп в багажник. Он сквозь слезы выполнил мои указания. Я взбесилась, увидев внутри клюшки для гольфа, которыми уже год никто не пользовался; они занимали бо́льшую часть пространства, но, к счастью, тело было ожидаемо стройное, легкое и по-прежнему гибкое, так что мы смогли запихнуть ее внутрь.

– Что мы будем с ней делать?

– Не знаю. Надо успокоиться. Решим все завтра. А сейчас надо ехать домой. Что ты о ней знаешь? У нее есть семья? Кто-нибудь будет ее искать?

– Я не знаю… Она… Она вроде как упоминала сестру?

– Прямо сейчас никто не знает, что она мертва. Никто не знает, что она пропала. Нужно, чтобы так все и оставалось.

Когда в четверть первого ночи мы вернулись домой в Авалон, по теням в окне я поняла, что в комнате Лоуренса горит прикроватная лампа. Мне правда хотелось успеть домой до его возвращения, послушать, как прошел его вечер. Я сказала Эндрю налить нам бренди и пошла проведать сына. Он раскинулся на кровати и не пошевелился, когда я взъерошила ему волосы и поцеловала в лоб.«Спокойной ночи, Лоуренс», – прошептала я, но он крепко спал. Я выключила лампу, закрыла дверь его спальни и пошла в ванную за валиумом, прежде чем спуститься вниз. Нужно было сохранять спокойствие.

Эндрю дрожал с головы до ног.

– Господи боже, Лидия, у нас ужасные проблемы. Может, позвонить в полицию?

Я наполнила его

– И навсегда сломать Лоуренсу жизнь? Завтра новый день. Потом мы со всем разберемся, но, что бы ни случилось, мы должны прежде всего думать о Лоуренсе. Он не должен ничего знать.

– О Лоуренсе? При чем тут он? Что насчет Энни? О господи, мы убили ее, своими руками! Нас посадят в тюрьму!

Я не собиралась в тюрьму. Кто тогда позаботится о Лоуренсе? Я похлопала Эндрю по руке, стараясь успокоить.

– Мы все решим завтра. Никто нас не видел. Никто не сможет связать нас с девчонкой. Она бы постыдилась кому-то рассказывать, что собирается сделать. Нам просто нужно решить, куда деть тело.

– Ты уверена, что никто нас не видел?

– На берегу не было ни души. Я специально прошлась, чтобы удостовериться. Иди в постель, милый. Завтра все наладится.

Он посмотрел на меня как на сумасшедшую. Я выдержала его взгляд.

– Это не я ее задушила.

По его щекам потекли слезы.

– Но, может, если бы ты ее не ударила…

– То что? Она бы умерла медленнее? Или получила поражение мозга на всю жизнь?

– Мы могли бы сказать, что так ее и нашли!

– То естьтысейчас хочешь поехать обратно, выбросить ее, позвонить в скорую из телефонной будки, а потом объяснять, что ты делал на набережной в первом часу ночи?

Эндрю посмотрел на дно стакана.

– Но что нам делать?

– Иди спать.

Пока мы спускались по лестнице, я услышала шум стиральной машинки. Я удивилась: с чего это Лоуренс решил устроить стирку в пятницу вечером? Это было совсем на него не похоже. Но это напомнило мне, что наши с Эндрю вещи тоже неплохо бы постирать. Мы оба разделись, и я отложила стопку вещей на утро. Почистила нашу обувь от песка и подмела полы, где мы ходили. Песок из совка я вытряхнула в сад, на выступающий участок травы под кухонными окнами. На секунду мой взгляд остановился на куске земли. Я всегда хотела разбить здесь клумбу.

Когда чуть позже я скользнула в постель, то приобняла дрожащую фигуру Эндрю, он повернулся ко мне, и мы занялись любовью, прижимаясь и впиваясь друг в друга, как двое выживших после чудовищной катастрофы.

Вплоть до прошлого года Эндрю был очень хорошим мужем. Наш брак оставался крепким на протяжении двадцати одного года. В свое время он очень впечатлил моего папу. На смертном одре папа признался, что с легким сердцем оставляет меня в таких хороших руках. Эндрю был его стажером в «Хайленд энд Голдблатт». Папа взял Эндрю под крыло и сделал его своим протеже. Однажды, когда мне было двадцать шесть, папа позвонил домой и сообщил, что к нам на ужин придет особый гость и мне стоит приготовить что-нибудь вкусненькое и сделать прическу.«Никакой помады», – сказал он тогда. У папы был пунктик на макияж.«Не выношу этих разукрашенных лахудр!»– говорил он об американских кинозвездах. Папины взгляды бывали очень радикальны.«Ты моя прекрасная дочь. Не стоит покрывать позолотой лилию».

Мне стало любопытно, что это за гость, ради которого мне надо приодеться. Конечно, стоило догадаться, что папа запланировал нас свести. Но ему не пришлось особо утруждаться. Эндрю воспылал ко мне с первого взгляда. И приложил все усилия, чтобы очаровать. Он говорил, что готов ради меня на все.«Я не могу отвести от тебя глаз», – говорил он. И действительно, его взгляд следовал за мной повсюду. Он постоянно называл меня своей наградой, своим бесценным сокровищем. Я тоже его полюбила. Папа всегда знал, что́ для меня лучше всего.

Период ухаживаний был короткий и очень милый. Эндрю был из хорошей семьи. Его покойный отец раньше вел педиатрическую практику, а мать, хоть и показалась мне немного своеобразной, ничего не имела против наших отношений. В конце концов, в случае женитьбы Эндрю достался бы Авалон – георгианский особняк с шестью спальнями на акре[3] собственной земли в Кэбинтили, на юге графства Дублин. Эндрю хотел, чтобы после свадьбы мы купили собственный дом, но отец был непреклонен:«Вы переедете сюда. Это дом Лидии. Дареному коню в зубы не смотрят».

Так что Эндрю переехал к нам, папа освободил хозяйскую спальню, а сам переместился в огромную комнату в противоположном конце коридора. Энди слегка ворчал на меня:«Но, милая, ты разве не понимаешь, насколько это неудобно? Я живу со своим боссом!»Признаюсь, папа действительно часто раздавал Эндрю указания, но тот быстро к этому привык. Думаю, он понимал, насколько ему повезло.

Эндрю ничего не имел против моего нежелания организовывать вечеринки или заводить дружбу с другими парами. Говорил, что вполне счастлив держать меня при себе. Он был добр, щедр и внимателен. Обычно он избегал любых конфликтов, так что мы почти не ссорились. В пылу спора он мог швырнуться каким-нибудь неодушевленным предметом, но, мне кажется, все так делают время от времени. И после такого он всегда ужасно сокрушался.

Эндрю усердно взбирался по карьерной лестнице, и наконец время на курсах по гольфу окупилось. Три года назад его назначили судьей в криминальный суд. Он стал уважаемым членом общества. Люди прислушивались к его словам, его цитировали в газетах. Он получил широкое признание как воплощение голоса разума и в юридических, и в судейский вопросах.

Но в прошлом году Падди Кери, его старый приятель, бухгалтер и партнер по гольфу, бежал из страны со всеми нашими деньгами. Я рассчитывала, что, по крайней мере, с нашими финансами Эндрю будет осторожен. Это была его работа как мужа – обеспечивать семью и следить за экономическим благополучием. Но он во всем доверился Падди Кери, и тот облапошил нас всех. Нам остались лишь долги и платежи по обязательствам, а щедрая зарплата Эндрю едва покрывала расходы.

Неужели я все же неудачно вышла замуж? Моя роль состояла в том, чтобы всегда оставаться ухоженной, красивой, очаровательной: идеальная домохозяйка, подруга, кухарка, любовница и мать. Мать.

Эндрю предложил продать часть земли девелоперам, чтобы сколотить капитал. Это предложение привело меня в ужас. Никто из людей нашего статуса не пошел бы на подобное. Я провела в Авалоне всю свою жизнь. Мой отец унаследовал его от своего отца, и я родилась в этом доме. А моя сестра в этом доме умерла. Я не собиралась даже размышлять над продажей хотя бы части Авалона. Как и не собиралась размышлять над суммой, которую мы должны заплатить девчонке.

Но нам пришлось забрать Лоуренса из чудовищно дорогой «Кармайкл Эбби» и перевести

А теперь это? Мертвая девчонка в багажнике в гараже. Мне было жаль, что она мертва, но я бы вряд ли не решилась или не отважилась придушить ее сама, с учетом обстоятельств. Мы просто хотели вернуть свои деньги. Я все думала про шрамы на ее руках. Я видела документалку про героиновых наркоманов по Би-би-си, а новости про новую героиновую эпидемию были во всех газетах. Мне казалось очевидным, куда она пустила наши деньги, как будто наши потребности и желания не имели никакого значения.

И пока Эндрю беспокойно засыпал, периодически вскрикивая и постанывая, я строила планы.

Следующее утро было воскресным, так что Лоуренс проспал допоздна. Я попросила Эндрю говорить как можно меньше. Он с готовностью согласился. В его глазах была жуткая пустота, а дрожь со вчерашней ночи не уходила из голоса. У них с Лоуренсом всегда были напряженные отношения, так что они вряд ли решили бы поболтать. Я планировала отослать Лоуренса из дома на весь день – по какому-нибудь поручению или по другому поводу, пока Эндрю закапывает девчонку в саду. Эндрю был шокирован, что мы собираемся похоронить ее здесь, но я объяснила, что так ее не найдут. Наша собственность – под нашим контролем. Никто не может сюда попасть без нашего разрешения. Наш большой сад ниоткуда не просматривался. И я точно определила место, где надо ее похоронить. Во времена моего детства, за кухонным окном, под платаном, был декоративный пруд. Папа засыпал его, когда умерла сестра. Его каменная кромка, за сорок без малого лет осевшая в почве, очень уместно напоминала могилу.

Закопав тело, Эндрю вычистил и пропылесосил автомобиль, чтобы не осталось следов ткани или отпечатков. Я была намерена соблюсти все предосторожности. По работе Эндрю знал, из-за чего человек может попасть под подозрение. На побережье нас никто не видел, но ни в чем нельзя быть слишком уверенным.

Когда Лоуренс спустился за стол к завтраку, он заметно хромал. Я старалась казаться веселой:

– Как у тебя дела, милый?

Эндрю прятался за «Айриш Таймс», но я видела, как крепко он вцепился в нее пальцами, чтобы не тряслись руки.

– Лодыжка болит. Споткнулся, когда вчера поднимался по лестнице.

Я быстро осмотрела его лодыжку. Она сильно опухла и, видимо, была вывихнута. Это ставило крест на моих планах отослать его в город. Но я все равно могла ограничить его передвижения – удержать моего мальчика в стойле, так сказать. Я перевязала ему лодыжку и велела весь день не вставать с дивана. Так я могла присматривать за ним и держать подальше от заднего двора, где должно было произойти захоронение. Лоуренс не был активным мальчиком, так что валяться весь день на диване, смотреть телевизор и ждать, пока ему принесут еду на подносе, не было для него тяжким испытанием.

Когда спустились сумерки и дело было сделано, Эндрю разжег костер. Не знаю, что именно он сжигал, но я вложила в его голову мысль, что необходимо избавиться от всех улик:«Думай об этом как об одном из своих дел. Как обычно разоблачают обман? Будь внимателен!»Нужно отдать ему должное, он был очень внимателен.

Но Лоуренс – умный мальчик. Он интуит, как и я, и заметил мрачное настроение отца. Эндрю вспылил, когда заявил о желании посмотреть новости, – видимо, он с ужасом ждал того, что исчезновение девчонки всплывет. Но этого не произошло. Он заявил, что схватил простуду, и рано ушел спать. Когда чуть позже я поднялась в спальню, он закидывал вещи в чемодан.

– Что ты делаешь?

– Я не могу этого выносить. Мне нужно уехать.

– Куда? Куда ты собрался ехать? Теперь мы уже ничего не можем изменить. Слишком поздно.

Тогда он впервые оглянулся на меня, брызжа слюной от злости.

– Это ты во всем виновата! Я бы вообще не встретился с ней – все ради тебя! Мне вообще не надо было в это ввязываться. Это с самого начала была безумная идея! Но ты не могла остановиться, ты была как помешанная! Ты на меня слишком надавила. Я не из тех людей, кто… – Он осекся, ведь выходило, что он именно из тех людей, кто может задушить девушку. Просто раньше он этого не знал. К тому же мой план был идеален. Это он его испортил.

– Я сказала тебе выбрать здоровую девушку. Ты не видел отметины у нее на руках. Она былагероиновой наркоманкой. Ты не помнишь ту документалку? Ты должен был заметить вены.

Эндрю разразился рыданиями и рухнул на кровать, а я взяла его голову в руки, чтобы заглушить всхлипывания. Лоуренс не должен был услышать. Когда его плечи стали вздрагивать не так судорожно, я вывалила содержимое его чемодана на пол и сложила на комод.

– Убери свои вещи. Мы никуда не едем. Мы будем продолжать жить, будто все в порядке. Это наш дом, и мы семья. Лоуренс, ты и я.

2. Карен

Последний раз я видела Энни в ее съемной квартире на Ханбери-стрит в четверг, 13 ноября 1980 года. Я помню, что у нее, как всегда, было безупречно чисто. Не важно, в каком раздрае находилась ее жизнь, Энни всегда была безумно опрятна – со времен Сент-Джозефа. Одеяла были аккуратно сложены на краю кровати, а окно широко открыто: из него в комнату задувал ледяной ветер.

– Ты не закроешь окно, Энни?

– Когда докурю.

Она легла на кровать и затянулась коротенькой сигареткой без фильтра, а я стала заваривать чай. Кружки аккуратно стояли на полочке вверх ногами, ручками вперед. Я обдала чайник кипятком, закинула туда две ложки заварки из баночки с крышкой и залила горячей водой. Энни взглянула на часы:

– Две минуты. Нужно оставить на две минуты.

– Я умею заваривать чай.

– Никто не знает, как делать это правильно.

Именно такие вещи всегда бесили меня в Энни. Она была ужасно упрямая. Было только ее мнение

– Как же холодно. – Она крепко укуталась в свой длинный кардиган, рукава которого свисали ниже кистей. Когда две минуты прошло, мне было позволено налить чай. Я протянула ей кружку, а она вытряхнула свою пепельницу в пластиковый пакет, который аккуратно сложила перед тем, как отправить в мусорку.

– Надежно упаковала? – с сарказмом спросила я.

– Надежно, – серьезно ответила Энни.

Она протянула руку, закрыла окно, а потом распылила в комнате один из тех мерзких освежителей воздуха, от которых можно задохнуться.

– Как мама? – спросила Энни.

– Она за тебя волнуется. Как и папа.

– Ага, ну да, – сказала она, и уголки ее губ поползли вниз.

– В субботу ты почти не побыла. Постоянно куда-то спешишь. Он правда за тебя волнуется.

– Понятно.

Мы с сестрой всегда были очень разные. Мне нравится думать, что я была послушным ребенком, но, возможно, только в сравнении с Энни. В школе я успевала, но мне все давалось легче. Когда мы приходили в магазин, консультанты полностью игнорировали ее и обслуживали меня. Люди хотели что-то для меня сделать, помочь. Энни всегда говорила, что это потому, что я симпатичная, но в этом никогда не было зависти. Мы были до определенной степени похожи. В детстве нас называли «двумя морковками» из-за наших огненно-рыжих волос, но в одном мы, очевидно, различались. Энни родилась с заячьей губой. Ей криво сделали операцию, так что губа осталась растянута и немного сплющена спереди. И от носа ко рту у нее тянулся шрам. Уголки моего рта приподняты, поэтому я кажусь улыбчивой. Думаю, поэтому все и говорят, что я симпатичная. На самом деле нет. Я смотрю в зеркало и вижу лишь морковку Карен.

Когда мы были совсем маленькими, Энни постоянно пропадала. Мы играли с соседскими детьми перед домом, и мама выходила и спрашивала:«Где Энни?», и тогда нас всех посылали ее искать. Она оказывалась на улице дальше от того места, где нам разрешали играть, а однажды Энни запрыгнула в автобус до города, но ее заметила миссис Келли из 42-го дома и вернула домой. Думаю, Энни просто было любопытно. Она хотела заглянуть за каждый угол. Тогда они с папой были близки. Она залезала ему на плечи, и он катал ее на спине по всему дому; я была меньше и боялась такой высоты. Но не успела Энни стать подростком, как у них с папой развязалась война.

У моей сестры была определенная репутация. Мама говорила, что она вышла из ее утробы с ноги и с тех пор не перестает буянить. В средней школе Энни постоянно попадала в неприятности из-за перепалок с учителями, воровства, вандализма, прогулов, драк с другими девочками. Она была умная, это я точно знаю, но для учебы ей не хватало усидчивости. Она медленно читала и еще медленнее писала. Я на три года младше, но когда мне было семь, мои навыки чтения и письма были лучше. Я правда старалась помочь Энни, но она говорила, что не всегда видит смысл в буквах. Даже если я записывала предложение и просила ее скопировать, слова сбивались в кучу. Она сменила две разные школы, прежде чем бросила учебу в четырнадцать. Энни едва умела писать, но на тот момент ее двумя главными хобби были курение и выпивка. Мама пыталась взывать к разуму, говорила с ней, торговалась, но когда это не сработало, папа прибег к насилию. Он бил ее и запирал в нашей комнате, и я видела, насколько это его убивает.«Господи, Энни, посмотри, что ты вынуждаешь меня делать!»– говорил он, а потом затихал и мог не разговаривать по несколько дней. Но это тоже не сработало, и вскоре случилось худшее, что в то время могло случиться в семье. Мы были в неведении четыре месяца.

Перед нами разверзся ад. Ей было всего шестнадцать. Отцом был парень ее возраста, который, естественно, не хотел никакой ответственности и говорил, что ребенок может быть от кого угодно. Они с его семьей вскоре переехали. Папа позвонил нашему приходскому священнику, и они с полицейским увезли Энни в Сент-Джозеф на черной машине. После этого я не видела ее почти два года.

Вернулась Энни полностью изменившейся. Именно тогда у нее появились тики и помешанность на чистоте. Она никогда раньше такой не была. Ее густые рыжие волосы исчезли, потому что ее обрили. Она была болезненно худой. В первую ночь после ее возвращения, когда мы остались в нашей общей комнате, я спросила, как ей жилось в стенах Дома матери и ребенка[5]. Она сказала, что это был ад на земле, о котором она хочет забыть. Она рассказала мне о том дне, когда родился ребенок. Это было 1 августа. Она назвала ее Марни.«Она была идеальна, – сказала Энни, –даже ее рот был идеальный». Когда я спросила, что случилось с ребенком, она отвернулась к стене и заплакала. Первые два месяца после возвращения она прятала еду под кровать. Подскакивала от малейшего шума. Ни Энни, ни родители не упоминали о ребенке. Мы пытались вести себя нормально, а Энни пыталась освоиться. Папа устроил ее уборщицей в пекарню, где работал. Ее волосы снова отросли, но теперь она красила их в черный. Очень глубокий иссиня-черный. Это была демонстрация протеста.

Через несколько месяцев, 1 августа, я купила Энни подарок в «Данделион Маркете»: браслет с металлической пластиной. Я попросила выгравировать на ней «Марни». Я долго на него копила, но на самом деле он был не серебряный, так что быстро потускнел. Но с тех пор она ни разу его не снимала. Однажды папа спросил:

– Что это за штуку ты носишь?

Она ткнула ему запястьем под нос, но он не смог разобрать буквы гравировки.

– На нем написано «Марни», – сказала она. – Имя твоей внучки, если тебе интересно.

Постепенно Энни взялась за старое. Начальник папы уволил ее из пекарни за паршивую работу. После этого холод между ней и папой стал настолько невыносимым, что она уехала из дома. Признаюсь, я была рада, когда она ушла.

Хотя сама Энни всегда была бунтаркой, но когда дело касалось моей учебы, она упорно настаивала, чтобы я делала всю домашнюю работу и держалась подальше от неприятностей.

– У тебя есть мозгиивнешность, Карен, – говорила она. – Тебе нужно пользоваться и тем и другим.

Наверное, я и правда была достаточно умной, и мне нравилось учиться, но очень много сил я тратила на то, чтобы стереть позор, которым нас обеих покрыла Энни. Мои

Я не была гением по природе, но усердно занималась, чтобы гордость мамы с папой оправдалась. Потом, когда я получила достаточно неплохие оценки, зашел разговор об университете. Я знала, что мое обучение в школе обременяло родителей, ведь в это время я должна была работать. На колледж я вполне могла заработать сама, но была не уверена, чем хочу заниматься. Моими профильными предметами были литература и искусство, но если бы я пошла изучать в колледж английский, то потратила бы три года на получение степени бакалавра и еще один – на диплом, только чтобы потом стать учительницей. А если бы выбрала искусство, то пришлось бы идти в художественный колледж, а мама говорила, что для художников никогда не будет работы. К тому же для университета у меня был неподходящий акцент.

Мама решила, что мне нужно пойти на курсы секретарш. Кое-где все еще требовались машинистки, хотя мест было ничтожно мало. Эта идея мне понравилась гораздо больше, и Центр занятости предлагал шестинедельные курсы для девушек с хорошим аттестатом. Энни была во мне разочарована:«Ты могла бы пойти в колледж, могла бы получить грант!»Она не понимала моих сомнений. Во мне не было ее любопытства. Она была рада, что я осталась в школе, но при этом, когда напивалась, дразнила меня за длинные слова, которые не понимала.

Периодически Энни подрабатывала уборщицей тут и там, но в основном сидела на пособии и ютилась в небольшой комнатке недалеко от нас. Иногда мама тайком подкидывала ей денег. Во время ее воскресных визитов папа делал вид, что рад дочери, но мне кажется, он стыдился ее, хотя и отрицал это. Он не понимал, почему она так отличается от всех нас. Папа, мама и я упорно работали, чтобы себя прокормить. Мы были тихими людьми и старались избегать проблем. Энни же их искала.

Закончив курсы, я получила должность в химчистке: печатала счет-фактуры и еще немного вела бухгалтерию. Не могу сказать, что была в восторге, но там я встретила Десси Фенлона. Многие мужчины, с которыми я сталкивалась, были ужасными пошляками, отпускали комментарии насчет моей фигуры и делали грязные намеки. Но Десси был другим. Учтивым, что ли. Однажды я видела, как он дал одному из парней затрещину за то, как тот разговаривал со мной. Десси был одним из водителей. Он был жутко застенчивым, и прошло шесть месяцев, прежде чем он набрался храбрости и пригласил меня на свидание. Мне кажется, он считал, что у нас слишком большая разница в возрасте. Ему было двадцать шесть – на несколько лет больше, чем мне. Лучшими моментами в работе было, когда он приезжал забрать или скинуть заказ, и мы болтали и флиртовали как сумасшедшие. И потом мы начали встречаться по-настоящему. Он говорил, что не мог поверить своему счастью, когда я согласилась на свидание. Когда всем в конторе стало понятно, что мы с Десси Фенлоном пара, комментарии прекратились. Десси был тихим, но мог взбеситься, если его разозлить. У него была репутация драчуна, и в свое время он раздал много тумаков.

Работа была нудная, и бо́льшую часть времени я скучала, но зарабатывала достаточно, чтобы тоже съехать из дома. Я сказала Энни, что мы могли бы снимать квартиру вместе, но ее не очень воодушевила эта идея. Я была разочарована. Я рассказала маме, а та – папе. Он сказал:«Не съезжайся с Энни. Она утянет тебя на свой уровень».Теперь я думаю: если б мы тогда съехались, может, все было бы по-другому? Интересно, помнит ли папа об этих словах? Гнетет ли его это? Я не хочу ему напоминать. Он и так страдает. Как и все мы.

В последний день, когда я видела Энни, она нервничала, но была явно взбудоражена. Говорила, что хочет купить мне настоящий набор для рисования, ведь, как она знала, мне по-прежнему нравилось писать и рисовать. Мне стоило обрадоваться обещанию такого подарка, но я слишком хорошо знала Энни. Ее раздражало, что я не прыгаю от восторга, но сестра постоянно обещала мне что-то купить или чем-нибудь вместе заняться, и в итоге это очень редко случалось.

– Настоящий набор. Я видела его в витрине «Кларкс» – краски в тюбиках в большой деревянной коробке и всякие разные кисти. Только акварель и чернила, никакого масла. Видишь? Я все помню, что ты мне говорила про свои рисовальные штуки – я знаю, что ты не любишь масло. Он роскошный! Коробка выглядит старомодно, но набор совершенно новый, и там куча всего! Куплю его тебе в субботу утром. Правда. Обещаю. Заходи в субботу, только днем.

– И откуда у тебя деньги на него?

– Это не важно, у меня будут деньги.

– Ага.

–Будут.Ты мне не веришь, Карен?

Было легче подыграть, но я знала, что этого никогда не случится. Как в тот раз, когда мы должны были пойти на ужин в «Шерис» на Эбби-стрит несколько недель назад и я прождала ее полчаса у дверей на холоде, а она так и не появилась. А когда я позвонила ей, сестра сказала, что была занята и мы сходим в следующий раз.

Несмотря на все это, я любила Энни. Она хотела для меня самого лучшего, хотела, чтобы я училась на ее ошибках. Она предостерегала меня от мужчин, говорила, что я слишком хороша для парней вокруг, и уверяла, что я должна сберечь себя для кого-то особенного. Я не всегда ее слушалась. Никто не мог так меня рассмешить, как Энни, и хотя жизнь в Доме матери и ребенка лишила ее былой жизнерадостности, но старые искорки снова начали проступать перед ее бесследным исчезновением.

– Обещаешь, что позвонишь в субботу? Около трех, ладно? Не терпится увидеть твое лицо, когда ты его откроешь.

Так что я пообещала, не смея надеяться, что сестра сдержит свое слово, но даже не предполагая, что больше никогда ее не увижу.

– Конечно, – сказала я. – Мы придем с Десси.

Ее лицо помрачнело. Сначала они поладили довольно неплохо, хоть он и посчитал

Это было просто отвратительно. После такой реакции я еще несколько недель его игнорировала и избегала общения на работе, но он не сдавался и в итоге сломил меня с помощью охапки цветов и письменного извинения. Он сказал, что не должен был обзывать мою сестру. Но если Десси, который, в общем-то, был хорошим и добрым, так о ней думал, значит, так думали и остальные. С тех пор он всегда чувствовал себя некомфортно в ее компании, а Энни не была идиоткой.

– Что не так с твоим приятелем? – как-то спросила она, когда мы были в «Викинге». – Он все время так торопится уйти.

– Ему просто не очень нравится этот паб.

И это было правдой. «Викинг» был довольно суровым местечком и располагался в полузаброшенной части города. Тут и там сновали юные нюхальщики клея. Десси однажды возмутился тем, что мы должны встречаться с ней здесь, но Энни была человеком привычки.«Там полно алкашей!»– сказал он, но я резонно указала, что то же самое можно сказать почти про все бары в Ирландии. Энни, очевидно, была там популярным персонажем и одной из самых молодых постоянных посетительниц. Поздним вечером начиналась музыка, и Энни, уже в очень помятом виде, начинала громким голосом петьDo Ya Think I’m SexyилиI Will Survive. Десси этого не переносил.«Она делает из себя посмешище», – говорил он, и хоть иногда я с ним соглашалась, она хотя бы попадала в ноты и помнила все слова. Я не собиралась мешать Энни веселиться.

Когда я позвонила ей в квартиру в субботу, Десси со мной не было – я решила его не брать. Я не сильно удивилась, когда сестры не оказалось дома. Я позвонила ей вечером, и девушка, которая отвечала на телефон в холле, сказала, что передаст сообщение.

В воскресенье у мамы и папы Энни тоже не появилась. Обед после дневной службы был единственным семейным ритуалом, которого мы все еще придерживались, и в большинстве случаев Энни все-таки объявлялась.

– Ма, она звонила тебе, говорила, что не придет?

– Не звонила, вертихвостка, – сказал папа, который воспринимал легкомысленное поведение Энни как личное оскорбление.

Я попыталась сгладить:

– Может, она простудилась – в квартире была холодрыга, когда я приходила к ней в четверг.

– Она не включает огонь на плите?

– Включает, но вы же знаете, она всегда открывает окна, когда курит.

– Курить она у тебя научилась, – сказала мама папе.

– Только этому она у меня и научилась, Полин. Вот что я тебе скажу.

Я сменила тему и спросила папу, не собирается ли он на собачьи бега в четверг.

На следующий день, в понедельник, я еще раз зашла к ней вместе с Десси, и снова никто не открыл, но зато мы поймали другую девушку, выходившую из квартиры. Всего в двухэтажном доме было три комнаты плюс общая ванная. Я спросила, видела ли она Энни.

– Нет, еще с четверга или пятницы – теперь, когда вы спросили, я вспомнила. Я подумала, она уехала. Меня обычно будит ее радио.

Тут я впервые немного забеспокоилась. Энни не уехала бы, не предупредив меня. К тому же куда ей было ехать?

– Может, она с каким-то парнем? – предположил Десси, но сразу захлопнулся, когда я сердито на него взглянула.

Обычно мы связывались два или три раза в неделю, но до самой среды от нее не было вестей. Я позвонила маме, но с ней Энни тоже не разговаривала.

– Она что-нибудь говорила про то, что хочет уехать?

– Ни слова. Это странно.

Я была еще у них, когда из пекарни вернулся папа.

– Наверное, где-нибудь валяется пьяная. Объявится.

– Она никогда раньше не исчезала так надолго. Прошла почти неделя.

– Когда ты последний раз ее видела?

– В прошлый четверг. Она сказала мне зайти в субботу. Обещала, что будет дома.

Я не стала говорить про набор для рисования. Какой смысл?

– Обещала, правда? – с сарказмом проговорил папа.

К пятнице мы так и не смогли связаться с Энни, и уже все поняли, что что-то не так. Мы с папой пошли к ней в квартиру, пока мама обзванивала друзей и нескольких девочек, с которыми она работала. В квартире Энни один из жильцов сказал, что ее не было всю неделю. Мы позвонили ее хозяину по телефону в холле, и он приехал: огромный потный мужчина с большим носом, жалующийся, что его побеспокоили после шести вечера. Он впустил нас в ее комнату, позвякивая увесистой связкой ключей. Внутри все, как всегда, было с иголочки, но вся одежда, что у нее была, висела на своем месте в шкафу, не считая пальто в елочку, шерстяного платья без рукавов, которое мама подарила ей на день рождения, и фиолетовых сапог до колена. Мне не хотелось рыться в ее вещах, но даже беглого взгляда хватило, чтобы понять: ни в какую поездку Энни не собиралась. Ее продолговатая спортивная сумка по-прежнему лежала под шкафом. В раковине стояла единственная кружка с пятном плесени на дне.

– Она бы никогда ее так не оставила, пап, если бы куда-то собиралась. Может, на несколько часов, но она тут уже много дней.

Хозяин заявил:

– Срок ее аренды заканчивается на следующей неделе, знаете ли. Я не собираюсь оставаться с пустыми карманами.

– А не заткнулся бы ты! – рявкнул папа, и внутри я восторжествовала, потому что он заступился за Энни, а я не слышала такого уже очень давно. Хозяин выпроводил нас и сказал, что если не получит арендную плату на следующей неделе, то выставит вещи Энни на лестницу.

Когда мы вернулись домой с новостями, маме уже поплохело от волнения. Никто из друзей Энни не видел ее больше недели, а еще она не пришла ни на одну из двух подработок в центре города. Из-за одного этого еще не стоило бить тревогу, но моя робкая мама отважно отправилась в «Викинг» на ночь глядя. Завсегдатаи знали Энни, но сказали, что она не заходила уже с неделю.

– Думаете, она снова залетела и вернулась обратно в Сент-Джозеф? – сказал папа с нарастающей тревогой в голосе.

– Она бы никогда туда

– Я звоню в полицию, – сказал папа в пятницу, 21 ноября 1980 года.

3. Лоуренс

Я очень отчетливо услышал, как он это сказал.

– Выходные после 14 ноября? Дайте подумать… Погодите… Сейчас… Ах да. Я был здесь вместе с женой. А почему вы спрашиваете, гарда?[6]

– Все выходные? И вы не выходили из дома?

– Ну да, я пришел с работы в пятницу около шести и больше никуда не ходил.

Это была ложь.

– И здесь были только вы и ваша жена? Больше никого?

– Мой сын гулял в пятницу вечером. Но, думаю, он вернулся до полуночи. А в чем дело?

– Дело в том, сэр, что… В последние месяцы рядом с домом пропавшей женщины видели машину, сэр… Похожую на вашу, сэр. Старый «Ягуар».

Тон у полицейского был нервный, заискивающий. Слишком много «сэров». Было ясно, что он вытянул короткую спичку, когда его послали допрашивать моего отца. Или судью Фитцсимонса, как он был известен в последнее время.

– А могу я узнать ваше имя? – спросил отец. Хоть я не мог его видеть, я уловил в его голосе нотки высокомерия и еще странную дрожь, которой раньше не было. Дверь кухни за моей спиной была лишь слегка приоткрыта, и приходилось напрягать слух, чтобы услышать, что происходит на пороге.

– Муни, сэр. Простите, что я вынужден об этом спрашивать, но…

– И какое конкретно у вас звание,Муни? – Он задержался на «у-у» в «Муни».

– Я детектив, сэр.

– Понятно. То есть не сержант и не инспектор?

Я знал этот тон. Отец мог быть груб и презрителен с незнакомцами и иногда будто с цепи срывался. Порой он меня пугал. Не уверен, что специально. Он просто таким был.

Моя мать, сидевшая на противоположном конце стола, насмешливо на меня взглянула.

– Это твоя пятая картошка, Лоуренс? Давай быстрее, пока отец не смотрит.

Я не считал.

Мать поднялась, пробормотав что-то про сквозняк. Закрыла дверь за моей спиной, включила радио и начала невпопад мычать под заигравшую песню. Я ничего не сказал, но теперь никак не мог услышать то, что обсуждали у входной двери.

Отец только что сознательно солгал полиции. Признаюсь, меня поразила его ложь. Его спрашивали о том, где он был почти две недели назад. Я очень хорошо помнил этот пятничный вечер, потому что у меня было собственное приключение. Я тоже солгал о том, где был. Я сказал родителям, что пойду в кино с друзьями из школы, хотя на самом деле терял девственность с Хелен Д’Арси, которая жила в Фоксфорд-парке всего в двадцати минутах ходьбы от нас.

Я не собирался терять девственность с Хелен на нашем первом настоящем свидании. Я не находил ее физически привлекательной. У нее были очень красивые шелковистые светлые волосы, но ее телосложение было одновременно и массивным, и слишком худощавым. Ее лицо, казавшееся неестественно широким, сидело на цыплячьей шее. Моя кожа по сравнению с ее была безупречна, но, наверное, потому что растянулась.

Я пошел к Хелен домой просто потому, что она меня пригласила. Я получал не так много приглашений.

Она нагнала меня по дороге домой из школы несколько недель назад. Шел дождь, как обычно. В школе был кошмар. Я начал учиться в школе для мальчиков «Сент-Мартин» только в прошлом январе. Все из-за Чертова Падди Кери. Я очень старался, чтобы родители не узнали, насколько сильно меня травят в новой школе. Там была отдельная группка из четырех-пяти парней – сила есть, ума не надо. После первого месяца они особо не нападали на меня физически, зато крали учебники, уродовали их мерзкими надписями, а иногда стягивали у меня ланч и заменяли его на такие гадости, что и говорить не хочется.

Хелен была из платной школы поближе к городу, но жила рядом с нашей. Я слышал истории о ней от других мальчиков в нашем классе. Я сразу почувствовал с ней родство, потому что хулиганы из моего класса, похоже, испытывали к ней такое же презрение, как и ко мне.

Я услышал ее раньше, чем увидел.

– Как тебя зовут? – спросила она.

Я обернулся. Юбка ее зеленой униформы из какой-то шерстистой ткани местами была протерта до блеска, а с одной стороны подола свисала нитка. Я заметил, что с внутренней стороны ее воротничок тоже истончился и истрепался.

– Лоуренс. Фитцсимонс.

– А, да, я слышала про тебя. Почему они называют тебя Бегемот? По мне, ты выглядишь нормальным.

Я сразу к ней потеплел.

– Я иестьнормальный. Я просто им не нравлюсь.

– Ну, кому не насрать, что им нравится? Ты живешь на Бреннанстаун-роуд? Я тебя видела.

Я жил в Авалоне, огромном особняке с ухоженным садом в конце улицы, но сомневался, стоит ли ей об этом говорить. Кажется, ее не волновало, отвечаю я на ее вопросы или нет. Мы по-приятельски зашагали дальше. Когда мы проходили мимо «Кафе у Триши», она предложила мне купить ей колы. Я засомневался.

– Ладно, тогда давайятебе куплю, – сказала она, толкнув стеклянную дверь. Было бы грубо не пойти с ней. К сожалению, хулиганы тоже были тут – сидели рядом со стойкой.

– Хрю-хрю! – крикнул один из них в нашу сторону.

– Сраные придурки, – сказала Хелен, – не обращай внимания.

В Авалоне у нас очень редко звучало сквернословие, но сейчас, в течение всего пяти минут, я услышал «сраные» и «насрать». От девочки. Я тоже иногда сквернословил, но вслух – никогда.

Хелен хладнокровно направилась к стойке и вернулась с двумя колами.

Я пихнул ей два десятипенсовика.

– Ты не обязан. Ты не должен звать меня на свидание только потому, что я заплатила.

На свидание?

– Я хочу заплатить. Это честно.

– Ладно, – сказала она. Затем в разговоре возник перерыв, пока мы потягивали колу через тонкие трубочки. А потом она сказала: – Ты был бы очень симпатичный, если бы не был толстым.

Для меня не было новостью, что я толстый. Мама говорила, что это детский жирок и он скоро рассосется. Но мне было семнадцать. Отец говорил, что я слишком много ем. А весы говорили – сто килограмм. Я не всегда был таким большим, но в последнее время, со сменой школы, мои пищевые привычки совершенно вышли из-под контроля. Чем напряженнее и несчастнее я себя чувствовал, тем голоднее становился. Я люблю еду, а особенно ту, от

– У тебя красивые волосы, – сделал я ответный комплимент. Вид у нее был очень довольный.

– Я тоже люблю поесть, наверное, я ем даже больше тебя, – сказала она. Очевидно, Хелен не имела никакого представления, сколько еды я могу уничтожить. – Если поделишься со мной кило двадцатью, мы оба будем идеальны.

После этого мы с Хелен встречались еще несколько раз. Покупали колу по очереди. Однажды Хелен сказала:

– Не хочешь зайти ко мне домой завтра вечером?

– Зачем?

– Пообщаться? Отметить начало выходных? – ответила она, будто приглашение в дом к девушке было чем-то абсолютно нормальным. – Моя мама сделала просто потрясающий торт, который выбросят, если не доедим.

Мы знали друг друга всего несколько недель, но она уже понимала, на какие нужно жать рычаги. Встреча была назначена после школы, адрес я записал на обложке тетради.

Дома тем вечером я пытался вести себя легко и непринужденно.

– Завтра я не приду на ужин, собираюсь в кино с парой ребят, – соврал я настолько натурально, насколько мог. С ожесточенной сосредоточенностью я уперся в тетрадь. Папа встрепенулся: он был в восторге.

– Ну что же, это здорово, просто здорово! Идешь погулять с приятелями, да? Что будете смотреть? Вроде бы выходят новые «Звездные войны», нет?

Мы ходили на «Звездные войны» вместе, всей семьей. Нам с папой понравилось, но мама зажимала уши во время взрывов и подскакивала при каждом ударе светового меча. После этого она поклялась никогда больше не ходить в кино.

– «Герби сходит с ума»[7], – уверенно сказал я, стараясь игнорировать заливающую меня от самой шеи краску.

– Понятно, – сказал отец, несколько скиснув и растерявшись. – Но это же будет весело, да, сходить куда-нибудь с друзьями?

Он многозначительно посмотрел на маму, явно довольный, что я наконец-то завел друзей. Но она была слишком сосредоточена на нарезании чизкейка. Я попытался подергать ее за рукав, чтобы она отрезала мне кусочек побольше, что она со вздохом и сделала, покачав головой.

– Я возьму этот, – сказал папа. – Дай парню поменьше.

От него ничего не ускользало.

– Только будь дома к полуночи.

– К полуночи? Но мы даже не знаем этих людей…

– Это не обсуждается, Лидия, – закрыл тему отец.

Полночь. Я был поражен! Я никогда никуда не отпрашивался – мне это было и не нужно, – но полночь выглядело щедро. Спасибо, папа. Но теперь мне предстояло свидание с Хелен. Я был полностью уверен, что это настоящее свидание. Меньше чем через двадцать четыре часа. Отчасти я ждал его с нетерпением, отчасти – с ужасом.

Подготовка к первому свиданию – дело непростое. Это я выяснил благодаря обложке журнала «Джеки», которую увидел в газетном киоске. Оказалось, что есть десять шагов. Два из них я угадать смог – свежее дыхание и цветы.

Немного поразмыслив, я решил, что если для девушек шагов было десять, то для парней могло быть только два. В плане свежего дыхания я был на высоте. Когда мы вышли из кафетерия, я купил себе новую зубную щетку и пасту с ментолом и эвкалиптом, хотя в итоге она чуть не выжгла мне рот. Я подумал, что если это настолько больно, значит, должно быть эффективно.

Цветы. Был ноябрь. Но в оранжерее отца выросли очень красивые розово-белые гвоздики, набег на которые я совершил, пока родители смотрели девятичасовые новости. Я упаковал свою добычу в фольгу и аккуратно положил на учебники в своем портфеле.

В эту судьбоносную пятницу отец дал мне два фунта после завтрака и сказал как следует повеселиться. В то время деньги в нашем доме были чувствительной темой. Папин бухгалтер, Чертов Падди Кери (это было единственное ругательство, которое я слышал от отца), год назад присвоил наши деньги. Отец был вне себя. Нам было запрещено кому-то об этом рассказывать. Бухгалтер был близким другом – во всяком случае, так думал папа. Несколько больших клиентов Кери серьезно прогорели, и эти истории постоянно мелькали в СМИ. Но пока что имя моего отца публично не упоминалось. Он чудовищно из-за этого переживал; его приводило в ужас, что Падди Кери его обдурил и что он больше не сможет обеспечивать моей матери стиль жизни, к которому она привыкла. У нас целый год стояли крики, хлопанья дверьми и разговоры о затягивании поясов. Так что получить от отца два фунта, даже не спрашивая, было максимально неожиданно. Я подумал, что теперь мог бы купить магазинных цветов, но поскольку у меня уже были свои, это была бы бесполезная трата. Я сомневался, на что стоит потратить эти деньги.

К тому времени, как в школе прозвенел последний звонок, я уже умирал от предвкушения. Сама мысль об альтернативе обычному пятничному ритуалу – домашняя работа, ужин, просмотр «Бонанзы» и «Придурков из Хаззарда»[8] по телевизору в одиночестве, потом девятичасовых новостей и ток-шоу с мамой, перекус и сон – невероятно будоражила. Папа по пятницам обычно ужинал и выпивал с коллегами. Маме не нравилось выходить в свет, и она постоянно была дома. Но этим утром папа особенно упирал на то, что раз уж я иду гулять, то он вечером останется дома с мамой. Значение этих заявлений станет понятным гораздо позже, когда в нашу дверь постучит полиция. А в тот момент для меня это значило только то, что я уже не смогу отвертеться от встречи с Хелен. Потребуется слишком много объяснений, и будет невыносимо видеть разочарование отца.

Наконец я стоял на пороге дома Хелен. Он располагался в жилом квартале с общественной зеленой лужайкой перед домами. Мне стало интересно, каково это – почти каждый день видеть соседей, снующих туда-сюда. Деревянная калитка вяло висела на одной петле, белая краска облупилась. Отец бы никогда не допустил, чтобы Авалон пришел в такой упадок: все сломанное или поврежденное сразу заменялось или латалось, вне зависимости от наших меняющихся обстоятельств. Для него внешний вид имел значение. Я решил, что родители Хелен более безалаберные. У них не было длинной подъездной дорожки и большой территории, как у нас, только небольшой садик перед домом и засыпанная гравием площадка для автомобиля. Которого на ней не было.

Я очень удивился, когда Хелен открыла дверь. Мы оба только вернулись из школы, но она нашла время переодеться, завить волосы (ее прямые шелковистые волосы были единственным, что мне на самом деле в ней нравилось) и нанести макияж. Помада была темно-бордового цвета и отпечаталась на зубах. Черные,

– И-извини, – промямлил я, – я не успел переодеться…

Но Хелен была ужасно рада меня видеть.

– Заходи!

Она встретила меня даже слишком восторженно. Боялась, что я не приду?

Дом провонял сигаретным дымом и был перегружен цветочными узорами. Половики, занавески, обивка, скатерти, ковры, подушки, обои… Я как будто попал в ботанический сад. А еще повсюду были нацарапаны слова – на стенах, на зеркалах. На всех горизонтальных поверхностях лежали стопки бумаг и книги самых разных размеров и видов.

– А, да, моя мама поэтесса, – сказала Хелен в качестве объяснения. – Она уехала на ночь, а мои младшие братья у тети Грейси, так что дом в нашем распоряжении.

Эта информация была озвучена равнодушно, но многозначительно. Никто не мог помешать тому, что должно было произойти. Судя по настрою Хелен, как минимумпоцелуйточно должен был произойти.

– А твой папа на работе? – спросил я не без некоторой надежды.

– Папа? Я много лет его не видела.

Я ждал, когда же начнется Поцелуй.

– Можно поужинать – у меня есть пиццы, которые просто надо закинуть в духовку. Но они совсем маленькие. Сколько ты хочешь?

Она извлекла пакет с замороженными дисками из морозилки. Я хотел четыре. Нет, пять.

– Две, пожалуйста, – сказал я. Я был в курсе, что некоторых мой аппетит очень веселит, и все еще помнил об обещанном торте ее мамы, хотя меня слегка беспокоило, что его нигде не видно.

– Съешь три, – сказала Хелен, – они совсем маленькие.

Я сразу к ней потеплел, а она разорвала целлофан зубами.

– Тебе нравится джин?

– А что, мама разрешает тебе пить?

– Она не расстроится, если не узнает.

Хелен налила нам выпить. Я вспомнил про гвоздики в своем ранце, который оставил у дверей. Я собирался подарить их сразу. А теперь было похоже, что момент упущен. Раз уж мы пили джин, Поцелуй был неминуем, значит, потребность в цветах отпадала.

Я заглотил джин с тоником, который она мне налила. Поморщился от резкого вкуса. Теперь я понимал, почему родители так потягивали алкогольные напитки. Тем не менее я быстро расправился еще с двумя джинами с тоником подряд.

Ужин, как мне показалось, прошел достаточно мило, хотя я понимал, что съел четыре пиццы, оставив Хелен всего одну. Помню, как уточнил по поводу торта ее мамы, и с трудом скрыл разочарование, увидев перед собой лишь тонкий ломтик обычного бисквита на тарелке в цветочек. Хелен налила нам еще джина. Когда начался Поцелуй, это было очень приятно. Мы вроде как придвинулись друг к другу на диване в гостиной. Она погладила мое бедро. Я не уверен, кто именно начал, но были и зубы, и язык, и сосущие и чавкающие звуки.

Признаюсь, я быстро возбудился. От Хелен это не ускользнуло, и она предложила пойти в спальню. Я замешкался. Я не планировал СЕКС. Разумеется, нижнее белье у меня было свежее (у мамы на этот счет было строго), но я был уверен, что секс предполагает обнажение, а даже в пьяном состоянии не был готов демонстрировать свои жировые отложения. В школе я никогда этого не делал. Я регулярно подделывал записки физкультурнику от мамы, что у меня болят колени. Мои колени так бы не болели, не носи они такой тяжелый груз.

После еще одного быстрого коктейля мы пошли наверх. По лестнице я шел спотыкаясь, а потом решил, что будет забавно перепрыгнуть последние несколько ступенек. На этом этапе мы уже помирали со смеху, и было просто уморительно, когда я грохнулся и подвернул левую ногу. Было немного больно, и на лодыжке осталась внушительная ссадина, но меня это не сильно волновало. Я задумался, как Хелен объяснит кровь на лестнице маме, но она дала понять, что ее мама может и не заметить. Мне стало жутко интересно, что у нее за мама.

Потом мы оказались в комнате Хелен.

– Я сменила простыни сегодня утром, – сказала она, расстегивая свою рубашку с воротничком.

Я отвернулся, чтобы ее не смущать, но потом понял, насколько это глупо, и снова повернулся лицом к ней. Она стояла передо мной в одних трусах с рисунком теннисной ракетки на бедре. Я не знал, что она играет в теннис. Я не отваживался стиснуть ей грудь и хотя понимал, что она худая и нужно быть готовым к суровой реальности, но ожидал хотькаких-тогрудей. У нее определенно была грудь в одежде. Куда она подевалась? Мои груди были значительно больше, и я мгновенно почувствовал, как физически сникаю. Мне стало дурно и жарко.

– Давай, залезай!

Она лежала под одеялом, закинув руки за голову.

– Там не очень много места, – честно сказал я.

– Ну, ты будешь сверху, так что ничего страшного. – Она была очень напориста. – Надо будет раздеться. – Пауза. – Я правда не против, что ты толстый, клянусь.

Теперь мне и самому было все равно. Мне просто нужно было отстреляться и покончить с этим. Моя школьная униформа постепенно слетела на пол, но, взяв пример с Хелен, я остался в трусах, пока не залез в кровать. За этим последовал промежуток нашего общего непотребного кряхтенья и визга и моего личного обильного потоотделения, пока мы избавлялись от наших трусов, а я пытался отыскать верный путь. Хелен, так сказать, взяла дело в свои руки, и я попал в нужный коридор. Первые три минуты все было великолепно, но потом я с трудом сдерживал тошноту. Я пытался думать о Фэрре Фосетт[9], но ничего не вышло. Я не хочу вдаваться в дальнейшие детали по поводу Секса – достаточно сказать, что мне не понравилось. Это было некомфортно, беспорядочно, а для меня еще и унизительно, и я был рад, когда Хелен сказала, что с нее достаточно. О беременности нам беспокоиться не стоило.

– Значит, ты никогда не делал этого раньше?

– Нет.

– Я тоже.

Я был удивлен. Ее признание принесло некоторое утешение.

Расстались мы на неловкой ноте.

– Ты же никому не расскажешь, правда? – встревоженно спросила она, когда мы лежали в постели после Секса. Она четко сформулировала мои собственные опасения.

Я обшаривал край кровати в поисках трусов, навалившись на Хелен и случайно защемив то небольшое количество плоти, которое имелось на ее скелете. Она поморщилась от боли.

– Никогда, – чересчур решительно сказал я и

– Тебе лучше идти. Мама скоро вернется.

Было понятно, что нам обоим хочется подвести черту под этой встречей.

– У меня лодыжка опухла, – сказал я, надевая эластичное белье и отчаянно пытаясь втянуть живот.

– Как ты это определил?

Я подумал, что это уж слишком. Особенно со стороны девушки, которая потенциально могла стать моей подружкой.

Меня стошнило в зеленую изгородь по пути домой. Когда я плелся по подъездной дорожке Авалона, мои часы показывали пять минут двенадцатого, и я знал, что дома меня ждет некий допрос. Ложь, которую я приготовил по поводу «Герби сходит с ума» и своих «друзей», теперь выглядела жалко. Я не ожидал, что придется объяснять рвоту на брюках и вывихнутую лодыжку.

К моему удивлению, двери гаража были широко распахнуты и машины на подъездной дорожке не было, а это значило, что отец все-таки решил сегодня остаться в городе.

Когда я ввалился в дверь, в доме было темно и тихо. Видимо, мама пошла спать. Я с облегчением стянул с себя одежду в подвале и закинул ее в стиральную машинку вместе с остальной кучей белья из корзины. Потом я задержался на кухне и залпом выпил стакан воды. Я поднялся по лестнице так тихо, как только мог, прокрался мимо спальни родителей и заполз в постель.

Улегшись, я подумал, так ли должен себя чувствовать теперь, после первого полового акта. Я рассчитывал, что почувствую себя сильным, опытным и зрелым. А на самом деле мне было стыдно, тошно и хотелось плакать. Может, это из-за джина. Его я тоже никогда не пил.

Во всяком случае, вот что я делал в пятницу, 14 ноября 1980 года, ночью, когда мой отец убил Энни Дойл.

4. Лидия

Первые одиннадцать дней после смерти девчонки прошли тревожнее всего – в ожидании удара. Мы покупали все газеты и слушали все выпуски новостей, дожидаясь сообщения о ее пропаже, но ничего не происходило. Эндрю ходил на работу, а я делала свои упражнения, ходила по магазинам, готовила ужины, следила за нашим сыном и домом. Время от времени запиралась в своей спальне и красилась алой помадой матери. Прошли десятилетия с тех пор, как я ей действительно пользовалась, и она полностью высохла, но пигмент был по-прежнему ярок, и я пользовалась жирным кремом, чтобы наносить ее на губы, а потом смотрела в зеркало и видела, как моя мать щурится на меня оттуда.

Иногда я просыпалась и думала, не была ли смерть Энни всего лишь ужасным кошмаром, но каждый вечер, когда Эндрю возвращался домой, одного взгляда на его все более сереющее лицо хватало, чтобы напомнить: это был не сон и мы никогда не проснемся. Из кухонного окна мне было видно свежевырытую могилу. Я попросила Эндрю купить какие-нибудь растения, чтобы прикрыть ее, и теперь, в конце холодного ноября, там разыгралось неприличное буйство красок.

Однако я сохраняла надежду.

– Никто ее не ищет, – говорила я. – Может, никто и не сообщит о ее исчезновении. Ну правда, если бы Лоуренс пропал, мы бы позвонили в полицию уже через несколько часов, правда?

–Тыбы позвонила, – отвечал Эндрю. – Я бы скорее дал ему возможность спокойно выдохнуть.

– Но… эта девчонка. Очевидно, никому нет до нее дела.

– Это просто вопрос времени, когда поднимут тревогу. И ты сама себя обманываешь, если думаешь иначе.

В четверг, 25 ноября, во время ужина в нашу дверь позвонили. Лоуренс пошел открывать, пока я нарезала буженину. Я услышала начало разговора и поняла, что это полиция. Я видела, что Лоуренс внимательно прислушивается, так что закрыла дверь и включила радио, заставляя себя сохранять спокойствие.

Когда Эндрю вернулся за стол, его лицо было мертвецки бледным. При Лоуренсе я не решилась спрашивать его, что случилось, а вместо этого завела разговор по поводу нагревателя для сушилки, который надо изолировать. Он коротко кивнул и скрылся за «Ивнинг Геральд». Лоуренс смотрел на руки своего отца. Огромные руки, более грубые, чем можно было ожидать у представителя правосудия. Эндрю встряхнул газету, чтобы расправить листы, и я подпрыгнула от неожиданности. Он опустил газету.

– Во сколько ты вернулся домой той ночью, когда ходил в кино со своими друзьями? – спросил он Лоуренса.

– Ну, эм… Точно до двенадцати. Ты сказал, что я могу гулять до полуночи?.. – сказал Лоуренс, и я заметила, как у него вспыхнули щеки.

– Хорошо, хорошо, мы не слышали, как ты пришел. Мы уже крепко спали, да, Лидия?

Я не знала, что сказать. Что узнала полиция? Нас все-таки видели на побережье? Очевидно, Эндрю заручался Лоуренсом как алиби. Это был умный ход, но он делал это слишком неприкрыто.

– Кажется… – сказала я.

– Очень крепко, – повторил Эндрю.

Лоуренс выглядел озадаченно. Я подмигнула, чтобы убедить его, что все нормально.

Он не выглядел убежденным.

– Что хотел полицейский, который к нам приходил? – спросил он.

– О, эта была полиция? – сказала я как можно более непринужденно. – Что-то не так, Эндрю? Что-то связанное с делом?

Как судья в Специальном криминальном суде, два года назад Эндрю председательствовал на процессе над несколькими членами ИРА[10]. Он даже получал смертельные угрозы, но без конкретики. Были разговоры о том, чтобы установить у нашей подъездной дорожки сторожевую будку для полицейской охраны, но Эндрю этого не одобрил.«Я отказываюсь жить в крепости», – сказал он, и я согласилась. Начальники полиции время от времени навещали нас, чтобы обсудить его защиту и безопасность, но обычно их приглашали в библиотеку, чтобы поговорить о делах тет-а-тет. Эндрю редко упоминал при нас о работе.

Он помолчал, прежде чем ответить.

– Это никак не касается ни одного из моих дел. Пропала молодая девушка. Полицейский просто опрашивает жителей по протоколу. Я сказал ему, что две недели назад был дома все выходные.

Я наблюдала за лицом Лоуренса и заметила в нем искорки недоумения.

– О, какой кошмар! Где ее последний раз видели? Здесь? Почему он опрашивает жителейздесь? – Пришлось изобразить озабоченность, но мне нужно было знать. Почему они пришли к нашей двери?

Эндрю снова взялся за газету и, прикрыв лицо, ответил:

– Они думают, что у дома пропавшей девушки видели машину, похожую на мою.

Эта машина. Винтажный темно-синий «Ягуар», радость и гордость Эндрю – он настаивал на том, чтобы делать весь мелкий ремонт самостоятельно, – который жрал кучу бензина, а содержать его стоило целое состояние. Он пытался продать его, когда Падди Кери нас кинул, но не нашел покупателя. Но почему

– Но это же какая-то нелепость! Им хватило наглости допрашиватьтебя? Тебе стоит с кем-нибудь об этом поговорить, Эндрю. Простонаглость!

– Ну, это необычная машина, Лидия. Они просто делают свою работу. – В его тоне прозвучала сталь.

Лоуренс переводил взгляд с Эндрю на меня. Муж извинился и вышел из-за стола.

– Мам… А папа… Он разве был не в городе в пятницу вечером? Его машины не было на подъездной дорожке, когда я вернулся домой.

Меня удивило, что Лоуренс так хорошо помнил события двухнедельной давности, но он был прав. Мне не хотелось с ним спорить. Мой бедный мальчик совсем запутался.

– Нет, милый, она тамбыла. – Но себя мне тоже надо было прикрыть. – У меня в пятницу разыгралась мигрень, и я пошла спать очень рано, а твой отец, наверное, пошел ко мне до того, как ты вернулся. Ты сам его только что слышал – он был дома, как и машина.

– Но ты не спала, когда он пришел к…

– Лоуренс! – Теперь я засмеялась. – К чему все эти вопросы? Хочешь еще кусок кекса? – Я знала, как отвлечь своего сына.

В прихожей зазвонил телефон. Я была рада вырваться с кухни, и мне отчаянно хотелось выяснить у Эндрю, насколько много знает полиция. Я взяла трубку, и девочка на том конце провода попросила позвать Лоуренса. Я была удивлена. Лоуренсу месяцами никто не звонил, и уж точно не девочки.

– Это тебя, – сказала я ему. – Девушка по имени Хелен. – Он покраснел до корней волос и пошел отвечать.

Я обнаружила Эндрю наверху; он мерил шагами спальню.

– Нас арестуют. Полиция знает. Они знают!

– Что они знают? Что именно ты им сказал? Говори.

– Ее семья заявила о пропаже в пятницу. Полиция опросила тех, кто жил в ее доме, и одна соседка сообщила, что к ней приезжал мужчина на машине, похожей на мою.

– На какой именно машине? Она уточнила? Почему ты парковался у ее двери? Дурак!

– Они знают, что это винтажный автомобиль темного цвета. Он сказал, что, по словам соседки, это был или «Ягуар», или «Даймлер». О господи.

– А тебя она описала? Она тебя видела?

– Нет, не могла. Ядумал, что был очень осторожен. Я всегда надевал фетровую шляпу твоего отца и наматывал шарф до подбородка. Никто там ни разу не видел моего лица. Я не хотел, чтобы меня запомнили, знаешь ли.

– Где эта шляпа?

– Что?

– Где эта шляпа? Сейчас?

– В прихожей… О боже. Они могут вернуться с ордером на обыск. – Его начало трясти.

– Прекрати. Не расклеивайся, я этого не выношу. Сколько таких старых машин в Дублине? Десять… Пятнадцать, может? Полиция просто вычеркнет тебя из списка. Никто не видел твоего лица. Я – твое алиби. Ты был здесь, дома, со мной.

– Но мне кажется, Лоуренс знает…

– Ничего он не знает. Мы можем убедить его в этом. Не давай ему поводов для подозрений. Плесни себе воды в лицо и спускайся к нам в гостиную.

Я побежала вниз, в прихожую, и обнаружила там Лоуренса, который до сих пор болтал по телефону, сидя на деревянном табурете прямо под старой фетровой шляпой. Мне казалось, что она лежала на этой полке лет тридцать. Я помню, как ее носил папа. Я не хотела ее выкидывать. Но теперь она должна была исчезнуть.

– Чего ты хотела, мам?

– Ничего. Все нормально.

Надо было зайти за шляпой позже.

Лоуренс присоединился к нам в гостиной. Я попыталась развеять обстановку, чтобы отвлечь его от лихорадочного состояния отца.

– Так кто эта Хелен? – спросила его я, но Эндрю зашипел на меня и сделал телевизор громче. Шли новости. Это уже были не самые важные сообщения, а третий или четвертый сюжет.

«Все больше беспокойства вызывает судьба 22-летней жительницы Дублина, пропавшей одиннадцать дней назад. Энни Дойл не появлялась у себя дома в старом районе Дублина на Ханбери-стрит с пятницы, 14 ноября».

На экране появилась зернистая фотография девушки. Темненькая, худая, ярко накрашенная, в тяжелой кожаной куртке: она стояла с бокалом пива в руках и улыбалась кому-то за спиной фотографа. Похоже, ее застали врасплох: деформированная верхняя губа обнажала сломанный передний зуб. Я глянула на Эндрю. Он смотрел в телевизор не отрываясь.

– Это, видимо, женщина, о которой тебя сегодня спрашивали, пап.

– Ш-ш-ш! – грозно шикнул Эндрю.

Говорил сержант О’Тул, который вел расследование:«…неподалеку от дома женщины в течение последних нескольких недель видели темный автомобиль класса люкс. Мы полагаем, что водитель-мужчина часто посещал дом мисс Дойл. Мы просим всех, кто заметит что-то подозрительное, сообщить в полицию немедленно».

Потом они перешли к другому сообщению про топливный кризис. Лоуренс смотрел на Эндрю, явно пытаясь понять, почему он такой напряженный. Нужно было срочно разрядить атмосферу.

– Надеюсь, они поймают того, кто это сделал. Бедная девочка, – сказала я.

Ни Лоуренс, ни Эндрю никак не отреагировали.

– Кто-нибудь хочет чашку чая?

Лоуренс покачал головой, но Эндрю продолжал сжимать ручки кресел. Мне нужно было вывести его из этого транса.

– Дорогой? – слегка резко окликнула его я.

– Что? Нет! – рявкнул он. Эндрю был очень бледен. Он заметил, что Лоуренс смотрит на него. Его слегка передернуло, а потом он спросил: – Так кто такая Хелен?

– Это… моя девушка.

– Девушка! – ахнула я, обрадовавшись поводу снять повисшее в комнате напряжение. – Ты познакомился с ней в кино тем вечером? Когда вы ходили смотреть «Герби» с друзьями?

Из-за случившегося я толком не расспросила его о той ночи, но надо было сразу догадаться, насколько подозрительна эта его прогулка с «друзьями». Обман давался Лоуренсу тяжело, как и его отцу, и теперь правда вышла наружу.

– Я не ходил в кино с друзьями. Я был у Хелен дома. Она меня позвала. Мы ели пиццу и смотрели «Придурков из Хаззарда», и это все, что я могу вам сказать. – Он посмотрел на Эндрю в ожидании ответа. – Пап?

– Это прекрасно, Лоуренс, прекрасно.

Очевидно, на этом свидании произошло нечто большее, чем сын был готов нам рассказать, и меня это встревожило. Я вспомнила, что в ту ночь работала стиральная машина. У нас с Лоуренсом было правило не хранить друг от друга секретов. До этого момента. Но мне нужно было вернуть ситуацию под контроль после того, как Эндрю вышел из комнаты, не сказав ни слова. Я взяла руки Лоуренса в свои.

– Милый, а теперь не перебивай меня. Я не знаю, что у вас там происходит с этой Хелен, и не хочу знать,

Хотя дома больше никто не упоминал о мертвой девушке, в первые два дня после выпуска новостей от ее имени – Энни Дойл – никуда нельзя было скрыться. На следующий день ее фотография оказалась на второй странице «Айриш Таймс» – тот же самый снимок с кривозубой, деформированной улыбкой. Последний раз ее видели днем в ту пятницу, она заходила домой. По неподтвержденным сообщениям, утром ее видели в центре города, и полиция искала тех, кто мог контактировать с ней в тот день.

Фотография и интервью с ее родителями появились в газете на следующий день. Детектив стоял за спинами последних трех оставшихся членов семьи. С первого взгляда было понятно, что они бедны. Лицо отца Энни было искажено болью, глаза остекленели от усталости. Он был неотесанный, небритый, кряжистый. Жена была ничем не примечательна. С ними на фото была еще одна дочь – она опустила лицо, и оно было скрыто под гривой волос. Приводилась цитата матери, где она говорила, что на самом деле Энни была хорошей девочкой, очень умной, заводной и популярной в детстве. Они обращались к общественности с просьбой помочь в ее поисках. Они просто хотели, чтобы Энни вернулась домой. Читая это, я не могла прочувствовать горе матери. Я пыталась, но не могла себе его представить. Интересно, что бы сказал отец Энни, если бы узнал, на что подписалась его дорогая дочь. Может, для него стало бы облегчением, что она мертва. И тем не менее я больше сочувствовала ему, чем его жене. Пресса также сообщила подробности о том, как Энни была одета в последний раз: пальто в елочку, фиолетовые сапоги и серебряный браслет с гравировкой. Непримечательная, дешевая побрякушка, которую могла носить половина молодых девчонок в стране. Они отметили, что ее рыжие волосы были выкрашены в черный.

После этого я успокоилась. Спустя неделю более сальные статьи про Энни Дойл приоткрыли завесу над печальной историей ее содержания в исправительных учреждениях и случаях краж. Об этом нигде не говорилось напрямую, но подразумевалось, что она была проституткой. Это было отвратительно. Эндрю клялся, что понятия не имел, но признал, что она согласилась на их план быстрее, чем он ожидал.

– Надо было понять, надо было догадаться, – повторял он.

И все же, к счастью для нас, она была из тех девушек, которые постоянно впутываются в неприятности, и последним человеком, кого можно было бы связать с семьей типа нашей. Полиции не за что было зацепиться, кроме отдаленно похожей машины. Они так и не вернулись с ордером на обыск. Фетровую шляпу папы я при первой представившейся возможности сожгла в камине. Они бы не нашли ничего, только если бы в буквальном смысле не начали копать, а мы не давали для этого повода.

Сначала от новой клумбы в саду за домом мне было не по себе. Разумеется, она воскрешала воспоминания о сестре. Но оказалось, что рано или поздно привыкаешь ко всему.

Вскоре после Рождества мы с Эндрю пошли вместе поужинать. Я очень редко ходила в рестораны, тем более они стали нам менее доступны после Падди Кери, но я решила, что нужно немного побаловать мужа. Мы через многое прошли. К тому же мне хотелось поговорить с Эндрю в общественном месте, где он не сможет слишком бурно реагировать. Я позаботилась о том, чтобы главный официант нашел нам столик в углу и никто не мог нас подслушать.

Я дождалась основного блюда, чтобы перейти к делу.

– Ты же любишь меня и Лоуренса, правда, дорогой?

– Что?.. Да… Почему ты спрашиваешь? Конечно, люблю.

– Просто… Если что-нибудь случится… Если что-то обнаружат…

– Господи, Лидия… – Он уронил свои приборы.

– То есть все хорошо, я уверена, что мы уже в безопасности. Шумиха улеглась. Никто больше ее не ищет, но все-таки,если…

– Что?

– Ну, я надеюсь, что ты подумаешь о Лоуренсе.

– О чем ты говоришь?

– Если они тебя поймают,еслипо какой-то причине они найдут доказательства и смогут арестовать тебя и выпутаться будет уже нельзя, то, может, ты мог бы сказать, что сделал все в одиночку?

Эндрю смотрел на меня с открытым ртом, и я была рада, что выбрала этот тихий ресторан, потому что знала: будь мы дома, он бы начал кричать и швыряться предметами. Я всегда знала, как обуздать темперамент своего мужа.

– Понимаешь, дорогой, если Лоуренс потеряет нас обоих при таких ужасных обстоятельствах, его жизнь будет разрушена. Но если они схватят тебя, ты можешь сказать, что это просто пошедшее не по плану свидание. Размолвка любовников. Можешь сказать, что она пыталась тебя шантажировать, и это будет правда! А я могу сказать, что ничего об этом не знала, и мы с Лоуренсом сможем двигаться дальше и выстраивать жизнь заново. Ты бы разве не этого для нас хотел, дорогой?

Его нижняя челюсть задрожала, а потом по иронии судьбы Эндрю заговорил таким голосом, словно его душили:

– Я был дураком, что согласился на твой безумный план. Я сделал это потому, что люблю тебя. Я сделаю все, что ты захочешь. Ты все делаешь по-своему – снова. Как и всегда. Но только не притворяйся, что это ради Лоуренса.

Эндрю никогда не понимал силу материнской любви.

5. Лоуренс

Меня раздражало, как они говорили «исчезла», как будто Энни Дойл просто растворилась в воздухе, хотя было понятно, что с ней что-то случилось: что-то плохое. До того дня мысль, что мой отец мог иметь какое-то отношение к «исчезновению» женщины, казалась совершенно нелепой. Он был респектабельным человеком, а она, если читать между строк «Сандей Ворлд», была наркоманкой и проституткой. У него никогда не было романов на стороне – во всяком случае, насколько я знал. Но отец что-то об этом знал. Я был уверен.

Во-первых, он соврал полиции, что был дома той ночью, а потом пытался убедить меня, что уже спал, хотя дома его явно не было, ведь когда я пришел, на дорожке его машины не увидел. Мама рано легла спать с очередной своей мигренью,

За два дня до этого мама попросила меня поменять мешок для пылесоса. Она ненавидела грязную работу, и обычно подобными делами занимались отец или я. Достав мешок, я увидел, что его проткнуло что-то маленькое и блестящее. Я потянул за кончик и вытащил что-то грязное, пыльное и длинное. Я сдул пыль и различил тонкую серебряную цепочку, скрепленную с металлической пластинкой. На пластине было выгравировано имя «Марни». Застежка была заляпана чем-то темно-красным. С другой стороны пластины цепочки не было – я догадался, что это половина браслета. Я слегка удивился, кто такая Марни, и положил браслет в кухонный ящик, предположив, что он принадлежит моей матери. Я решил, что его засосало в пылесос случайно, но забыл сказать об этом маме.

А теперь, прочтя последние новости об Энни Дойл, я понял его значение и подумал, что мама никогда не надела бы такой браслет. Мама носила только золотые старинные украшения. Серебряный браслетик – это для нее слишком современно и дешево. Когда я застал папу одного на кухне, я показал найденный браслет ему.

– Я нашел это в пылесосе. Это же не мамин, да?

– Отдай мне. – Это был приказ. – Это просто какой-то мусор.

Он выбросил его в помойное ведро и поспешно вышел из комнаты без всяких объяснений. Я отрыл его из-под очистков картошки и жира, срезанного со вчерашнего мяса, помыл под краном, обернул в салфетку и сунул в карман. Я не знал, что буду делать с браслетом, но понимал, что он что-то доказывает. Мне было страшно подумать, что именно, но он казался важным, и я решил попридержать браслет у себя.

А потом, через несколько дней, я возвращался домой из школы и заметил патрульную машину, припаркованную у наших ворот. Я чуть не задохнулся от страха. Они приехали арестовать папу или это просто штатный визит? Как только я свернул на подъездную дорожку, из машины вышел крупный мужчина. Я видел его в новостях по телевизору. Он руководил расследованием исчезновения. Другой мужчина остался на заднем сиденье, а за рулем был полицейский в форме.

– Как дела, сынок? Я сержант Деклан О’Тул, а это, – он кивнул в сторону заднего сиденья, – детектив Джеймс Муни. Ты здесь живешь? – Он показал на наш дом.

– Да.

Детектив Муни вышел из машины и встал за спиной у О’Тула.

– И как тебя зовут?

– Лоуренс Фитцсимонс.

– А твой отец дома?

– Не думаю. Обычно он возвращается домой не раньше шести.

Детектив Муни кивнул и пошел обратно к машине, но О’Тул сказал ему задержаться. На его лице была хитрая улыбка. Он мне не нравился.

– Значит, ты сын судьи Фитцсимонса, да?

– Да. – Мне хотелось убежать по подъездной дорожке, но полицейский положил мне руку на плечо и удерживал на месте.

– Ну ты и здоровяк, приятель! – Он пытался со мной подружиться. Я ничего не сказал. – Скажи-ка мне вот что, Лоуренс, помнишь ли ты пятницу, 14 ноября, две недели назад?

– Да, а что?

– Ты сам в тот день был дома?

Я подумал, не стоит ли потребовать присутствия адвоката, но детектив вел себя абсолютно неформально. Он ничего не записывал. Но я был в ужасе.

– В ту пятницу вечером я был дома у своей девушки. Можете спросить ее.

– Да ладно, не надо вставать в стойку, сынок. Я тебя ни в чем не обвиняю, просто делаю свою обычную работу, понимаешь? – Он был гораздо увереннее Муни, который допрашивал отца в тот раз, когда я их подслушал. Он был… веселым.

– Почему вы спрашиваете меня про ту пятницу?

Он проигнорировал мой вопрос.

– А теперь скажи, это было поздно вечером? Когда ты вернулся домой, в собственную спальню? Или не вернулся? – Он стукнул меня в плечо и подмигнул, как будто мы были комическим дуэтом.

– Мне велели возвращаться до двенадцати. Но я был дома сразу после одиннадцати.

– Велели, да? И твои мама с папой дожидались тебя с исчерпывающим отчетом? – Он снова подмигнул.

– Да, – сказал я.

– Уверен? Оба?

– Да. – Я старался говорить предельно ровным тоном, но ничего не мог поделать с румянцем на щеках. Но ложь вылетела с такой легкостью, что это удивило даже меня.

– И твой папа вообще не уходил на выходных?

– Нет. Мы были дома все вместе.

– Отличная же у тебя память.

– Я помню, потому что растянул лодыжку, и папа с мамой постоянно были со мной, приносили мне всякое.

– Отлично, это все, что я хотел узнать, сынок. Я просто вычеркиваю людей по списку. Грязная работенка, но ведь кто-то должен ее делать, да? – Он снова подмигнул и пошел к машине.

– Вы не пойдете в дом? – спросил я, кивая на Авалон.

– Это ни к чему, совершенно ни к чему.

Детектив Муни, который все это время стоял молча, что-то настойчиво зашептал на ухо О’Тулу. Тот раздраженно отмахнулся, но спросил:

– О, и еще одно, твой отец когда-нибудь носит шляпы? – О’Тул достал из кармана фотографию шляпы. – Вот такие, – ткнул он пальцем в фото. Я глубоко вздохнул от облегчения.

– Нет. Никогда. У него нет шляпы. – О’Тул взглянул на Муни с самодовольной ухмылкой на лице.

– Хорошо, отлично, тогда все, мы поехали.

– Но почему вы спрашиваете про пятницу, и про моего отца, и про шляпу?

Он постучал себя по носу.

– Текущее расследование, но тебе не о чем волноваться, а теперь беги! – Детектив громко посигналил и уехал.

Они искали другого мужчину – который носил шляпу. Мне вообще необязательно было врать. Но папа все равно был в чем-то виноват – может, он уехал ночью по другой причине. Я практически почувствовал облегчение, решив, что у него мог быть роман, а браслет принадлежал его любовнице Марни. Ни в одном сообщении о той женщине не упоминалось имя на браслете, и логично было предположить, что на нем было ее собственное имя, Энни. Так что Марни – это наверняка его краля. Это уж точно лучше, чем… что бы там ни случилось с пропавшей проституткой. Внутри меня будто ослабили тугой узел.

Когда я вошел, мама нарезала кусок ткани на кухонном столе.

– Мам, – жизнерадостно крикнул я, войдя в дверь, – папа больше не на крючке! Они ищут парня в шляпе!

Она не подняла глаз.

– О чем тыговоришь, милый?

– Только что на улице были детективы, и один

Она очаровательно улыбнулась:

– Боже мой, тебя расспрашивала полиция? И что ты им сказал?

– Сказал, что вы с папой были дома, когда я вернулся домой вечером, и что у папы даже нет шляпы.

Она рассмеялась:

– Какая глупость, допрашивать школьника!

– Надеюсь, они поймают его.

– Кого?

– Парня в шляпе! – Я порылся в холодильнике и нашел сыр, а потом отрезал себе два толстых куска хлеба.

– Оставь место для ужина, – сказала мама. Можно подумать!

Для меня стало облегчением, что больше не надо думать об этой девчонке. Когда газеты выбрасывали, я доставал их из корзины и вырезал все статьи о пропавшей женщине. Странно, но папа в последнее время покупал все газеты, включая те, что, по собственным же словам, презирал. В нашем доме обычно не читали «Сандей Ворлд». Сначала там была только информация о том, где в последний раз видели ту проститутку, во что она могла быть одета, а потом в статьях начали рассказывать про ее постыдный образ жизни. Каждую ночь я штудировал их, вглядывался в ее ухмылку со сломанным зубом, в ее изуродованный рот, отчаянно убеждая себя в невозможности причастности отца. Я обшарил стол в его кабинете в поисках доказательства его романа на стороне, но на самом деле пытался найти какую-то связь между ним и Энни Дойл. Не знаю, что я рассчитывал найти – фотографию? Материалы дела с ее именем? Это было нелепо, и я знал это. Проститутки не выдают чеки и не оставляют визиток.

Мне снились кошмары, в которых я занимался разным с Энни в искривленном подобии спальни Хелен, и другие – в которых я жестоко закалывал ее отцовским ножом для писем, а потом видел лицо матери и тогда просыпался, обливаясь по́том и мучаясь от чувства вины. А теперь я был свободен от всего этого.

До тех пор, пока еще через два дня не увидел пустоту на той полке, где, сколько себя помню, лежала дедовская фетровая шляпа. Я спросил маму, куда она делась.

– О, похоже, твой отец наконец-то ее выкинул, – беззаботно бросила она, и все тревоги и страхи вновь заползли в мое сердце. Нервничая, я спросил папу, не выкидывал ли он шляпу.

– Почему тебя это интересует? – был его первый вопрос, прежде чем он заявил, что не знает, что с ней случилось; его голос в этот момент дрожал.

Я понял. Я точно понял, что он врет.

Но я ничего не делал с этим знанием. Я боялся, что это может значить. К тому же я соврал полиции, так что тоже мог пойти в тюрьму. Что его связывало с этой женщиной? Я знал, что мы на мели, но если бы он решил кого-то похитить, разве не логичнее выбрать кого-нибудь богатого? Он точно был не в таком отчаянии. И почему не было требований выкупа? ИРА недавно похитили человека, но все знали, что это ИРА, и они похитили богатого парня, иностранного промышленника. Мой отец был неглупым человеком. Это привело меня к мысли, что у Энни Дойл могли быть проблемы с ИРА или какой-нибудь криминальной бандой и папа дал ей денег, чтобы она могла сбежать за границу под чужим именем. Папа помогал молодой женщине в беде. Разве это не было более правдоподобно? Но если дело в этом, почему не вмешалась полиция? Может, им не сообщили, потому что дело было слишком деликатным и могло быть доверено только судье. Я пытался поверить в эту версию событий, ведь, какой бы невероятной она ни была, представить альтернативу было слишком страшно.

В последующие недели я по мере сил избегал встреч с Хелен, но она регулярно звонила, якобы чтобы проверить, не рассказал ли я кому-нибудь про секс.

– Я не хочу, чтобы они посчитали меня доступной.

Я не говорил ей, что парни из моего класса так и называли ее, еще до нашего сексуального контакта.

Она продолжала:

– Мне просто хотелось, чтобы это больше не давило на мозги, понимаешь? Хотелось понять, вокруг чего столько шума.

Я чувствовал ее разочарование. Я догадывался, что если она ставила целью избавиться от девственности, то вряд ли я был ее первым кандидатом. Это стало болезненным озарением, но я задался вопросом, не отвергли ли ее другие парни, прежде чем она выбрала меня? А какова вообще была вероятность, что парень из моего класса откажется от секса с девчонкой? И ей пришлось выбрать меня. Бедная Хелен.

– Извини, – сказал я, когда мы впервые говорили по телефону после той ночи.

– Господи, нет, это ты извини, я не должна была… Просто… Давай больше никогда об этом не вспоминать.

– Конечно.

Повисла пауза, а потом пришлось спросить, потому что мне надо было знать:

– Ты теперь моя девушка или как?

– А ты этого хочешь? – несколько недоверчиво спросила она. И как мне было на это отвечать?!

– Ну, наверное…

– Отлично, просто супер! – Ее голос стал веселее. Я не знал, что сказать.

– Ты еще здесь?

– Да.

– Тогда это о’кей? Называть тебя своим парнем? И нам не надо… ну… ты знаешь?

– Что? Никогда?

– Ну, может быть… когда-нибудь, но не очень скоро. Ладно?

– Ладно… Ну, спокойной ночи.

– Увидимся завтра?

– Да, наверное.

– Спокойной ночи.

Я должен был торжествовать, что у меня теперь есть девушка, даже если это была просто Хелен, но я боялся кому-то довериться. Если бы я озвучил свои опасения вслух, они бы обрели реальность. Хелен стала хмурой и прилипчивой. У нее началась паранойя, и она заявляла, что я, очевидно, использовал ее только ради секса. Она клялась, что, если я кому-нибудь скажу о наших делах, она всем расскажет, какой у меня мелкий пенис и что даже если бы он был огромным, его бы все равно скрывал жир на пузе. Да, с первой девушкой я попал прямо в яблочко.

Хелен приходила в Авалон, часто без приглашения.«Господи! Одуреть какого размера у тебя дом!»– прокомментировала она, когда оказалась там впервые. Я шикнул на нее и попросил быть потактичнее в присутствии моих родителей. Она немного обуздала свою речь, но я видел, что ей наплевать на мнение окружающих. Я знал, что маму и папу она не впечатлила. Мама в ее присутствии становилась холодной и скованной, заводила короткую вежливую беседу и выходила из комнаты. Папа однажды поймал Хелен за тем, что она сливала водку в бутылку из-под лимонада в баре. Я взял

Наконец, 19 декабря, начались рождественские праздники. У меня были смешанные чувства по поводу долгожданных каникул. С одной стороны, больше не приходилось терпеть травлю, но с другой – все суды были закрыты, и папа бывал дома гораздо чаще. Я нервничал из-за него. К тому же у меня была небольшая проблема с успеваемостью. С тех пор как у нас на пороге объявилась полиция, я забросил домашнюю работу и повторение. Я никак не мог сконцентрироваться на учебе, занятый мыслями о том, что живу в одном доме со лжецом и, возможно, убийцей.

Я подумывал подделать табель об успеваемости. У меня это хорошо получалось. В старой школе я делал это для друзей, но в «Сент-Мартин» стал использовать свой талант, чтобы спасаться от побоев. Я подделывал записки от родителей, табели, железнодорожные билеты. Была одна попытка заставить меня подделать десятифунтовую банкноту, но когда она закончилась неудачей, как я и предупреждал, меня побили. Я решил не врать насчет табеля, но боялся реакции отца.

Я уже разочаровал его тем, что был неспортивен и не любил регби или гольф. Однажды он заставил меня пройти девятнадцать лунок вместе. Я никогда не умел с ним общаться, да и мяч не мог отбить дальше, чем на три ярда. Во время этой самой поездки я заставил его краснеть перед другом. Это был выезд «отцов с сыновьями», который, конечно же, предложил его приятель, состоявший в более престижном гольф-клубе. Второй сын был гораздо младше меня, но я опозорился, грохнувшись в обморок на четвертой стартовой зоне, так что меня пришлось укладывать на гольф-кар и вести обратно в клуб. Когда Чертов Падди Кери сделал свое черное дело, папа отказался от членства в гольф-клубе, заявив, что у него нет на это времени. Нет худа без добра.

Но мне всегда удавалось приносить хорошие оценки. А теперь ничего не мешало ему на меня сорваться. И я не был уверен, что смогу проконтролировать собственную реакцию, если он слетит с катушек. Конечно, мама попытается все уладить и скажет, что четверки и тройки – это тоже неплохо.

Я отдал голубой конверт отцу в первый же день каникул, чтобы быстро отстреляться и покончить с этим. Он равнодушно его открыл, и я следил за ним в тревожном ожидании, но, когда отец пробежался по табелю глазами, мне не показалось, что он хоть сколько-нибудь разозлился.

– Где все пятерки? Ты скатился, – сказал отец.

После него табель взяла мама.

– Господи, Лоуренс! – сказала она, дочитав до конца. – Это не катастрофа, милый, но что с тобой случилось? – И, прежде чем я успел ответить, продолжила: – Все из-за этой девочки. Она тебя отвлекает. Когда ты с ней, об уроках и речи нет.

– Ее зовут Хелен, – пробормотал я.

– Не огрызайся на мать, – прорычал вероятный убийца/похититель, но потом вышел из комнаты и больше про это не упоминал.

Мама прочла мне лекцию: теперь она будет за мной присматривать, и я смогу нагнать и вернуться к пятеркам за рождественские праздники.

– Конечно, это моя вина. Я знала, что от этой девочки будут неприятности, как только услышала о ней. Надо было положить этому конец еще тогда.

Я собрался с силами, позвонил Хелен и сказал, что нам с ней нужно немного притормозить.

– Ну и срань, – сказала она. – Ты мужчина или сопля?

Я не ответил на этот вопрос.

Маму волновало, что папа выглядит все более больным и постаревшим. Я пытался не думать об этом, но успокоиться не мог. Мама сказала, что мы должны быть с ним поласковее и ничего от него не требовать. Она призналась, что у нас есть серьезные финансовые проблемы, но отец отказывается их с ней обсуждать. Я не опровергал мамины опасения и даже настаивал, что мой слишком маленький школьный блейзер еще вполне ничего и вовсе не обязательно покупать мне новый на оставшуюся половину учебного года. Она признавала, что мы просто не можем позволить себе все необходимое.

Я никогда не видел, чтобы у отца расстраивались нервы. Нервы и депрессия скорее были слабостями мамы. Он все сильнее изводился с каждым днем, а я понимал, что, возможно, был единственным, кто знал истинную причину его страданий.

На Рождество мне исполнялось восемнадцать. Мы с Хелен обменялись подарками накануне, когда она зашла в Авалон. Хелен сказала, что со мной дешево встречаться, ведь нужно покупать только один подарок на день рождения и на Рождество. Это была футболка со «Звездными войнами» (мы тогда уже посмотрели «Империя наносит ответный удар»), но я не отважился мерить ее при ней. Сказал, что она отлично подойдет на лето. Как я и подозревал, она оказалась мне мала. Я подарил Хелен пару серег из цветного стекла. Она сказала, что они очень симпатичные и она уже давно собиралась проколоть уши.

Я подбивал клинья к Хелен, чтобы снова заняться сексом, но она назвала меня мерзким. Она столько раз била меня по руке, что та покраснела. Такие у меня и остались воспоминания о том кануне Рождества: я пресмыкаюсь, она отбивается.

Большой день начался как обычное семейное торжество. Мы ели в столовой, а не на кухне. На столе, устланном белоснежной льняной скатертью, стоял хрусталь, а папа впервые с… скажем так,определенноговремени пытался быть на коне. Он натужно изображал оживление и веселость и зачитывал все те же унылые шутки из рождественских хлопушек, что мы слышали каждый год. Он похвалил еду и, хотя его это сильно покоробило, проигнорировал наваленную у меня на тарелке гору. Я решил воспользоваться преимуществом Рождества, совмещенного с днем рождения, и съел целую коробку конфет. Они оба удержались от комментариев.

Мы открыли наши подарки. Помимо прочего, я получил сборник лучших песен Рода Стюарта, который действительно очень хотел. Маме я купил подвеску для браслета. Я дарил ей по одной каждый год. Это была крошечная фигурка балерины. Мама в детстве занималась балетом и подростком могла бы поехать учиться в Лондон, но отказалась, потому что слишком боялась заскучать по дому. Мама никогда никуда не ездила. Для нее невыносимо было покинуть Авалон дольше чем на день. Когда ей было двенадцать,

– Спасибо, сын, очень приятный подарок.

Казалось, что он был искренне тронут, и во мне начали просыпаться зачаткикакого-точувства к нему и надежды, что все еще может быть хорошо. Но потом я подумал о Рождестве в доме Энни Дойл, как ее мама, папа и сестра сидят за рождественским столом и смотрят на пустующее место. Я знал, что у них этот день проходит невесело.

Папа хотел уделить особое внимание моему восемнадцатилетию и произнес прекрасную речь о том, что я теперь стал мужчиной, и скоро выйду в большой мир, и буду сам брать ответственность за все решения, и они с мамой наверняка смогут мной гордиться. Мама цокнула языком на словах о моем пребывании в большом мире, но налила мне бокал вина – первый легальный бокал алкоголя, – а потом вручила еще один подарок, персонально от нее, как она сказала. Предмет был похож на футляр для украшений, но когда я открыл крышку на петлях, внутри оказалась золотая опасная бритва, утопленная на бархатной подушке. Это была фамильная ценность, принадлежавшая ее отцу.

Я знал, что для нее это знаменательный момент и она хотела, чтобы он был таким же и для меня, но отец не смог сдержаться.

– Господи, Лидия, это смешно! Лоуренс еще даже не бреется, – язвительно сказал он. – Он у нас с запоздалым развитием, да, сынок?

Действительно, мне еще не нужна была бритва, но в остальном я уже полностью развился и ощутил жгучий соблазн сообщить ему, что уже занимался сексом. Мама поспешно попыталась все уладить. Ее дипломатические таланты не имели себе равных.

– Может, пока она ему не нужна, но скоро будет! – жизнерадостно сказала она, твердо накрыв руку отца своей.

Его немного покорежило, но в итоге он ехидно выдавил:

– Да, да, конечно, будет. – Отец игриво ударил меня в плечо, «как мужчина мужчину». Я чуть не поморщился – не от боли, а от его неискренности.

– Ура! С днем рождения! – сказала мама, подняв бокал, и мы все вместе чокнулись.

Наши с отцом взгляды встретились, и я увидел, что на долю секунды он попытался по-настоящему приглядеться ко мне, рассмотреть, кто я на самом деле. Я выдержал его взгляд. На мгновение между нами установилось взаимопонимание, когда я увидел в отце остатки порядочности, а он во мне – собственного сына за слоями плоти. Момент улетучился, когда зазвонил телефон. Мама пошла ответить.

– Звонит эта девочка! – крикнула она из коридора. Я расслышал тяжелый вздох в ее голосе.

Папа в отчаянии воздел глаза к небу:

– Это жеРождество!

Как будто существовал закон, запрещающий пользоваться телефоном на Рождество.

– У меня день рождения, – напомнил я ему. Он вспомнил и снисходительно улыбнулся. Я снова почувствовал, как у меня внутри стягивается тугой узел. Отец выглядел таким чертовски благодушным, но я знал правду.

Телефонный разговор с Хелен вышел короткий.

– С днем рождения! И с Рождеством! Что тебе подарили?

Я перечислил список полученных подарков.

– И все? Я думала, будет гораздо больше. – Хелен считала, что большой дом равнялся богатству и роскоши. На самом деле такое бывает редко.

Я слышал крики ее братьев и громкую поп-музыку на фоне.

– Мама тут отколола номер и подарила Джею и Стево барабанную установку. Сумасшедшая сука! – Джею и Стево было шесть и восемь лет соответственно. Потом я слышал только оглушающий гром цимбал и синхронный ор Хелен и еще двух голосов: – Тихо!!!

Мама просунула голову из-за угла прихожей и изобразила выражение:«Хватит болтать по телефону!»Со стороны Хелен разговор все равно был более или менее невозможен, так что я с ней попрощался. Подойдя к кухне, я услышал звон посуды, которую прибирали родители. Папа сказал:

– Какой идиот будет звонить в Рождество?

– Эндрю, мне она нравится не больше твоего, но, ради бога, ты не мог бы просто постараться вести себя с ним по-доброму хотя бы один день? Это его день рождения!

– И что она вообще в нем нашла? Это же туша. Она, конечно, сама не писаная красавица…

– Он твой сын! Не мог бы ты, пожалуйста…

Я кашлянул. Мне хотелось дать им понять, что я их слышал. Им обоим стало неловко, а моему отцу даже хватило такта смутиться. Я никогда раньше не слышал, чтобы он настолько прямолинейно высказывал свое мнение обо мне. А теперь во мне вспыхнул мятеж. Передо мной слишком откровенно предстало это презрительное, злобное, высокомерное существо, которое стояло у раковины, смотрело в окно и делало вид, что Энни Дойл никогда не существовало, и мечтало о том, чтобы не существовало и меня. Я ненавидел его. Лучше быонбыл мертв.

6. Карен

Когда папа сообщил об исчезновении Энни в полицию, мы надеялись получить новости через день или два, но все получилось совсем не так. Мы пошли на станцию в ту самую пятницу, 21 ноября. Казалось, что детектив Муни отнесся к нашей проблеме серьезно. Мы описали ему одежду, которой недоставало в шкафу.

– Какие-нибудь отличительные черты? – спросил он. Я указала на ее рот на фотографии.

– А еще она носит браслет с гравировкой, который никогда не снимает.

– И на нем выгравировано ее имя?

– Нет, на нем написано «Марни».

– Марни – это друг?

Папа сурово на меня взглянул.

– Это не важно. Она раньше знала человека по имени Марни. Это не важно.

Я знала, что на следующий день они опросили девочек, которые жили в одном доме с Энни. Я отправилась в художественный магазин «Кларкс» и спросила, не покупала ли у них моя сестра набор в прошлую субботу. Я показала девушке за кассой фотографию Энни. Она на ней была довольно пьяная, но ничего лучше у нас не было. Фото сделали год назад, на пятидесятилетии нашего дяди. На всех остальных фотографиях она прикрывала рот рукой – а это ее самая яркая черта. В полиции ни одну из них не приняли, но Энни пришла бы в ярость, если б узнала, что мы распространяем фото, которое она пыталась порвать.«Я выгляжу как чертов мутант!»–

Девушка из магазина для художников вспомнила, что Энни приходила на прошлой неделе, рассматривала набор для рисования и сказала, что вернется купить его. Она сказала, что предложила оставить депозит, но Энни ответила, что вернется со всей суммой. Неудивительно, что она так и не объявилась. Я злилась на себя за глупую надежду, что это все-таки случится.

Я подумала, что Энни могла отправиться в Лондон. Если бы она забеременела, она бы ни за что на свете не стала рисковать вновь оказаться в «Сент-Джозефе». Но если бы она поехала на аборт, то собрала бы сумку и уже точно вернулась. В отчаянии я все утро обзванивала больницы Дублина. Ни в одной из них не нашли записей об Энни или о ком-то, подходившем под ее описание. Детектив Муни сказал, что проделал ту же процедуру с тем же самым результатом.

Мама проводила все свободное время в церкви, молясь о ее возвращении, но мы с Десси взяли отгулы на работе, чтобы ее искать. Мы пообщались с местными в «Викинге». Я решила, что они скорее поговорят с нами, чем с мамой. Некоторых из них мы узнали. Все они знали Энни и улыбались, говоря о ней.«У нее какой-то пунктик на “Джемесоне”», – сказал бармен, который, могу поспорить, никогда не отказывался от ее наличных. Они сами удивлялись, где она. Я спросила, была ли Энни когда-нибудь здесь с парнем. Одна из ее «подружек» тут же слегка напряглась.«С парочкой», – сказала она, и на лице Десси изобразился такой смертный ужас, что он вышел из паба.

К ее боссу в клининговое агентство мы тоже ходили. Полиция уже поговорила с ним, прежде чем мы до него добрались, так что с нами он общаться отказался, сказав, что уже сообщил полиции все, что знает.«Она та еще заноза, – только и бросил он. –Я все равно собирался ее уволить».

Через три дня после сообщения об исчезновении Энни полиция связалась с хозяином квартиры прямо перед тем, как он собрался ее освободить. Очевидно, он был в ярости и сильно ругался по поводу потерянных денег за аренду. Они обшарили квартиру вдоль и поперек. Полагаю, именно в этот момент Энни начала представлять для них новый, особый интерес.

В среду, 26 ноября, нам позвонил сержант О’Тул и попросил явиться в участок: маму, папу и меня. Мы все вздохнули с облегчением. Мы убедили себя, что Энни нашли.

В участке детектив Муни отвел нас в маленькую комнату без окон. В ней было всего два стула, так что кто-то сходил и принес еще три, чтобы мы с папой тоже могли сесть. Детективы хотели, чтобы мы все уселись, прежде чем они начнут что-то говорить. Мама занервничала и сказала, сжимая в руках свои четки:

– К чему все это представление? Может, просто скажете нам, где она?

Именно с сержантом О’Тулом мы поддерживали связь по телефону последние несколько дней, но никто из нас его не видел. Ему было слегка за тридцать, телосложение плотное; у него были порезы от бритвы на подбородке и один – прямо под левым ухом. Я подмечала все эти незначительные детали, чтобы отвлечь себя от мыслей о плохих новостях, которые нас наверняка ждали. Я понимала, что если бы об Энни появились хорошие вести, нам бы сообщили по телефону. Муни сидел рядом с О’Тулом с одной стороны стола, а мы трое – с другой. Стол был старый, видавший виды, размером с учительский. Казалось, что его ковыряли перочинным ножиком, а еще он весь был изрисован маркерами и разными ручками: каракулями, голыми женщинами и надписями типа «к черту копов».

Перед детективом лежала открытая папка. Я не видела, что там написано, но заметила фотографию Энни. Мы вешали ее везде, где только можно, – на фонарных столбах и в магазинах, в пабах и на дверях церквей.

Сержант О’Тул представился Декланом и узнал наши имена. Он надолго задержал на мне взгляд, и мне стало некомфортно.

– Вы видели меня по телевизору вчера вечером? Мы относимся к этому делу очень серьезно.

Мама видела его интервью и смотрела на детектива как на знаменитость. Мы с папой его пропустили, потому что искали Энни.

– Что ж, если честно, мы ожидали большего отклика, но я должен сразу вам сообщить: Энни мы не нашли. – У мамы вырвался всхлип. Это напряжение нас всех сводило с ума. Игнорируя ее состояние, О’Тул продолжил: – Но мы сделали несколько открытий, о которых вы, возможно, не в курсе. – Он взглянул на меня и сказал: – Вы знали, что ваша сестра употребляет тяжелые вещества?

– Это неправда. Действительно, она любит выпить, но к такому она бы и близко не подошла.

– О господи, – произнес папа.

– Когда мы обыскивали ее квартиру, мы обнаружили ряд предметов, которые привели нас к выводу, что она регулярно употребляет.

– Какие это? – спросила мама.

– Шприцы, куски фольги, резинки для перетягивания вен.

Я была шокирована. Я слышала о зависимых людях. Иногда они попадались и в нашем районе. Это были безнадежные случаи: они жили на улицах и умоляли об очередной подачке. Я видела это собственными глазами. Энни не была одной из них. Мама ничего не сказала, только тихо заплакала.

– Она не такая, – сказал папа. – Она, конечно, может влипнуть в неприятности, но слишком умна для подобной дряни.

– Джерри, – сказал О’Тул, продолжая игнорировать слезы мамы, еще и очень неприятным снисходительным тоном, – вы знали, что за прошлый год Энни три раза задерживали за воровство в магазинах? Она была в суде. Последний раз судья сказал, что упрячет ее за решетку, если она окажется перед ним еще раз. Она жила не самой лучшей жизнью.

Папа снова затих, но я была в шоке и ярости.

– Зачем вы это говорите? Энни не воровка! И у нее не было денег на такую дрянь! Это неправда, а даже если и так, то где она? Вы что-нибудь сделали, чтобы найти ее?

Муни посмотрел в потолок, видимо смутившись, а О’Тул тем временем продолжал:

– Деньги она получала с того, что крала и перепродавала добычу в третьи руки. И… – он откашлялся, но это был фальшивый, театральный кашель, – из других источников.

Он подался вперед, положил ладонь на стол и обратился к маме:

– Полин, нам всем надо успокоиться. Я признаю, что мы пока не знаем, где Энни, но, кажется, у нее последние несколько месяцев регулярно бывали джентльмены… клиенты… которые тоже могли спонсировать ее зависимость.

Прошло несколько секунд, прежде чем до нас дошел весь глубинный

– Хочешь сказать, моя Энни – проститутка? Ты это хочешь сказать? Потому что я тебе лицо разобью, если ты на это намекаешь.

Я потянула папу за рукав, а О’Тул отпрыгнул от стола и толкнул вперед Муни. Тот подошел к отцу, успокаивающе положил руку ему на плечо и тихо заговорил:

– Прошу вас, сэр, мы тут просто пытаемся разобраться с фактами, которые помогут нам найти вашу дочь.

Папа тяжело дышал, стиснув руки в кулаки, а потом вцепился себе в волосы.

– Па, пожалуйста, хватит! Сядь.

Он плюхнулся обратно на стул. О’Тул кивнул Муни, который остался караулить папу и встал рядом с нами. Он подался вперед и тихо заговорил:

– Я понимаю, что вам неприятно это слышать, но мы изучили прошлое Энни. Мы знаем, что она провела два года в «Сент-Джозефе». Вы сами туда ее послали, Джерри.

Папа уронил лицо в ладони.

– А теперь я задам вам вопрос и хочу, чтобы вы хорошенько подумали, прежде чем на него ответить. Как вам кажется, существует ли возможность, что Энни сама лишила себя жизни?

Я не задумалась ни на секунду:

– Нет, совершенно точно нет.

Мне эта мысль тоже приходила в голову, но в четверг, когда я в последний раз ее видела, Энни была полна оптимизма. Она была на подъеме и верила, что скоро у нее откуда-то появятся деньги. Она не оставила записки. Тела не нашли. Энни бы с нами такого не сделала. Несмотря на постоянные ссоры с папой, между ними всегда существовала какая-то особая связь. Она бы даже с ним такого не сделала. Мама и папа безоговорочно со мной согласились.

– Только не наша Энни, – сказала мама.

– Ну, исключать эту возможность мы не можем, но я рад продолжить расследование. Однако, как вы могли догадаться, освещение дела в СМИ оказалось не очень… результативным. Но я знаю несколько представителей прессы, которым было бы интересно взглянуть на него с человеческой точки зрения. Вы были бы готовы поговорить с ними сегодня, если мне удастся доставить их сюда, в участок? – О’Тула эта перспектива очень возбуждала, я это видела.

– Только я? – спросил папа.

– Все вы. – Он кивнул в мою сторону. – Уж точно не будет лишним показать людям такое симпатичное личико. – О’Тул подмигнул. Это было отвратительно.

– И рассказать всем, что моя Энни была проституткой и наркоманкой?

– Ну, разумеется, совсем необязательно раскрывать все… неприглядные детали. Я скорее предлагаю напрямую обратиться к вашей дочери с просьбой вернуться домой. У нас нет никаких доказательств, что с ней случилась какая-то беда, но она может находиться в компании не совсем, скажем так, благонадежных личностей. Вы втроем просто немного пообщаетесь с парой репортеров, ничего такого. Никакой другой… информации мы им не раскроем.

Детектив Муни серьезно посмотрел на отца:

– Я думаю, это хороший шанс найти ее, Джерри.

Мы немного поспорили. Мама хотела согласиться, но отец упорствовал. Они начали громко скандалить прямо на глазах у О’Тула, а я оказалась между молотом и наковальней.

– Ты всегда ее стыдился! – говорила мама отцу.

– А меня можно упрекнуть, Полин? Мне нужно было радостно хвастаться своей проституткой и наркоманкой дочерью, да?

– То есть ты был бы рад, если бы она сейчас валялась мертвая в подворотне? Был бы рад никогда больше ее не увидеть?

– Нет! Я этого не говорю. Я просто боюсь, что́ будет в следующий раз, когда она опять уйдет в загул. До смерти боюсь, если хочешь знать!

– Она твоя плоть и кровь. Мы должны найти ее.

– Я согласна с мамой. Что, если она попала в неприятности? Она не ушла в загул. Но если люди, с которыми она сейчас находится, узнают, что ее ищет полиция, они могут отправить ее домой.

– Мы даже не уверены, что она просто куда-нибудь не укатила.

– Мыуверены, па. Все ее вещи до сих пор здесь. Она бы никуда не укатила, оставив дома все свои вещи.

Ближе к вечеру мы вернулись в участок. Десси пришел с нами, хотя всю дорогу сидел в углу. Я рассказала ему все. Он был искренне шокирован.

– Господи боже, – сказал он. – Я и не знал, что с ней всенастолькоплохо. – Он крепко пожал руку отцу, как будто мы были на похоронах. – Сочувствую вашему горю.

Папа лишь мрачно на него взглянул. Он по-прежнему был не в восторге от встречи с журналистами, а мама жутко нервничала. О’Тул сказал:

– Не бойтесь сорваться и расплакаться, когда будете говорить об Энни.

Мне показалось, что достаточно странно такое говорить; он как будто намекал, что ейнужнорасплакаться. Детектив Муни добавил:

– Просто будьте честны, скажите Энни, что вы ждете ее дома.

Папа огрызнулся:

– Яждуее дома.

Как будто полицейский на него нападал.

– Все хорошо, па, – сказала я.

Нас провели в комнату побольше с длинным столом для совещаний и посадили рядом с О’Тулом. У меня не получалось называть его Декланом. Я заметила, что он подстригся после сегодняшнего утра. Я поняла, что ему абсолютно наплевать на Энни и он просто хочет оказаться в газетах. Он так невероятно гордился тем, что попал в телик! Когда фотограф попросил сделать общий снимок, О’Тул подскочил с места, встал между нами и развел руки, как Иисус на изображениях Тайной вечери. Несколько человек царапали в своих блокнотах и щелкали камерами, пока мама и папа рассказывали про Энни. О’Тул выразительно на меня глядел, подначивая что-нибудь сказать, но я только молча сидела, опустив голову. Мне не хотелось плакать на глазах у незнакомцев.

А еще у меня была информация, которой я не поделилась даже с родителями; это бы слишком их ранило. Чуть раньше, еще до начала пресс-конференции, О’Тул отвел меня в сторону. Он приобнял меня за плечо, как будто пытаясь приободрить, но меня чуть не стошнило от зубодробительного запаха его крема после бритья.

– Карен, – сказал он, – если бы я только мог что-нибудь для тебя сделать? Мне невыносимо видеть, как ты страдаешь.

– У вас нет никаких зацепок, куда она могла деться? Каких-нибудь догадок, что могло с ней случиться?

– Боюсь, что нет, но мы выследили ее сутенера. Он думает, что последние несколько месяцев она встречалась с парнями сама по себе. Энни больше не было видно на улицах, как раньше, но у нее как будто водились деньги. Знаешь, иногда девочкам лучше с сутенером, ведь он предлагает хоть какую-то защиту.

– И вы арестовали его?

– За что?

– За то, что он сутенер? Это разве не незаконно?

Он буквально рассмеялся надо мной:

– Ой, только не надо расстраиваться, милая мордашка. Сутенеры во многих отношениях полезны для нас.

Я вспыхнула от возмущения:

– Не сомневаюсь.

После этого он меня отпустил.

– Знаешь, я ведь на твоей стороне. На твоем месте я бы не кусал руку, которая тебя кормит.

Меня потрясло, насколько это похоже на угрозу. Мне нужно было подыгрывать ему, или он нам не поможет.

– Простите, я просто… Я так волнуюсь… Мы с Энни очень близки.

– Наверное, очень больно, что она столько от тебя скрывала. – О’Тул порылся в своем столе и достал записную книжку, похожую на старую школьную тетрадь. – Мы нашли это вместе с разной мерзостью под матрасом. Для нас она бесполезна, но, может, ты хочешь забрать ее себе?

Я потянулась, чтобы забрать тетрадь, но он отдернул руку.

– Что нужно сказать?

– Спасибо, сержант, – мило улыбнулась я.

–Деклан.

– Деклан.

– А с правописанием у нее не очень, да? Она вообще в школе училась?

Я едва удержалась от испепеляющего взгляда.

– Здесь упоминаются очень крупные денежные суммы. Мы не поняли, к чему они относятся. Если сможешь пролить на это свет, поделись с нами, хорошо? Проститутка никак не может столько заработать. Текущая средняя цена за полноценный секс – десять фунтов, – сказал О’Тул. А потом предположил, что Энни могла оказывать «очень нестандартные услуги» за те суммы, которые указаны в тетради.

Мне понадобилось какое-то время, чтобы понять, к чему он ведет. Я подумала о своей сестре, с которой делила спальню все детство. У меня по-прежнему не укладывалось в голове, что она могла быть проституткой. Он заверил меня, что все телефонные номера и адреса в тетради были проверены, но ничего не дали.

Детектив написал на бумажке свой номер телефона.

– Звони в любое время, когда захочешь поговорить.

– Об Энни?

– О чем угодно.

Я сразу узнала каракули Энни. Это было что-то типа дневника. Почерк и грамотность у нее были ужасные. Но это было настолько… в ее духе, что мне стало плохо, когда я его прочла. Было противно читать всякие личные вещи, а от некоторых подробностей сердце обливалось кровью. Первой записью оказалось письмо, написанное через несколько дней после ее возвращения из «Сент-Джозефа» четыре года назад.

Дорогая Марни

Они точно дадут тибе другое имя, но для меня ты всегда будишь Марни изза того фильма. Она была такой шыкарной в этом фильме, и я думаю что ты будешь такой же шыкарной когда вырастишь. Ты самое прикрасное что я видела в своей жизни. Надеюсь в новой семье с табой обращяются хорошо. Они не сказали куда тибя отправили и я не хотела бросать тибя но они сказали что запрут меня там на всегда если я не подпишу бумаги. Я хотела бы остатся и забрать тибя дамой но папа взбисился бы. Он говорит что я пазор семьи. Я нихочу пазорить тибя. Я скоро найду тибя и приеду. Вот бы узнать где ты, мне так хочится тибя обнять и прилоскать. Сестра спрашивает миня про тибя но я нимагу ничего расказать потомучто я плохая и бросила тибя а типерь думаю что лучше бы осталась и они бы тибя не забирали. Мне искрено жаль и я обищаю я найду тибя.

К одной из страниц прозрачным скотчем была приклеена прядь мягких, пушистых, почти желтых волос.

Помимо записей, в тетради были штуки типа билетов в кино, прикрепленных к страницам, как в альбоме для вырезок, а еще разные телефонные номера, денежные суммы и коряво записанные названия гостиниц. На одной из последних страниц с одной стороны было написано «300 фунтов», а на другой – буква С. Но мне это мало о чем говорило, как и О’Тулу.

После публикации нашего интервью в газетах на нас обрушился ливень информации. Энни видели в пяти разных пабах и двух ресторанах в Дублине, на работе в кафе в Голуэе, в отеле в Грейстонсе, в конторе в Белфасте[12]. Вариантов была масса. Детектив Муни держал нас в курсе, но даже он признавал, что у них нет ресурсов, чтобы проверять каждое сообщение. Тем более тщательно. На многие из них мы с Десси реагировали сами. Садились на автобус, доезжали до отеля, или паба, или магазина и показывали ее фото. Но результаты только раздражали. Похоже, некоторые из тех, кто «замечал» Энни, просто хотели поучаствовать в увлекательном поиске пропавшего человека. Они путались в собственных показаниях, или им противоречили их же друзья. Обычно это были люди со своими проблемами, которым просто хотелось немного внимания. Каждая новая зацепка ненадолго нас приободряла, но ни одна из них не подтвердилась.

Через неделю после нашего интервью прессе полилась всякая грязь. Появлялись новые заголовки: «Зависимость пропавшей Энни», «Тайна беременности Энни Дойл». Также туманно упоминались некие «покровители», и любой человек с мозгами мог понять, о чем идет речь.

Мама с папой были опустошены. Мы с отцом сразу отправились к О’Тулу.

– Откуда они узнали? Вы сказали, что не будете рассказывать им о личном!

О’Тул изобразил оскорбленную невинность.

– Мы заведем полноценное расследование по поводу того, как эта информация могла просочиться, Джерри! Уверяю вас, мы расстроены не меньше вашего.

Детектив Муни был в ярости, я ясно это видела. Он смотрел на О’Тула с пылающим гневом. Я знала, что именно О’Тул устроил утечку. После пресс-конференции я видела, как он с парой журналистов вместе шутили и смеялись. О’Тул позировал им для фотографий. Я была уверена, что он без колебаний поделился с ними всеми сальными подробностями, которые им нужны. Наверное, попросил у них выждать неделю, чтобы статьи нельзя было напрямую связать с ним.

Мне казалось, что тон тех статей подразумевал, что Энни заслужила всего, что бы с ней ни случилось, и если сейчас она лежала мертвая в канаве, то винить могла только себя. Даже Десси оскорбила такая подача.

– Она как будто пустое место, – сказал он.

Через три недели все прекратилось. Ни зацепок, ни продвижения в расследовании. Постепенно имя Энни Дойл начало исчезать из заголовков. Видимо, никто не был настолько заинтересован, чтобы реально вкладываться в расследование исчезновения такой девушки, как Энни. Если бы она была богатой девчонкой из элиты без «проблемной» биографии, никто бы так быстро не сдался.

Мне не давала покоя первая запись в тетради Энни. Она была сделана четыре года назад, но боль в письме была очевидной. А что,

Я позвонила О’Тулу.

– Вы спрашивали в «Сент-Джозефе»?

– Что? – Кажется, он не понимал, о чем я говорю.

– «Сент-Джозеф», в Корке, где Энни заставили отказаться от ребенка.

– А, да, спрашивал, конечно.

– И что они сказали?

– Ничего, что могло бы быть нам полезно.

– Но они не говорили, что она у них была? Она не приезжала туда выяснить, где ее ребенок?

– Карен, такой красивой девушке все эти беспокойства только вредят. Ты должна оставить расследование нам. Мы делаем все возможное.

– Например?

– Прошу прощения?

– Например, сегодня? Что вы сделали сегодня?

Последовала пауза, после которой О’Тул сказал:

– Знаешь ли, Карен, терпение – великая добродетель.

– Мне просто правда хочется знать, что вы делаете, чтобы найти мою сестру.

– Не хочешь обсудить это за бокальчиком?

Я повесила трубку.

Я позвонила в «Сент-Джозеф». Я не знала, с кем мне надо разговаривать. Этим местом руководили монахини. Женщина, ответившая по телефону, представилась сестрой Маргарет.

– Извините, я пытаюсь выяснить, не приезжала ли к вам за последние пять недель моя сестра? Ее зовут Энни Дойл.

– И зачем ей сюда приезжать?

– Она… Она родила у вас ребенка в 1975 году. Девочку звали Марни. Могу назвать дату ее рождения, если это поможет. Она оставалась у вас до декабря 1976 года, когда отказалась от ребенка.

Раздался шорох бумаг.

– Понятно. Вы знаете, какое имя она носила в «Сент-Джозефе»?

– Нет… Я… Что вы имеете в виду?

– Всем девушкам, кто сюда приезжает, дают новые имена.

– Ее зовут Энни Дойл. Она пропала. Вероятно, полиция уже с вами связывалась.

– Не припомню такого. Если вы не знаете ее здешнего имени, я не могу вам помочь.

– Подождите, но у вас же хранятся записи? Куда вы отправили ее дочь? Она могла уехать на ее поиски.

Последовало долгое молчание.

– Я не знаю, о ком вы говорите. Может быть, она решила исчезнуть из-за стыда.

Стыда.Я прикусила язык.

– Многие девушки в ее положении уезжают.

– Уезжают? Куда?

– Просто… уезжают.

– Я могу приехать и встретиться с вами? Я могу показать фотографию. Она была в газетах. Ее ищет полиция. – Я не могла скрыть отчаяние в голосе.

– Мы не разговариваем с газетами. И никто из ушедших отсюда никогда не возвращается добровольно.

А она была образцовой стервой!

– Могу я, по крайней мере, узнать, где ее дочь? Она могла уехать ее искать.

– Если ваша сестра пробыла здесь два года, значит, она достаточно долго раздумывала, но все-таки в итоге подписала документы. Местонахождение ребенка – это закрытая информация, и мы ни при каких обстоятельствах ею не делимся. Ребенка отдали в хорошую католическую семью. Ничем не могу вам помочь. До свидания.

Я сообщила родителям все, что смогла выяснить. Мама расплакалась. Папа тоже не сдержался, хотя это было не в его духе.

– Не надо было ее туда отправлять! Мы могли бы оставить ее дома. Она бы стала не первой на нашей улице, кто нагулял ребенка.

Мама набросилась на него:

– Нагуляла ребенка? Это была моя внучка, и твоя, между прочим, тоже! Все могло быть хорошо, если бы мы оставили Энни здесь, но ты всегда страдал от избытка чертовой гордости! Я давала тебе избивать ее и дала тебе ее отослать, а теперь мне кажется… Мне кажется, она…

Мама не закончила предложение, но все мы понимали, о чем она думала. Я ушла от родителей и вернулась в свою квартиру. Я не могла с этим смириться. Энни, моя старшая сестренка? Об Энни всегда говорили, что она и есть сама жизнь. Она не могла быть мертва.

Мама с папой всегда были командой. До этого времени я не знала, что мама хотела оставить Энни с ребенком дома. С тех пор в их отношениях стали появляться трещины. Как-то раз приехав домой, я заметила, что мама переместилась в мою старую комнату.

Наши отношения с Десси стали крепче. Он проявил невероятную доброту, помогал мне расклеивать постеры в магазинах и барах рядом с домом Энни и в зданиях, где она убиралась. О’Тул кормил нас отговорками и не отвечал на папины звонки. Я пыталась убеждать себя, что отсутствие новостей – уже хорошая новость.

Но к Рождеству прошло шесть недель с момента исчезновения Энни. Я позвонила О’Тулу сама. В канун Рождества я встретилась с О’Тулом –Декланом– в пабе «О’Ниллс» на Саффолк-стрит. Я пыталась договориться о встрече в участке, но он отказался и настоял на том, чтобы выпить.«Не так формально, понимаешь?»– сказал он. Я понимала, к чему все эти заигрывания, но другого варианта встретиться с ним у меня не было. Когда я пришла, О’Тул был уже пьян. Я сказала ему, что монахиня в «Сент-Джозефе» не помнила, чтобы им звонила полиция по поводу моей сестры. Он даже не стал утруждаться и что-то отрицать. Просто пожал плечами и неловко улыбнулся:

– Тебе нужно забыть о ней. От всех этих переживаний у тебя будут морщины, а ты такая красивая девочка.

– Что? Я не могу просто забыть о ней!

– Мы могли бы пойти ко мне, открыть бутылку водки, и я бы помог тебе забыть…

О’Тул положил руку мне на бедро. Я знала, что он озабоченный, но не думала, что поведет себя настолько беспардонно.

– Нет, спасибо, – сказала я, убирая его руку, не в состоянии скрыть отвращение в голосе. – Вы видели моего парня Десси?

– Не будь чертовой Снежной королевой. Знаешь, ты гораздо симпатичнее своей сестры. Могла бы грести больше.

Я выплеснула бокал «Гиннесса» ему в лицо. О’Тул вскочил и, пока я убегала из бара, заорал мне вслед:

– Ты чертова тупая дрянь! Она мертва! Все это знают, кроме тебя!

7. Лидия

Видимо, все это напряжение в итоге доконало Эндрю. Мои отношения с ним стали натянутыми, и это еще мягко говоря. Я привыкла, что ухаживают за мной, а теперь сама находила мужа плачущим в ду́ше и наблюдала, как он по несколько дней подряд не разговаривает. Он совсем перестал общаться с людьми, брал на работе больничные и целыми днями лежал в кровати. Я настаивала на осмотре врача, но Эндрю говорил, что боится что-то не то сказать. Он не мог находиться рядом со мной. Однажды вечером я обнаружила его в постели в одной из гостевых комнат.

– Что ты делаешь?

– Я больше не хочу делить с тобой постель.

– Но, дорогой, почему? Что я сделала?

– Ничего. Ты со всем замечательно справилась. Я просто ненавижу тебя за то, что тебе это удалось.

Я проигнорировала скрытый смысл его слов.

– Вернись в нашу комнату. Лоуренс очень расстроится, если подумает, что мы ссоримся. А мы же не ссоримся, правда, дорогой?

Он позволил уложить себя обратно к нам постель. Я предложила ему одно из своих успокоительных, но он отказался.

– Ты со своими таблетками… – сказал Эндрю.

Я нежно поцеловала его в губы, но он отвернулся, не найдя в себе сил ответить. Я надеялась, что скоро он стряхнет с себя эту хандру. Помимо всего прочего, это крайне утомляло.

Стоило отнестись к этому более серьезно. За месяц мой несчастный муж постарел на десять лет, его движения замедлились, и он шаркал по дому, как старик. Я должна была понять, что усилия, которые Эндрю прикладывал, чтобы скрывать нашу тайну, еще и наложившиеся на финансовые трудности, будут ему не по плечу. Но теперь, оглядываясь назад, я искренне жалею, что день рождения Лоуренса и Рождество остались испорчены для нас навсегда – 25 декабря больше никогда не будет радостным днем.

День начался относительно неплохо. Я специально попросила Эндрю встать пораньше и быть в хорошем настроении ради Рождества и дня рождения Лоуренса. Мы преподнесли ему свои подарки, а потом обменялись рождественскими. Все было почти так же, как раньше. Мама Эндрю Элеанор должна была приехать после ужина в доме его брата.

После еды мы с Эндрю были на кухне и мыли посуду. Он жаловался на лишний вес Лоуренса и его неотесанную подружку. Он довольно жестко выразился по поводу их пары. Мне она тоже не нравилась, но интуиция подсказывала, что это мимолетное увлечение. Матерью Хелен была Анжела Д’Арси, видная поэтесса, поэтому с точки зрения статуса она была в целом приемлема. Но Эндрю, который в последнее время так быстро раздражался, бросил:«И что она вообще в нем нашла?»– и в этот момент появился Лоуренс. Он стоял в кухонных дверях и слышал всю тираду Эндрю. Мы разрешили сыну выпить немного вина, чтобы отметить его восемнадцатилетие, но мне не показалось, что алкоголь на него хорошо подействовал: у него появилось такое агрессивное, враждебное выражение при взгляде на Эндрю, как будто он презирал отца.

– Есть вещи похуже, чем быть толстым, – дерзко заявил Лоуренс.

– О, ну пожалуйста, давайте не будем ссориться, – попыталась я урегулировать конфликт, но Эндрю проигнорировал меня.

– Что ты хочешь сказать?

– Ничего, – хмуро отозвался Лоуренс.

– Извини, что тебе пришлось услышать от меня все это. Я знаю, что в последнее время был не совсем… в порядке…

Лоуренс резко развернулся и захлопнул за собой дверь, не дав отцу возможности извиниться.

Эндрю посмотрел на меня:

– Онзнает.

– Не глупи, дорогой. Ничего он не знает.

– Но он так на меня смотрит… Он больше со мной в одной комнате не хочет находиться.

Я тут же его прервала. Я не могла допустить, чтобы мертвая девка испортила нам Рождество.

– Не будем это обсуждать. Тебе надо поговорить с Лоуренсом. Покажи ему, что он тебе не безразличен.

– Господи боже, Лидия, конечно, он мне не безразличен, но я не хочу душить его, как ты. Ему восемнадцать! Он уедет из дома к концу следующего лета.

– Не говори так. Он может жить здесь сколько захочет.

– Ну, будь я на его месте, я бы пулей отсюда вылетел. Ты опекаешь его как маленького мальчика. Пора бы его отпустить.

– Я могла бы его отпустить, если бы ты не порушил наши планы,убив эту девчонку!– шепотом сказала я.

– Ах, то есть теперь мыможемговорить об этом? Когдатебеэто удобно? Ее звали Энни. – Эндрю все сильнее распалялся. Я разумно помалкивала. В таком состоянии Эндрю не переносил возражений. Он злобно зашипел: – Ты ведешь себя, будто ничего не произошло, а я живу в кошмаре, содрогаясь от каждого стука в дверь. Ты все устроила. Если что-то случится, я отправлюсь втюрьму, а вы с Лоуренсом продолжите прекрасно жить без меня. Можешь представить, как в тюрьмах относятся к судьям?

Я отодвинула бокал и графин с вином подальше от Эндрю, потому что в таком взбешенном состоянии он мог что-нибудь разбить. Но он даже не заметил.

– Ты когда-нибудь любила меня так, как я тебя? По-настоящему? Энни мне правда нравилась. Это ты ее выбрала, помнишь? Я был не против, что она такая дурнушка, ведь так я как будто меньше тебя предавал. Конечно, она была другая, но она была милая и смешная…

Я зажала уши руками, но все равно слышала его.

– …но существовала всегда только ты, и теперь я вынужден каждый день смотреть на ее чертову могилу из кухонного окна! Я сделал все это ради тебя…

Я хотела выговорить Эндрю за грубую речь, но он предостерегающе поднял руку.

– И нет, конечно, ты не просила меня ее убивать, но ты продолжала наседать и наседать на меня: «Не дай ей нас одурачить», «Забери у нее наши деньги», «Не надо было ей доверять», «Почему ты вообще ей поверил?»– и еще, и еще, и еще, пока это не стало невыносимым. И когда Энни пригрозила шантажом, я сорвался. А она была живым человеком. Я хожу по лезвию ножа, Лидия, неужели ты не видишь?

Эндрю схватился за грудь, и я решила, что он разыгрывает драму, но потом он стал задыхаться. Я в ужасе смотрела, как Эндрю пытался цепляться за стол, чтобы устоять на ногах. Я кинулась к нему, чтобы удержать, и он сжал мою руку.

– Что такое? Что с тобой? – спрашивала я как идиотка, потому что дураку было понятно, что у него какой-то удар.

Эндрю соскользнул вниз, и я попыталась поднять его. В его открытых глазах была мольба и отчаяние. Он больше не мог говорить, но я видела, что он просит о помощи. Я оттянула Эндрю воротник, но после церковной службы он снял костюм и галстук, так что он был свободным. Я пыталась не уронить Эндрю, но он был слишком тяжелый. Он осел у меня в руках и рухнул вперед, прямо на стол, спихнув остов индейки с сервировочного блюда. А потом застыл, упершись лицом в стол, с вымазанными в жиру от индейки волосами.

Я взглянула на индейку, которая упала со стола и проскользила по нашему слегка неровному кухонному полу, остановившись у плинтуса рядом с дверью. Я заказала большую индейку, хотя нас было только трое. Папа всегда

Не говоря ни слова, Лоуренс подобрал индейку, нажал на рычаг мусорного ведра и выкинул ее, отправляя в небытие все рагу и сэндвичи. Он отправился в прихожую позвонить в скорую и вернулся с полным бокалом бренди для меня. Протер пол и аккуратно спустил на него Эндрю, подложив ему под голову одну из подушек со стульев. Вытер жир с щек и волос кухонным полотенцем. Я хотела закрыть Эндрю глаза, но в них была такая невинная пустота, что я решила: пусть Лоуренс ее увидит. Он пошел позвонить его брату Финну, чтобы тот передал новости их матери Элеанор.

Возможно, из-за Рождества скорая ехала целый час. Или, может, потому что Лоуренс сказал им, что Эндрю уже мертв, так что это не срочно. Элеанор, Финн и его жена Рози к этому времени уже приехали. Финн был в шоке, но воспринял смерть младшего брата стоически. Они не были близки.

Рози сразу включилась, стала делать телефонные звонки и наполнять бокалы, пока Элеанор просто тихо плакала в кожаном кресле Эндрю. Меня возмутило, что она там уселась. Эндрю был ее ребенком. Мы с Элеанор почти все время терпели друг друга, но она никогда не смягчала удар. Ее роль матриарха семьи позволяла ей говорить все что вздумается, и обычно она была настроена критически. Элеанор никогда не удерживалась от комментариев по поводу веса Лоуренса. Как правило, Эндрю навещал мать один, а когда она приезжала к нам, я просто превращалась в статую и прикусывала язык. Даже в глубокой скорби в этот печальнейший из дней мы не предприняли попыток утешить друг друга.

Думаю, после этого у меня настал шок. Финн с Лоуренсом нашли мои таблетки и скормили их мне. Меня положили в постель, и проснулась я только через несколько часов, выкрикивая имя Эндрю. Лоуренс приходил и сидел со мной, гладил меня по руке, уверял, что все будет в порядке и теперь он обо мне позаботится. Это казалось такой глупостью – маленький мальчик говорит, что он теперь главный. Боль от этой потери была гораздо сильнее, чем после всех выкидышей.

Несколько дней перед похоронами я пролежала в постели, оставив все хлопоты Финну, Рози и своему сыну. Я жила в тумане от лекарств. Поднялся какой-то шум по поводу того, в чем нужно хоронить Эндрю. Лоуренс настаивал на любимых горчичных вельветовых штанах Эндрю и бордовом кардигане, а Элеанор была в ужасе, что ее сын будет не в своем лучшем костюме. Мне это было глубоко безразлично.

Похороны прошли без всякого вклада с моей стороны. Было ощущение, что я сижу на дне бассейна, под водой, а все происходит у меня над головой, на поверхности. Я наблюдала, впитывала, но не участвовала. Я стояла перед очередью сочувствующих, пожимала руки сотням людей: политикам, телеведущим, следователям и юристам. Лоуренс удерживал меня в вертикальном положении и снабжал салфетками. Эмоции прорвались, когда я увидела Лоуренса, несущего гроб своего отца. Я начала кричать, и все в испуге отшатнулись от меня, а потом Рози и один из ее сыновей вывели меня из церкви и посадили в ожидавший нас черный «Мерседес». Она нашла таблетки у меня в сумке, и я с радостью их приняла. Элеанор села в машину и бросила, что мне стоило бы вести себя достойнее, и мне захотелось ударить ее по лицу, но таблетки быстро подействовали, и всю дорогу до кладбища я просто смотрела в окно на людей снаружи: они шли с пакетами из супермаркета, ждали автобусы на остановках и болтали рядом со своими калитками, как будто ничего не произошло. Когда чуть позже гроб опустили в землю, Лоуренс крепко держал меня за руку.

Когда мы вернулись в Авалон, Рози и ее выводок раздали сэндвичи сорока или пятидесяти людям, слонявшимся по нашим комнатам. Я узнала двух или трех женщин, муторные ужины с которыми остались где-то в далеком прошлом, и удивилась, кто их всех пригласил. Жены бывших коллег Эндрю набили холодильник своими глупыми и бессмысленными запеканками и пирогами, аккуратно их подписав. Они поражались размерам нашего дома. Пришли несколько мальчиков из старой школы Лоуренса, и эта девочка Хелен тоже была здесь. Она липла к Лоуренсу при каждом удобном случае, но он ухаживал за мной. Высохший священник хотел, чтобы я помолилась, но мне было невыносимо оставаться с ним в одной комнате, так что Лоуренс отвел его к Элеанор, которая более благосклонно приняла его соболезнования.

Когда Эндрю умер, я еще долго не могла выбраться из тумана. Большинство дней я проводила в постели, а когда осмеливалась спуститься вниз, просто пялилась в телевизор, стараясь игнорировать пустое кресло рядом с собой. Я не могла прекратить плакать. Лоуренс приносил мне еду на подносе и кормил, как ребенка, и я механически поглощала пищу, не чувствуя вкуса.

Когда моя свекровь, или Финн, или друзья Эндрю звонили узнать, как я справляюсь, я не подходила к телефону, а просила Лоуренса ответить. Открытки с соболезнованиями копились, а я их даже не открывала. Я глотала таблетки, чтобы заглушить боль, но они лишь делали ее чуть менее острой и останавливали растущую панику, которая грозила свести меня с ума. Мне было сорок восемь лет. Лоуренс был единственным, что у меня осталось, – мой мальчик, который рос слишком быстро. И меня до смерти пугало, что скоро ему не захочется быть моим ребенком.

После рождения Лоуренса у меня было три выкидыша. Они истощили меня, каждый из них: эта боль, эта скорбь, а прежде всего этот страх. Одного я проносила целых четыре месяца, и мы были действительно уверены, что теперь в безопасности. До этого мне не удавалось продержаться больше десяти недель. Было великолепное лето 1977-го. Мы отмечали это событие ужином в нашем любимом ресторане

Обычно после выкидыша я через неделю или две возвращалась из той мертвой зоны, где обитала вместе со своим потерянным ребенком. Но на этот раз это заняло гораздо больше времени.

Доктора никак не могли мне помочь. Три разных агентства по усыновлению нам отказали. Я думала, что все дело в щедрых пожертвованиях, но на самом деле там была куча собеседований, на которых нас с Эндрю гоняли сначала по отдельности, а потом вместе. Вопросы были очень интимные. Я велела Эндрю воспользоваться своим статусом, но, кажется, на пользу это не пошло. Он потянул за все доступные ниточки, и хотя первые два агентства оказались не готовы объяснить нам отказ в усыновлении, третье предоставило письменный отчет. Они сказали, что я не до конца справилась со своими детскими травмами и, к сожалению, могу быть не в состоянии удовлетворить потребности нового ребенка. Им показалось странным, что у меня нет близких друзей и я редко покидаю наше семейное имение. Когда я получила этот отчет по почте, я отправилась прямиком в агентство и подняла такой крик у них на стойке регистрации, что сотруднице пришлось вызвать охрану. Эндрю приехал забрать меня домой, но потом настоял, что нам больше нельзя обращаться в агентства.

Мы никогда не прекращали попыток зачать собственного ребенка, даже когда запланировали, что Эндрю оплодотворит эту девчонку и даст ей денег за ребенка. Он должен был найти молодую здоровую девушку, достаточно бедную, чтобы пойти на такое. План состоял в том, что, когда девушка забеременеет, Эндрю будет навещать ее раз в месяц и давать по двести фунтов, а когда появится ребенок – заплатит сразу пятьсот. Большие деньги для бедной девушки. Большие деньги для нас. И хотя идея была довольно простая, мне пришлось долго упрашивать Эндрю решиться. Мне пришлось умолять.

– Неужели Лоуренс не заслужил братика или сестричку? Мы скажем ему, что наконец-то получили согласие от агентства по усыновлению.

– Если это всплывет, будет скандал, – говорил он. Я заверяла его, что никто никогда не поверит, что мы сотворили такое. Но он все равно отказывался: – Мы не можем себе этого позволить.

Я продала картину Мейни Джеллет[14], которая, как клялся папа, с годами сильно вырастет в цене. Я всегда считала ее уродливой, но по поводу стоимости папа был прав. И все равно Эндрю находил возражения.

– Как я смогу доверять девчонке, которая согласится на подобное? – говорил он.

Надо было лучше поразмыслить над вопросом про доверие. Эндрю не мог просто привести ее к доктору, чтобы сделать тест на беременность. Он был слишком известен. Эндрю предложил, чтобы с момента зачатия с ней общалась я, но такой вариант даже не обсуждался. Я понятия не имела, как разговаривать с такими людьми. Это он видел их каждый день в суде – «отбросы общества», как он их называл. Эндрю согласился на мой план только после того, как я на неделю перестала есть. Но тот оставался голой теорией, пока у нас не было подходящей женщины. Поиск затянулся. Такое предложение нельзя было просто выдвинуть в Юридической библиотеке. Мы не могли спросить ни у кого совета. Эндрю пытался завести общение с несколькими женщинами, но они либо с отвращением отвергали предложение об ужине, либо хотели завести с ним роман. К тому же это был не тот тип женщин. Либо из среднего класса, либо слишком старые.

А потом, ни с того ни с сего, однажды вечером он рассказал мне о молодой женщине, которую буквально поймал за руку, когда она пыталась вытянуть у него кошелек у газетного киоска. Она умоляла отпустить ее, говорила, что сделает все, что он захочет. Плакала и кидалась перед ним на колени. Говорила, что ей нужны деньги, чтобы купить лекарства для маленькой больной сестренки. Эндрю стало ее жалко, он дал ей пять фунтов и отвез домой.

– Ты поверил ей? – спросила я.

– Не особо, но она явно была в отчаянии.

Когда он произнес слово «отчаяние», у меня в голове все сразу сложилось.

– Сколько ей лет? Она выглядит здоровой?

Эндрю сразу понял суть моего вопроса и покачал головой:

– Пожалуйста, Лидия. Я знаю, к чему ты ведешь, и мне это не нравится.

– Ты качаешь головой, потому что она не выглядела здоровой?

– Нет, она молодая и стройная, но…

– Она знает, кто ты? – спросила я.

– Нет.

– Как ты думаешь, она правда живет там, куда ты ее подбросил?

– Сомневаюсь, только если она не живет над пабом под названием «Викинг».

– Ты должен найти ее. Она похожа на идеальную кандидатку.

Эндрю снова начал спорить. Сказал, что не хочет, чтобы матерью его ребенка была воровка.

– Я буду матерью этого ребенка. Найди ее.

Через несколько недель он без особых усилий ее нашел. Она выходила из «Викинга». Эндрю пригласил ее сесть к нему в машину, и она согласилась.

План был идеальный, только оказалось, что Энни Дойл была наркоманкой и проституткой с заячьей губой, которая переспала с моим мужем четыре раза, а потом сказала, что беременна. Но она хотела больше денег, чем он предложил. Она потребовала триста фунтов в месяц и еще шестьсот, когда ребенок родится. После пяти месяцев и полутора тысячи фунтов Эндрю признался, что никаких признаков растущего живота нет. Девчонка не могла или не хотела предоставлять документы, подтверждающие ее беременность. Так что я заставила его встретиться с ней той ночью, и, конечно, глупая мелкая воровка призналась, что никакой беременности нет, и пригрозила пойти в газеты с историей о том, как высокопоставленный судья платил ей за секс и предлагал выкупить ее ребенка. Она вела себя совершенно беззастенчиво. Я не думала, что она окажется такой лживой и жестокой, но тогда еще не знала, что она наркоманка и проститутка. Вплоть до ее смерти. А потом прочла, что практически все проститутки – наркоманки, а они способны на все.

Я так и не получила ребенка, которого так отчаянно хотела, а весь этот стресс убил Эндрю. И всю ответственность я возлагала на

8. Лоуренс

Когда желаешь отцу смерти, а через несколько минут он действительно умирает, ощущения очень необычные: я почувствовал себя всемогущим и виноватым одновременно. Как будто это случилось из-за меня.

Я никогда раньше не бывал на похоронах. Все говорили мне«оставаться сильным»и что«я все преодолею», но я чувствовал себя нормально. Я принимал соболезнования вместо своей заторможенной матери, снабжал бабулю Фитц бумажными салфетками и нес гроб в церкви вместе с дядей Финном и незнакомыми мужчинами, которым мы заплатили. Он оказался гораздо тяжелее, чем я ожидал. После этого у меня еще несколько дней болели плечи. Тяжелее всего было усмирить маму у могилы и держать их с бабулей Фитц подальше друг от друга.

После церемонии некоторые папины друзья и соседи пришли к нам домой. Хелен тоже. Я был рад ее видеть, и она держала меня за руку, когда священник пришел попрощаться. Она заметила, что теперь у нас еще больше общего, потому что мы оба остались безотцовщинами. Я спросил, что она имеет в виду под«еще больше».

– Ну, ты знаешь, мы как будто оба немножко больные, – ответила она. – Больные безотцовщины.

Звучало эффектно.

– Ты, по крайней мере, уверен, что твой отец мертв. А я своего даже не знаю!

Она сказала, что я очень храбрый и что она не считает, что плакать на похоронах собственного отца – это немужественно. У меня возникло впечатление, будто Хелен хотела, чтобы я заплакал, а она могла предстать в образе нежной сочувственной подружки. Я с благодарностью принимал ее объятия и прикосновения, но не нуждался в сочувствии.

Пришли двое ребят из моего класса. Я не помню, чтобы раньше с ними разговаривал, но в школе они меня особо не задирали. Они пихнули мне заупокойные карточки[15], но надолго не задержались, потому что уезжали в «Фандерленд»[16] вместе со своими подружками. Несколько парней из «Кармайкл Эбби», моей старой школы, тоже пришли, и мы поделились туманными планами по поводу того, что надо бы еще встретиться через неопределенное количество недель.

После того как все ушли, мы с Хелен вымыли посуду на кухне, прибрали скатерти и серебро, а потом она помогла мне уложить маму в постель.

Мы спустились на первый этаж и открыли бутылку виски.

– Ты знаешь, плакать совершенно нормально, – снова сказала Хелен. – Твой отец только что умер, а ты делаешь вид, что ничего не произошло.

– Я в порядке.

– Это ты так думаешь, но потом на тебя еще накатит. – Она утешающе меня обняла, но мне хотелось большего, так что я предложил ей пойти наверх, пока мама вырубилась от снотворного.

Хелен отказалась.

– Ты еще тот отморозок, ты в курсе? – сказала она.

Потом я пытался думать о том, каким был отец до финансовых трудностей, до моих проблем с весом и до Энни Дойл. Он не всегда был таким уж плохим отцом и, совершенно очевидно, просто обожал мать. Хотя иногда он бывал с ней нетерпелив, но мне кажется, он считал себя недостойным ее. Я часто подмечал, как он восхищенно глядел на мать – как на музейный экспонат. Со своей стороны, он делал все возможное, чтобы она была счастлива. Даже после Чертова Падди Кери он не заблокировал ее счет в «Свицерс», хотя она клялась, что легко может обойтись без него. Думаю, он ревновал из-за маминой любви ко мне. Ему не нравилось, насколько мы близки. Его она тоже любила, но, похоже, не так сильно, как меня. Странный любовный треугольник.

Мать переживала смерть отца очень тяжело. Все было как раньше. После выкидышей она накачивалась успокоительными днями напролет. Неудачи с зачатием после моего рождения разбивали ей сердце, и постоянные беременности тети Рози и ее восемь детей вгоняли в депрессию. Я продлевал рецепты на таблетки еще несколько недель после похорон, и вскоре мама стала очень спокойной и далекой и, как и в прошлом, перестала быть матерью, или вдовой, или невесткой, или вообще живым человеком, а превратилась в тень. Только в отличие от предыдущих случаев никаких признаков улучшения не наблюдалось.

Я справлялся относительно неплохо. Заставлял маму подписывать чеки, которые обналичивал в банке, и, насколько я видел, мы еще не совсем обнищали. В школе начался новый семестр, и хотя я иногда пропускал отдельные дни, постирать себе форму и собрать ланч был вполне в состоянии. Я научился готовить в микроволновке картошку фри и сосиски (мое любимое), а еще после похорон наша морозилка ломилась от запеканок и пастушьих пирогов. Я выставлял им баллы от одного до десяти: за вкус, текстуру и подачу. Иногда я дополнительно ходил за продуктами.

Спустя три недели мама совсем перестала разговаривать и почти постоянно спала. В какой-то момент я позвонил старому папиному другу, который был врачом. Он был на похоронах и сказал мне обращаться к нему, если что-нибудь понадобится. Лучше бы люди не говорили того, что не имеют в виду. В итоге мне пришлось его чуть ли не умолять. Он очень неохотно согласился приехать к нам домой: высокий, большой человек со зловещим, страшно хрипящим кашлем, которым он сопровождал каждую фразу, еще больше подчеркивая суровую значимость своих слов. Он осмотрел маму в спальне. Потом спустился и стал задавать мне вопросы о том, «как я справляюсь –влажный-кашель, –и что я ем –кашель-с-мокротой», как будто этоябыл пациентом. Он заявил, что моей матери необходимо стационарное психиатрическое лечение, что ей нужно«поехать отдохнуть куда-нибудь». Я подумал, что он ошибается, и так ему и сказал; заявил, что ей нужны лишь таблетки помощнее и побольше времени. Доктор Страшный Хрип настоял, что она нуждается в профессиональном медицинском уходе. Мама, даже находясь в трансе от лекарств, на идею отправиться в психбольницу ответила криками.

Доктор Страшный Хрип нарушил клятву Гиппократа и доложил моему дяде, что мама находится в ужасном психическом состоянии, а я все тащу на себе. Я искренне пожалел о том, что втянул «друга» семьи. Поднялся ужасный шум, и, несмотря на мои уверения, что я могу сам о себе позаботиться, что мневосемнадцатьи явзрослый,бабуля Фитц объявила о своем переезде в Авалон, чтобы«присмотреть за мальчиком». Маму отправили в больницу Святого Иоанна Божьего. Моего мнения никто не спросил. Доктор информировал мою школу, и они сразу изобразили крайнюю озабоченность моим благополучием. Особо озабочен оказался директор, припомнивший мои прогулы без уважительной причины, невыполненные домашние задания и неуклонно снижающиеся оценки. А как им было наплевать, когда весь

«Так бы хотел твой отец», – сказала бабуля Фитц, прибывшая с огромными чемоданами, как будто это устраняло все возражения. Тетя Рози, дядя Финн и директор были согласны. Маму забрали в Святого Иоанна Божьего днем, когда я был в школе. Когда я пришел домой, бабушка подметала битое стекло, так что, видимо, мама ушла не без боя.

Бабуле Фитц было семьдесят семь, она обладала крепким физическим здоровьем и ясным и острым умом. Когда я был маленьким, она души во мне не чаяла. Я стал ее первым внуком, и она не могла на меня нарадоваться. Она хвалила меня за первые успехи и хвасталась мною перед друзьями. Они с мамой дрались за меня, как за щенка. Но если мама потакала любым моим капризам, бабушка была строже. Она была в ужасе от того, как сильно я набрал в весе за последний год, и отчитывала маму за легкомысленное отношение к моему рациону. Теперь мама не мешалась под ногами, и бабушка устроила из нашего дома казарму. Меня это бесило, как и то, что она живет в нашем доме, и то, что она обращается со мной как с ребенком. Я ужасно боялся, что мама никогда окончательно не поправится и не вернется. Я сбега́л к Хелен настолько часто, насколько мог, – отчасти ради ее компании, поцелуев и шанса на что-то большее, но в основном из-за возможности получить приличную порцию еды и посмотреть нормальное шоу по телевизору. Я всегда мог рассчитывать перехватить мини-пиццу или индийское карри. Я познакомился с ее цветочной мамой – известной поэтессой. Она была похожа на Хелен, даже не сильно старше. Она была хиппи, не переставая курила, говорила низким голосом и пила пиво из бутылки. Когда не писа́ла, она подрабатывала редактором литературного журнала и зависала с длинноволосыми мужчинами в джинсах клеш, которые иногда заходили к ним. К тому времени я познакомился и с младшими братьями Хелен. Они были такие же диковатые и грубые, как она, но зато дружелюбные и добродушные.

– Господи, какой же ты огромный! – сказал старший мальчик, когда мы впервые встретились. Младший захихикал, закрывая рот ладошками. Но это того стоило, если потом мне светила мини-пицца или ломтик тоста с обязательной чашкой чая.

Бабуля Фитц не любила Хелен. Она называла ее «хамоватой» и «посредственной». Я допускал, что она, может, немного хамовата, но посредственностью Хелен точно не была. Таких девушек, как она, было мало. Мы несколько раз встречались в баре, но бабушка как-то унюхала запах алкоголя и попыталась меня приструнить. Она снисходительно посмеялась над моим гневом и криками о том, что мне уже восемнадцать и я могу легально пить алкоголь, и бросила упрек, что на это еще надо заработать. Она не знала о чеках, которые подписывала мама. Бабушка настояла, что мне нужно поставить отношения с Хелен «на паузу» до сдачи экзаменов. Я согласился встречаться с ней только на выходных, но соврал: стал говорить, что иду в библиотеку, а сам встречался с Хелен в течение недели.

Во время четырехмесячного режима бабули Фитц были введены ограничения продуктового пайка, урезание карманных средств и принудительный труд. После первых четырех недель мы более или менее привыкли друг к другу. Мы жили в атмосфере взаимной нетерпимости, но со временем наши отношения стали чуть ли не задушевными. Я списывал это на стокгольмский синдром. В новостях рассказывали про голодовки членов ИРА. Я задумался, не были ли наши крошечные порции еды своеобразным политическим заявлением со стороны бабушки. Но больше всего она выходила из себя, когда видела меня в сидячем положении, особенно перед телевизором. Мне разрешалось смотреть только «Маленький домик в прериях», «Уолтонов» и «Анжелюс»[17]. Все остальное считалось неприемлемым. Единственное, когда мне разрешалось сидеть, – это во время занятий.

Я не знал, почему больше не мог учиться, но просто потерял интерес. Казалось, что в этом больше нет смысла. Я переживал за маму, а Энни Дойл все еще преследовала меня во снах. Так что когда я садился за уроки, то просто начинал писать безумные фантастические истории о том, как спасаю Энни Дойл, или иду ужинать с Энни Дойл, или занимаюсь сексом с Энни Дойл. Браслет с именем Марни я хранил под подушкой. Если бы бабушка только знала. Она придумывала задания, чтобы я оставался на ногах. Она заставляла меня пропалывать насквозь промерзшую землю вдоль забора в феврале, таскать хлам с чердака в сарай в дальнем конце сада, а потом обратно. Она предложила нашей полоумной старой соседке, чтобы я выгуливал ее собаку.

Бабуля Фитц не делала секрета из того, что считает мою мать слабой и эгоистичной. Бабушка потеряла своего сына, свою«плоть и кровь», и при этом«не чахла в больнице, бросив несчастного ребенка на произвол судьбы». Наверное, нужно отдать ей должное за то, что она действовала, как сама считала, в моих же интересах. По моему угрюмому виду и сердитому обращению она должна была понимать, насколько я ее ненавижу, но мое плохое отношение не помешало ей повесить замок на холодильник. Раз или два я слышал, как бабушка всхлипывает или плачет, но, когда заходил в комнату, она быстро вытирала глаза и отдавала очередной приказ. Я понимал, что она скорбела о сыне.

Я навещал маму раз в неделю и горько жаловался на бабушку, но она еще очень долго не была в состоянии ответить что-то осмысленное. Я пытался напомнить ей о счастливых временах, показывал подвески на ее браслете, рассказывая о значении каждой, но казалось, никаких заметных улучшений не было. Я боялся, что она никогда не оправится. Она сидела рядом со мной, поглаживала мне руку и улыбалась, словно слепая. Вероятно, медикаменты делали свое дело – усмиряли ее разум, чтобы он мог излечиться.

Но в какой-то момент мама начала включаться в окружающую действительность, обсуждать со мной газетные статьи или телевизионные шоу, которые посмотрела. Она стала болезненно худой и жаловалась, что не может спать из-за новых лекарств. Постепенно она начала снова меня замечать. Ей хотелось поправиться. Ее приводила в ужас мысль остаться запертой навечно.

Однажды она сказала мне:

– Хотя бы больше не будет выкидышей. Теперь, когда папы больше нет. – На ее глаза навернулись слезы.

– Я позабочусь о тебе, мам, – пообещал я.

Ее взгляд посветлел, а в лице вновь появилась теплота, и я начал надеяться, что скоро она снова станет собой.

Однажды я вернулся из школы и обнаружил, что бабушка

– Ты вообще в зеркало смотришься? – спросила она.

Ответ был – нет. Обычно я избегал зеркал или смотрел только на отдельные части тела – на постоянно вскакивающий прыщ на подбородке, или на ссадину на бедре, полученную после того, как меня впечатали в стену в школе, или на клок волос за левым ухом, который упорно не приглаживался ни бриолином, ни расческой.

– Пойди наверх и примерь, – сказала она. – Я могу вернуть то, что не подойдет.

Я пошел в мамину спальню, потому что там было ростовое зеркало. Даже проходя мимо него, чтобы положить одежду на оттоманку, я изрядно удивился. Человек, который посмотрел на меня оттуда, казался незнакомцем. Не буду преувеличивать, я все еще был толстым, но я точно скинул в щеках и лишился нескольких жирных складок вокруг талии. Мое лицо приобрело структуру, и я даже видел закругленные верхушки скул. Учитывая возросшие физические нагрузки и крошечные порции еды, мне стоило ожидать уменьшения веса. Я замечал, что воротники стали посвободнее, но брюки на резинке сами садились по фигуре. Хелен говорила что-то о том, как она благодарна за усилия, которые я предпринимаю ради нее, но до этого момента я не понимал, о чем она. В основном новая одежда подошла идеально. Впервые за два года я выглядел лишь слегка пухлым, а не откровенно жирным. Может, моя футболка со «Звездными войнами» наконец на меня налезет.

Я отошел и покрутился, а когда снова встал лицом к зеркалу, в дверях стояла бабуля Фитц и смотрела на меня с гордостью и удовлетворением.

– Ты близок к цели. Так ты и должен выглядеть. Я понимаю, что слишком давила, но мне надо было показать, как ты можешь выглядеть, не смущая тебя.

Я не находил слов. Будь это кино, я бы подбежал к бабушке и обнял. Но мы были не в кино. И бабушка не была тактильным человеком. Мы никогда не обнимались и не целовались. Так что мы просто стояли и неловко улыбались друг другу.

– Твоя мать возвращается домой во вторник. Ей уже лучше, чем после смерти Эндрю, – фыркнула она. – Я уверена, что она любит тебя, но не позволяй себе снова вернуться в прежнее состояние! Ты можешь быть очень симпатичным молодым человеком. Посмотри! – Бабушка показала на зеркало.

Я присмотрелся и увидел не мальчика, а мужчину. Но мальчик во мне был в восторге. Маме стало лучше! Мне не терпелось, чтобы все снова вернулось в норму, какова бы ни была эта новая норма без папы. Я с сияющим лицом взглянул на бабушку, и на секунду воцарился мир. Но она все испортила, развернув меня лицом к зеркалу и сказав:

– Смотри! Ну просто вылитый отец!

Утром в субботу перед возвращением мамы мы с бабушкой сидели на кухне, и она показала на клумбу за окном.

– Там по-прежнему какой-то хаос. Может, сходишь и приведешь ее в порядок? Когда ее засадили?

Я не мог вспомнить точно, но был уверен, что она появилась незадолго до смерти отца. Я ворчал и тянул время, но бабушка настаивала.

– Не могу поверить, что Эндрю все так оставил: просто воткнул случайные растения в землю. Иди и перекопай там все. В сарае, где горшки, есть несколько саженцев георгинов. Нужно их все пересадить. Иди прямо сейчас, это будет приятным сюрпризом для твоей матери. Можешь заняться этим в перерывах между уроками.

Был апрель, приближалась Пасха, но снаружи все еще стоял пронизывающий холод, хотя морозов в последнюю неделю не было. Я надел шерстяную шапку, кардиган и отцовские резиновые сапоги, захватил лопату и грабли из сарая. Когда я начал копать у кромки клумбы, то наткнулся на гранитный бордюр примерно в шести дюймах[18] под землей. Я вспомнил старые черно-белые фотографии живописного прудика с фонтанчиком для птиц посередине, и мне пришло в голову, что маму может порадовать, если я восстановлю пруд в его былом великолепии.

Я проконсультировался с бабушкой, и она полностью одобрила мое предприятие. Я не имел никакого понятия, как к этому подступиться, так что, прежде чем копать дальше, отправился в библиотеку и взял оттуда «Полнейшее руководство по садовым водоемам». Мы с бабушкой подробно изучили весь процесс, и мне пришлось еще раз съездить в город за резиновым покрытием, чтобы выстелить пруд.

В воскресенье, якобы позанимавшись уроками с утра, я начал копать уже с искренним энтузиазмом. Я с удовольствием представлял, как приятно будет маме. На восстановление и приведение пруда в надлежащее состояние потребуется несколько недель, но маму такой проект может заинтересовать. Она оценит мое усердие и поймет, что ей не нужен папа, чтобы заниматься домом. Моей матери всегда нравилось, что Авалон содержится безупречно и сохраняется в том же виде, что и во времена ее детства. За последние годы было добавлено несколько современных бытовых приборов типа посудомойки и стиральной машины, но мама не притрагивалась к ним вплоть до того времени, когда после предательства Падди Кери нам пришлось уволить всех домработниц. Я решил, что обновленный пруд приведет ее в восторг. Каменный фонтанчик для птиц завернули в дерюгу и задвинули в угол сарая еще задолго до моего рождения. Я не хотел быть слишком амбициозен, но подумал, что позже, летом, с чьей-то помощью смогу установить и его.

В инструкции из руководства по водоемам говорилось, что яма должна быть достаточно глубокая, около пяти футов, ведь помимо резиновой подкладки необходим кирпичный фундамент в целях обеспечения устойчивости в почве при смещении грунта. Но в какой-то момент моя лопата наткнулась на что-то странное, и я увидел какую-то ткань под разорванным черным пластиком, выглядывавшим из-под земли. Я с раздражением, но и с некоторым любопытством расковырял грязь носком отцовских сапог. Я не сразу узнал узор елочкой. Я нагнулся и приподнял пластик. И тут мне в ноздри ударила вонь.

Я громко закричал от ужаса и отвращения, не в состоянии отвести взгляд, но тут же накинул пластик обратно концом ботинка. Над шерстяной тканью в елочку отчетливо виднелась прядь неестественно черных волос, а во впадине под куском оголенной нижней челюсти копошились и ползали многоногие и совсем безногие существа. Кривой зуб с щербиной не оставлял пространства для сомнений, хотя плоть вокруг него почернела и вздулась. Я быстро схватил лопату и закидал Энни Дойл землей, пока меня ослепляли

Бабушка постучала в кухонное стекло и крикнула, что уже темнеет, ужин скоро будет готов и нужно возвращаться, чтобы переодеться и принять душ. Я вернул весь садовый инструмент в сарай, пошел в дом и задержался в столовой, чтобы глотнуть бренди прямо из декантера. Поднялся наверх и принял душ. В шкафчике в ванной все еще стояла бутылочка с маминым валиумом. Я никогда его не принимал, но знал, насколько эффективно он снижает панику, так что опустил рот под кран и проглотил таблетку.

Я особо не помню разговор за ужином, только что я боролся со сном, а бабушка удивлялась моей неразговорчивости. Она долго болтала о том и о сем, но, когда у меня начали закрываться глаза, сказала, что, наверное, земляные работы у пруда – это для меня чересчур и завтра она немного покопает сама. Я с усилием встрепенулся и настоял, что прекрасно справляюсь и вернусь к работе на неделе после школы.

– Ну, если ты уверен…

Я отправился в постель и выспался лучше, чем за многие месяцы. Меня не побеспокоил ни один тревожный сон, пока на следующий день будильник не поднял меня в школу. Меня мгновенно охватил ужас.

За завтраком бабушка выглянула в окно.

– Ты разве не собирался вырыть пруд? Кажется, ты все, наоборот, засыпал.

Я выдумал какую-то ерунду про то, что резиновую подложку нужно сначала подержать под грузом, прежде чем отрывать ее снова. Бабушка выглядела неуверенно, но удовлетворилась приятной мыслью, что я знаю, что делаю.

Я был маленьким камушком, выброшенным в море громадной штормовой волной, и мне даже не к кому было обратиться за помощью. В школе в тот день было… понятия не имею как. Когда уроки закончились, Хелен уже ждала меня на автобусной остановке.

– Могу я сегодня поужинать у тебя? – спросил я, пытаясь скрыть отчаяние в голосе.

– А как же бабушка?

– К черту бабушку.

– Ох, Лар, что она сделала на этот раз? – Хелен привыкла к моим постоянным жалобам на бабушку.

– Ничего. Я просто хочу к тебе.

Хелен восприняла это как комплимент, но на самом деле это не имело никакого отношения к ней. Мне хотелось побыть рядом с ней, с ее неугомонными братьями и хриплой мамой. Я хотел, чтобы вокруг меня болтали и спорили, звучала музыка и работал телевизор, стоял шум и гам. Я не хотел возвращаться домой и смотреть в кухонное окно.

Возможно, из-за контраста, но тот вечер у Хелен был одним из самых прекрасных в моей жизни. Ее мама была рада меня видеть и со своей обычной проницательностью заметила:

– О, Лар, посмотри на себя – ты просто отлично выглядишь! Только немножко бледный.

Она не возражала, когда мы с Хелен открыли по банке пива за столом, а я обнаружил, что мое ненасытное обжорство вернулось, и запихивал все больше и больше еды в пасть.

– Мне кажется, тебе хватит, – сказала Хелен, когда я подобрал оставшиеся крошки яблочного пирога обратной стороной вилки. Мы поднялись наверх, чтобы «позаниматься», и стали неуклюже тискаться. Я зашел с ней дальше всего с тех пор, как у нас была полноценная связь, но до финиша не добрался.

– Боже, а ты сегодня настойчивый, – сказала она, – но лучше иди домой. Уже почти одиннадцать, и бабуля сейчас полицию отправит на твои поиски.

Когда я вернулся домой, бабушка была вне себя.

– Я специально приготовила для тебя ужин, ведь сегодня мой последний день, а тебе даже не хватило такта позвонить и предупредить меня! Это проявление полного неуважения. Я так полагаю, ты был дома у той девчонки?

Я извинился. Я должен был позвонить, но помнил, что она запретила мне встречаться с Хелен в будние дни. Мама возвращалась домой уже завтра. Как я мог рассказать ей о своей находке? Она уже через столько прошла. Но рано или поздно мне придется сказать. Я проклинал отца за то, что он сделал, не только с Энни Дойл, но и со всеми нами. Что теперь будет? Я не думал, что мама сможет с этим справиться.

Часть II. 19859. Карен

Вначале наш брак с Десси складывался прекрасно. Мы поженились на следующее лето после исчезновения Энни. Это было тихое скромное торжество, отчасти из-за денег, а отчасти из-за того, что праздновать без Энни казалось как-то неправильно. Первые несколько лет Десси был очень нежен и внимателен, но я пока не хотела детей, а он ужасно спешил. Он всегда говорил, что разница в возрасте не должна вставать между нами, но теперь я боялась, что встанет. Мне было двадцать четыре. Я думала, что времени еще масса, так что была весьма осторожна. А он говорил, что хочет родить сына до того, как станет слишком старым, чтобы пинать с ним мяч.

– А что, если будет дочь?

– Разумеется, мы будем продолжать до тех пор, пока не обзаведемся обоими. – Он рассмеялся, но на самом деле не шутил, и я знала, что рано или поздно нам надо будет с ним серьезно поговорить.

Я пока не рассказывала ему про мисс Ла Туш и ее предложение. Она часто приходила к нам в химчистку; иногда во время обеда, когда все остальные уходили, а я оставалась работать за стойкой. Ей было, кажется, за сорок, и она всегда выглядела очень ухоженно, с безупречной стрижкой и накрашенными ногтями. Она была высокая и стройная и как-то по-особенному ходила: бедра вперед, спина прямая, голова приподнята; еще она всегда очень аккуратно и опрятно выглядела. Она была очень разборчива в одежде и, наверное, при деньгах, потому что каждый лоскуток на ней отправлялся в химчистку, и все это были шелка, меха и бархат, иногда усыпанные камнями, с бирками на иностранных языках. Я знала имена некоторых дизайнеров. Нельзя работать в химчистке и хотя бы немного не интересоваться модой, и время от времени мы с девчонками примеряли чужую одежду, когда мистер Марлоу не видел, хотя я к тому времени уже была помощником менеджера. Если бы нас поймали, разразилась бы катастрофа, но мы были осторожны. Другие девушки часто замечали, как на мне все хорошо смотрится, и, вынуждена признать, мне нравились роскошные платья мисс Ла Туш.

Однажды она пришла забрать свой шелковый плащ от «Ив Сен-Лоран» с пометкой«Особое внимание при чистке», и когда я передавала ей пластиковый чехол, то не удержалась и сказала:

– Это самая красивая вещь, что к нам попадала.

Мисс Ла Туш взглянула на меня из-под очков и осмотрела с ног до

– Какой у тебя рост?

– Что? Эм, пять футов семь дюймов, примерно…

Она заглянула за стойку и увидела мои туфли на плоской подошве.

– Жаль.

– Прошу прощения?

– Ты никогда не работала моделью?

Я со смехом показала на свои волосы.

– С этим? Да куда мне.

Она вытянула руку и осторожно взяла меня за подбородок, повернув лицо к свету. У нее был почти британский акцент.

– Твои волосы – твой самый главный актив, дорогая. Не надо их недооценивать. И черты лица правильные. Для подиума ты слишком низкая, но есть реальная возможность сниматься для рекламы. Ты можешь стать одной из немногих ирландок, вышедших на международный уровень. Итальянцы любят рыжих. – Она достала из бумажника карточку. – Позвони, если интересно. – А потом она выплыла из химчистки так же грациозно, как и вошла.

Раньше я видела визитки только пару раз в жизни, но эта сама по себе была произведением искусства. На фоне очень бледных розовых бутонов золотыми тиснеными буквами с завитушками было выведено ее имя.

Ивонн Ла Туш

Агентство «Грация»

Ирландия

Телефон: 01—693437

Несколько недель карточка лежала у меня в сумке. Не уверена, почему я не рассказала Десси, но, наверное, побоялась обвинений, что я слишком задираю нос. Он часто хаял актрис и моделей из журналов, которые я читала:«Ты только посмотри на нее, совсем полуголая. Уверен, отец ею гордится».

Мне было больно слышать от него эти слова, потому что они напоминали мне об Энни и отце, а ведь эти девушки из журналов даже близко не делали ничего такого, в чем упрекала сестру полиция.

Мы больше о ней не разговаривали. Наша семья больше не получила ни единого известия об Энни с моей последней встречи с О’Тулом пять лет назад. Я писала его начальству жалобы по поводу его поведения, но мне ни разу не ответили.

Десси иногда весьма критически оценивал то, что я ношу и как выгляжу, но когда покупал мне чуть более строгие вещи, чем я бы выбрала сама, я понимала, что он просто хочет меня защитить. Я получила некоторую известность после шумихи вокруг исчезновения моей сестры. Однажды я услышала, как один из поставщиков болтал про меня:«Та девица, рыжая, у которой сестра проститутка».Я была подавлена, а Десси просто взбесился. Мне пришлось удерживать его, чтобы он не оторвал парню уши. Я не могла его винить. Он сказал, что из-за этой истории тоже выглядит плохо.

Мама с папой расстались. Мама винила папу, что он отослал Энни, а он винил себя и начал прикладываться к бутылке. В итоге мама перебралась к своей сестре в Мэйо, на другой конец страны. Она умоляла меня простить ее за отъезд, но я знала, что на самом деле там ей будет лучше. Папа остался в доме на Пирс-стрит, но на работе дела были не очень. Людей сокращали, и он чувствовал, что его тоже могут уволить.

Мы никогда не делились этим, но каждое Рождество, а особенно на наши дни рождения, мы тщательно перебирали все открытки в поисках пары строк от Энни. Даже ее инициалов было бы достаточно. Но ничего не приходило. Никто из нас не хотел проговаривать это вслух.«Может, в следующем году», – говорила мама, хотя надежда таяла в ее глазах. И все-таки я видела Энни, или мне так казалось, – в пабах, на перекрестках и в супермаркетах, – и бежала за ней, чтобы наорать за то, что она нас бросила, но потом видела идеальные губы, которые превращали ее в кого-то другого.

Со стороны Десси было несправедливо говорить все эти вещи про девушек из журналов. Я решила, что это легкие деньги – просто позволить себя фотографировать; а уж если ты не хотела сниматься в бикини, то заставить тебя никто точно не мог.

Я позвонила мисс Ла Туш через два месяца после того, как она дала мне карточку.

– Зови меня Ивонн, – сказала она.

Мы встретились с ней в офисе на последнем этаже здания на Дрери-стрит. Я тщательно подошла к внешнему виду: на мне было облегающее зеленое платье с пышной юбкой, которое я купила в «Миррор Миррор» на Рождество. Волосы я помыла, уложила феном и убрала в высокий хвост. Еще я надела туфли на высоком каблуке, хоть и из синтетики, но очень похожей на лакированную кожу.

Я никогда раньше не бывала в таких помещениях. Оно было продолговатое и просторное, но при этом теплое. Мисс Ла Туш сидела одна. Повсюду стояли зеркала на подставках и вешалки с одеждой, а на полу валялись горы обуви. Забитые бухгалтерскими книгами шкафы выстроились вдоль всей стены за ее рабочим столом. Другая длинная стена была увешана фотографиями красивых девушек с золотыми волосами и длинными ногами. Я сразу почувствовала себя фальшивкой. Ивонн была рада меня видеть. Но я была в шоке, когда она попросила меня раздеться до белья.

– Я… не думала…

– Не бойся, милая, ты никогда не станешь моделью нижнего белья, у тебя слишком маленький бюст. Но мне нужно зафиксировать твои параметры.

Мисс Ла Туш рассмеялась, но совсем беззлобно. Она очень быстро взяла мерки с моих бедер, талии и груди. А потом поставила меня на весы.

– Ты легко набираешь и сбрасываешь вес?

– Я… Я не знаю. Я, в общем-то, никогда не взвешиваюсь.

– Ты из немногих счастливиц. И все-таки тебе надо скинуть три фунта[19] и пытаться поддерживать этот вес.

Я задумалась, насколько экстремальная потребуется диета.

– Ничего радикального, – прочла она мое выражение. – Исключи хлеб и картошку – и моментально придешь к цели.

Ивонн поставила очень яркую лампу напротив белоснежной простыни в глубине лофта и сфотографировала мое лицо с разных ракурсов. Она взяла наряды с вешалки и обувь со стойки и отправила меня в маленькую кабинку, чтобы я переоделась. Она просила меня распустить волосы, потом собрать их на затылке, потом закрутить в два пучка на висках, и все это время я слышала щелчки и жужжание ее полароида, который один за другим выплевывал мои снимки в разных позах: с руками на бедрах, с ладонями за головой, с закрытыми глазами, разлегшейся на диване, в прыжке. После всего этого она пригласила меня сесть в кресло напротив.

– Я думаю, ты стоишь вложений. Хочешь, чтобы я тебя представляла?

Я не поняла, о чем она. Ивонн терпеливо объяснила:

– Дорогая, ты очень красивая девочка, с искренней улыбкой. Ты как молодая Ширли Маклейн. Идеальный тон кожи и форма лица. Не понимаю, почему ты так долго не звонила.

Я не знала, что сказать.

Ивонн вздохнула.

– Почему у вас, рыжих, всегда такая низкая самооценка? Просто запомни: то, что в твоем детстве было морковно-рыжим, мы теперь называем тициановским золотом. Ты знаешь, сколько люди платят, чтобы выкрасить волосы в такой цвет?

Я покачала головой, стыдливо пригладив волосы.

– Мои клиенты охотно заплатят, чтобы ты рекламировала их одежду, продукты для волос и кожи или, может, супермаркеты и стиральные машины, кто знает? Но я намерена продвигать тебя в глянец. Я буду получать двадцать процентов твоего дохода, но при этом снабжать тебя работой. А тем временем ты, за мой счет, будешь ходить на занятия по манерам, этикету, макияжу и моде. Ты должна уметь двигаться и одеваться как модель. И больше никогда не надевай полиэстер, слышишь?

Я вся обмерла. Мое лучшее платье было недостаточно хорошо!

– С этого дня носи хлопок и шерсть, пока не сможешь позволить чего получше. И ничего слишком длинного! – Ивонн лукаво мне улыбнулась. – Когда сможешь начать?

Я была ошарашена и, конечно, польщена, но просто не могла переварить всю эту информацию.

– Я… Мне сначала нужно поговорить с мужем.

– С мужем? Господи боже, да сколько тебе лет?

– Двадцать четыре.

– Правда? Ну, больше нет. Если кто-нибудь спросит, тебе девятнадцать. Совершенно допустимо иметь парня, но уже мужа? Стоило подождать до тридцати. Фенлон – это фамилия мужа? Какая твоя девичья фамилия?

– Дойл.

– Это хуже. Оставим тебя Карен Фенлон. В этом есть свое очарование. – Тут она припомнила еще кое-что. – Господи, только скажи мне, что у тебя нет детей.

– Нет. – Хотя бы на это я могла ответить твердо.

– Хорошо. По поводу твоего акцента…

– Да?

– Лучше не заговаривай, пока к тебе не обратятся. Большинство моих девочек… из более образованного класса.

Я осела в кресле.

– Не важно, ведь мои клиенты платят за то, как ты выглядишь, а не как говоришь, но лучше их лишний раз не отпугивать. – Ивонн задумалась. – Я сама из Те-Либертис[20], чтобы ты знала. Ла Туш – это даже не мое настоящее имя.

Я была в шоке. Люди из Те-Либертис говорили скорее как я, чем как она.

– Уроки по технике речи, дорогая. Никто в модельном бизнесе не принял бы меня всерьез, если бы я разговаривала… как ты.

– Я не… могу говорить по-другому.

Ивонн рассмеялась:

– С твоей внешностью тебе, скорее всего, и не придется. А теперь поговорим о твоем образе жизни. Выпивка? Вещества? Любишь повеселиться?

– Прошу прощения?

– Если ты достигнешь успеха, на который я надеюсь, журналисты захотят побольше узнать о тебе, о твоей биографии. Нам есть о чем беспокоиться?

– Нет, не о чем. Я самая обычная. – И это была не ложь.

Весь день мы обсуждали мое будущее. Она заверила меня, что я вряд ли буду сниматься в нижнем белье; только если выйду на международный уровень, и даже в этом случае – только если сама захочу. Я улыбнулась этой мысли. Международный уровень.

Но были и некоторые препятствия. Если Ивонн соглашалась платить за мое обучение, мне тоже нужно было кое во что вложиться. Требовалось портфолио от профессионального фотографа. Нужен был определенный набор косметики, аксессуаров для волос, шляп, шарфов, чулок разных цветов, обуви разных фасонов. Она посоветовала мне походить по секонд-хендам, но за фотографа нужно было отдать недельную зарплату. Мы с Десси копили на собственный дом. Я была полностью довольна нашей квартирой над похоронным бюро на Томас-стрит, но Десси говорил, что нам нужен сад для детишек.

Я собрала волю в кулак, чтобы по возвращении домой рассказать обо всем Десси. Он думал, что я поехала навестить папу, и я не стала раскрывать ему правду. Мы с Десси были командой, и обычно я не принимала решений единолично. Впрочем, мне не стоило волноваться, потому что, когда я все ему рассказала, в том числе то, что смогу получать по пятьдесят фунтов, он ужасно обрадовался.

– За то, что будешь в шмотках расхаживать? Есть же дураки в этом городе, да? – Десси обнял меня и сказал, что очень горд и рад заполучить в жены такую красотку. – Тебе же не надо будет оставаться в одних трусах, да?

Через два месяца мои фотографии были готовы, и я прошла курсы по макияжу и всему остальному. Я бросила дурную привычку постоянно жевать жвачку, как и свою работу в химчистке. Я стала время от времени курить и сбросила пять фунтов веса. Я готовилась к своей первой работе в качестве модели. Папа отнесся к этому нормально, но мама была не так довольна.

– Тебе нужно помнить, где твои корни. Именно из-за этого Энни и пошла по кривой дорожке. Она всегда была любопытной. Она хотела чего-то, что у нас и в голове не укладывалось. – Ее голос, бегущий по телефонным проводам из Мэйо, был полон сожалений.

– Может, теперь у нее это есть, – сказала я, по-прежнему оставляя Энни в настоящем времени.

Я сходила повидаться с папой, который сидел на своем обычном месте в «Скэнлонс». Когда мама жила вместе с ним, он мог раз или два в неделю заглянуть туда на пару глотков, но потом всегда шел домой пить свой чай. Теперь, когда никто не составлял ему компанию, было больше шансов найти его здесь, чем дома. Он был счастлив за меня.

– И ты попадешь в журналы, правда? Я так горжусь тобой, девочка.

Я отправилась на первую съемку. Ее заказал для своей новой брошюры очень дорогой отель в центре города – раньше я в такие места даже заходить не смела. Мне пришлось кучу раз переодеваться в разные наряды и фотографироваться с другими девчонками на плюшевых креслах в чайных комнатах, а потом на барном стуле в баре, где меня попросили запрокинуть голову от смеха, как будто парень-модель напротив меня сказал что-то уморительное, а потом в кровати, натянув на плечи мягкое одеяло. Остальные модели оказались дико веселыми, хотя немножко важничали и задавались. Фотограф оказался жутко ворчливым мужиком, так что мы постоянно слонялись без дела и у нас была куча времени поболтать. Все курили. Девчонки рассказывали, что сигареты притупляют аппетит и помогают оставаться худой. Еще они доложили, что один из моделей-парней ни с кем из них не хочет встречаться, о чем все жалели, ведь блондинке, Джули, он очень нравился.

В тот день я вернулась домой с семьюдесятью фунтами наличными. Это было чуть больше, чем моя недельная зарплата в химчистке. Десси

– Парень-модель? – рассмеялся он. – Что ж, это облегчение. Мне было бы неприятно, если бы ты зависала в компании симпатичных нормальных мужиков!

Через три недели я заработала 190 фунтов за три выезда. Ивонн сказала, что клиентам нравится мой образ и я должна готовиться к крупным заказам. Она поделилась, что спрос был огромный, и она даже отказывала клиентам с«недостаточно престижным»брендом. Я решила, что Ивонн свихнулась. Но в течение следующего месяца количество работы продолжало увеличиваться, и суммы становились все больше. Все шло просто потрясающе. Скоро у нас с Десси должен был накопиться первый взнос на дом.

А потом брошюру дорогого отеля распечатали, и она по-настоящему меня потрясла. Она была похожа на те яркие журналы, которые лежат в парикмахерских. И я впервые в жизни подумала, что действительно красива, хотя и понимала, что не смогла бы так выглядеть без профессиональных визажистов, парикмахеров и модных стилистов. Мне не терпелось показать ее Десси, когда он придет домой. Я оставила ее на столике перед дверью, где обычно копились письма и счета. Я решила, что будет здорово сделать ему сюрприз. И уселась на кухне в ожидании его реакции. Я услышала, как щелкнула дверь, он остановился у стола, а потом крикнул:

– Карен!

– Да?

Он появился в кухонных дверях. Его лицо побагровело от гнева. Я была немного ошарашена и подумала, что на работе случился какой-то скандал, но он потряс брошюрой и с силой швырнул ее мне на колени.

– Ты не говорила, что тебя снимали в постели!

– Что? Я уверена, что говорила…

– Не говорила. Считаешь, мне хочется, чтобы люди смотрели на мою жену в постели?

– Я не… Ты о чем вообще? Я ведь лежу под одеялом.

Он вел себя просто нелепо. На фото я до подмышек была укрыта одеялом. У меня были закрыты глаза, а волосы идеальным кругом рассыпались по подушке. Одна рука была согнута в локте и поднята над головой, ладонь раскрыта. На плечи накинута ночнушка из белого хлопка с кружевами. Только два дюйма у меня под подбородком и одно предплечье были действительно оголены. В этом не было ровным счетом ничего сексуального.

– Боже мой, Карен, ты вообще не думала? Ты впостеливгостиничном номере!

Я правда не могла взять в толк, что он имеет в виду.

– Какпроститутка.

Я была потрясена до глубины души.

– Не могу поверить…

– Как ты думаешь, каково мне было, когда люди шептались об Энни, подначивали меня?

– Какие люди?

– Конечно, в лицо тебе ничего не говорят. Не ты вынуждена слушать их мерзкие шутки. – Теперь Десси уже кричал.

Я никогда об этом не задумывалась. Никто за последние пять лет не упоминал Энни, так что я решила, что для всех это вчерашний день. Я никогда не задавалась вопросом, как ее репутация могла повлиять на Десси.

– И что они говорят?

– Я не буду повторять. Отвратительные вещи. Про тебя. Я одного мужика в больницу отправил. Меня чуть не уволили.

– О боже.

– Теперь понимаешь? Об этом я и говорю. Ты просто не можешь выкидывать подобные штуки. – Он ткнул в страницу брошюры с такой злостью, что она порвалась. Я расплакалась, и тут Десси понял, что напугал меня. Он сразу же меня обнял и погладил рукой по спине. – Я просто пытаюсь защитить тебя, родная.

Тогда я впервые почувствовала укол обиды на Энни. Что бы с ней ни случилось, у ее поведения были последствия – она как камень, брошенный в воду. Уже целых пять лет все это причиняло лишь расстройства и страдания. Конечно, я по-прежнему любила Энни, но мне захотелось, чтобы она сейчас оказалась со мной в одной комнате, чтобы я смогла накричать на нее.

На следующей неделе я попросила Ивонн быть чуть более избирательной в отношении будущих заказов.

– Дорогая, о чем ты говоришь? Эта съемка была очень сдержанная, если не сказать целомудренная. Ты только начинаешь, не надо отказываться от перспектив из-за ханжества.

– Я не ханжа.

В ее голосе зазвучала сталь.

– Если ты хочешь продолжать эту карьеру, то должна быть разумна. Я уже в тебя вложилась. Не подводи меня.

– Вы не понимаете.

– Тогда почему бы тебе не объясниться?

У меня сорвался голос, я старалась сдержать слезы.

– Что такое?

– Вы ужасно на меня разозлитесь! Мне так жаль!

– Что ты сделала? – встревожилась Ивонн.

– Когда вы спросили меня о моем образе жизни…

Я рассказала ей все. Об Энни, веществах, «клиентах» и исчезновении, о Десси и о том, как это разрушило отношения моих родителей.

Ивонн осела в кресле.

– О господи, я помню это дело. Мой сын над ним работал. – Ее взгляд упал на стол.

– Ваш сын?

– Да, он был детективом. Джеймс Муни – ты, должно быть, встречалась с ним. – Ивонн достала из бумажника фото. Я видела его только в униформе, но хорошо помнила Муни. Он был помощником О’Тула. И при этом как будто смутно его стыдился.

– Да.

– Они так и не нашли тело, да?

– Ну, нет никаких доказательств, что она действительно мертва.

– Я думала, у них был подозреваемый?

– Что?

Тут она сконфузилась.

– Ой, не обращай внимания, я, наверное, перепутала его с другим делом.

– Вы думаете, у них был подозреваемый? В ее убийстве?

– Ну да, сын в те времена что-то рассказывал про дела, но, честно, они все перемешались у меня в голове, и я могу путать.

Ивонн была не из тех людей, кто может что-то путать. У нее была невероятная память. Ее сын что-то рассказал ей про дело Энни – то, что скрывали от нас, ее семьи.

– Пожалуйста, Ивонн, вы должны мне рассказать, если что-то знаете. Или Джеймс что-то знает?

– Я… Я не могу.

Я была на грани истерики и в исступлении накинулась на нее.

– Вы думаете, что она мертва! Вы должны сказать мне! Она моя сестра! Я пойду в участок и найду Джеймса сама!

– Не найдешь. Он погиб в автомобильной катастрофе два года назад. – Ивонн взяла в руки папку и уткнулась в нее, но я видела, как у женщины слегка дрожали руки. Весь мой запал угас. Я пристыженно опустилась в кресло.

– О нет, Ивонн, мне так жаль, это просто ужасно! Я считала его очень хорошим, очень порядочным. Он с таким уважением к нам относился…

Она опустила

– Спасибо тебе за эти слова. Он был моим единственным ребенком. Я тоскую о нем каждый день.

– Мне казалось, что только его интересовала судьба Энни. Все остальные никак не помогали. Они даже не сильно старались. Они просто ее списали.

– Но не Джеймс.

Ивонн встала и на секунду повернулась ко мне спиной. Я подумала, что сейчас она попросит меня уйти, но вместо этого женщина схватила свою сумку и пальто.

– Пойдем выпьем.

Мы пошли в отель на Графтон-стрит.

– В пабы я не хожу, – сказала Ивонн. По дороге она что-то щебетала про новые модные коллекции, про свое сомнение по поводу подплечников –«слишком маскулинно»– и уверенность в том, что дни муслина «сочтены». Я молчала. В отеле мы уселись в креслах в просторном лобби, и Ивонн заказала нам джин с тоником. Я нетерпеливо подалась вперед, но она лишь опустошила половину своего стакана и поставила между нами пепельницу. Протянула мне сигарету. Я ее взяла.

– У меня нет для тебя имени. Но я могу пересказать, о чем мне говорил Джеймс.

– Пожалуйста, все, что знаете.

–Былодин подозреваемый, весьма известный и респектабельный.

– Кто?

– Об этом я и говорю – я не знаю. Джеймс мне так и не сказал.

– И его подозревали… в убийстве?

– Ну… Так думал Джеймс, но он не мог заставить своего босса отнестись к этому всерьез. Этот остолоп – как его звали?..

– О’Тул?

– Да. О’Тул не верил Джеймсу, но Джеймс действительно считал, что к тому человеку стоит приглядеться. Он был каким-то серьезным человеком, или политиком, или что-то в этом духе. У него была необычная машина – старый «Ягуар», я это запомнила. Ее видели рядом с квартирой твоей сестры. Джеймс пытался допрашивать его в первые дни расследования, но тот сразу стал обороняться и давить авторитетом. Джеймс вернулся к нему с О’Тулом, но им удалось поговорить лишь с его сыном, молодым парнем, который подтвердил его алиби. Но Джеймс ему не поверил. Я точно не помню… Там было что-то про шляпу, про фетровую шляпу. Извини, я правда не помню деталей. Я знаю, что расследование очень быстро прекратилось, спустя несколько недель. Не знаю почему. Джеймс переключился на другое дело, а об этом больше ни разу не упоминал. Это было странно, потому что в нормальной ситуации он бы обязательно пошел по следу. О’Тул ленив. Но Джеймс был не из тех, кто сдается.

Я порылась в памяти, вспоминая, что именно они говорили в период поисков. Машина действительно упоминалась, но подозреваемый – нет. Не при мне.

– А вы не знаете, этот подозреваемый… Он пользовался услугами проституток?

– Похоже, именно это и смущало Джеймса. Он поговорил с парой девочек, работавших в том же районе, что и твоя сестра, но они не знали того человека. К тому же в последние месяцы перед своим исчезновением она не работала на улице. Я не знаю, почему Джеймс был настолько уверен насчет того мужчины. Он сам признавал, что у них не было доказательств.

– А больше никаких подробностей вы не помните? Где он жил или работал?

– Извини, Карен. Джеймс и так рассказал мне слишком много, и то только потому, что очень злился из-за этого парня, О’Тула. Он никогда бы не стал распространяться о своей работе специально. Но, Карен… – Ивонн взяла мою руку и сжала ее. – Он был уверен, что Энни мертва.

Я очень долго жила в отрицании, но знала, что она права.

– Мне жаль.

– Мне жаль насчет Джеймса.

Ивонн выпустила длинную струю дыма.

– Нельзя, чтобы эти трагедии остановили нашу жизнь. Мы никогда не забудем своих близких, но они бы желали нам счастья, дорогая. Твоя карьера только начинается. Пусть все это останется между нами. Скажи Десси быть мужчиной. У тебя есть право двигаться дальше. С ним или без него.

Эти слова меня шокировали. Десси был ни в чем не виноват. Это был тот человек, которого вычислил Джеймс. Он стал причиной всех мучений и страхов. И я собиралась его найти, с помощью полиции или без нее.

10. Лидия

Когда после смерти Эндрю меня насильно упекли в психиатрическую больницу, это был не первый раз, когда я покидала дом против своей воли. Я почти год провела в доме своей тети сразу после того, как мне исполнилось девять лет. После несчастного случая папа не хотел, чтобы я оставалась в Авалоне.

Это случилось через два года после скандала с мамой, когда она убежала с водопроводчиком. Она хотела забрать нас с собой, но папа не позволил. Сказал, что ему вообще не стоило жениться на женщине такого низкого социального статуса и что он никогда не оправится от того унижения, которое моя мать, Мишель, ему нанесла.

Вскоре мы привыкли, что ее больше нет с нами. В первый год я каждый день засыпала в слезах, мечтая, что она вернется. Диана называла меня малявкой и говорила, что мама нас не любит, но эта была неправда. Когда-то мама меня любила. Я помнила это чувство.

Мама была очень красивая. Я довольно неплохо ее помню, хотя все фотографии были уничтожены. Когда я смотрю в зеркало, до сих пор вижу ее черты, хотя сейчас я намного старше, чем была она, когда я видела ее в последний раз. Она умерла где-то в 1960-е и, видимо, за границей. Она прислала мне открытку в день свадьбы, но я не смогла ее сохранить. Папа бросил открытку в камин. Моя сестра-двойняшка, Диана, была совсем не похожа на нас с мамой. Я была светленькой, а она – темненькой; у меня были голубые глаза, у нее – карие; у меня было точеное лицо, а у нее даже подбородка не было. Диана была некрасивой, но, хотя она и не унаследовала внешность матери, ей досталась порода отца. Она была утонченнее меня. Я помню, папа говорил, что меня невозможно научить никаким манерам.

Я прилепилась к Диане после ухода матери и обожала ее всем сердцем. Мы всегда были рядом. Но я ценила наше сестринство больше нее. Если честно, это раздражало: Диана все время хотела делать что-то отдельно от меня и даже одевалась по-другому. Она любила меня, разумеется, любила – сестры должны любить друг друга, особенно двойняшки, – но с годами мне начало казаться, что я ей не оченьнравлюсь. Иногда она с омерзением смотрела на меня, когда я жевала с открытым ртом или, забывшись, облизывала нож. Она называла мои любимые

Интересно, будь Диана жива, мы бы сейчас были друзьями?

На какое-то время после маминого ухода папа ушел в себя. Он часами сидел запершись в библиотеке и пил бренди. А потом выходил оттуда пьяный. По большей части он меня игнорировал, потому что я напоминала ему маму. Но Диану он сажал себе на колени, рассказывал ей истории, угощал конфетами и щекотал. Все внимание, которое раньше поровну делилось между нами тремя, доставалось ей. А я осталась на попечении нашей няни и домработницы Ханны, от которой пахло нафталином и табаком. Постепенно отец снова меня полюбил, но я чувствовала его настороженность, будто он ждал, что я в любой момент могу его предать. Наверное, в итоге я так и сделала, хотя всю оставшуюся жизнь пыталась искупить свою вину.

Был 1941 год, и мы с Дианой отмечали девятый день рождения – первый праздник с ухода мамы. Мы были в безумном восторге. За все предыдущие годы мы ни разу не бывали на праздниках – видимо, папа запрещал. Были приглашены все пятнадцать девочек из нашего класса, а папа заказал нам новые платья и ленты для волос. Он даже воспользовался своим влиянием, чтобы достать лишние продуктовые талоны. Был необычайно жаркий май, так что на улицу, в сад, выставили несколько столов на козлах. Они ломились от миниатюрных сэндвичей, желе и пирожных, накрытых сетками от ос. В конце каждого стояли ведерки льда с бутылками имбирного эля. Между яблонями натянули флажки. Папа решил, что траур по нашей матери окончен, и это было первое внешнее проявление его намерения восстановить связь с миром. Он пригласил свою сестру, тетю Хилари, и еще пару друзей, которые пришли в одинаковых майках и смеялись над каждым его словом. Она дала каждой из нас по шиллингу и весь следующий час восхваляла собственную щедрость. Когда пришло время, к которому были приглашены гости, мы с Дианой уже стояли на коленках на кушетке в гостиной и прижимались носами к окну, ожидая, кто придет первым. Первой оказалась Эми Мэлоун, и мы чуть с ног ее не сбили своим энтузиазмом: сразу повели в сад, показали пруд, и кучу угощений, и флажки, и огромную деревянную лошадку, которую с утра презентовал нам отец. Мы по очереди покатались на ней, потом еще какое-то время поиграли, пока я не осознала, что больше к нам в дверь не постучалась ни одна живая душа. Где они все? Папа со своими друзьями беседовали в дальнем конце сада, пока мы с Дианой постоянно бегали в дом и обратно, проверяя, не пропустила ли Ханна звонок в дверь.

Никто не пришел и через полчаса, а нашей подруге Эми становилось все более неловко и некомфортно. Мы сидели на краю пруда и болтали в воде голыми ногами.

– Где все? Почему они не пришли? Не захотели? – спрашивала Диана.

Эми покачала головой и закусила губу. Она чуть не плакала. Стало понятно, что она что-то знает. Диана схватила ее за руку и заломила за спину.

– В чем дело? Почему их нет? Это из-за мамы? – угрожающе шепнула она на ухо Эми.

Я не понимала, что Диана имеет в виду.

– Это… Это потому, что ваша мама… падшая женщина, – ответила Эми.

– Мы в этом не виноваты! – сказала Диана.

– Вы о чем?

Мы перестали упоминать мамино имя уже очень давно. Эми сказала, что другие родители опасаются дурного влияния, но ее папа, доктор Мэлоун, сказал, что нечестно наказывать нас за то, что сделала наша мать.

И тут я поняла, что вовсе не папа запрещал нам ходить на праздники к другим детям. Нас просто не приглашали. Я вспомнила, что одноклассники всегда сторонились нас, но мы с Дианой были настолько неразлучны, что я едва обращала на это внимание. Но обязательно заметила бы, не будь у меня сестры. Я была в ужасе. Диана посмотрела на меня как на дурочку.

– Хватит плакать, идиотка! Ты, наверное, то же самое сделаешь, когда вырастешь! Все говорят, что ты совсем как она. Ты не похожа на нас с папой. Ты деревенщина. Это тебя они боятся. Не меня!

– Я не деревенщина!

– Да, деревенщина, папа на тебя даже смотреть не может! Ты точь-в-точь как она!

Мне показалось самой естественной реакцией столкнуть Диану в пруд. Это не был срыв. Я была совершенно спокойна. Мне просто не хотелось, чтобы она все это говорила. Это было несправедливо. Я услышала глухой стук, когда она ударилась головой под водой, а когда Диана попыталась вылезти, я села ей на грудь и не дала. В этот момент мне хотелось, чтобы она захлебнулась. Я хотела, чтобы она утонула, ведь если бы сестра умерла, то больше никогда ничего такого мне не сказала. Нервный смех Эми перешел в слезы.

– Пожалуйста, Лидия, отпусти ее,пожалуйста! Она же утонет!

Мне было все равно. Эми впала в истерику и побежала искать моего отца, который вместе со своими гостями исчез в оранжерее, очевидно решив похвастаться своими экспериментами по выращиванию дынь. Я уже была насквозь мокрая, а Диана продолжала трепыхаться подо мной в воде, пока наконец не перестала сопротивляться и не успокоилась. Она усвоила урок.

– Так-то лучше, – сказала я, вылезла из пруда и потянула сестру за собой. Но удивилась, когда отпустила ее, а она снова упала в воду. Мне действительно хотелось, чтобы Диана умерла, но это было не серьезно. Она же дико на меня разозлится, и мне попадет за то, что я испортила праздник. Папа будет в ярости из-за испорченных платьев, которые теперь были заляпаны мхом и лягушачьей икрой.

Я снова притянула Диану к себе, на этот раз за плечи, но она не поднимала головы, и я заметила кровь, бегущую по ее загривку. Папа, Эми и его друзья бежали по лужайке, и все кричали на меня. Тетя Хилари побежала в дом, чтобы Ханна позвонила в скорую, а папа вытащил Диану из пруда и положил на газон, но она по-прежнему не двигалась. Он раскрыл ей рот, но он был набит водорослями, и он вытянул их одной длинной ниткой из грязи и слюны. Одной рукой он поднял

Все это время я думала:«Что с ними со всеми не так? Она же в порядке». Я ждала, что она закричит на меня и начнет жаловаться папе, какая я ужасная. Я знала, что на этот раз ей потребуется очень много времени, чтобы меня простить. Но Диана все еще не двигалась. Неужели я зашла слишком далеко?

Все изменилось. Переполох поднялся гораздо серьезнее, чем когда ушла мама. В школу я больше не вернулась. Той ночью, когда все были в больнице, Ханна собрала мне сумку. Тетя Хилари сказала, что папа велел ей отвезти меня к ней домой в Уиклоу. Я хотела дождаться, пока папа и Диана вернутся, но она не принимала никаких возражений. Мне не хотелось идти, но даже Ханна не взглянула на меня, пока тетя Хилари тащила меня к машине, а я вопила и брыкалась. Я не разговаривала неделю. Я ужасно скучала по папе и Диане и не понимала, почему мне нельзя вернуться домой.

Тетя Хилари жила вместе с приятельницей – худой женщиной с костлявыми пальцами и тонкими седыми волосами, мисс Элиот. Она была школьной учительницей на пенсии и согласилась давать мне ежедневные уроки. В первую же неделю я решила, что буду подслушивать их разговоры. Я ложилась на втором этаже, натянув на ноги ночнушку и прижав ухо к полу. Из их бесед мне стало понятно, что мисс Элиот, в отличие от тети Хилари, хотя бы готова дать мне шанс.

– Она же просто ребенок, – говорила моя преподавательница. – Она не представляет, что натворила; она слишком мала, чтобы понять.

– Но есть в ней что-то не то. Как она могла это сделать? Жду не дождусь, когда Роберт заберет ее обратно. Я не могу держать ее вечно.

– Ему нужно время, Хилари. Сначала Мишель бросила его и девочек, а теперь это? Нужно было убрать ее с глаз, чтобы избежать очередного скандала. Никто не знает, что девочки в это время ссорились. Пока все считают, что Диана просто оступилась и упала в пруд. Это расценят как бытовой несчастный случай.

– В пруд глубиной в три фута? Но эта девочка Мэлоунов, она говорила, что Лидия сидела на ней в воде. Похоже, это было нарочно. На такое нельзя закрывать глаза!

– Дети вечно рассказывают всякие выдумки. И люди часто тонут на малой глубине. В любом случае Роберт сказал, что отец Эми – порядочный человек. Все остальные родители бойкотировали праздник из-за Мишель. Он был единственным, кто вообще отпустил своего ребенка на праздник.

– Уверена, теперь он об этом жалеет. О господи, – застонала тетя Хилари, – это ужасно, просто ужасно.

– Я знаю, но мы должны сделать все возможное, чтобы помочь. У этой девочки на всю жизнь останутся травмы. Мы должны убедить Лидию, что это не ее вина!

Тетя Хилари только фыркнула, но мисс Элиот сказала:

– Ты же не можешь серьезно ее винить, она ребенок!

Тогда я осознала, что убила своего лучшего друга и злейшего врага, свою сестру-двойняшку.

В конце первой недели мисс Элиот объяснила мне, что моя сестра умерла, но заверила, что это был несчастный случай и никто не виноват и что это была непредвиденная трагедия. Не проронив ни слезинки, я спросила, как это случилось. Она наклонила голову набок и внимательно на меня посмотрела.

– Ты не помнишь? Вы с Дианой… играли в пруду?

– Да?

– И Диана ударилась головой? Помнишь?

– Да.

Я написала папе много писем о том, как мне грустно и как я скучаю по нему и Диане. Я умоляла его приехать навестить меня или забрать домой. Он не отвечал. Мисс Элиот говорила, что из-за чрезвычайного законодательства в стране нехватка топлива и всем запрещено ездить на автомобилях. Я предположила, что он мог бы доехать на велосипеде, но мисс Элиот назвала меня глупышкой.

С тетей Хилари мы встречались за ужином. Она пристально за мной наблюдала и делала замечания по поводу моих манер. Перед сном она заходила в мою комнату, чтобы проверить, прочла ли я молитву и попросила ли Бога о прощении. Молитвы я читала упоенно, но мне с трудом верилось в существование Бога, который допустил, чтобы мама от нас сбежала, а я убила собственную сестру. Тетя Хилари держалась со мной отстраненно, но я все равно решила не давать ей поводов для жалоб. Даже в разгар летнего зноя в маленьком доме все равно было холодно. Когда зима сменила осень, я просто леденела. Пейзажи вокруг были идиллические, но мы жили в тени огромной горы. Мы старались максимум времени находиться на кухне, где стояла духовка. Еду выдавали пайками, и на наших тарелках порой появлялись жуткие, отвратительные вещи. Но я съедала все до кусочка, даже не поморщившись. Я помнила о манерах и никогда не повышала голос и не топала ногами. Я пыталась всегда быть похожей на леди. Совсем как Диана.

Наступило Рождество, но отец не приехал и даже не прислал открытку. Тетя Хилари и мисс Элиот пытались развеселить меня, но напускное оживление было слишком очевидным.

Когда мне разрешили вернуться в Дублин, я уже кипела от предвкушения и совершенно забыла, что как прежде ничего не будет. Мисс Элиот привезла меня на шарабане и оставила у двери вместе с сумкой.«Какой прекрасный дом, – сказала она. –Я и не знала». Все так говорили, когда впервые видели Авалон. Мы попрощались и пообещали писать друг другу.«Все будет хорошо, маленькая. Ты не плохая девочка».

В нашей спальне теперь была только одна кровать, и в шкафу висели только мои комплекты одежды, большинство из которых были мне уже слишком малы. Ханну заменила Джоан, которая была значительно моложе, но почти немая. Дианы не было. И если у тети Хилари моя жгучая тоска была похожа на безотчетную грусть, то после возвращения то, что я чувствовала, можно было сравнить с ампутацией. Я бегала по дому, носилась вверх и вниз по лестницам в поисках признаков жизни. Я проверила дыру в стене за письменным столом под окном нашей спальни и достала алую помаду, которую прятала там с самого ухода матери. Диана смеялась надо мной за то, что я ее храню; я нашла ее под плинтусом в папином кабинете, и в первый год после маминого отъезда она все

Внизу я резко остановилась у кухонного окна и увидела, что пруд осушили и засыпали землей. Тишина пробирала меня до костей и грызла изнутри, так что я села за пианино и долго-долго играла, пока не услышала папины шаги в коридоре.

Я во весь опор понеслась к нему и схватила его за талию, прижавшись головой к туловищу и пытаясь услышать сердце. Сначала он держал руки перед собой, как будто не хотел ко мне прикасаться, но я его не отпускала и в какой-то момент почувствовала, как его огромная теплая рука легла мне на затылок, а вторая – медленно приобняла за плечи. Отец поднял мое лицо и заглянул в глаза.

– Нам нужно начать все сначала – мне и тебе. Только мы друг у друга и остались.

После этого проще было не говорить про Диану, хотя она и улыбалась нам из рамки с фотографией на каминной полке.

В дом наняли новую преподавательницу, и папа выбрал предметы, которые я должна была изучить: латынь, музыку, изобразительное искусство, литературу, вышивание и тому подобное. Я очень упорно трудилась и преуспевала во всем. Папа сказал, что мне нужно обратить внимание на осанку, и выписал из Франции крошечную женщину – педагога по балету. Места у нас было предостаточно, так что станок установили прямо на втором этаже, и там, в новоиспеченном танцевальном зале, я делала жете и плие и ходила на пуантах, пока у меня не начинали кровоточить пальцы. Я полюбила мадам Гиллем. Она относилась ко мне как к собственному ребенку, хотя никогда не упоминала, есть ли у нее дети. Она взяла меня под крыло и все объяснила, когда мое тело начало меняться. Она говорила, что мне нужно общаться с ровесницами, но мне этого не хотелось. Мадам Гиллем сказала папе, что я лучшая ученица из всех, с кем она занималась. Когда мне исполнилось шестнадцать, она предложила мне поступить в балетную школу «Сэдлерс» в Лондоне. Но мысль о том, что меня снова отошлют из дома, вселяла в меня страх и ужас. Папе это показалось хорошей идеей, но к тому времени я уже заметила, как он иногда поглядывает на мадам Гиллем, и мне это не нравилось. Однажды я видела, как он помог ей надеть пальто и удержал ее руку в своей, как раньше делал с мамой. Она улыбнулась ему. Она планировала убрать меня с дороги? Я уже усвоила, что верить нельзя никому. Я прекратила есть, пока идея с балетной школой не была отброшена, а мадам Гиллем – уволена. Но я продолжила заниматься, чтобы оставаться гибкой и подтянутой. За станком наверху была зеркальная стена, и мне нравилось представлять, что девушка в отражении – Диана и мы с ней теперь близнецы и танцуем в дуэте.

Много лет спустя, когда я познакомилась с Эндрю и он спросил о девочке, которая сидела рядом со мной на старой фотографии, папа рассказал ему, что моя сестра Диана трагически утонула, когда мы были детьми, и резко сменил тему. Когда мы с Эндрю стали более близки, он подробнее расспросил меня о происшествии, и я соврала, что все произошло на пляже. Он крепко прижал меня к себе, сочувствуя моей утрате.

Я забеременела Лоуренсом через три года после свадьбы. Мы с Эндрю были ужасно счастливы, что мне наконец удалось зачать, а когда я сообщила новости папе, он открыл бутылку винтажного вина, чтобы это отметить.

– Давно пора! – сказал он.

Я не совсем понимала, чего ожидать, ведь у меня не было ни сестры, ни матери, которые могли бы дать совет. Моя невестка Рози, королева плодовитости, обрушилась на меня с советами, книгами, буклетами, мазями и настоями, но я предпочитала во всем разбираться сама. Беременность была тяжелой и утомительной, а роды – просто чудовищными, но, когда акушерка положила моего новорожденного ребенка мне на грудь, я впервые со смерти Дианы почувствовала полноту жизни. То, что Лоуренс родился под Рождество, было знаком судьбы. Мой самый драгоценный подарок. Я обожала своего маленького мальчика. Он был моим. Эндрю предоставил нас самим себе на первые несколько месяцев, но когда Лоуренсу исполнилось десять месяцев и Эндрю сказал, что пора переместить его кроватку в соседнюю спальню, которую уже переоборудовали в детскую, я разрыдалась.«Нам нужно вернуть свою комнату». Папа согласился с Эндрю, и на этом обсуждение закончилось.

Летом я выкатывала коляску с Лоуренсом на улицу. Когда у него резались зубки, его это успокаивало. На воздухе он сразу переставал плакать. Я лежала на коврике на лужайке рядом с коляской и слушала его гуканье, думая, что просто не заслужила такого счастья.

Когда Лоуренсу был почти год, умер папа – в тот же год, что и Джон Ф. Кеннеди. Он много месяцев болел раком, но его смерть шокировала меня не меньше смерти американского президента. Разумеется, Эндрю меня утешал, но я потеряла и маму, и Диану, и отца и теперь льнула к сыну, последней моей кровинке.

Я хотела оставить Лоуренса на домашнем обучении, но Эндрю снова настоял на своем. Он заявил, что нашему сыну нужна социализация. Я держала его дома столько, сколько могла, и когда Лоуренс все-таки пошел в школу, он был одним из самых взрослых мальчиков в классе. В первую неделю я все дни проводила перед школой, пытаясь высмотреть его в окнах кабинетов. Другие матери пробовали втягивать меня в разговоры после того, как звенел звонок, но мне не хотелось общаться ни с кем, кроме моего херувимчика. Я подхватывала его на руки и несла всю дорогу до дома.

Постепенно Лоуренс стал чаще говорить о других детях и своих учителях, и я почувствовала первые уколы ревности. Он становился независимым мальчиком, и с возрастом я стала к этому привыкать, но та глубокая связь, которая была между нами, начала истончаться. Вскоре после седьмого дня рождения Лоуренс отказался садиться ко мне на колени, с поощрения Эндрю.«Ты слишком привязана к мальчику. Дай ему продохнуть». Мы пробовали завести еще одного ребенка. Я сказала Эндрю, что хочу пятерых. На пятерых он не согласился, но решил, что пара братьев или сестричек будут для Лоуренса не лишними. Мы пытались, но ничего не получалось, не получалось – и снова не получилось. Лоуренсу суждено было остаться моим единственным ребенком.

Спустя сорок лет после смерти Дианы я эхом повторила сыну слова отца:«Нам

Первые несколько месяцев после возвращения из заточения, связанного со смертью Эндрю, прошли странно. Я полностью отдала бразды правления Лоуренсу. Прошло немало времени, прежде чем я осознала, что у нас нет денег. Лоуренс ходил на встречи с банковскими управляющими и юристами. Я на это была не способна. Новости оказались прискорбные. В какой-то момент Эндрю заложил Авалон, чтобы инвестировать деньги по совету Падди Кери. Хотя благодаря смерти Эндрю залог был погашен, оставалось у нас совсем немного. Кери говорил Эндрю, что инвестировал его деньги в какой-то золотоносный фонд, но на самом деле просто закачивал их в свои сторонние проекты в тщетной надежде, что хоть один выстрелит и закроет его потери. Поскольку Эндрю пробыл судьей всего три года, его государственная пенсия оказалась небольшой, а та часть, на которую я имела право как вдова, – еще меньше. Выплаты Эндрю в частные пенсионные и страховые фонды, которые он делал в течение двадцати лет, тоже увел Падди Кери. Официальное утверждение завещания Эндрю задерживалось, потому что в момент смерти он преследовал его по суду. Юрист сказал Лоуренсу, что судиться с Падди Кери – пустая затея. Пытался убедить отступиться. Кери самого нагрели на украденные деньги, и, по слухам, он влачил жалкое существование где-то на западном побережье Америки.

В то время я никак не могла переварить всю эту информацию. Дозировки медикаментов оставались достаточно высокими. Я сказала Лоуренсу, что нам придется попросить денег у матери Эндрю, Элеанор. Она должна была нас поддержать. Но когда Лоуренс обратился к ней, она была поражена: оказалось, что Эндрю сам ее поддерживал последние несколько лет. Он уговорил Элеанор продать ее двухэтажный четырехкомнатный кирпичный особняк на Меррион-роуд и купить коттедж в Киллини. Эндрю заверял ее, что очень выгодно вложит ее деньги. А мне он тогда сказал, что его мать слишком стара, чтобы управляться с таким большим домом, и я про себя решила, что после смерти Элеанор все наши материальные проблемы будут решены, ведь она будет сидеть на огромной куче наличных. В самом начале наших финансовых затруднений я давила на Эндрю, чтобы он попросил Элеанор одолжить нам денег. Я думала, он упирается из гордости. На самом деле он знал, что, кроме коттеджа, у нее ничего нет, потому что сам все потерял. Все, что было у Элеанор теперь, – это пенсия. Финн и Рози послали нам несколько чеков, но напомнили (как будто это можно забыть), что у них самих восемь ртов, а нам нужно найти способ содержать себя самостоятельно. Они вместе с Элеанор выдвинули предложение, чтобы она продала свой коттедж и переехала жить к нам. У нас было шесть спален, так что сослаться на недостаток места мы не могли, но я сразу дала понять, что не поддерживаю эту идею. Элеанор восприняла это как личную обиду. Финн посоветовал Лоуренсу немедленно продать Авалон, чтобы списать все долги, но мы никак не могли этого сделать. Во-первых, это был единственный дом, который я когда-либо знала; во-вторых, слишком велик был риск, что новые владельцы обнаружат захоронение под кухонным окном.

Когда Лоуренс собрался с силами и рассказал мне о своей находке, я поразилась, как ему удалось все сложить у себя в голове и даже прийти к правильным выводам. Он знал, что останки принадлежат Энни Дойл. Он даже показал потемневший браслет, который нашел в мешке от пылесоса, и свою коллекцию газетных вырезок. Несчастный мальчик все нервы себе истрепал. Лоуренс полностью возлагал ответственность на отца, но настаивал, что мы должны пойти в полицию, чтобы семья девушки смогла наконец обрести покой. Он ни разу не заподозрил, что я что-то об этом знаю. Он ужасно боялся мне рассказывать, думая, что такие новости сразу отправят меня обратно в психбольницу. Но я уже год с этим жила, и ко мне в достаточной мере вернулось здравомыслие. Я изобразила шок, ужас и потрясение. Я кричала, плакала и отыгрывала истерику. К счастью, Лоуренс пришел к выводу, что я не выдержу скандала и внимания СМИ, которое за ним последует. Я предложила, что он мог бы перенести тело туда, где его смогут найти, но он убедил меня, что может не справиться со столь чудовищной задачей, да и риск быть пойманным слишком высок. На самом деле, мне уже начало нравиться, что у нас в пруду лежит девчонка – Диану похоронили на участке на кладбище Динсграндж, но мне нравилось представлять, что она по-прежнему здесь, в старом пруду, где я ее и оставила.

Спустя какое-то время Лоуренс по моей просьбе окружил клумбу каменным бордюром, залил цементом и водрузил сверху фонтанчик для птиц. Вдоль края возвышения он посадил несколько кустов. Но конструкция все равно выглядела странно, как какой-то священный алтарь. Лоуренс постоянно отводил глаза от кухонного окна. А потом повесил жалюзи и держал их закрытыми. Теперь на кухне всегда стоял сумрак. Мы чаще пользовались столовой, где раньше ели только по особым случаям. Лоуренс настоял, чтобы мы продали машину Эндрю. Мы ужасно мало за нее выручили и купили взамен маленькую шуструю жестянку. Я научила Лоуренса водить. Он был способным учеником.

До смерти Эндрю план неизменно заключался в том, что Лоуренс будет изучать право в Тринити-колледже, а потом пойдет стажером в «Хайленд и Голдблатт» – юридическую фирму, которую папа основал с Сэмом Голдблаттом в 1928 году. Эндрю работал там до тех пор, пока его не назначили на госслужбу, но сейчас все папины и его друзья или давно умерли, или пошли дальше и открыли собственную практику. К тому же, даже если бы мы воспользовались студенческим грантом для Лоуренса, у нас бы все равно не было дохода.

Лоуренс сдал экзамен на социального работника после получения аттестата. Я надеялась, что его могут взять в дипломатический корпус, но, видимо, это было невозможно без университетского образования. Ему предложили выбор между транспортной налоговой службой и бюро по трудоустройству. Мне налоговая служба показалась более перспективной, потому что, возможно, впоследствии он мог бы подняться до налогового инспектора. Но он навел справки и выяснил, что так не бывает. Я ужасалась необходимости взаимодействовать с безработными людьми, но Лоуренс в ответ заметил, чтомы тожебыли безработными людьми.

– Знаешь, женщины сейчас тоже ходят на работу,

Мы выживали на мою вдовью пенсию и его скромный заработок, но, поскольку Лоуренс был одним из немногих мужчин в отделе, его быстро и регулярно повышали. Через четыре года он уже руководил коллективом из четырех-пяти человек. Он легко заводил друзей и по пятницам после работы отдыхал в городе. Меня поражала его способность сходиться с людьми. Я никогда ею не обладала – во всяком случае, после гибели Дианы; впрочем, это могло быть связано с тем, что меня оставили на домашнем обучении. Я знала, что Лоуренсу в последние школьные месяцы приходилось нелегко, но там сразу совпали и резкая смена школы, и смерть отца, и нервы из-за экзаменов, и обнаружение тела той девчонки. К счастью, это поставило крест на их отношениях с его ужасной Хелен. Я знала, что Лоуренс никогда не посвятит себя такой девушке, так что почувствовала облегчение, когда они расстались, хотя меня покоробило открытие, что это она бросила его, изменив с другим парнем. Самое невероятное, что после этого они продолжили общаться и время от времени Лоуренс звал ее домой. Она училась на медсестру. Меня удивило, что такая девушка выбрала помогающую профессию, но Хелен постоянно хвалилась, что давно переехала из дома, и раздражала меня своими рассуждениями о том, не стоит ли Лоуренсу снять себе квартиру. Но он не хотел переезжать, да и не мог себе позволить жить на два дома, так что, к счастью, это даже не обсуждалось.

Лоуренс начал встречаться с девушкой с работы – тихим, нервным, серым существом по имени Бриджет. Я видела, что он нравится ей больше, чем она ему, и что эти отношения довольно односторонние. Она точно звонила ему чаще, чем он ей, и когда я брала трубку, говорила «пожалуйста» и «спасибо» больше раз, чем необходимо. Лоуренс начал заниматься спортом и снова скинул вес, и я не могла понять, неужели он делает это, чтобы впечатлить свою мышь? Однажды он показал мне ее фото. Она была довольно средней внешности, а ее глаза закрывала пышная челка. После этого я совсем успокоилась. Он не бросит меня ради нее. Но все-таки с диетой я ему помогала.

Речи о том, чтобы родить или еще как-то обзавестись вторым ребенком, теперь и не шло. Я понимала, что это невозможно. Мне уже перевалило за пятьдесят. Лоуренс повзрослел, в этом сомневаться не приходилось, но меня достаточно успокаивала уверенность в том, что он не бросит меня. Лоуренс знал, что я не справлюсь одна. Он останется со мной, здесь, в Авалоне.

11. Лоуренс

Я никогда не оставался на кухне дольше, чем необходимо, а это было сложно, учитывая мою любовь к еде. Но я перевесил шкафчики и переместил бо́льшую их часть в кладовку, вместе с холодильником. Я хотел заложить окно, чтобы не приходилось смотреть на это… захоронение, но мама не позволила. В качестве компромисса мы остановились на постоянно опущенных жалюзи. Они пропускали минимум света. Мы не могли нанять садовника – и не только потому, что не могли себе позволить, – так что я с большой неохотой ухаживал за садом вместе с могилой.

Это просто ужасно, чудовищно – жить со знанием об убийстве и уликами прямо под боком, – но для нас было слишком поздно что-то делать. Прошло пять лет с тех пор, как я ее обнаружил. А поскольку несложно установить, что именно я залил ее цементом и поставил сверху фонтанчик для птиц, я соучастник преступления.

После того как я нашел Энни Дойл, я стал бояться всего. Если я не мог доверять собственному отцу, то кому мог? Не Хелен. Хелен бросила меня на следующий день после объявления результатов выпускных экзаменов. Обстоятельства были гнуснейшими. Она переспала с парнем, который гнобил меня сильнее всех в классе. Он позаботился о том, чтобы я все узнал. Хотя к тому времени меня это мало волновало. Меня вообще мало что волновало. Я был унижен, но она никогда не была любовью всей моей жизни. Я уже и не надеялся на романтические отношения.

Я отошел от бабушкиной диеты и режима нагрузок. И снова стал жирным, отталкивающим и отвратительным. Иногда я замечал свое отражение в витринах магазинов и отворачивался от этого тошнотворного зрелища.

Университет перестал быть для меня вариантом, но, наверное, это оказалось благословением. Мне нравилось работать на бирже труда. «Аполло Хаус» располагался в самом центре города, среди магазинов и пабов. Сначала я просто наблюдал за остальными, пока они показывали мне, какие именно формы нужно заполнять заявителям и через какие этапы потом проходят эти заявки. Бумажной работы была просто куча. На самом деле, за первые несколько месяцев мне не удалось провести ни одной заявки. Я постоянно что-то переписывал через копирку, передавал файлы из одного отдела в другой, при этом таская всем чай и кофе. Процесс завершался тем, что офис выдавал чек на пособие по безработице, который можно было обналичить в отделении почты напротив. Все строго контролировалось и четко регулировалось. Каждый отдел примерно из восьми сотрудников обрабатывал около пятисот заявок. Отдел состоял из двух помощников делопроизводителей и нескольких старших делопроизводителей, один из которых назначался руководителем. Нашим был Брайан – вдовец средних лет с тремя взрослыми детьми, который казался не слишком умным, но очень хорошо ко всем относился.

Сначала я боялся безработных. Я много слышал про них от отца, который называл их не иначе как тунеядцами и нахлебниками. Мне казалось, что все они преступники. Однако только несколько человек, с которыми мы работали, действительно недавно вышли из тюрьмы; остальные были обычными горемыками, потерявшими работу или пытающимися ее найти. Уровень безработицы рос, и за нашими услугами обращались самые разные люди. Домработницы из среднего класса, которых бросили мужья, отчисленные студенты колледжей, алкоголики и наркоманы. Отец моего бывшего одноклассника или наш старый мясник, вытесненный с рынка новым супермаркетом, оказывались среди людей, которые никогда в жизни не работали. Очередь за госпособием была великим уравнителем, но все же, отстояв ее, люди не шли вместе выпивать или обсуждать свой день. Каждый сам переживал свою безработицу – проводил пустые дни дома, или слонялся по парку, или попивал чай в дешевых кафе, растягивая его до бесконечности. Я понимал это одиночество, хоть сам его не испытывал.

Заявители обычно были со

За несколько месяцев я узнал о жизни больше, чем за все школьные годы. И у меня появились настоящие друзья, каких никогда не было раньше. Мама этого не понимала, и, только столкнувшись с внешним миром, я понял, насколько она странная в этом отношении. У нее друзей не было.

Работа шла мне на пользу. Обязанности были несложными, а коллеги относились ко мне хорошо. Я буквально не верил своему счастью. Я каждый день уходил из дома и проводил время с людьми, которые не травили и не принижали меня, делал работу, которая не сильно меня обременяла, а в конце каждой недели получал за это деньги. Не очень много денег, но мне не надо было платить аренду или ипотеку, так что этого почти хватало на оплату жилья, периодические походы в кино и несколько стаканчиков после работы в пятницу перед последним автобусом. В моем отделе работали самые разные персонажи всех возрастов.

Доминик был диджеем в клубе своей футбольной команды, постоянно жевал жвачку и не мог произнести ни одного предложения, ни прилепив в конце фразочку типа «понимаешь?». Думаю, ему не нравилось быть тридцатилетним. Он бы предпочел быть в моем возрасте. Китаянка Салли была немного старше меня. На самом деле она была наполовину кореянка, наполовину ирландка и выросла в Трали[21]. Но ее все равно называли Китаянкой Салли, и ей надоело всех исправлять. Эвелин была старше всех. Она была разочарованной, беспрерывно курящей алкоголичкой с большим набором похабных шуток и бедовых бывших парней. Она выросла в старой части города. Милая Джейн была моего возраста. Мы быстро с ней познакомились. И была совсем не такой, какой я ожидал. Она носила длинные волосы и юбки. Арнольд был двадцатичетырехлетним многодетным отцом, не любившим детей:«Я обожаю моих пацанят, понятно? Просто я их не выношу». Он всегда сидел несчастный и без денег. Он был выше меня по должности, но, очевидно, зарабатывал недостаточно, чтобы содержать семью из пяти человек.

Компания у нас подобралась странная, и все же мы ладили. Никто никогда не комментировал мой вес. Все принимали странности и особенности других, хотя меня прозвали Богатеньким из-за моего южнодублинского акцента, но это было по-доброму. Я догадывался, что никто из нас в детстве не мечтал работать в конторе, выдающей пособия по безработице. Нас всех просто привели сюда разные жизненные пути, и, скорее всего, тут мы и будем куковать, пока не выйдем на пенсию.

В июне 1982 года, хоть я и проработал всего семь месяцев, меня повысили из помощника делопроизводителя до старшего делопроизводителя (теперь я мог сам общаться с заявителями!). Это предполагало небольшое повышение зарплаты. Салли была в ярости.«Это только потому, что ты мужчина!»– сказала она. Салли работала здесь почти два года, и ее ни разу не повысили, но я ничего не мог поделать со своим полом. Нам с мамой едва удавалось держаться на плаву.

В офисе было много очень приятных девушек с достойной внешностью, и хоть они и не кричали от страха при моем приближении, никаких намеков на сближение тоже не делали. Я не испытывал романтического влечения ни к одной из них. Я по-прежнему общался с Хелен, которая постоянно меняла парней и не испытывала недостатка в компании. У нас с ней была странная дружба. Какой бы ужасно несносной ни была Хелен, в глубине души мне нравилась ее честность и способность без страха выражать свое мнение. Если бы она обнаружила, что ее отец кого-то убил, то, наверное, сначала выбила бы из него все дерьмо, а потом заставила самого позвонить в полицию. Она выражала собственнический интерес к моей сексуальной жизни.

– Почему ты не начнешь встречаться с толстой девчонкой? – говорила она. Так Хелен представляла себе прагматичность. – Они, наверное, такие же застенчивые, как и ты. Тебе нужно поскорее вступить в игру, или на всю жизнь так и останешься со своей сумасшедшей мамашей.

Мне не нравилось, что Хелен постоянно называла мою маму нестабильной или безумной. Это было нечестно.

– Я скажу тебе, что́ нечестно, – говорила Хелен. – Нечестно, что твоя мама ни разу не предложила тебе переехать в отдельное жилье. Кажется, она ожидает, что ты будешь присматривать за ней до конца жизни. Она могла бы продать этот хренов особняк, и вы оба купили бы себе по квартире и жили своей жизнью. Это просто нелепо, что ты продолжаешь тянуть эту лямку – как будто она твоя жена, а не мать!

Для меня это была больная тема. Даже ребята с работы говорили то же самое. Они просто не понимали. Мне нравилось жить дома. Авалон был огромен. Мы с мамой отлично ладили, и я был не такой бессердечный, чтобы оставлять ее совсем одну. Мама была не похожа на других женщин. Она бы ужаснулась при мысли о квартире. У меня не было никаких причин менять свои бытовые условия. Кроме того, я не хотел оставлять ее наедине с трупом за нашим кухонным окном. Хотя, как ни удивительно, меня он как будто беспокоил больше, чем ее. Может быть, в будущем, если я влюблюсь и захочу жениться, я бы смог об этом подумать, но для меня это казалось маловероятным.

В конце лета 1984 года случилось две вещи.

В офис пришла новая девочка, Бриджет Гаф. Я не замечал ее, пока Джейн не сообщила, что по мне кто-то сохнет. Да, я как-то открыл дверь перед Бриджет, а в другой раз уступил ей место в комнате отдыха. Бриджет было восемнадцать, и она работала секретаршей у одного из руководителей, мистера Монро. Джейн сказала, что она ненавязчиво расспрашивала про меня – где я живу, есть ли у меня кто-то. Меня это поразило. Кто-то сохпо мне? Джейн показала мне девушку. Она была вполне нормальная, с русыми волосами до плеч. Может, у нее был небольшой лишний вес, а еще сильная косоглазость, но она не была уродом типа меня.

Джейн и Салли решительно вознамерились стать свахами и втянули в свой ребяческий замысел всех остальных. Это было чудовищно. В одну из пятниц они пригласили Бриджет в «Маллиганс» вместе со всеми и настояли, чтобы она села рядом со мной. Как только все выпили по стаканчику,

– Ну что, нравится тебе пока работа?

– Да! – лучезарно улыбнулась мне она.

– Мистер Монро хорошо к тебе относится?

– Да!

Молчание.

– У тебя есть хобби? – Я вспомнил, что задавал тот же вопрос другу по переписке из Германии, когда мне было десять.

– Да! Фотография. – Она по-прежнему бессмысленно скалилась, сверкая на меня здоровым глазом, тогда как второй смотрел в пожелтевший от никотина потолок.

Видимо, Бриджет поняла, что нужно внести свою лепту в разговор. Она говорила очень быстро, почти без пауз.

– Мне нравится фотографировать обычные вещи, знаешь? Листья, капли дождя на стекле, странно вставший стул в комнате или мусоровоз в конце улицы. Я выиграла фотоаппарат в школьную лотерею, когда мне было четырнадцать. Он оказался очень хорошим, и я пользуюсь им до сих пор.

– Класс.

– Знаешь, ты был первым, кто заговорил со мной в офисе. Я работала уже неделю, и никто, кроме мистера Монро и Джеральдины, со мной не общался, а они говорили только о рабочих делах, ну, ты понимаешь, а потом, пятого июня – я помню, потому что это день моего рождения, – мы одновременно вышли из уборных и столкнулись, и ты сказал «прошу прощения». Это было очень мило. Спасибо.

Очевидно, Бриджет была не из тех, кто часто оказывается в центре внимания.

– А потом, когда мы были в комнате отдыха, ты предложил мне сесть вместе с Салли, а она заговорила со мной, и, на самом деле, если бы не ты, то никто бы никогда со мной не заговорил!

Я знал, каково это, когда тебя игнорируют, но вот когда тебя вообще не замечают – вряд ли. Похоже, это был абсолютно другой опыт.

– Понятно. Ну, я рад, что ты приживаешься. Ты живешь рядом?

– Недалеко. У меня квартира в Рэтмайнс. На самом деле, комната. Я из Атлона[22].

– Могу я попросить твой номер? – Это меньшее, что я мог сделать.

Бриджет порылась в сумке, достала ручку и нацарапала свое имя и телефон на подставке под пиво. Вместо точки над i она нарисовала маленькое сердечко.

– Спасибо огромное! – сказала она. Если бы только отчаяние выглядело привлекательно. Она наклонила голову, ожидая поцелуя в щеку, но я намеренно ее недопонял и поправил шарф, сползший с ее шеи на плечо. Я встал и сказал, что позвоню. Она схватила сумку и пошла за мной к двери. Бриджет выжидающе на меня смотрела, и я понимал, что должен сказать,когдая позвоню, но я поступил как трус и просто помахал ей на прощание.

В тот же самый день произошло еще одно знаменательное событие. Я сидел за столом для приема первичных заявок и просматривал анкеты новых заявителей, когда на стул передо мной сел мужчина. Я не поднял на него глаз, потому что заметил что-то не то в форме предыдущего заявителя и попросил новоприбывшего подождать. Он пододвинул ко мне заполненную форму, не говоря ни слова. Я закончил со своей формой, убрал ее в папку и посмотрел на посетителя. Это был крупный мужчина, и я не сразу его узнал. Даже когда я увидел его имя наверху формы, у меня в голове не сразу щелкнуло, но когда я заглянул в его глаза, вспомнил. Джерри Дойл (по документам и по поданной форме – Джеральд), отец Энни Дойл. Сколько времени я потратил, изучая те газетные вырезки с пресс-конференций! За минувшие годы он лишился части шевелюры, а та, что осталась, поседела. Его лицо стало более красным и опухшим, чем я помнил. Я кашлянул и заерзал на стуле. Извинился и вышел через заднюю дверь, чтобы глотнуть воздуха. Меня тошнило, но я заставил себя успокоиться и вернуться за стол. Я проверил все его данные в анкете. Мне казалось, что я вижу его скорбь, его тоску по Энни. Он расстался со своей женой Полин.

– Иждивенцы? – спросил я.

Он глубоко вздохнул и ответил:

– Нет. Две дочери, но они уже выросли, Энни и Карен.

Разговаривая с ним, я чувствовал, насколько ему стыдно первый раз в жизни оказаться безработным. Я сделал все, чтобы ему стало полегче.

– Это не ваша вина! – говорил я с деланой уверенностью. – Просто так сейчас идут дела, но скоро экономика снова наберет темпы!

Он улыбнулся мне. У меня в руках была его трудовая книжка, свидетельство о рождении, адрес, его номер налогоплательщика, сведения о прошлых работах. Ему потребовалась помощь, чтобы подать заявку. Он признался, что не очень хорошо читает и пишет и всю жизнь занимался ручным трудом. Джерри устроился подручным в пекарню Фэллона в 1966 году и с тех пор там работал. До этого он был дорожным рабочим в «Дублин Корпорейшн». Старый мистер Фэллон, которому принадлежала пекарня, уже давно терял на ней деньги и был слишком стар, чтобы работать там самостоятельно. Продать ее как действующее предприятие не удалось, потому что покупателей не оказалось. Так что мистер Фэллон прекратил платить аренду за помещение и просто закрыл лавку. Жена Джерри ушла от него и переехала жить к сестре, а он остался в муниципальном семейном доме на Пирс-стрит недалеко от нашего офиса. Сбережений у него не было. Он никогда много не зарабатывал, и все вырученное всегда уходило на дом и семью. После расставания он неизменно пересылал Полин ровно половину своего заработка. Она работала в газетном киоске, но из-за своего состояния вынуждена была выйти на преждевременную пенсию.

– Состояния? – переспросил я.

– Да, она часто расстраивается.

– Жаль это слышать.

Мне действительно было жаль, и я прекрасно знал причину депрессии Полин Дойл. Мне захотелось что-нибудь сказать Джерри, дать понять, что я отчасти понимаю его боль, но я промолчал.

Закончив с оформлением, мы поднялись и пожали друг другу руки.

– Спасибо, – сказал он, – что упростили мне задачу. Я несколько месяцев трясся в ожидании этого дня.

– Я понимаю. Никому нехочетсяздесь оказаться.

Выйдя из бара в тот вечер, я не пошел в кафе с едой навынос, а направился в сторону Пирс-стрит и полчаса простоял напротив дома Джерри Дойла. Я запомнил адрес, увидев его в анкете. Это было здание из красного кирпича, построенное в 1960-е годы на государственные средства. Две спальни. Поскольку Джерри жил один в семейном доме, формально

Во всех окнах в доме было темно. В угол дверного проема замело кучку мусора. Никто не заходил и не выходил. Я даже не был уверен, что Джерри дома, но мне почему-то стало не по себе, когда я взглянул на его жилье и представил, как он сидит там и пялится в телевизор, вероятно стараясь не думать о своей потерянной дочери.

Я пошел к автобусной остановке, но понял, что не хочу домой. Не сейчас. Я прошел мимо телефонной будки. Нарыв в кармане мелочь, я достал подставку под пиво и набрал номер. Пришлось прождать где-то девять гудков, прежде чем мне ответили. Я быстро нажимал кнопку вызова, пока монетки со звоном падали в автомат.

– Да? – сказал бестелесный голос. Женский, пожилой, не Бриджет.

– Извините, а Бриджет дома?

Протяжный вздох.

– Она в четвертой квартире на верхнем этаже. Вам придется подождать. – Трубка стукнула, будто ее бросили на твердую поверхность, и я услышал шаги, медленно плетущиеся по лестнице. Я закинул в прорезь еще пять пенсов и стал ждать.

– Алло? Папа? – спросил встревоженный голос.

– Привет, Бриджет. Это я, Лоуренс.

Молчание. Я не мог позволить себе молчание. Еще одна монетка отправилась в прорезь.

– Я просто подумал, ты не против, если я зайду?

– Сюда? Сейчас? – Я услышал истерические нотки в ее голосе.

Я взглянул на часы. Была половина одиннадцатого.

– Ну, если уже слишком поздно…

– Нет, конечно нет. Да, заходи!

– Только если ты уверена? – Я понадеялся, что Бриджет выдаст мне свой адрес до того, как мне придется кинуть еще одну монетку.

Но пришлось спросить.

Когда через двадцать минут я оказался у ее парадной двери, на уме было лишь одно. Когда она открыла мне, я поцеловал ее прямо в губы и ввалился вместе с ней в коридор. Не знаю, что бы я сделал, начни она сопротивляться, но Бриджет проявила ту же готовность, что и я. Мы поднялись через четыре лестничных марша в крохотную квартирку. Стены покрывали фотографии – странные снимки с бродягой, просящим милостыню на улице, с детской рукой, с дорожным знаком, с колпаком от автомобильного диска. Они только усиливали ощущение клаустрофобии. В одном углу стояла одноместная кровать, в другом – холодильник с плитой. Здесь я чувствовал себя гигантом. Могучим гигантом. Через семь минут я успешно в нее кончил. Крепко зажмурив глаза и стараясь не думать об Энни Дойл. И ненавидя себя за это.

– Спасибо огромное! – сказала она.

Я открыл глаза и столкнулся с наготой Бриджет. Ее лицо раскраснелось от натуги, но тело казалось гладким, груди – полными и упругими, и она обвивала своими длинными руками и ногами мои собственные дряблые бока. Она ответила на мой энтузиазм встречным и, похоже, была благодарна за полученные ощущения. Бриджет сразу же накрылась одеялом. Я спрятался под простынкой.

– Извини, что так быстро.

– Восприму это как комплимент, – сказала она. – Знаешь, сегодня в баре я была не очень уверена. Даже после того, как ты попросил мой номер, я все равно была не уверена. Но теперь знаю, что ты тоже обо мне думал.

Я попытался воззвать к своей совести, но кому-то было плохо? Мы оба получили что хотели. Бриджет сидела в профиль, и я видел только ее здоровый глаз. В свете 30-ваттной лампочки было что-то притягательное в ее витальности, в ее невинности, но прежде всего в ее внезапной уверенности. Она взяла камеру и сфотографировала мой ботинок.

Я потихоньку вышел из своего похожего на транс состояния. Мне нужно было домой. Я подобрал одежду, которую в исступлении разбросал по полу, и отвернулся, чтобы одеться, снова ощущая тот же стыд из-за своих габаритов, что и в комнате Хелен много лет назад. Бриджет подошла ко мне сзади и поцеловала в плечо, а потом потянулась за платьем.

– Тебе нужно идти? – разочарованно спросила она.

– Да, моя мама… Она не любит…

Бриджет рассмеялась.

– Ты такой смешной! – сказала она. – Такой милый!

Я знал, что не был ни милым, ни смешным.

Когда я потянулся к дверной ручке, Бриджет бросила:

– Увидимся?..

Вопрос завис в воздухе.

– В понедельник. Увидимся в понедельник, – ответил я.

Я не оборачивался, но, спускаясь по лестнице и выходя из дверей в оранжевый свет фонарей, чувствовал ее растерянность. Я совершенно не понимал, что сейчас случилось. У меня с головой не в порядке? Что происходит между мной и Бриджет? Похоть привела меня к ее двери. Кроме этого, я больше ни в чем не был уверен.

На следующее утро я сообщил маме, что сажусь на диету и собираюсь регулярно заниматься спортом. Я попросил ее исключить хлеб, снеки, сладости и картошку из списка покупок.

– О, Лори, какая замечательная идея, – оживленно сказала мама. – Мы можем сегодня взять в библиотеке какие-нибудь книги по диете и выстроить план. – Потом она слегка задумалась. – Ты пытаешься впечатлить девушку?

– Может быть, – ответил я.

Я был в курсе, что маму несколько тревожили мои отношения с девушками, но не был уверен, боится ли она того, что мне разобьют сердце, или что останется одна.

– Это девушка с работы?

– Да.

Я смахнул пыль с весов, которые лежали на шкафчике в ванной, и встал на них настолько осторожно, насколько может почти стокилограммовый мужчина. Мне предстояло много работы.

В те выходные я прошел три мили[23], хотя после отъезда бабушки три года назад едва проходил расстояние в собственный рост. Я даже попытался покачать пресс, но в итоге только растянул плечо.

В следующую пятницу, выпив в «Маллиганс», мы снова занимались сексом в сумрачной маленькой комнатке Бриджет; и хоть на этот раз все было менее яростно и поспешно, я все равно зажмуривал глаза, не желая смотреть в ее улыбающееся лицо. Я воспользовался презервативом, который дал мне Арнольд. Я понимал, что теперь придется добывать их самостоятельно, скорее всего, у моего скользкого парикмахера. В следующие несколько недель мы с Бриджет начали вместе сидеть в комнате отдыха, иногда ходить обедать и выбираться на выходные. Это не очень-то соответствовало моим словам о том, что я не хочу торопиться, но Бриджет, кажется, была совсем не против.

А еще я следил за Джерри Дойлом: поджидал его рядом с домом, разузнал, где он закупается продуктами и выпивает. Паб, в который он ходил, был недалеко от нашего офиса. За несколько недель я устроил так, что «Скэнлонс»

Когда три недели спустя Джерри снова заметил меня в «Скэнлонс», он тихонько отвел меня в сторонку.

– Кто-то увеличил мне пособие, – сказал он.

Я сделал вид, что не понимаю, о чем он говорит.

– На прошлой неделе у меня в чеке оказалось на тридцать фунтов больше.

– Правда? Ну, у нас в конторе постоянно ошибаются. На вашем месте я бы оставил их себе.

– Правда? А у меня не будет из-за этого неприятностей?

– Конечно, нет, тем более это наша вина. Я в любом случае закрою на это глаза.

Я подмигнул ему и постучал себя по носу. Джерри предложил угостить меня пинтой[24], но я отказался и вернулся к Бриджет и остальным. Я сделал мелочь, но она его порадовала. Когда он поднял свой стакан, глядя на меня из противоположного конца бара, мне стало хорошо на душе.

Я держался своей программы по потере веса, и постепенно лишние подбородки начали исчезать, а ноги вернулись в поле моего зрения. Сначала я очень много ходил. Бег не обсуждался, потому что я был к нему неспособен, и люди бы надо мной просто посмеялись. Я делал упражнения у себя в спальне, а потом мама подарила мне на Рождество книгу Джейн Фонды «Тренировка», и это было во всех смыслах приятно. Спустя недолгое время загадочным образом и без всяких усилий с моей стороны мой аппетит снизился почти до нуля. Внезапно я превратился в комок энергии, слишком переполненный жизненными силами, чтобы спать. Я раньше вставал и позже ложился. Я до сих пор не могу объяснить, что тогда произошло. У меня как будто переключился тумблер в мозгу. Я ел четверть того, что раньше. Что, наверное, равнялось тому объему, который должен потреблять нормальный человек.

– Это мое воображение или ты стал стройнее с тех пор, как мы начали встречаться? – спросила Бриджет одним субботним утром после соития. На работе я никому не рассказывал о своем плане по потере веса, но мои уменьшившиеся порции за обедом не остались незамеченными. За шесть месяцев, что мы встречались, Бриджет ни разу не упомянула мой вес. Я это ценил. Она как будто ничего не замечала. И я был благодарен.

Ее вопрос привел меня в восторг.

– Да, кажется, стал, – сказал я. – Вообще, я пытаюсь вести более здоровый образ жизни.

– Ну, я считаю тебя очень привлекательным, вне зависимости от веса.

Мы были не из тех пар, которые ведут себя романтично и обмениваются подобными комплиментами, так что Бриджет слегка застала меня врасплох. Но я быстро понял, что стоит сказать что-нибудь хорошее и про нее.

– Ты тоже очень симпатичная.

Она просияла.

Во мне развилось чувство признательности по отношению к Бриджет, и иногда с ней было приятно проводить время, но я не чувствовал подлинной любви, только теплоту и нежность. Я надеялся, что когда-нибудь это превратится во что-то более настоящее.

Конечно же, однажды вечером мы наткнулись на Хелен, когда выходили из кино. Она вышла из бара с шумной компанией, уже достаточно пьяная.

– Ох, ни хрена себе, вы только посмотрите на него! А где все остальное? – загорланила она.

Я представил ей Бриджет как свою девушку.

– Девушка? – переспросила с чрезмерным недоверием Хелен.

– Да, – уверенно ответила Бриджет.

– Поня-я-ятно, – сказала она, подмигивая мне. – Значит, тебе перепадает, да? Слушайте, а пойдемте ко мне в квартиру, у меня вечеринка! Я только что выпустилась, я теперь чертова медсестра! Можете себе представить?

Я вежливо отклонил ее предложение, но Хелен настояла, чтобы я записал ее адрес и телефон на тот случай, если мы передумаем. А потом с воплями побежала дальше по улице, догоняя своих друзей.

– Что это была за ужасная девица? – спросила Бриджет.

– Просто старая соседка. Ужасная, правда?

Мы рассмеялись, и я поцеловал Бриджет в губы, радуясь, что она не Хелен. У нас все складывалось отлично. Мы были крепкой парой.

Пока в августе 1985 года я не встретил Карен.

12. Карен

Я выждала несколько недель после того, как Ивонн рассказала мне про подозрения Джеймса по поводу убийцы. Наверное, пыталась смириться и признать правду. Я была не сильно удивлена, но догадываться о чем-то и знать наверняка – это совершенно разные вещи. Энни была мертва.

О’Тул по-прежнему работал. Мое письмо, которое я написала несколько лет назад, проигнорировали, или, может, не стали принимать всерьез жалобы сестры наркоманки и проститутки. Однако он о моих письмах знал. О’Тул широко улыбнулся мне прямо в лицо, когда я пришла к нему.

– О, вот и ты! Становишься все симпатичнее и симпатичнее.

Я мило ему улыбнулась. За несколько месяцев работы моделью я приобрела некоторую уверенность. И была готова ею воспользоваться.

– Деклан, – обратилась я к нему по имени. – Я просто хотела проверить, нет ли каких-нибудь подвижек в деле моей сестры?

– Правда? Насколько я помню, ты была не удовлетворена тем, как я веду расследование.

– Я понимаю и прошу прощения. У меня тогда были тяжелые времена. Я была не в себе.

– Это точно.

– Было очень печально узнать, что детектив Муни умер.

Кажется, это его задело, и О’Тул зажал

– Да, грустная история. Он был отличным парнем, наш молодой Джеймс.

– Это правда. Насколько я понимаю, он кого-то подозревал в убийстве моей сестры?

О’Тул откинулся в кресле.

– Ничего об этом не слышал.

– Да, вы с ним даже допрашивали этого человека.

– И кто тебе это сказал?

Я покачала головой, не собираясь выдавать свой источник.

– Муни просто себе напридумывал. У него было богатое воображение.

– Я хотела бы знать, кто это был за подозреваемый. Я слышала, он был очень влиятельным человеком.

– Эх, Карен, Карен, Карен, лучше тебе остановиться прямо сейчас. Сколько уже прошло? Пять лет? Не было никакого подозреваемого, просто пара догадок.

– А что насчет машины?

– Какой машины?

– «Ягуара», который видели рядом с домом Энни.

– И?

– Вы нашли хозяина?

– Нет.

– Не скажете, что это был за «Ягуар»? Какого цвета?

О’Тул поднял руки, сообщая мне этим жестом, что помогать не собирается.

– Никогда не кусай руку, которая тебя кормит. Ты плеснула мне пиво в лицо.

Моя искусственная улыбка растаяла. Он наслаждался происходящим как какой-то игрой.

– Иди к черту.

Он рассмеялся:

– Да, ободранную рыжую кошечку не спрячешь за идеальным макияжем и прической! Ты выглядишь не так дешево, как раньше, но, думаю, я все равно могу купить тебя меньше чем за двадцатку. Элитная проститутка все равно проститутка.

Я слышала его смех, когда выходила из участка.

– Он все равно мертв! – крикнул О’Тул мне вслед.

Я развернулась:

– Кто?

– Мужик, которого Муни считал виновным. Умер через шесть недель. Так что, по-моему, вы квиты.

– Кто это был?

Он снова откинулся в кресле, завел руки за голову и кивнул на свой пах.

– За эту информацию придется заплатить.

В этот раз я шагала не останавливаясь, пока не добралась до дома и не стряхнула с себя всю ярость и негодование по отношению к нашей так называемой системе правосудия.

Пусть убийца и мертв, но мне хотелось узнать его имя. Дома я обратилась к вороху газетных вырезок, которые собирала с момента исчезновения Энни. В нескольких статьях упоминалась винтажная машина. Я могла начать с этого. Я позвонила парню, который занимался ремонтом фургонов в химчистке, и без всяких преамбул спросила, знает ли он что-нибудь о люксовых винтажных автомобилях. Оказалось, что нет. Но у него был приятель, который их реставрировал. Он пообещал позвонить ему и что-нибудь разузнать.

Десси пришел домой и сразу же спросил, зачем я звонила их механику. Похоже, новости распространялись быстро. Я рассказала ему обо всем, что случилось, только не упомянула оскорбления О’Тула. И все равно я думала, что Десси разозлится: ведь подозреваемый все-таки был, по крайней мере, изначально. Но, кажется, его больше взбесило другое.

– Но это всего лишь спекуляции и предположения, не больше. Почему бы тебе просто не отпустить? Ты не чертова Нэнси Дрю. Если полиции не удалось его найти, почему ты думаешь, что сможешь?

– Потому что я хочу знатьпричину, вот в чем разница!

– Может быть, причина ужасная. Может, тебе лучше не знать.

– Я просто хочу узнать, кто это был.

– И что, ты его отроешь?

Я не могла поверить, что Десси оказался таким жестоким. Как он не понимал?

– Я… Я не могу просто забыть про Энни. Был подозреваемый, значит, где-то на свободе расхаживал потенциальный убийца, который мог делать такое и раньше. Мог разрушить еще чью-то семью.

– И он мертв!

– Мы даже не знаем этого наверняка. Я не доверяю О’Тулу. Он козел.

– Ты хоть слышишь себя? Ты хочешь пойти по следу мертвого убийцы! Ты понимаешь, насколько это глупо звучит?

Это была наша самая крупная ссора. Я схватила сумку и пальто и ушла, хлопнув дверью. Нужно было сказать маме и папе. Они заслуживали правды. Я позвонила маме, но ее сестра сказала, что она на мессе. В этом не было ничего необычного. С тех пор как Энни забрали у нас, мама фанатично ходила в церковь, посещала службы два или три раза в день и стыдилась, когда была не там и не молилась о возвращении Энни. Так что я села на автобус до папиного дома.

Папу сократили прошлым летом, и теперь он каждый вечер просто пропивал свое пособие. Мне не казалось, что он настоящий алкоголик; он ходил в паб ради компании. Ему было одиноко без коллег и семьи. Он приносил с собой «Ивнинг пост» и делал вид, что читает. Он ужасно стыдился, что не умеет читать как следует. Наверное, поэтому так давил на Энни, когда она училась в школе. Не хотел, чтобы она стала таким же неучем, как он.

Когда на звонок в дверь никто не ответил, не потребовалось особенной изобретательности, чтобы найти его в «Скэнлонс». Он был рад меня видеть – рад настолько, насколько позволяли три пинты «Гиннесса», выпитые в пятницу вечером.

– Моя красавица дочь! – сказал он, обнимая меня. – Правда, она великолепна? – обратился папа к бармену, который смущенно кивнул.

Может, стоило подождать, пока он протрезвеет, прежде чем с ним говорить. После рассказа Ивонн о ее сыне я ни с кем из родителей не делилась новостями, но теперь я усадила отца за стол в углу бара и передала ему всю последнюю информацию по делу Энни, опустив сальные предложения О’Тула.

Папа внимательно все выслушал и какое-то время молчал, но потом у него затряслись плечи и увлажнились глаза.

– Это я во всем виноват! Надо было разрешить ей сохранить ребенка, и они остались бы дома, в безопасности.

Нас прервал молодой парень в вельветовом пиджаке. Я заметила, что он сидел неподалеку от нас за столом с несколькими приятелями.

– Всё в порядке? – вежливо спросил он. Я вспыхнула, смутилась, а папа тяжело вдохнул, чтобы справиться со слезами.

– Спасибо, – сказала я, – все нормально, просто семейные дела.

Папа протянул ему руку:

– Просим прощения, все отлично, просто личные обстоятельства. Карен, этот молодой человек работает в конторе, которая выдает мне пособия. Она прямо через дорогу. Как тебя зовут, сынок?

– Лоуренс, – ответил мужчина. – Извините, что вмешался, просто я заметил, что вы расстроены.

Меня немного покоробило его вторжение, но когда он протянул мне руку и я заглянула в его глаза, то увидела в них искреннее участие.

– Лоуренс был очень добр ко мне, Карен. Карен моя дочь.

– Привет.

– Привет. Ну все, я оставляю вас в покое. Извините. – Он отошел от нашего стола и вернулся к остальным – похоже, это были его коллеги.

– Извини, милая, это просто шок. Даже спустя столько времени я все еще думал, что Энни может однажды войти в эту

Когда папа это произнес, я поняла, что О’Тул, скорее всего, говорил правду по поводу смерти подозреваемого. Из слов Ивонн я поняла, что если у Джеймса Муни были веские доводы кого-то подозревать, то он бы сам довел дело до конца. Но он умер всего два года назад. А подозреваемый – пять, если верить О’Тулу. Но как? Где его похоронили, и, что более важно, если он убил Энни, то где ее тело?

– Не думаю, что твоя мать способна это выдержать. Можешь ей не говорить?

Папа был прав. У мамы была вера, которая поддерживала ее, какой бы беспочвенной она ни была. Нет никакого смысла ей говорить. Это ничего не изменит.

Я отвела папу домой и сделала ему кофе. Я попросила его разрешения остаться на ночь в моей старой комнате. Нашей комнате. Моей и Энни. Он вскинул бровь:

– У вас с Десси все нормально?

– Я не хочу об этом говорить.

– Он тебя ударил? Если он хоть пальцем…

– Нет, ничего такого! Я завтра же вернусь домой. Мне просто нужно немного личного пространства.

Я нашла старую мамину ночнушку и пошла в спальню. Включила радио, чтобы перестать вспоминать о том, как Энни заполняла всю комнату своим присутствием. Они снова поставили эту песню,Feed the World[25]. Пять недель назад был большой концерт в Лондоне, на котором собирали деньги в пользу голодающих в Эфиопии. Голод теперь был во всех новостях. По телевизору показывали фотографии маленьких детей с ручками-палочками и вздутыми животами, полными воздуха. Мы устроили благотворительный модный показ, чтобы собрать денег. Кое-кто из моделей сходил на «Лайв Эйд» в Лондоне. Я предложила Десси попробовать купить билеты и выбраться на выходные, но он опять завел свой разговор про то, что нужно копить деньги на дом и заводить семью.

Я слишком рано вышла замуж. Ивонн была права. И проблемы у нас возникли не из-за разницы в возрасте. Десси душил меня. Он просто мне не подходил. Я уже давно это поняла, просто не хотела признавать. И дело было не только в истории с Энни. Он хотел знать, где проходят все мои съемки, что это за места, в какой я позирую одежде. Он хотел видеть полароиды сразу после выездов и требовал встречи с Ивонн. Пока что мне удавалось его усмирить. Мне казалось, что уже слишком поздно что-то делать с нашим браком. Существовал ли способ снова полюбить своего мужа?

Я подумывала позвонить ему и сказать, где я, но пришлось бы снова вылезать из кровати, спускаться к телефону и тревожить папу. Задергивая шторы, я выглянула на улицу, и мне на секунду показалось, что я увидела внизу мужчину из центра занятости, который смотрел на наш дом. Но он сразу пошел дальше.

На следующий день я вернулась домой. Десси был в ярости.

– Могла бы позвонить! Я чуть с ума не сошел от страха! Ты лучше всех должна знать, каково это – когда человек пропадает!

Я приготовилась извиняться, но этот заход просто вывел меня из себя.

– Я не «пропала». Если ты так за меня волновался, мог бы позвонить папе. И Энни тоже не «пропала». Ее убили. И полиция знала это много лет. Просто не сочла необходимым рассказать нам.

Десси взял меня за плечи и обнял, и я поддалась, потому что больше делать было нечего.

– Извини, милая.

– Все хорошо, давай просто забудем об этом, – сказала я, только ни о чем забывать не собиралась.

В ближайшие несколько недель возникло довольно много работы, так что я была загружена, но все же отыскала одну девушку, которая действительно видела старый «Ягуар», и встретилась с ней. Она жила в том же доме, что и Энни. Я помнила, что она работала в супермаркете на Бэггот-стрит, и пошла туда. Она вела себя очень холодно и заявила, что, если бы знала, какие дела творятся в этом доме, никогда бы там не осталась. Полагаю, она намекала на проституцию. Она сказала, что уже сообщила полиции все, что знала. Я смогла добыть несколько старых буклетов с винтажными автомобилями, очаровав одного игривого продавца люксовых машин, и попросила ее взглянуть. Мы сузили область поиска до «Ягуара» модели седан производства 50–60-х годов. Она сказала, что видела водителя только пару раз, но он выглядел «состоятельным», всегда в безупречном костюме и фетровой шляпе, надвинутой на глаза. Больше она не могла вспомнить ничего примечательного: он был обычного роста, ни бороды, ни усов она не помнила. Девушка не могла даже приблизительно назвать его возраст и лица тоже не рассмотрела. Она сказала, что его машину, припаркованную на углу, она видела гораздо чаще, чем его самого: она появлялась там месяцев шесть подряд. Один раз она увидела его, когда он выходил из машины, а другой – когда прощался с Энни у дверей. После исчезновения Энни она больше ни разу не видела ни его, ни машину, хотя прожила там еще несколько лет. Я спросила, видела ли она других мужчин, приходивших или уходивших от Энни, но девушка сказала, что нет. Она подумала, что Энни занимается своим «ремеслом» где-то в другом месте.

Я снова пристала к механику Десси по поводу его друга, реставрировавшего старые автомобили, но тот ответил, что Десси сказал ему не забивать этим голову. Он опять принимал решения за меня. Не посоветовавшись с Десси, я потребовала у механика телефон того парня, которого звали Фрэнки, и отправилась к нему в гараж в Сантри. Я позвонила ему и попросила о встрече, чтобы задать пару вопросов: сказала, что мне нужна конкретная машина для модных съемок. Он оказался не так полезен, как я рассчитывала, и был слишком увлечен флиртом со мной. Тем не менее он предположил, что в Дублине есть примерно двадцать автомобилей, соответствующих описанию. Он только два раза обслуживал подобные машины: один раз – для музея автомобилей, а второй – для какого-то восьмидесятилетнего старика из графства Оффали. Он дал мне несколько имен и номеров других механиков, специализирующихся на старых машинах.

С ними я тоже потерпела неудачу. Ни у кого из них мне не удалось получить полезную информацию, а один еще очень долго морочил мне голову. Я уперлась в кирпичную стену. Десси постоянно допытывался, куда я езжу и что

Ранним утром в субботу он потянулся ко мне в кровати, и я поняла, что не могу больше оставаться с Десси. Накануне вечером он стал допрашивать меня по поводу исходящих вызовов, попавших в детализацию нашего общего счета. Я даже не знала, что наш счет можно детализировать, и мне в голову не приходило это проверять. Я совершенно нелепо соврала, и он огорошил меня новостями, что позвонил по каждому номеру и выяснил, что все это были автомеханики и продавцы автомобилей. Опять была ссора, и Десси опять назвал меня глупой, зацикленной и смешной. Ради сохранения мира я извинилась, отступила, мы поцеловались и помирились. Но на следующее утро я проснулась с ощущением злости. Прежде всего на себя, что не отстояла свои права. Я уклонилась от его поцелуев.

– Ничего не получается, Десси. У нас, я имею в виду.

– Ну, Карен, не будь ты такой. Поверь, я уже обо всем забыл.

– Да, до следующего раза. Мне это надоело. Ты постоянно меня проверяешь. Появляешься из ниоткуда, чтобы забрать меня с работы.

Он повернулся и оперся на согнутую руку.

– Тебя смущает грузовик, да?

– Господи, Десси, дело вообще не в этом. Ты даже не понимаешь, насколько сильно меня контролируешь. Боже, ты даже мои телефонные звонки проверяешь!

– Мне не пришлось бы проверять, если бы ты говорила правду!

Я повысила голос, потому что ситуация становилась невыносима:

– Я не могу говорить тебе правду, потому что ты сразу психуешь! Ты чуть ли не приказал мне забыть о собственной сестре!

– Только не это. Опять, господи?

Десси вылез из постели и отправился в ванную, а я ждала и слушала, как он опорожняет мочевой пузырь, радуясь этой минуте на размышление. Когда он вернулся, я собралась с силами и подготовила себя к буре, которая меня ожидала.

– Я не хочу больше быть твоей женой.

Все случилось так быстро, что я не успела отреагировать. Просто его ладонь короткой вспышкой возникла рядом с моим лицом. Я почувствовала дуновение воздуха на щеке. В самую последнюю секунду его рука упала, и удара не произошло. Десси умел управляться с кулаками. Если бы он захотел сделать мне больно, он бы это сделал. Но он этого не хотел. Совсем наоборот.

Десси плакал, умолял и просил прощения. Говорил, что боготворит меня и не может без меня жить. Он до смерти боялся, что я пойду по кривой дорожке, как Энни. Когда мы работали в химчистке, он всегда знал, где я нахожусь с девяти до пяти и с кем общаюсь, но когда я начала сниматься и наряжаться для незнакомцев, он испугался. Он не знал, с какими людьми я имею дело.

В «Сан» выходили статьи про модельный бизнес и разные вещи, но Десси не понимал, что дублинская сцена – это не то же самое, что лондонская. Я слышала, что в среде лондонских моделей вещества и шампанское уже успели выйти из моды, но Дублин как будто существовал на другой планете или как минимум отставал лет на десять. Большинство девчонок были из среднего класса, только недавно закончили школу и либо ждали замужества, либо зарабатывали на учебу в университете. Они были младше меня и скрывали от родителей, что курят. Мне никогда не предлагали чего-то такого. Или шампанское, раз уж на то пошло. Я объясняла это Десси, но, похоже, он был одержим Энни не меньше меня, только по-другому. Он боялся, что его жена станет наркоманкой, проституткой и жертвой убийцы. Он сказал, что развод все равно вне закона, но мне не нужно было свидетельства, чтобы уйти от него.

Тем же вечером я собрала сумки и переехала обратно к отцу. Он был расстроен, но как только я заверила его, что расставание было моим решением, кажется, втайне обрадовался моему возвращению.

– Я не вернусь, па.

– Конечно, зачем же, если тут такая чудесная комната простаивает?

За несколько лет после исчезновения Энни папа стал более приятным человеком, хоть и с потенциальными проблемами с алкоголем.

Десси часто звонил и приходил к нам в дом, чтобы спокойно поговорить. Но моим основным ощущением, помимо вины и страха перед будущим, было облегчение. Мне больше не надо было придумывать оправдания, почему сейчас не лучшее время для беременности. Или отдавать весь свой заработок «на дом». Десси мог оставить себе все, что я успела внести. Мне ничего от него не было нужно. Я просто хотела, чтобы наши отношения закончились. Мама очень расстроилась, когда я сказала ей об этом по телефону.

– Тебе же достался хороший парень. Неужели нашу семью еще недостаточно изваляли в грязи? – Она считала, что работа модели вскружила мне голову, и никакие заверения не могли убедить ее в обратном. – Он был так добр к тебе, а ты плюнула ему в лицо. Когда я услышала эту дребедень про моделей, то сразу поняла, что добра не жди.

Я доехала на поезде до Мэйо, чтобы навестить ее, но почти все выходные мама провела в церкви в Уэстпорте, несомненно молясь за мою бессмертную душу. Когда она наконец поговорила со мной, то в основном каялась в том, что подала мне плохой пример, уйдя от отца.

– Это никак не связано с тобой, ма! Правда!

Она только теребила свои четки.

Мое возвращение в родительский дом играло папе на руку, потому что я могла финансово вкладываться в содержание дома и делать по хозяйству такие вещи, о которых мужчины даже не догадываются. Он рассказал обо мне в центре занятости, но, видимо, Лоуренс относился к нему с большим пониманием и заявил, что это никак не повлияет на выплаты. Я очень хорошо зарабатывала и могла время от времени подкинуть папе деньжат, хотя понимала, что, скорее всего, он оставит их в «Скэнлонс». Я четко дала ему понять, что мое возвращение – временная мера. Я собиралась подыскать собственное съемное жилье, когда все уляжется. А пока что мне нужно было время на раскачку, чтобы подумать о будущем и о том, как я буду искать убийцу Энни, хоть он и мертв. Папа не любил о ней говорить. Наверное, из-за чувства вины.

Я периодически присоединялась к папе в «Скэнлонс», и там часто бывал этот парень из центра занятости – Лоуренс – вместе со своей девушкой. Он был очень мил с папой, можно сказать, любезен. Остальная его компания никогда с нами не общалась и всегда оставалась сидеть в дальнем конце бара, но он каждый раз подходил

Однажды Лоуренс представил меня своей девушке. Мне Бриджет сразу понравилась. Она была ужасно застенчивой и пугливой, и у меня всегда лежало сердце к такому типу людей, потому что не так давно я сама была такой же. У нее очень сильно косил один глаз, так что она всегда отворачивала голову куда-то в сторону. Помню, как в детстве пыталась спрятать свои рыжие волосы. Лоуренс сказал, что Бриджет фотограф-любитель, и мы неплохо поговорили про модную фотографию. Я сказала, что с удовольствием попозирую ей в любое время, если ей вдруг понадобится портфолио. Она только рассмеялась и сказала, что это всего лишь хобби. Но Лоуренс сразу стал переубеждать ее и сказал, что стоит согласиться на мое предложение. Бриджет все повторяла, что это просто невозможно, но я все-таки вытянула у нее телефон и сказала, что позвоню в ближайшие недели. Мне нравилось, как Лоуренс поддерживал Бриджет и пытался вдохновить ее на то, чтобы превратить любимое увлечение в профессию. Кажется, у них были очень нежные и спокойные отношения – такие, каких хотелось бы мне.

Так что одним солнечным воскресным днем мы с Бриджет встретились в парке Стивенс-Грин, и она израсходовала целых три катушки пленки. Мне нравилось, что она делает. У нее не было профессионального оборудования и, разумеется, не было своей студии, но она умела настраивать баланс белого при естественном весеннем освещении, когда лучи солнца проникали между ветвями деревьев. Умела построить композицию, поймав в кадр лебедя, плывущего по пруду. За камерой Бриджет становилась гораздо увереннее. Она попросила меня использовать минимум макияжа и надеть белое. Она принесла с собой длинную газовую шаль, которой драпировала мне плечи или использовала как вуаль. Она знала, чего хотела, и мне не терпелось увидеть итоговые снимки. Лоуренс тоже пришел. Он принес корзину для пикника и во всем помогал Бриджет, даже иногда поднимал ее на плечи, чтобы добиться нужного угла.

Когда фотографии были сделаны, мы уселись на пледе и стали жевать яблоки и сэндвичи с ветчиной, передавая друг другу термос с чаем и наслаждаясь солнечным вечером. Весь день прошел прекрасно, но в итоге был полностью испорчен.

Я видела, как он подошел к нам, но не сразу узнала из-за футболки и джинсов. Во время наших предшествующих встреч он всегда был в костюме. Прямо при Бриджет и Лоуренсе он громко протянул:

– Так-так-так, это же наша рыжая-бесстыжая!

– О’Тул.

–Деклан.Теперь и против тройничка не возражаешь, да?

– Просто пытаюсь отдохнуть с друзьями. А у вас разве нет серьезных преступлений, чтобы на них наплевать? – Не знаю, как мне хватило духу вести себя так саркастично; наверное, я почувствовала, что у меня есть поддержка.

Лоуренс подметил враждебность в нашем тоне, поднялся на ноги и вмешался.

– Я могу вам чем-нибудь помочь?

О’Тул взглянул на него:

– Откуда я тебя знаю?

Похоже, он сказал это очень угрожающим тоном, потому что Лоуренс сразу уселся обратно и затих.

– Чего вам надо?

– Просто болтаю с будущей уголовницей. Удивлен, что в такой вечер ты не стоишь у канала. Дела бы пошли в гору, проводи ты там больше времени.

– Отвали! – заорала на него я.

После этого О’Тул, посвистывая, продолжил прогулку, явно очень довольный собой.

– Кто это? – спросила Бриджет.

Я была просто раздавлена. Не стоило пытаться его переиграть. Я почувствовала, как у меня на глаза наворачиваются слезы. Лоуренс молча уставился на меня. Бриджет пододвинулась поближе и обняла меня за плечи, и тут дамбу прорвало. Долгие годы сдерживаемой обиды хлынули наружу прямо посреди общественного парка, на глазах людей, которых я едва знала, не говоря уже о незнакомцах, которые сидели рядом и оглядывались посмотреть, кто там рыдал. Бриджет начала быстро складывать плед и кинула Лоуренсу:

– Отведи ее в «Нирис». Я подойду к вам, когда все соберу.

Ничего не видя перед собой, я вышла вместе с ним из парка, и мы оказались на Графтон-стрит. Лоуренс нежно взял меня за руку и повел к пабу, не задавая никаких вопросов, пока я пыталась успокоиться. Он дал мне свежевыстиранный носовой платок. В пабе Лоуренс посадил меня в угол и пошел к бару. Когда он вернулся, к нам уже присоединилась Бриджет.

– Кто этобыл? – снова спросила Бриджет.

– Карен может не говорить, если не хочет.

– Это… Это детектив, который должен был расследовать исчезновение моей сестры, но ему было на нее просто наплевать…

Во время нашего брака с Десси мы жили будто в пузыре. Мы почти не общались с другими людьми. Нам нравилось быть только вдвоем и иногда выбираться выпить с парой из соседней квартиры. Десси был недоволен, если я встречалась с друзьями в городе по вечерам, потому что считал это опасным; и даже в те редкие случаи, когда такое случалось, он забирал меня в десять часов, когда все веселье только начиналось. Так что спустя какое-то время друзья вообще перестали меня приглашать. Уйдя от него, я обнаружила, что у меня совсем не осталось собственных друзей. Мои приятельницы из химчистки по-прежнему работали с Десси, к тому же я почти потеряла с ними контакт после того, как начала работать у Ивонн. Но прямо сейчас передо мной в пабе сидели два моих ровесника, которые были приятными собеседниками и явно порядочными людьми. Казалось, что Лоуренс на несколько эшелонов выше Бриджет, но, очевидно, его это не беспокоило. Она была обыкновенной девушкой, как я, которая работала в офисе и рассчитывала чего-нибудь добиться своим хобби. Я чувствовала, что могу доверять им, и поэтому рассказала все.

Я следила за их лицами, рассказывая историю Энни. О ее проблемах в школе, о беременности, о том, как в «Сент-Джозефе» у нее забрали Марни, о зависимости и проституции, об исчезновении и возможном убийстве, об О’Туле и его отвратительном отношении, о моих поисках винтажного автомобиля и о догадке Муни, что убийца был влиятельным человеком, который умер вскоре после начала расследования.

Бриджет была в полном ужасе, она открыла рот и вытаращила глаза, но реакция Лоуренса меня удивила. В начале истории он просто уставился на свою пинту, но в какой-то момент моего печального рассказа его плечи затряслись, а когда в самом конце он поднял глаза, они были полны слез.

– Господи, это просто ужасно! – сказала Бриджет, обнимая меня. – Я никогда не слышала ничего настолько страшного. Не представляю, как ты держалась все эти годы. Господи.

А Лоуренс просто сказал:

– Мне так, так жаль… Это просто… чудовищно. Мне так жаль.

– Прошу вас, не надо, – ответила я, – это не

– Господи, мы обязательно поможем тебе, правда, Лоуренс? – сказала Бриджет. – У нас в офисе много телефонов, и мы можем обзванивать гаражи в обеденное время, правда? И, Лоуренс, ты постоянно пропадаешь в библиотеке – можешь узнать, как посмотреть архивы газет и выяснить, кто из высокопоставленных личностей умер в течение нескольких недель после исчезновения Энни?

Мне такое даже не приходило в голову. Лоуренс кивнул и снова пошел к бару.

– Он немножко чувствительный, не обращай внимания. Но мы обязательно тебе поможем, обещаю. Не могу поверить, что детектив так с тобой разговаривал, будто ты…

– Проститутка?

– Просто конченый ублюдок! Тебе нужно пожаловаться на него или обратиться в газеты. Хоть что-нибудь, понимаешь?

– Тогда я так и сделала. А его повысили. А сейчас мой агент считает, что моей карьере только повредит, если я пойду с этим в прессу. Но если вы правда мне поможете, это будет замечательно!

– Конечно, поможем.

Лоуренс принес еще напитки. Я подняла тост за Энни, и они ко мне присоединились. Впервые за долгое время я почувствовала, что у меня есть друзья. Союзники.

13. Лидия

– Он не мог тебя узнать. Ты был на пятьдесят килограммов тяжелее и на пять лет младше.

– Может, и не узнал, но точно вспомнил, я видел!

Лоуренс что-то от меня скрывал. Меня это жутко выбивало из колеи. После очередной встречи с Бриджет он пришел домой трясущийся и бледный. Он признался, что завел знакомство с отцом мертвой дряни и, что еще хуже, с ее сестрой, которая, как он утверждал, сама занималась расследованием ее исчезновения. Лоуренс был парализован страхом, ведь она якобы приближалась к разгадке.

– Она скоро поймет, что это был папа. Она уже много чего знает.

Он оставил Бриджет и девчонку досиживать в пабе. Я допытывалась, что именно она знает. Сегодня Лоуренс столкнулся с тем же детективом, О’Тулом, который допрашивал его тогда у ворот. Похоже, что его помощник, Муни, подозревал Эндрю, но дело забросили, когда Эндрю умер.

– Но как ты вообще познакомился с этой девушкой или ее отцом? И почему ты не держался от них подальше? Они не из той породы людей, с кем стоит общаться.

Лоуренс возмутился, и я поняла, что придется разузнать самой.

– Мам, ты разве не понимаешь? Мы должны сделать все, чтобы помочь семье Энни Дойл. Папа убил ее, и она закопана под нашим кухонными окном, а я залил ее бетоном и поставил на нее хренов фонтанчик для птиц! Я пытаюсь забыть об этом, и бо́льшую часть времени у меня получается, но где-то год назад ко мне в контору пришел отец Энни, и я его узнал! Я немножко с ним познакомился, и он приличный человек, мама!

Я протянула Лоуренсу стакан виски.

– Дорогой, тебе правда не стоит путаться с этими людьми… Они ниже нас. Ты понимаешь?

– А что насчет убийц? Они ниже нас?

Мне бы хотелось объяснить ему, что его отец не был вульгарным убийцей, что он просто совершил ошибку под давлением и что девчонка все равно была никчемная. Продолжи она жить, она бы не принесла никакой пользы этому миру. Ее семья, очевидно, тоже была кучкой бездельников, если ее отец жил на пособие. Конечно, я не говорила, что она не заслуживала жить, я совсем не это хотела сказать, но кто в самом деле по ней тосковал?

– Лоуренс, что бы ни случилось, ты должен помнить: твой отец был хорошим человеком… Уверена, что к ее смерти привела какая-нибудь нелепая случайность. Я очень сомневаюсь, что твой отец стал бы связываться с проституткой. Он просто был не таким человеком, и он любилменя, ты сам это знаешь. Ты не должен думать о нем как об убийце. Кто знает, в какие мрачные делишки была втянута эта девчонка? Она разве не была героиновой наркоманкой? Героин – это ужасный, ужасный наркотик. Вполне возможно, твой отец пытался помочь ей. Он часто помогал людям, но держал свою благотворительную деятельность в секрете. Уверена, Эндрю просто пытался помочь ей, когда она умерла, и, чтобы избежать скандала, решил похоронить ее здесь.

Лоуренс молча сидел и смотрел на меня. Я знала: он думает, что я нахожусь в отрицании, и не верит ни единому моему слову, но я также знала, что он подыграет мне ради моего спокойствия.

– Но эта девушка – Карен, сестра Энни, – она не сдастся, мам. Она все выяснит. И она такая…

– Ты должен найти способ остановить ее.

– Бриджет обещала, что мыпоможемей.

– Что ж, это идеальный способ подсунуть ей ложную информацию и сбить с пути.

– Мама!

Я разозлилась и повысила голос – такое со мной происходило крайне редко:

– Лоуренс. Я пытаюсь тебя защитить. Если это выйдет наружу, тебя посадят в тюрьму.

После этого он замолчал, понимая, что я права. Я смягчила тон:

– Дорогой, давай как следует подумаем. Энни Дойл пропала почти шесть лет назад, верно?

– Пять с половиной. Да.

– Но нет абсолютно никаких доказательств, что она мертва?

– Насколько я знаю, нет, но один из полицейских считал, что папа…

– Это не важно. У нее был банковский счет или сбережения на вкладе, не знаешь?

– Не знаю. А что?

– Мы можем вернуть ее к жизни. Послать матери письмо от ее имени.

– Что?

Не успела я произнести эти слова, как идея уже сформировалась у меня в голове. Энни не мертва. Может, она решила обновить свою жизнь, избавиться от зависимости и уехать куда-нибудь, где ее никто не знал? Начать все сначала. Она живет нормальной жизнью далеко за городом, но не хочет, чтобы с ней связывались и напоминали о прежнем. Это было пугающе просто. Когда Лоуренс достаточно успокоился, он признал разумность этой идеи, хоть и назвал ее жестокой. Но разве это сравнится по жестокости с тем, что Энни Дойл сделала с нами?

– Но, Лори, разве им не будет гораздо лучше думать, что она все еще жива? Это станет для них огромным облегчением. Мы вернем им дочь. Это акт милосердия. Она будет им писать.

Я изменила свое отношение к дружбе между Лоуренсом и Дойлами. Держи врагов ближе, так ведь говорят? Я подталкивала его к тому, чтобы максимально сблизиться с ними, завоевать их доверие и разузнать как можно больше об Энни для приведения нашего плана в действие, а по ходу скармливать

Но Лоуренсу, кажется, мои предложения не понравились.

– Я не могу так поступить. Она подруга Бриджет. А Бриджет продолжает спрашивать, когда я ее с тобой познакомлю и когда я поеду знакомиться с ее родителями в Атлон.

– Атлон? Боже, дай мне сил. – Но тут меня осенила идея. – А хотя знаешь, поезжай. Ты можешь написать письмо Энни оттуда. Атлон просто идеален – письмо с местной маркой может прийти откуда угодно! Он же впихнут прямо в центр страны!

Он только поморщился. А я была в диком восторге. Это был проект, над которым мы с Лоуренсом сможем работать вместе. Он мог нас сблизить.

Следующие несколько недель Лоуренс, Бриджет и Карен регулярно встречались и делились всей информацией, которую им удавалось узнать про Энни. Я просила Лоуренса тащить домой все, что только можно, чтобы мы сообща решали, как поступать. Как я и подозревала, у Энни не было банковского счета, где после ее смерти могли бы остаться нетронутые сбережения. Не было ни одного доказательства, что она просто не сорвалась с места, чтобы покончить со старой жизнью. Надо было выставить все так, будто она уезжала в спешке. Одной из краеугольных вещей, принесенных Лоуренсом домой, был ее старый дневник с ужасающими, почти детскими, полуграмотными каракулями. Я увидела, что Энни фиксировала выплаты Эндрю и помечала их буквой С – видимо, от слова «судья». Похоже, маленькая стерва с самого начала знала, кто он. Карен доверила дневник Лоуренсу, чтобы он проверил все адреса и телефоны. В нем было письмо ребенку, которого она отдала на усыновление, и после него все сочувствие, которое еще могло у меня оставаться, растаяло. Она уже беременела раньше,случайно. Она знала, что мы с Эндрю в отчаянии и готовы заплатить за ребенка, и при этом одного уже отдала. Что за подлинно жалкое существо.

Но эта книжица дала нам все необходимое, чтобы сконструировать новую Энни Дойл. Я начала писать письмо от ее имени, стараясь повторять ее почерк и грамматические конструкции, но потом обнаружила, что у меня не получается достаточно убедительно имитировать форму букв. С тяжелым вздохом Лоуренс забрал у меня ручку. Оказалось, он умел изумительно подделывать почерк. Он сказал, что Карен иногда называет маму «ма», так что Энни, возможно, могла делать так же. Я продиктовала ему текст.

Привет ма,

Извини если вы валнавались за меня все эти годы, но у миня были проблемы с калекторами и наркотой и мне надо было срочно убижать куда нибудь в тихое место чтобы начать новую жизнь. Я знаю что копы меня искали и все такое, но с ними у миня тоже были проблемы. Такчто я типа как залегла на дно на время но теперь собрала мазги в кучу и живу очинь хорошо. Ты бы мной гордилась ма, если б видила. Мне было грусно после рибенка и всего этово и я пыталась зобыть о ней, но ты знаешь ма Каково с нашим папой. Ему было стыдно. Надеюсь он в порядке. Скажи ему за меня не волноватся и что я прошу пращения за весь этот бардак. Карен я тоже люблю. Я всех вас люблю но сичас моя жизнь лучшэ. Не надо искать миня, это бесмыслено. Я не вернусь ма, но я здесь очень щаслива.

Люблю, ваша Энни

Миня типерь зовут подругому.

Кое-где Лоуренс упирался. Например, он был категорически против упоминания отца и того, что ему стыдно, но нужен был реализм. Идея с коллекторами была моя. Это подразумевало, что огромные суммы из дневника она просто брала в долг и Эндрю тут ни при чем. Полиция наверняка выдвигала гнусные предположения, что клиент мог платить ей такие безумные деньги за всякие извращения. Лоуренс хотел, чтобы письмо было адресовано Карен, но мне это показалось абсолютной ерундой. Любому ребенку мать ближе всех на свете. Ему хотелось, чтобы в письме было больше о Карен, но я напомнила ему, насколько она была безграмотной и как, наверное, тяжело ей давалось письмо. Она не стала бы писать больше самого необходимого. Признания в любви сестре было вполне достаточно.

Я видела, что для Лоуренса все это было большим стрессом. Я успокаивала его, говорила, что мы делаем очень доброе дело и что он хороший человек. Он превратился в самого симпатичного юношу, какого только можно себе представить, просто молодая версия отца! Я повторяла, что все будет хорошо. Это просто очередная жизненная невзгода, которую мы должны преодолеть вместе.

14. Лоуренс

Я влюбился. Первый раз в жизни по уши влюбился. Я никогда не узнаю, было ли тут замешано родство с Энни. Предпочитаю думать, что все равно полюбил бы Карен. В самый первый раз, когда я увидел ее в «Скэнлонс» с отцом, у меня в груди что-то перевернулось, как будто сердце сдвинулось с насиженного места. Она ничем не напоминала девушку, которая была мне так хорошо известна по газетным вырезкам: тихо прячущуюся за копной нечесаных волос.

Как оказалось, в тот день она принесла отцу печальные вести. Меня поразило, как нежно она с ним разговаривала, с каким теплым участием. Я сидел рядом с Бриджет за столом в углу и наблюдал за этой потрясающей женщиной, гадая, кто она.

Когда Джерри представил мне ее как свою дочь, у меня в груди снова все перевернулось. Сколько страданий причинил ей мой отец? Она посмотрела на меня и улыбнулась, и я понятия не имею, что мы тогда сказали друг другу. В тот вечер я проследил за ними до дома, и Карен чуть меня не поймала, когда я наблюдал за ней через окно.

Карен и Бриджет быстро стали подругами, и это все осложняло. До меня постоянно доходили новости про Карен – где она бывает, что делает. Бриджет невероятно льстило ее внимание, а я ревновал. Ревновал Карен к ней. Я просто не мог не сравнивать двух женщин, и хотя оставался с Бриджет, но лишь по той причине, что без нее не смог бы видеться с Карен. Но я стал резок с Бриджет, часто срывался на нее. Но только не в присутствии Карен. Рядом с ней я всегда

От Бриджет я узнал, что Карен считает свою карьеру нелепым курьезом. Она радовалась большим доходам, но не считала себя красивой. Это казалось мне таким странным. Она была сногсшибательна. Когда они с Бриджет сидели рядом, я не мог не думать про Красавицу и Чудовище. При этом в Карен не было ни капли кокетства. Она только недавно рассталась со своим мужем Десси, но продолжала носить его фамилию. Я был удивлен, что у девушки моего возраста уже может быть бывший муж. По словам Бриджет, Карен считала, что слишком рано вышла замуж. Она не испытывала ненависти к бывшему мужу, просто хотела, чтобы он перестал ей названивать и пытаться возродить их отношения.

А потом однажды во время пикника, который мы устроили после съемок Бриджет в парке, к нам подошел детектив О’Тул и стал ее оскорблять у всех на глазах, и потом она рассказала нам историю про Энни, с такими подробностями, о которых я даже не знал. Теперь я понимал, почему на браслете было выгравировано «Марни». Карен опасно приблизилась к истине, и когда Бриджет сказала, что мы поможем ей в расследовании, меня чуть не вырвало. Я был в панике. Нужно было сказать маме.

Мама нашла решение всех наших проблем. Очевидно, она находилась в полном отрицании относительно папиного преступления, но главный фокус ее внимания был сосредоточен на том, чтобы защитить меня. Ее план заставить Карен и ее семью поверить, что Энни все еще жива, меня ужаснул. Он казался бесчестным и жестоким, но мама такой совсем не была. Поэтому мне оставалось надеяться, что это принесет им какое-то утешение. А я не попаду в тюрьму.

Мой старый талант подделывать почерки был использован во зло. Я не мог сказать маме, что влюблен в Карен. Для нее социальное положение значило все. Я даже Бриджет не приводил с ней познакомиться.

Но идея отправить письмо из Атлона показалась мне разумной. Если бы после его получения они отправились на поиски Энни, ее семье пришлось бы объездить огромное количество совершенно глухих мест.

Бриджет уже давно перестала предлагать мне съездить познакомиться с ее родителями и, когда я сам предложил, пришла в восторг. Приготовления начались еще за неделю. Даты визита удивительно совпали с днем рождения Бриджет. Она ежедневно обменивалась с матерью письмами по поводу«организационных вопросов». У Бриджет были две младшие сестры, которые жили в родительском доме с тремя спальнями. Ради моего двухдневного визита они согласились улечься в одной комнате, чтобы Бриджет обустроилась на диване, а я занял ее детскую спальню. Бриджет сказала, что надо будет прикинуться девственниками. Ее мама, похоже, была настоящим комком нервов. Она беспокоилась обо всем. Ем ли я рыбу? Ведь у них всегда рыба по пятницам. Обязательно надо сменить шторы в спальне, чтобы не было сквозняка! Пойду ли я на службу со всей семьей в воскресенье утром? Пойду ли я вместе с Бриджет навещать ее деда в местном доме престарелых? Были установлены формальные протоколы. Моего приезда ожидали как визита августейшей персоны. Не знаю, что Бриджет им наговорила, но было совершенно ясно: мое надвигающееся появление вызвало страшную суматоху. Я ненавидел суматоху. Но старался не раздражаться из-за восторгов и переживаний Бриджет.

Моя мать сочла нецелесообразным мой отъезд на две ночи.

– Две? В Атлоне? Что ты будешь там делать?

– Я не знаю, мам, но будет слишком грубо просто приехать в пятницу и уехать в субботу.

– Никогда не бывала в Атлоне.

– Ты нигде никогда не бывала.

Она слегка надулась.

– Тебе нужно только отправить письмо. Сядешь на первый воскресный автобус?

– Постараюсь.

– Возьми запасной свитер. За городом всегда холодно.

Был июль. Я предположил, что на каком-то этапе своей жизни она выезжала за пределы Дублина.

В пятницу после работы мы сели на автобус до Атлона вместе с другими сельскими иммигрантами, живущими вдоль этого маршрута в центральной части страны и даже еще дальше, в Голуэе; они совершали свои еженедельные паломничества, водрузив сумки с бельем на плечи. Готовое письмо уже лежало у меня во внутреннем кармане, чтобы я мог отправить его при первой возможности. Бриджет сделала сэндвичей и накупила сладостей для нашего двухчасового путешествия, а в Киннегаде была запланирована остановка на туалет. Она отсняла пленку еще до того, как мы покинули город, и тут же начала оживленно трещать.

– А ты знал, что в провинции обед называют полдником, а ужин – обедом? И все пьют чай во время еды, и между приемами пищи, и перед сном? Джозефине сейчас четырнадцать, и она жутко любопытная, но тебе необязательно отвечать на ее вопросы, а Морин готовится к выпускным экзаменам в школе, так что все выходные будет сидеть за учебниками. Папа будет немногословен, но вот мама очень религиозная и захочет узнать, кто священник в вашем приходе и все такое.

Мы с мамой перестали ходить на службы после смерти папы. Мы всегда их не очень любили. Приходской священник заходил к нам и просил вернуться, и мы обещали, но все никак не собрались.

– Ой, только не рассказывай это моей маме! У нее инфаркт будет!

Когда мы вышли в Атлоне, от толпы на станции отделилось существо в платке, застегнутом на все пуговицы плаще и с сумкой (пластиковой), которая болталась на сгибе локтя. Она агрессивно схватила Бриджет за плечи, крепко ее обняла, а потом повернулась ко мне:

– Вы, должно быть, Лоуренс. Мы просто в восторге от вашего приезда, в восторге, в чистом восторге! Я сегодня с утра так и сказала отцу Бриджет:«Разве это не замечательно, что мы наконец-то встретимся с молодым человеком Бриджет?»Все-таки вы уже довольно долго встречаетесь, да, и правда долго, я ему так и сказала. Ну, отцу Бриджет.

Она нервничала. Мне казалось, обычно в подобных ситуациях в положении подсудимых оказываются молодые люди типа меня, но, похоже, в этом случае осуждения боялась она сама. Если я хоть немного и нервничал, то теперь все мои переживания улетучились.

– Очень приятно познакомиться. Я много о вас слышал. – Скорее всего, это было правдой, но я помнил только то, что Бриджет рассказала мне в автобусе.

Миссис Гаф извинилась, что придется десять минут пройтись до дома, и восхищенно ахнула, когда я предложил понести сумку Бриджет вместе со своей.

– Вот вы какой, настоящий джентльмен, и правду сказать,

Их дом оказался серым зданием в ряду таких же серых зданий посреди узкой улицы. Крепкая деревянная дверь соседствовала с единственным окном на первом этаже, тогда как сверху на нас взирали еще два. Тюлевые занавески висели в каждом окне, хотя ничто в этом доме не могло вызвать достаточного любопытства, чтобы заглянуть внутрь.

Интерьер дома Бриджет не улучшил общего впечатления. Тусклый, неинтересный, бесцветный, загроможденный. Я всегда знал, что живу в большом доме, но никогда не представлял, что маленькие дома могут быть такими… ну, маленькими. Я видел заднюю стену дома, стоя у передней. Тут была гостиная, за ней – кухня и узкая лестница справа. Фотографии Бриджет были повсюду: они стояли в рамках на полках комнаты, были приклеены прозрачным скотчем к дверце холодильника, воткнуты в зеркальную раму в прихожей. Мы оставили сумки рядом с лестницей, и нас провели на кухню, где ошарашивающий запах вареной капусты воззвал к сэндвичу с яйцом, который неуверенно болтался в верхнем отделе моего кишечника еще с обеда.

– Заходите в тепло, чайник только вскипел, выпьете чаю. – Это было скорее утверждение, чем предложение. Меня заставили сесть в заляпанное кресло с прямой спинкой у старенькой плитки. Очевидно, это было «отцовское кресло».

Две невзрачные девчушки – сестры Бриджет – сидели за столом и делали домашнее задание. Мистер Гаф был в баре «Слэйни», но должен был вернуться «к обеду» в полвосьмого. «Обед» перенесли по случаю нашего приезда.

Младшая сестра быстро глянула на меня, а потом осуждающе заявила Бриджет:

– Но он такой симпатичный! Ты говорила, что он толстый!

За это она тут же получила по лодыжке от Морин:

– Джози! Грубо так говорить!

– Я был очень толстым, – сказал я, чтобы умерить нарастающую волну паники.

– Да, ты немножко толстый, но не огромный. Я думала, ты будешь широченный! – сказала Джози.

– Джози! – воскликнул хор из Морин, Бриджет и миссис Гаф.

– Я просто говорю, что нам рассказывала Бриджет. Она говорила, что он очень толстый и очень шикарный.

Бриджет окаменела от ужаса.

– Можете доделать уроки наверху, девочки, – сказала их мать. Они гуськом удалились, жалуясь, что наверху слишком холодно. – Наденьте свитера! – крикнула миссис Гаф им вдогонку.

Мы с Бриджет продолжали сидеть в этой капустной парилке, пока миссис Гаф пыталась завести беседу.

– Итак, Лоуренс, Бриджет говорила, что вы очень хороший работник?

Я учтиво отвечал на ее вопросы, но во мне поднимался гнев. Похоже, что, хоть Бриджет никогда не упоминала об этом напрямую, для нее меня тоже определял исключительно вес. Она ведь должна была ценить меня. Она вела себя так, будто меня любит! Да, у меня было ожирение, когда мы только встретились, но это основное, что знала обо мне ее семья! Я почувствовал стыд. Но еще и злорадство. Бриджет тоже была не красавица писаная. Она была не Карен.

Когда ровно в семь тридцать пришел мистер Гаф, накрыли ужин. Еда была традиционно домашняя. Мистер Гаф осмотрел меня с ног до головы, энергично пожал мне руку, а потом уставился на свои ботинки и замолчал. На кухонном столе была постелена белая скатерть.

– У нас белая скатерть только на Рождество! – воскликнула Джози, но за этим сразу последовало: – Ай! – потому что ее снова пнули под столом.

Впервые за много месяцев на меня напал зверский аппетит. Я ел все, что мне предлагали. Когда мне предложили добавку, ее я тоже съел, как и еще одну, и третью. Когда последняя ложка картофельного пюре оказалась у меня на тарелке, а миссис Гаф отправилась жарить для меня еще одно филе трески, это привлекло внимание даже мистера Гафа. Я делал вид, что не замечаю всеобщего замешательства. За десертом я съел половину шоколадного рулета, пока остальная семья поделила между собой вторую. А после того, как со стола убрали и нам предложили еще по чашечке чаю, я поинтересовался, нет ли у них печенья. Морин послали в магазин. Даже Джози пораженно молчала. Теперь Бриджет могла вволю болтать про своего толстого парня.

Разговор не вязался. Что я смотрю по телевизору, какие газеты читаю, каким спортом увлекаюсь или занимаюсь? Все мои ответы шли вразрез с предпочтениями семьи. Вечер шел из рук вон плохо. Во избежание дальнейших неловких дискуссий по телевизору включили девятичасовые новости. В некоторый частях Ольстера[26] все еще протестовали против англо-ирландского соглашения. В Англии принц Эндрю женился на какой-то толстой девчонке[27], а песня Криса ДебургаLady In Redвзорвала музыкальные чарты.«Как и проигрыватели», – пошутил я, но они не поняли и с недоумением переглянулись. После новостей мистер Гаф сказал, что пора помолиться, и вся семья встала на колени и взяла в руки четки. Чтобы я не чувствовал себя лишним, мистер Гаф дал мне «запасные», из темного дерева. Я пробубнил молитвы вместе с остальной семьей, но всем своим видом дал понять, что не привык к подобным ритуалам. Даже когда был жив отец, вся религиозность нашей семьи ограничивалась воскресными службами. Иронично, но я даже не припомню, чтобы отец ходил на исповедь. А ведь ему-то было в чем раскаиваться.

В этот момент, вспомнив отца, я сравнил мою кровавую, бесчестную семью с семьей Бриджет и вместо чувства превосходства ощутил, насколько они милы и невинны, эти люди, которые вместе молились на коленях и приняли незнакомца в своем доме. Теперь мне стало противно от того, как отвратительно я себя вел, не совершив над собой никакого усилия. Мы с Бриджет встретились взглядами, и я искренне ей улыбнулся.

Когда все разошлись по спальням, мы ненадолго остались вдвоем.

– Только не сидите допоздна! – крикнул мистер Гаф с лестницы, явно страшась того, что мы можем тут устроить, если останемся без присмотра.

Бриджет кинула в камин брикет торфа.

– Лоуренс, зачем ты… Зачем ты так с ними? Почему нельзя было просто подыграть? Ты не хочешь им понравиться?

– Бриджет…

– Нет, стой, а почему ты так ел? Я никогда раньше не видела, чтобы ты так ел. Зачем ты это сделал? Ты же видел, что папе не остается еды? Я не понимаю… – Теперь у нее в глазах стояли слезы.

Как я мог объяснить ей свою жгучую злобу? Свою месть за то, что она называла меня толстым, за то, что у нее была нормальная семья, за то, что она не была Карен? Почему я был так жесток с девушкой, которая ничего плохого мне не сделала, которая была исключительно добра?

Я покачал головой:

– Извини.

– Я… Я люблю тебя. Я хотела, чтобы они тоже тебя полюбили.

– Завтра я постараюсь вести себя лучше. Обещаю.

Я плохо спал в старой спальне Бриджет. Я думал, когда же смогу ускользнуть, чтобы отправить письмо. В животе бурчало, а пуховое одеяло местами свалялось. После Бриджет комнату занимала Морин, но было видно, что эта семья никогда не знала радостей богатой жизни. Мебель была дешевая, а новые занавески – тонкие. Все в комнате было сугубо функционально, никаких излишеств или украшений, не считая одинокого стеклянного снежного шара на книжной полке – видимо, подарка на Рождество – и пары обязательных религиозных картинок. Батареи в комнате не было, но она находилась прямо над гостиной, так что остаточный жар от камина немного согревал морозный ночной воздух, а еще мистер Гаф заботливо оставил мне грелку. Они сделали все, чтобы я чувствовал себя комфортно. Завтра я твердо решил показать себя более достойным молодым человеком.

Суббота началась неплохо. За завтраком миссис Гаф навалила мне полную тарелку бекона и сосисок, но я загасил свой аппетит двумя пинтами воды и не стал обжираться, как прошлым вечером. Бриджет щебетала про свою новую подругу Карен и показала матери пару своих фотографий с ней.

– Какая удивительная красавица, да? Мне кажется, даже для журнала неплохо, как думаешь, Морин?

Это была правда. Фотография была даже не постановочная, но одна из самых удачных. Карен крупным планом: она сидела на покрывале в парке Стивенс-Грин и откручивала крышку от термоса. Она смеялась над какой-то моей шуткой. Ее чудесные волосы контрастировали с весенней зеленью деревьев за спиной, и она выглядела абсолютно натурально и безупречно. Это было за секунду до появления детектива. Бриджет думала, что потеряла несколько отпечатанных снимков одну или две недели назад, но на самом деле они лежали в дырке в стене за моим письменным столом в Авалоне.

Мистер Гаф вежливо уточнил, какие у нас планы на сегодня. Бриджет сказала, что мы сходим на матч Джози по камоги[28], а потом навестим ее дедушку в доме престарелых на окраине города. Я улыбнулся во весь рот, как будто это были самые приятные занятия на свете. Я чувствовал, что все ко мне потеплели. Но это было и несложно. Они по природе были великодушны и снисходительны, но я понял, что мне сложно будет выкроить время, чтобы сбегать к почтовому ящику втайне от всех.

Пока мы стояли на кромке поля для камоги под моросящим дождем, я безуспешно пытался согреться. Сам матч, как и все остальные спортивные игры, не привлек моего интереса. Просто толпа потных, красных, агрессивных подростков машут палками и бегают туда-сюда в грязи. Потом мы повели Джози в кафе.

– Ты была лучше всех, правда, Лоуренс?

– Правда, – согласился я.

– А ты сегодня снова будешь так же много есть? А то маме опять придется идти в магазин?

– Джози!

– Я просто спрашиваю.

– Нет, я не знаю, что со мной стряслось вчера вечером. Наверное, проблемы с метаболизмом.

– Мета… чем?

– Джози, оставь, пожалуйста, Лоуренса в покое.

Я сочинил какую-то полуправду о том, что мой организм не всегда ощущает объемы, так что иногда я становлюсь зверски прожорливым. Но заверил Бриджет, что такое случается нечасто.

– Господи, ты, наверное, был в ужасе, что это случилось с тобой в первый же день в гостях. Не волнуйся, я потом все объясню маме. Она просто испугалась, что наш бюджет не доживет до следующей недели.

– Мне правда очень жаль.

Бриджет была благодарна.

Потом, во время нашей получасовой прогулки до Роскоммона, где жил ее дедушка, нам встретилось два почтовых ящика. Но я не решился остановиться. Это было тоскливое место – казенный дом престарелых. Дед Бриджет сидел на кресле с высокой стенкой среди других пустых оболочек, которые раньше были людьми. Бриджет сфотографировала пигментные пятна на его руке и тележку с чаем, стоявшую рядом. Дедушка не узнал Бриджет, но она терпеливо с ним разговаривала, отвечая на его бесконечно повторяющиеся вопросы:«Ты Питер? Где папа? Мы скоро поедем домой? Где Питер?»

Бриджет представила меня:

– Дедушка, это мой парень, Лоуренс.

Но дедушка даже не повернул головы в мою сторону, пока мы не начали уходить, и тут ни с того ни с сего он развернулся ко мне, на несколько секунд остановил на мне взгляд и снова посмотрел на Бриджет.

– Мне он не нравится. С ним что-то не так. – А потом, после короткой паузы, спросил: – Где Питер? Мы скоро поедем домой?

Бриджет только посмеялась:

– Он не знает, о чем говорит.

На самом деле он знал.

После этого я предложил Бриджет отпустить ее и прогуляться по городу в одиночестве. Но она настояла, чтобы завтра утром отец сам устроил мне экскурсию, и взяла меня под руку. Тут было не отвертеться.

Тем вечером за ужином (или обедом?) я сердечно со всеми беседовал и внимательно следил за количеством съеденного. Все тщательно пытались скрыть облегчение. А потом расслабились настолько, что начали задавать более личные вопросы.

– И как долго вы уже вместе? – спросила Морин.

– В сентябре будет два года. – Я удивился, когда Бриджет это сказала. Неужели так долго?

Джози начала напевать свадебный марш. На этот раз никто не обратил на нее внимания. Мистер Гаф отправился в паб выпить свои традиционные две пинты и сыграть в дартс, а мы все устроились у телевизора с чаем и печеньями. Я снова сдержался.

Следующим утром нас разбудили рано утром к воскресной мессе. К ней относились как к большому событию. Девочки встали пораньше, чтобы сделать прически, а миссис Гаф начистила всем обувь, включая мою. Она пыталась скрыть свое разочарование, что я не взял костюм, но сразу смилостивилась, когда я надел нейлоновый галстук ее мужа. По традиции есть перед мессой нельзя. Когда мы к 10:30 добрались до церкви, я умирал с голоду. К тому же и до церкви, и обратно мы шли всей толпой. Мое настроение окончательно испортилось.

По дороге домой женская часть семейства куда-то скрылась, оставив меня наедине с немногословным мистером Гафом, который предложил показать мне город. Я никак не мог отказаться, но почувствовал себя в западне. Мы бродили по серым улицам вдоль реки Шаннон, а он показывал достопримечательности, прерывая долгие периоды молчания:«Это библиотека… А это крепость…»Мистер Гаф не был блестящим собеседником.

Показав мне на местный паб на другой стороне реки, он сказал:

– Вы ничего конкретного не хотите спросить?

– Прошу

Он тяжело вздохнул.

– Вы ничего не хотите спросить меня про Бриджет?

Меня осенила ужасная догадка. Он ждал, что я попрошу у него руки и сердца Бриджет. Они все ждали. Я прикинулся дурачком.

– Когда, говорите, построили эти казармы?

Он проигнорировал мою неудавшуюся хитрость.

– Мы с миссис Гаф были женаты в вашем возрасте.

Я даже не знал, как их зовут. Они постоянно называли друг друга либо«мама и папа», либо, более формально,«мистер и миссис Гаф».

– Но мне всего двадцать три.

– Все равно, если ты нашел правильную девушку, тянуть нечего.

Я не знал, что ответить, так что решил смолчать. Мы стояли у закрытого шлюза дамбы. Он бессмысленно ковырял землю обоими ботинками, царапая носы. Помню, я подумал, что все старания миссис Гаф их отполировать оказались впустую.

– У Бриджет не совсем стандартная внешность, и она не самая даровитая, но у нее доброе сердце и мягкий характер. И она моя дочь. Если вы не хотите жениться на ней, вы должны ее отпустить, чтобы она нашла того, кто захочет.

Мистер Гаф был удивительно красноречив. Я чувствовал его смущение, потому что оно невидимой нитью соединяло его покрасневшее лицо с пунцовым моим.

– Я не хочу ее обижать, мистер Гаф… – начал я, но он зашагал вперед. Он сказал то, что должен был, так что «разговор» и экскурсия по городу были окончены. У меня появился шанс сбежать и отправить письмо, но произошедшее настолько меня огорошило, что я поспешил за ним.

Атмосфера за ужином была ужасная. Было очевидно, что женщины готовили к нашему возвращению праздник. Бриджет с серым как пепел лицом пожаловалась на головную боль и пошла наверх прилечь. Она не присоединилась к нам за столом. Мистер Гаф не проронил ни слова. Я умирал от голода и съедал все, что передо мной ставили. Когда миссис Гаф предложила еще, я не отказался и продолжал есть, пока все не закончилось. Если бы никто не смотрел, я бы вылизал тарелки.

– С его метаизмом что-то не то, – любезно объяснила Джози.

Миссис Гаф старалась сохранять веселость.

– Вы видели Уну Кроули во время мессы? Правда милая прическа? Только мне не понравилось, что она села в первый ряд. Происхождение у нее далеко не первого ряда, а вышла замуж и вошла в семью она только полгода назад. Они всегда считали себя лучше, чем были на самом деле. Скоро она захочет ребенка, и Фарреллы будут ждать сына, чтобы в городе продолжалась династия…

Морин время от времени вставляла замечания о том, какие устаревшие у ее матери представления, а Джози пялилась на мою тарелку, дергая сестру каждый раз, когда я ее наполнял.

Почти пришло время идти на автобусную остановку. Миссис Гаф пошла наверх проведать Бриджет, а я отправился в свою спальню собирать вещи. Сквозь тонкие стены я слышал, как Бриджет всхлипывала, а ее мать строго ей что-то говорила.

Я подождал на кухне, пока не пришла миссис Гаф и не сказала, что Бриджет нехорошо себя чувствует и на какое-то время останется дома. Она извинилась, что в этот раз не сможет проводить меня до станции, потому что ей надо сходить еще в пару мест. Она пожала мне руку, но не взглянула на меня, когда я поблагодарил ее за гостеприимство. Морин помахала мне с верхней ступеньки лестницы. Рукопожатие мистера Гафа было вялое, но он пробормотал:«Ну, спокойной ночи и удачи», – видимо почувствовав облегчение, что его роль в этой драме окончена.

Джози догнала меня на улице.

– Ты все равно недостаточно хорош для нее! – крикнула она, разразилась слезами, а потом убежала обратно в дом.

Я бросил письмо в ящик рядом с остановкой и сел на автобус, радуясь, что муки подошли к концу.

Когда я вечером вернулся домой, на подъездной дорожке стояла незнакомая машина. Я вошел внутрь и увидел в холле маму с каким-то мужчиной.

– Здравствуй, ты, должно быть, Лоуренс. – Высокий, за пятьдесят, в дорогом, но неформальном костюме в морском стиле, он излучал светскость и уверенность.

Мама представила его:

– Лоуренс, познакомься с Малкольмом. – Она казалась расстроенной.

Что-то в нем показалось мне смутно знакомым, но вспомнить я не смог. Я вел себя вежливо и любезно, но было странно стоять посреди холла. Он ушел после краткой беседы о погоде и англо-ирландском договоре.

– Как прошли выходные?

– А у тебя?

– Прекрасно, замечательно, мы с Малкольмом ходили обедать.

– В городе?

– Да. Знаешь, там без тебя было очень одиноко.

– И откуда ты знаешь Малкольма?

– Он… он друг. Я познакомилась с ним… в Святом Иоанне.

– Что?

– Он психиатр. Но он был здесь в качестве частного лица, как друг.

Вот почему он показался мне знакомым. Я видел его два или три раза, когда мама лежала в психиатрической больнице. Я успокоился. Мама улыбнулась мне одной из своих лучших фальшивых улыбок. Очевидно, ей было неприятно его обсуждать, так что она быстро сменила тему.

– Ты отправил письмо?

– Да.

– Тебя кто-нибудь видел?

– Нет, все было нормально.

Я пошел на кухню поставить чайник и заметил, что жалюзи на окнах больше нет.

– Мы не можем вечно жить во тьме, дорогой. Надо двигаться дальше, – сказала мама и встала у меня за спиной. Она ласково взъерошила мне волосы, как делала в детстве. – На ужин приедет твоя бабушка. Тебе нужно подняться к себе и освежиться, дорогой. От тебя до сих пор пахнет торфяной печью. Какой примитив!

Около шести часов зазвонил телефон. Это была Бриджет.

– Я все еще в Атлоне. Мне слишком стыдно смотреть на тебя.

– Бриджет, мне так жаль. Я даже не предполагал, что ты ждешь…

– Пожалуйста, не произноси это вслух. Мне и так достаточно плохо.

– Но мы так молоды, женитьба мне даже в голову не приходила…

– Почему ты захотел познакомиться с моими родителями? Ты должен был понимать, что́ это для меня значит.

– Я не…

– Что?

– Я не люблю тебя.

Я представил, как ее больной глаз закатывается.

– В каком смысле? – спросила она визгливым голосом.

– Извини.

– Что? Ты со мной расстаешься? Я понимаю, между нами в последнее время все было немного натянуто, ты слишком увлекся помощью Карен…

– Дело не в этом.

– Просто мне кажется, что ты, ну, знаешь, слишком эмоционально вовлекся. Но я могу сказать ей, что тебе нужен перерыв! Ты не обязан… Нам совсем не обязательно сейчас жениться, но я не вижу причин…

– Бриджет, я не могу…

– Пожалуйста, не бросай меня.

– Мне жаль, Бриджет, правда жаль, но ты заслуживаешь лучшего.

– Я только что порвал с Бриджет.

– О боже, она сильно расстроена?

– Да.

– Бедная Бриджет.

И правда бедная. Я чувствовал облегчение, но еще волновался, что встречаться с Карен теперь будет как минимум неловко. Они с Бриджет всем делились друг с другом, я знал это. Мне не терпелось увидеть, что случится, когда письмо дойдет до Пирс-стрит.

15. Карен

Я была бесконечно зла на Энни. Я не могла поверить, что она способна на такую жестокость. Почти шесть лет мы с папой и мамой чуть от страха не помирали, представляя, что могло с ней случиться. Нас преследовали самые ужасные мысли, и все это время она спокойно сидела на заднице где-то в глубине страны, жила тайной жизнью и плевать на нас хотела. Она оставила нас гнить заживо. Она разрушила брак родителей и даже не знала и не тревожилась об этом.

Я узнала почерк на конверте, как только увидела, и, хотя письмо было адресовано маме, крикнула папе скорее спускаться. Он чуть в обморок не упал, когда я объяснила, что оно от Энни. Читать папа умел не очень хорошо.

– Открывай! – сказал он.

Какая подлость. Ни адреса, ни контактов, и, как выяснилось, она жила под вымышленным именем, чтобы я не могла найти ее. Я знала, что Энни может быть неуправляемой и буйной, но никогда не представляла, что она может быть такой эгоистичной.

Папа расплакался и позвонил маме. Мама приехала следующим поездом, вся в слезах, но в то же время счастливая.«Хотя бы она в порядке!»– продолжала повторять мама, но я никак не могла найти в этом успокоения. Я и так и этак поворачивала ситуацию у себя в голове, и – да, я бы предпочла, чтобы Энни была мертва. Может, это делало меня отвратительным человеком, но я любила ее, а она наплевала на это. Меня никогда раньше не отвергали, а собственная сестра не захотела меня знать.

Мы изучили конверт и бумагу. Они были ничем не примечательны. Письмо было отправлено в воскресенье, 20 июля, из Атлона. Мы внимательно перечитали письмо, строчку за неграмотной строчкой. Это, по крайней мере, не изменилось. Мы с папой были опустошены, но для мамы это стало искуплением. По ее словам, это доказывало, что виноват был отец, а не она. Меня не волновало, кто виноват. Мне было больно оттого, что за все письмо Энни посвятила мне всего шесть слов. Как будто вспомнила в последний момент. Она забыла обо мне. Мы обсудили, стоит ли показывать письмо полиции, но мама сказала, что нет: ведь если у Энни были проблемы с законом до исчезновения, то против нее до сих пор могут быть выдвинуты какие-то обвинения.

– И что нам делать? – спросила мама.

– Ничего. Оставить ее в покое. Мы ей не нужны. – Папа накинул куртку, и не надо было ломать голову, чтобы понять, куда он направился.

Мама осталась дома. Я задумалась, не помирятся ли они теперь. Мне захотелось позвонить Десси, чтобы он меня утешил, но я понимала, что он наверняка посмеется надо мной и самодовольно напомнит о моей погоне за собственной тенью. Той ночью мама спала в моей комнате, в кровати Энни. На рассвете мы услышали, как папа свалился с лестницы. С утра я попросила у Ивонн несколько дней отгула. Она хотела знать причину, но я не стала объяснять. Правда была слишком унизительна – ее сын в результате выглядел дураком. Джеймс всю дорогу ошибался по поводу подозрений в убийстве. Я сказалась больной.

Я позвонила Бриджет на работу, но ее не оказалось на месте, так что я попробовала набрать Лоуренса. Я рассказала ему, что случилось. Какое-то время он просто молчал. Я подумала, что он рассердился. Они с Бриджет несколько месяцев шерстили некрологи и искали старые регистрационные данные по автомобилям. Я впустую потратила их время.

– Хочешь встретиться сегодня? – спросил он.

– Может быть. А где Бриджет? Мне сказали, что ее сегодня нет на работе.

– Нет, она… в… Атлоне со своими стариками. Увидимся в «Кехос»? Около половины шестого? Сможешь все мне рассказать.

Я забыла, что Бриджет была из Атлона, но, услышав название города, снова разозлилась. Как ты могла, Энни? Я позвонила в транспортную компанию уточнить расписание. А потом собрала небольшую сумку и сказала маме, что сначала встречаюсь с другом в «Кехос», а потом еду на автобусе в Атлон искать Энни.

– Карен, я не знаю… Похоже, она все решила… Она не хочет, чтобы ее нашли…

– А что насчет того, чего хотим мы? Ты не хочешь ее увидеть?

– Хочу. Конечно, хочу. Но… Может, ты и права. Правда же будет замечательно, если мы все вместе соберемся и навестим ее?

– Вот именно. Ну, сначала мне нужно ее найти. – Я пихнула в сумку фотографию Энни в серебряной рамочке из гостиной.

– Но будь осторожна, родная. Нельзя, чтобы кто-то подумал, будто у нее неприятности. Если сейчас у Энни хорошая жизнь, она не захочет ворошить прошлое.

– Я буду говорить, что просто нашла это фото и хочу вернуть владельцу.

Я встретилась с Лоуренсом и раз тысячу извинилась за все то время, что они впустую потратили на поиски «убийцы» моей сестры.

– Пожалуйста, не надо. Зато она жива. И счастлива.

– А еще жестока. И эгоистична.

– Но ты разве не рада, что с ней все в порядке?

Как он посмотрел на меня, когда говорил это! Я снова заметила доброту в его глазах. Пытаясь не расплакаться, я опустила голову, но Лоуренс нежно положил руку мне на шею и поцеловал в темечко. Я неуверенно отстранилась. На секунду я растерялась, но, прежде чем успела как-то отреагировать, нам помешал Десси. Он схватил меня за руку и силой стащил со стула, уронив его на пол.

– Что ты еще за хрен?

Лоуренс поднялся и встал прямо напротив него.

– Я ее друг. Отпусти ее.

– Десси, пожалуйста, что ты здесь делаешь? – Я стряхнула его руку.

– Твоя мама позвонила мне и сказала, что случилось. Она сказала мне, что ты здесь сдругом. Это из-за него ты от меня ушла?

Все в пабе замерли и уставились на нас.

– Я думаю, тебе лучше уйти, – сказал Лоуренс.

– Она моя жена.

– Уже нет.

– Я все это время был прав насчет Энни. От нее всегда были одни неприятности, и ей было плевать на тебя.

К нам подошел бармен, чтобы вывести Десси. Он поднял руки, показывая, что ему не нужны проблемы, и позволил проводить себя до двери.

– Извини, мне надо пойти поговорить с ним.

– Карен…

– Лоуренс, можешь дать мне адрес Бриджет в Атлоне? Я еду туда на семичасовом автобусе.

– Ты… что?

– Я должна найти ее. У Бриджет отпуск? Почему она в Атлоне?

– Найти Энни? Но разве она не писала, чтобы ее оставили в покое?

– Да, но я не дам ей так просто сорваться с крючка. Можно мне адрес Бриджет?

Лоуренс записал его мне в блокнот.

– Карен, мне так жаль.

На улице я накинулась на Десси. Я была вне себя.

– Больше никогда не смей так делать. Только сам себя позоришь. Я не твоя собственность. Я ушла от тебя и теперь точно убедилась, что поступила правильно. Лоуренс – мой друг, который знает про Энни. У него есть девушка – тоже, представь себе, моя подруга. Между нами ничего нет, а если бы даже было, то это не твое дело.

– Со стороны это совсем не выглядело невинно. Тебя все твои друзья целуют?

Меня трясло от злобы и перевозбуждения, но мне удалось молча уйти.

Только потом, уже в автобусе до Атлона, я задумалась об этом странном поцелуе и о словах Лоуренса про то, что ему жаль. Я думала, ему искренне жаль, что Энни кинула меня. Или, может, ему было жаль, что он поцеловал меня, пусть это было и невинно? Я не знала, что скрывалось за этим поцелуем и скрывалось ли что-то вообще, но я знала, что мне понравилось. Мне понравилось то спокойствие, которое подарили мне руки Лоуренса. Понравились его добрые глаза. Я чувствовала, что он понимает меня, особенно относительно Энни. Он и правда из кожи вон лез. По выходным ездил по гаражам по всей стране, а еще незаконно добыл документы в социальной службе, проверил, сколько Энни получала денег по пособию, и попытался соотнести это с суммами у нее в дневнике. Конечно, Бриджет тоже помогала, но мне не казалось, что она так сильно заинтересована. А Лоуренсу правда было не все равно. Мне сразу стало стыдно, что я так думаю: я как будто предавала Бриджет.

В ту же среду вечером я сошла с автобуса в Атлоне и побрела от станции под дождем, пока не оказалась у дверей дома Бриджет. Надо было узнать телефон ее родителей и сначала позвонить. Ее мать суетливо провела меня в гостиную. Она говорила в той же нервной, торопливой манере, что и Бриджет.

– Я узнала вас по фото! Вы Карен, подруга Бриджет! Заходите скорее, не стойте под дождем. Она позвонила вам и все рассказала? Очень хорошо, что вы приехали. Она раздавлена. Подождите пока здесь, я ее позову. Выпейте чашечку чая. – А потом ее мать исчезла, и я слышала, как она позвала Бриджет спуститься.

Я была в полном недоумении. О чем она говорила? Почему Бриджет была раздавлена?

Когда Бриджет появилась, у нее была бледная кожа и опухшие красные глаза. Она была очень удивлена меня увидеть.

– Карен, что ты здесь… Как ты узнала?

Мы обменялись новостями, и я поняла, почему Лоуренс избегал моих вопросов про Бриджет. Он порвал с ней три дня назад. Я попыталась выкинуть из головы его поцелуй и утешить подругу. И рассказала, что мы получили от Энни письмо с маркой из Атлона.

– Что? Но ты вроде говорила, что она мертва? Мы же искали парня, который ее убил.

– Я ошибалась. Она здесь. Или где-то рядом. Я начну искать ее завтра, но сейчас мне пора идти. Я забронировала гостевой дом вниз по улице.

Миссис Гаф с деловитым видом внесла в комнату поднос с чаем.

– Мам, Карен может остаться здесь, правда? Она забронировала гостевой дом, но она же может остаться?

– Конечно, можете остаться! Мы вам очень рады, очень рады. Так хорошо, что вы приехали! Мы можем сделать так же, как в прошлые выходные, – Морин и Джози займут одну комнату.

– О нет, пожалуйста, я не хочу доставлять вам никаких неудобств!

– Что вы, не волнуйтесь, деточка. Никаких неудобств! Ох, Бриджет, она еще красивее в жизни. И вы модель? Ну, неудивительно. Конечно, раньше мы моделей не принимали! Вы голодная? Наверняка! Я сейчас сделаю вам сэндвич. Бриджет, разожги огонь. Тут просто холодрыга. И не скажешь, что середина лета. – И она вылетела из комнаты вихрем нервной энергии.

Мы с Бриджет улыбнулись друг другу. Я воспользовалась телефоном Гафов, чтобы отменить бронь в гостевом доме.

– Я ничего не рассказывала маме про Энни. Она бы не поняла – ну, знаешь, вещества и все такое… Она думает, что ты приехала, потому что Лоуренс меня бросил.

– Все нормально, я понимаю. Я не буду о ней упоминать.

Бриджет извинилась, что не сможет помочь мне завтра искать Энни, потому что город был маленький и ее родители обязательно узнают, а ей не хотелось им объяснять, что я была сестрой… Она не смогла подобрать приличного слова. Я почувствовала еще бо́льшую обиду на Энни, а еще – на Бриджет.

Мы с ней до позднего вечера сидели у огня и болтали – начинали с Энни, но разговор постоянно возвращался к Лоуренсу. Бриджет взяла на работе недельный отгул, потому что была не готова к встрече с ним в офисе. Я задумалась, почему Лоуренс так и не съехал из дома. Это было немного странно, хотя сейчас сама жила с папой. Но я жила своим домом много лет, пока не ушла от Десси. Я пыталась расспрашивать о Лоуренсе как бы между делом.

– Как думаешь, асвоеймаме он рассказывал об Энни? Его отец умер, да? Какая она, его мать?

– Я никогда с ней не встречалась. Это ведь уже был звоночек, да? То есть, если бы он действительно был заинтересован, он бы познакомил меня с матерью. Какая же я дура.

Было странно, что за два года Лоуренс так и не привел Бриджет к матери.

– Мне кажется, у нее эта болезнь – знаешь, как клаустрофобия наоборот. – Я никогда не слышала о клаустрофобии. Бриджет объяснила. Оказалось, что миссис Фитцсимонс никогда не выходила из дома.

– Что, вообще никогда?

– Ну, она ездит за покупками и всем таким, но никогда не ночует вне дома. Никогда не уезжает на выходные.

– И какой у них дом?

– Я никогда там не была. Это тоже сигнал, да? Видимо, он думал, что я недостаточно хороша. Но

– Не глупи, Лоуренс бросил тебя не потому, что ты недостаточно хороша!

– Ну, последние несколько месяцев он вел себя странно. Очень странно. На самом деле он всегда был немножко чудной.

– В каком смысле?

– Когда мы только начали встречаться, он был очень большой – прямо жирный, понимаешь? А потом начал терять вес и стал очень беспокойным. Даже на работе он постоянно был какой-то дерганый. Когда оставался у меня, то спал всего часа по три за ночь. И со временем становился все более и более дерганым, а в последние несколько месяцев…

– Что?

– Его бросало то в жар, то в холод, понимаешь? А потом он попросил меня познакомиться с моей семьей. И, мне кажется, после встречи с ними он окончательно понял, что от мамы одобрения не дождется.

У меня возникло тягостное чувство, что Лоуренс мог бросить Бриджет совсем по другой причине. Я вспомнила запах его кожи, когда он притянул меня к себе и обнял, и ощущение его губ у себя на макушке. Я вспомнила все те случаи, когда он присоединялся во время наших с Бриджет походов в кино или по магазинам. Иногда я чувствовала себя третьей лишней, но, возможно, третьей лишней была Бриджет.

Она снова залилась слезами.

– Что мне теперь делать?

Мы долго разговаривали. Она не думала, что Лоуренс передумает по поводу их отношений. Во время их последнего разговора он очень четко выразился, что ничего не выйдет. Бриджет сказала, что нужно быть реалисткой. Она собиралась подать заявку на перевод в другой офис. Она не хотела видеть его каждый день.

Я хотела рассказать, что встречалась с Лоуренсом этим вечером, но что-то меня остановило. У нас не было реального повода встречаться. Мы могли бы поговорить и по телефону. Я понимала, что своим молчанием предаю нашу дружбу. Понимала, что для меня это – начало чего-то нового. И для Лоуренса тоже.

На следующее утро я познакомилась с остальной семьей Бриджет. Они были очень милы. Младшая девочка, Джози, попросила у меня автограф.

– Я никогда не видела никого из журналов, – сказала она.

Я поблагодарила их за гостеприимство, обняла Бриджет и договорилась встретиться с ней перед тем, как сяду на обратный автобус до дома. И отправилась на поиски Энни. Я говорила обувщикам, владельцам магазинов и кафе, что нашла фото в серебряной рамке на автобусной остановке, и спрашивала, не знают ли они девушку на снимке. Лучше истории я придумать не могла. Из-за заячьей губы люди могли помнить Энни. В прессе ее фото появлялось только в первые несколько дней после начала расследования. Исчезновения других молодых девушек по всей стране ежегодно привлекали новые вспышки интереса и заново освещались прессой, но, видимо, из-за образа жизни Энни ее дело так и не было возобновлено.

Нескольким опрашиваемым ее лицо показалось знакомым, «кроме рта», а остальные и вовсе ее не узнали. Когда спрашивала в парикмахерской, я предположила, что фото могло быть старым и она уже сменила цвет волос. Владелец салона взглянул на меня с подозрением, и я поняла, насколько дико звучала моя история. В гостинице «Принц Уэльский» девушка со стойки регистрации заметила, что она могла быть откуда угодно, потому что Атлон – крупный пересадочный пункт на маршрутах из Корка, Лимерика и Уэста.

Атлон был достаточно маленьким городом, так что через четыре часа я уже обошла все коммерческие конторы, включая те, что располагались на трассах в Роскоммоне и Галуэе. Когда я показала фотографию на автозаправке на окраине города, одна женщина заметила, что я уже приходила к ней в ювелирный магазин этим утром.

– Чертовски много усилий, чтобы выследить незнакомку, – сказала она с недоверием в голосе. В тот момент мне уже было все равно.

Я отправилась в полицейский участок и в лоб спросила, знакома ли им девушка на фотографии. Полицейский за стойкой только пожал плечами, но настоял, чтобы я оставила им рамку с фотографией. Он сказал, что рамка имеет определенную ценность, так что им могут сообщить о пропаже. Я сделала глупость.

В три часа я встретилась с Бриджет в кафе.

– Ничего?

– Нет.

– Извини, но ты ищешь иголку в стоге сена. Она может жить в километрах от города в тихом местечке ближе к Маллингару или Баллинасло. Она может быть где угодно.

Мой гнев на Энни не утих. За несколько часов блуждания по мокрым от дождя улицам с фотографией в руках я успела хорошенько подумать, что скажу сестре, если мы встретимся лицом к лицу. Я и представить себе не могла, что буду рада ее видеть, даже если у нее все хорошо. Мне хотелось как следует всыпать Энни за то, через что она заставила нас пройти.

Из телефона-автомата я позвонила маме с папой домой и сообщила плохие новости, но сказала, что в следующие выходные исследую оставшуюся часть центра страны. Если будет нужно, я исследую всю страну. Я должна была найти Энни. Она обязана объясниться.

Когда тем вечером я вернулась домой, мы поужинали вместе с родителями. Мы особо не разговаривали. Папа сердился, что полиция оставила себе серебряную рамку. У нас была куча фотографий Энни. Мы сотни распечатали, когда она исчезла. Его волновала именно рамка.

– Я специально купил ее после того, как она…

– …убежала? – сказала я.

– Да.

На следующее утро Ивонн позвонила мне в крайнем возбуждении.

– Надеюсь, тебе уже лучше? Потому что угадай, кто едет в Рим?

– Мне гораздо лучше, спасибо, но что там с Римом?

– Вышел новый парфюм – «Рок». Они хотят сделать тебя лицом «Рока»!

– Урока? Что за странное название для духов.

– Нет, «Рок». Без «у». Рок. И они хотят видеть тебя в Риме в следующую субботу. Я знала, что ты будешь той самой! Всегда это знала! Ты понимаешь, насколько это масштабно?

Это было потрясающе, но я планировала ехать в Маллингар. А потом поняла, насколько это глупо. У меня был шанс поехать в Рим, а я думала отказаться из-за Энни? Это могло и подождать. Энни могла подождать. Она прождала шесть лет, прежде чем сказала нам, что жива.

– Фантастика!

– У тебя паспорт в порядке?

Прошлым летом мы с Десси были на острове Мэн, так что паспорт у меня был действующий. Ивонн сказала заехать к ней в офис, чтобы она ввела меня в курс дела.

Когда вечером

Я позвонила ему на работу. Пожаловалась на безуспешные поиски Энни. У него был успокаивающий, заботливый голос. Я рассказала ему про свою поездку в Рим.

– Вау! Это потрясающе! Рим!

– Ты когда-нибудь там бывал?

– Нет, никогда. Мама не любит путешествовать, так что мы никогда не ездили за границу. Да и по стране, раз уж на то пошло…

Прежде чем я успела об этом подумать, у меня внезапно вырвалось:

– Поехали со мной!

Повисла недолгая пауза, а потом Лоуренс тихо ответил:

– Хорошо. Я поеду.

16. Лидия

Малкольм был одним из моих психиатров во время пребывания в больнице Святого Иоанна Божьего. Он видел меня в худшие периоды: полукоматозные, бессознательные. Он проводил со мной индивидуальные сеансы. Он знал о моей нелюбви к общению, о моих выкидышах и о том, как отчаянно я хотела второго ребенка. Хотя, конечно, не то, насколько отчаянно. Даже в ослабевшем, накачанном состоянии я ничего не говорила про Энни. Это было бы предательством по отношению к Эндрю. Однако я доверяла Малкольму. Мне кажется, папе бы он понравился. Я даже рассказала ему про Диану и про то, как утопила ее в наш девятый день рождения. Забавно, ведь такими подробностями я даже с Эндрю не делилась – только тем, что она трагически утонула. Малкольм настаивал, что я была всего лишь ребенком и не могу нести ответственность за то, чего в том возрасте не понимала. Малкольм не мог принять, что я хотела убить ее. Он желал видеть во мне лучшее.

Поэтому, когда спустя четыре года мы случайно встретились с ним у флориста, он осторожно со мной поздоровался и заметил, как я хорошо выгляжу и держусь. Он предложил мне выпить кофе. Уверена, это противоречило правилам отношений между врачом и пациентом, но я не возражала. Мне нравилось, когда мной восхищались. К тому же он уже не был моим врачом. Теперь я только время от времени встречалась с терапевтом. Менопауза пришла и ушла, а лекарства поддерживали мое настроение в норме и мысли в порядке.

Жена Малкольма из Германии умерла несколько лет назад. Мы оба были одиноки. Мы начали пробовать встречаться. Он занимался со мной любовью, а я закрывала глаза и представляла, что это Эндрю. Иногда он заходил к нам домой, когда Лоуренса не было. Я хотела держать его в секрете от сына. Хотела, чтобы Лоуренс знал: я никого не люблю сильнее него.

Но проблема с Малкольмом заключалась в том, что он постоянно пытался меня исправить, даже когда я уже не нуждалась в исправлении. Не считая наших первых сеансов, я никогда не говорила о Диане, и все же, когда мы начали встречаться, он время от времени о ней упоминал. Когда однажды вечером он был в Авалоне, он спросил после ужина, где тот самый пруд. Я подумала, что мое ледяное молчание пресечет его расспросы, но Малкольм решил не замечать моей холодности.

– Ты – один из самых интересных случаев, что у меня был. А то, что ты скрывала свою вину от собственного мужа целых – сколько? – двадцать с лишним лет? Мне кажется, это очень нездоро́во: держать подобное в себе. Тебе стоит с кем-нибудь это обсудить. Не со мной, очевидно, но ты будешь поражена ощущением свободы, которое подарит тебе такой разговор. Возможно, ты обнаружишь в себе смелость ночевать вне дома, путешествовать. Я уверен, что это – корень всех твоих проблем.

– Один из твоих случаев? Вот кто я для тебя? – сказала я, стараясь не обращать внимания на его реплики. Я пошла накрыть поднос с кофе, но когда вернулась в столовую, Малкольма там уже не было. Входная дверь была распахнута. Я нашла его в саду за домом.

– Я не могу найти пруд, – сказал он.

Я показала на возвышающуюся мощеную площадку с фонтанчиком для птиц посередине.

– Папа его после этого засыпал. Иди выпей кофе, пока он еще горячий.

Малкольм взял меня за руку, и мы пошли в дом, пока он восхищался нашей зеленью.

– Ты не обязанаговорить об этом, Лидия, но я думаю, что это пойдет тебе на пользу.

Когда Лоуренс собрался провести выходные в Атлоне, я знала, что мне будет ужасно одиноко, и поэтому пригласила Малкольма на ночь в субботу.

Он приехал во время обеда и привел с собой неожиданную гостью. Она очень сильно постарела, но я сразу ее узнала. Я всегда держала себя в форме и очень гордилась своей внешностью. Мы с ней были одного возраста, но ее волосы были седые и коротко остриженные, лицо – в морщинах, а одежда – темная и бесформенная. Я заметила распятие у нее на шее и поняла, что она монахиня.

– Эми Мэлоун, – произнесла я и схватилась за столик в коридоре, но тут колени перестали выдерживать мой вес, и я упала на пол.

Когда я пришла в себя, Малкольм обмахивал мне лицо подушкой, а Эми все еще была в доме.

– Выпей чая с сахаром, милая. Я понимаю, это должен быть ужасный шок.

Эми видела, как я сидела на груди у своей сестры и гасила в ней жизнь.

– О, доктор Митчелл, вам нужно было предупредить ее! Я бы не пришла, если бы знала, что вы ее не подготовили!

Я присела и отмахнулась от их квохтанья.

– Не надо.

Я собралась с силами, села на диван и выпила чашку тошнотворно сладкого чая.

– Итак, Лидия, ты помнишь Эми. Разумеется, помнишь. Теперь она сестра Мадлен, из конгрегации Лорето. И я привел ее, чтобы поговорить с тобой.

– Малкольм, как ты посмел? Я не хочу…

– Сестра Мадлен знает, что это не твоя вина, верно, сестра?

Не обращая на них внимания, я встала и пошла прямо к буфету с напитками, пока они в слепой панике переговаривались за моей спиной.

– Мы были такими юными, Лидия. Мы были детьми. Ты не могла знать, что Диана умрет. Это был несчастный случай, и ты точно не должна корить себя. Это была воля Божья. Господь не хотел бы, чтобы ты чувствовала себя виноватой. Ты не желала ее смерти.

– Вот, теперь понимаешь? Я подумал, что будет хорошей идеей свести вас вместе, чтобы вы могли обсудить тот день и навсегда похоронить старых

– Этот день я никогда не забуду, благослови Господь ее душу! Это была детская ссора, которая вышла из-под контроля. Ты никак не могла понимать, что она погибнет. Такое просто иногда бывает, Лидия, и ты должна знать, что я каждый день встаю на колени и молюсь за тебя и Диану.

– Почему бы мне не оставить вас наедине минут на двадцать? А когда я вернусь, может, сестра Мадлен могла бы произнести вместе с нами молитву у пруда? Что скажешь, Лидия?

Я не повернулась к ним, но опустошила стакан с бренди и сразу налила новый.

– Пожалуйста, уйдите.

– Но, Лидия, сестра Мадлен проделала весь этот путь из Слайго[29], чтобы с тобой увидеться…

– Уйдите.

– Мне так ужасно жаль, Лидия. Я понятия не имела, что для тебя это будет сюрприз. Доктор Митчелл, пожалуйста, отвезите меня обратно на станцию.

– Совсем не обязательно…

Тут мы с Эми сурово на него посмотрели, и они вдвоем удалились, сгорая от смущения.

Потом Малкольм позвонил, но я бросила трубку. Я допила остатки бренди в бутылке и задумалась, как дела у Лоуренса и скучает ли он по мне. Задумалась, какой у Бриджет дом, и о том, что его наверняка нельзя сравнить с нашим. Я подняла жалюзи на кухне и посмотрела на могилу Дианы. Я знала, что там Энни, но мне нравилось представлять там Диану: как она сидит на крае пруда, машет мне и зовет посидеть с ней на улице. Я подняла руку и помахала. А потом залезла на стул и сорвала жалюзи. Повесила обратно старые занавески. Лоуренс должен привыкнуть.

На следующий день Малкольм приехал в Авалон извиняться. Я не пустила его дальше холла, но позволила думать, что однажды он может быть прощен. К счастью, вскоре приехал Лоуренс и прервал нас. Малкольм перекинулся с ним парой дежурных фраз и ушел. Миссия Лоуренса прошла успешно. Письмо было благополучно отправлено.

Вечером сыну позвонили, и после разговора он сказал, что порвал отношения с Бриджет. Я знала, что они обречены. Я даже удивилась, что они протянули так долго. Но, предполагаю, один взгляд на чужую убогую жизнь открыл ему глаза. Видимо, он понял, что никогда не сможет быть с кем-то типа Бриджет. Теперь все должно было устаканиться.

На ужин пришла моя свекровь Элеанор. Она была раздражающе пунктуальна. Если ее приглашали к семи, она приезжала заранее и торчала на крыльце до тех пор, пока не пробьют старинные часы в коридоре; только тогда звонила в дверь. После смерти Эндрю она настояла, что будет приезжать раз в месяц, по моему приглашению или без, так что я была вынуждена выделять под ее визит каждое последнее воскресенье месяца. И всегда следила за тем, чтобы Лоуренс был дома. В конце концов, она не ко мне приезжала.

Элеанор была очень рада, что Лоуренсу удается удерживать вес уже больше года, как будто это было только его достижение. Я видела, что она его обожает, но Лоуренс до сих пор относился к ней с некоторой опаской. Он рассказывал, как она обращалась с ним, когда я была в клинике. И определенно любил ее меньше, чем меня. О Малкольме я ей, конечно, рассказывать не собиралась. Во время каждого визита Элеанор подходила к каминной полке и рассматривала фотографии Эндрю. После «открытия» Лоуренса по поводу Энни он захотел все их убрать, но я настояла, чтобы фото остались. Элеанор часто отпускала замечания по поводу нашего продуваемого всеми ветрами старого дома, намекая, что он слишком велик для нас двоих. Она часто говорила, как мне должно быть одиноко и скучно целыми днями сидеть здесь совсем одной. Было совершенно очевидно, что она хочет переехать. В последнее время она сильно одряхлела и, думаю, считала особняк в Киллини слишком отдаленным.

– И когда-нибудь Лоуренс отсюда уедет. Верно, милый?

– Надеюсь.

– Может, запланируешь сам создать семью. Когда я познакомлюсь с этой девочкой, Бриджет?

Я заметила, как Лоуренс поморщился от смущения.

– Не знаю.

– Тебе она нравится, Лидия? Она достаточно хороша для нашего красавчика Лоуренса?

– Никто не достаточно хорош для Лоуренса, – сказала я и сменила тему, чтобы облегчить участь покрасневшего сына.

Я думала, что письма будет достаточно и что с ним вся эта история закончится. Меня бесило, что ее семья не может просто оставить все как есть. Лоуренс отлично потрудился, сбивая семью Дойлов со следа. Он сделал вид, что помогает сестре Энни, и взял на себя самые принципиальные моменты поисков. Он сообщил ей, что никаких записей о машине Эндрю не существует, что это, скорее всего, ложная зацепка. Я сказала ему найти фотографии каких-нибудь относительно влиятельных людей, которые носили фетровые шляпы, но он не поддержал идею ставить под подозрение кого-то другого. Но письмо должно было положить конец нашим махинациям. А теперь сестра Энни Дойл злилась на нее и хотела отыскать, чтобы предъявить претензии. Какая глупость.

А потом Лоуренс ни с того ни с сего объявил, что уезжает отдохнуть в Рим через три дня. Однажды он ездил в Марсель со школьной командой по регби, но с тех пор ни разу не изъявлял желания покинуть страну. Я сказала, что это нелепая идея и мы не можем себе этого позволить, на что Лоуренс резко заметил, что весь наш доход обеспечивает он. К тому времени он уже был руководителем в своей конторе. Сливки всегда оказываются наверху. И все-таки его зарплата даже трети не составляла от заработка Эндрю. Я не могла понять, с чего Лоуренс принял такое внезапное решение и почему Рим?

– Мне просто нужен перерыв.

– Ты едешь один?

Легкая пауза.

– Да.

– Но почему и на какое время?

– На неделю.

– На целую неделю. – Теперь я была почти на грани истерики. Я никогда раньше не оставалась одна на целую неделю. – Я поеду с тобой.

– Мама, нет, ты ненавидишь путешествия, ненавидишь выходить из дома. Зачем тебе ехать в Рим?

– Но что я тут буду делать совсем одна?

– То же, что и обычно.

– Совсем одна? – Я не могла поверить в его эгоизм.

– Мам… – попытался он заговорить со мной успокаивающим тоном. – Мам, мне кажется, что иногда… Ты всегда вела очень замкнутую жизнь. О тебе всегда было кому заботиться, но мир движется вперед. Большинство женщин сейчас живут за пределами дома, ходят на работу, борются за свои права, но ты как будто не хочешь никакой независимости… Ты не плохая и не какая-то неправильная, ты просто… необычная.

– Старомодная?

– Немного. Ты можешь не

Я отвернулась.

– Это совершенно нормально, мам, что у тебя есть… друг. Он кажется очень приятным человеком.

– Мы… Все не так.

– Ну тогда почему бы тебе не попросить бабушку погостить несколько дней? Уверен, она будет в восторге от приглашения. Она постоянно на это намекает.

– Ох, Лоуренс, если бабушка приедет, мы никогда от нее не избавимся! Я ей даже не нравлюсь.

– Мам, я рано или поздно уеду. Я не могу жить с тобой всю жизнь. Может, это не такая плохая идея, чтобы бабушка переехала – ну, для компании. Если она продаст коттедж, то выручка, скорее всего, будет поделена поровну между тобой и дядей Финном. Подумай об этом.

Я уже об этом думала. Я говорила с Элеанор о коттедже и его судьбе после ее смерти. Мы с ней пришли к взаимопониманию. Я держалась мнения, что Лоуренс тоже все понимает, что он останется со мной навсегда, как я осталась с моим отцом. В его переезде не было никакой необходимости. Вся эта недавняя история с Энни Дойл и сближением Лоуренса с ее семьей была огромной ошибкой. Я начинала думать, что сын больше мне не доверяет.

Но он все равно продолжил планировать поездку. Он оставил номер телефона отеля, в котором остановится. Велел мне звонить Малкольму, Финну, Рози или Элеанор, если мне станет одиноко. За две ночи до его отъезда к ужину явилась его старая подружка Хелен.

– Как поживаете, миссис Ф? – спросила она в своей хамоватой манере. – Лоуренс сказал, что вы останетесь совсем одни на всю следующую неделю, так что я буду звонить и проверять вас, пока его нет.

Я в ужасе посмотрела на Лоуренса.

– Проверять меня?

Он уставился на свои колени и не смел поднять взгляд.

– Да, вы же знаете, я теперь медсестра? Может быть небесполезно.

Кажется, Хелен приятно было услышать, что короткая дружба между Лоуренсом и Бриджет подошла к концу.

– Она никогда тебе не подходила, Лар. Не понимаю, как ты мог смотреть на ее кривой глаз.

– Ее?..

– Вы никогда ее не видели, миссис Ф? Было непонятно, с тобой она разговаривает или с потолком. Умора.

Мне стало не по себе, что Лоуренс встречался с девушкой с увечьями. Как он мог? Он должен был знать, как для меня важна эстетика. Неужели я не подала ему хороший пример?

Хелен продолжала трещать:

– Конечно, когда вы только начали встречаться, ты был жирным ублюдком, и вы были вроде как на равных. Но нужно похвалить тебя за то, как ты сбросил вес! Теперь ты выглядишь нормально!

Меня передернуло от вульгарности этой девицы, при этом она поскромничала в своих комплиментах Лоуренсу. Он выглядел потрясающе. Совсем как его отец. Я не считала нужным говорить Лоуренсу, что сильно поспособствовала его потере веса. Когда он только начал усиленно тренироваться полтора года назад, я решила помочь и стала крошить таблетки ему в еду. Когда я была в клинике, их прописывали, чтобы вывести меня из летаргического состояния, но они имели негативные побочные эффекты: снижение аппетита и всплески энергии. Когда я начала встречаться с Малкольмом, добывать бланки для рецептов и писать в них все, что нужно, стало легче легкого. Я перестала подсовывать Лоуренсу таблетки за неделю до того, как он поехал в Атлон: решила, что еда станет его наградой за то, что он исполнил мои пожелания касательно письма Энни. Мне было не важно, что подумает о нем семья Бриджет. Я задумалась, как он справится в Риме. Ведь именно я поддерживала стройность Лоуренса. Пусть в Риме набивает себе пузо. Это станет для него уроком.

Я потеплела к Хелен. Она могла стать моей союзницей, и ее можно использовать в будущем.

Вечером накануне отъезда Лоуренс вернулся домой с окровавленным носом и сбитыми костяшками. Первым, что я почувствовала, было облегчение. Он заявил, что стал жертвой ограбления, но у него удивительным образом остался при себе бумажник и дедушкины часы. И он отказался звонить в полицию. Лоуренс умылся и позвонил Хелен по поводу травм, но я видела, что на лице останутся синяки. Он завернул лед в чайное полотенце и приложил к глазу.

– Какая жалость, дорогой. Я знаю, ты с таким нетерпением ждал своей поездки.

– Ты о чем?

– Уверена, с учетом обстоятельств ты получишь возмещение.

– Я все равно еду.

– Но, дорогой…

– Мам, я еду. Все в порядке.

Почему Рим? Почему сейчас? Кто избил моего сына и почему? Почему у Лоуренса появились от меня секреты?

17. Лоуренс

Я стоял у гейта в ожидании вылета и пытался читать газету, но заголовки о смерти Монсеньора Хорана или о пропавшем в море испанском моряке казались мне бессмысленными. Я перечитывал их снова и снова, пытаясь отвлечь свой мозг от переживаний вчерашнего вечера.

Он ждал меня у офиса, рядом со служебным входом. Он схватил меня за воротник и припер к стенке.

– Она моя чертова жена! Держись от нее подальше! Это твое последнее предупреждение.

Он ударил меня прямо в лицо, но мне удалось вовремя отклониться, так что он не сумел сломать мне нос или скулу. Я видел, что Десси не до конца удовлетворен нашим взаимодействием, но, к счастью, он счел свою мысль донесенной и ушел. Меня подобрала Салли. Она хотела позвонить в полицию, но я заверил ее, что все в порядке. Я никак не мог допустить, чтобы полиция обнаружила мою связь с семьей Карен, ведь это могло навести на определенные мысли любого, кто занимался делом Энни и знал, что мой отец был подозреваемым.

– Что это вообще было?

– Понятия не имею! – сказал я. Но теперь я как никогда был полон решимости. Карен никогда не вернется к такому дикарю. Если даже между нами ничего не случится, я буду защищать ее от мужчин типа него. Типа моего отца.

Когда по громкоговорителю объявили о задержке рейсов, я почувствовал какое-то странное волнение в атмосфере: люди вокруг начали вытягивать шеи и оборачиваться. Я отвлекся от газеты и поднял глаза, чтобы посмотреть, куда все пялятся. В мою сторону медленно шла Карен. Она была даже красивее, чем когда я видел ее последний раз. Никто не мог отвести глаз, пока она скользила нам навстречу – со свежим лицом, в простой белой рубашке и ярусной небесно-голубой шелковой юбке. На щиколотку она надела золотую

– Лоуренс?

– Привет.

– Что у тебя с лицом?

– Дурацкий случай на работе. Полка с папками свалилась мне на голову. Выглядишь прекрасно. – Преуменьшение века. Я буквально чувствовал зависть, которую излучали сидящие рядом мужчины. Женщины тоже наблюдали.

– Ты сказал Бриджет, что едешь со мной в Рим?

– Нет.

– Я тоже.

Карен посмотрела на меня, и мне захотелось протянуть руку и дотронуться до ее лица, но я себя остановил. Я хотел, чтобы со мной она чувствовала себя в безопасности. Больше всего на свете я желал, чтобы она так себя чувствовала.

– Карен, ты через столько прошла, а мне нужен отпуск. Давай забудем обо всем и просто насладимся Римом.

Она улыбнулась:

– Давай не вспоминать ни Энни, ни Десси.

– Ни Бриджет.

Ее лицо затянулось тучами.

– Она моя подруга. У меня такое чувство, будто я предаю ее.

Я выдумал новые невинные мотивы.

– Мы ничего такого не делаем. Я никогда не был в Риме. Всегда хотел поехать. Это просто показалось отличной возможностью.

Она смутилась:

– Ты прав. Мы не делаем ничего плохого.

Все ужасы отступили, потому что рядом со мной была Карен: болтала, смеялась, касалась моей руки, как будто мы всю жизнь были добрыми друзьями. Когда мы сели в самолет, она силой своего очарования убедила стюардессу позволить мне пересесть, чтобы я мог лететь вместе с ней в первом классе. Ее поездка была полностью оплачена работодателем, и ей сняли номер в пятизвездочном отеле. Мой бюджет был крайне стесненный. Я забронировал гостиницу без звезд. Карен заказала нам джин с тоником, хотя было десять утра.

Она собиралась провести в Риме три дня, чтобы поучаствовать в съемках для итальянского модного журнала. Очевидно, Карен нравилась ее работа, если это можно так назвать, – для меня это звучало как один большой отпуск.

– Но ты себе даже не представляешь! – рассмеялась она. – Все эти переносы и съемки в неудобных позах и в одежде, которую к тебе чуть ли не пришивают, а еще в жару или в минусовую температуру! Попробуй пофотографироваться в рекламе летней коллекции на ирландском пляже в январе, а потом расскажешь мне, насколько это гламурно.

Когда она спрашивала меня про работу и повседневную жизнь, я избегал разговоров про быт и вместо этого рассказывал про свою новую должность.

– На самом деле довольно скучно, – сказал я извиняющимся тоном.

– Но у тебя же все складывается хорошо? Должно быть, ты уже большой начальник, раз можешь позволить себе заграничный отдых?

Я взял кредит в банке.

Когда мы приземлились, оказалось, что Карен не надо работать до завтра, так что у нее был полностью свободный день в Риме. У меня будто сбывалась очень давняя тайная мечта.

– Ненавижу путешествовать одна. В команде, с которой я работаю, одни итальянцы, и я никого из них не знаю. Давай проведем день вместе? Я тоже никогда не была в Риме, так что пошли смотреть достопримечательности. – Она сжала мою руку, чтобы уговорить меня согласиться. Как будто меня нужно было уговаривать.

Когда мы поймали наши чемоданы на ленте и вышли наружу, мне в лицо ударила такая волна жара, какую я раньше не ощущал никогда. Карен вызвала такси.

– Запишу на свой счет, – сказала она, и я вздохнул с облегчением, потому что собирался сесть на автобус. Мы решили сначала поехать в мой отель, чтобы оставить мои сумки, а потом – в ее, потому что он находился ближе к центру. Поездка на такси оказалась для меня откровением. Из-за каждого угла выплывал памятник, или здание, или скульптура прямиком из моих книжек по истории. Было почти страшно смотреть, как они до сих пор стоят посреди орд туристов.

Мы остановились у моего «отеля» в полузаброшенном квартале за вокзалом Термини. На обветшалую улочку выходила деревянная дверь, за которой располагались два крутых лестничных пролета, ведущих на крошечный ресепшен. Я быстро закинул чемодан в свой неказистый номер, пошел в ванную, сполоснул подмышки, четырьмя размашистыми движениями распылил на себя дезодорант и переоделся в свою лучшую рубашку: льняную и с длинным рукавом.

Я глянул на себя в зеркало и на одну ужасную секунду увидел в нем своего отца. Дома на шкафчике у стены стояла его фотография вместе с командой по регби на торжественном обеде: зализанные назад темные волосы, точеный подбородок. У него под левым глазом тоже был синяк, который он заработал во время жесткого столкновения на спортивной площадке. Я был так же красив, как он. Чисто визуально мы с Карен были не такой уж странной парой. На долю секунды мне стало жаль, что отец не успел увидеть меня таким, но я не хотел портить момент мыслями о нем и выкинул их из головы. Карен ждала в такси. Выбегая, я чуть не швырнулся ключами в мальчика на стойке регистрации по имени Марио. Но он меня остановил.

– Звонила ваша мама, – сказал Марио как персонаж из рекламы пиццы.

– Моя мама? – переспросил я, смутившись.

– Да, вы должны ей сейчас перезвонить, да?

– Спасибо. Позже. Я перезвоню ей позже.

– Не сейчас? – Он был явно во мне разочарован.

– Потом, – сказал я, пятясь к лестнице.

Марио неодобрительно покачал головой. Я заволновался. Да просто мама вела себя как мама! Черт, неужели она не могла отпустить меня на сутки? Она что, собиралась каждый день мне звонить? Международные звонки обойдутся в целое состояние. Я позвоню ей завтра. А прямо сейчас я собирался насладиться достопримечательностями Рима с моей подругой-моделью Карен.

Она удивила меня. Похоже, до этого момента я был уверен, что девушка из рабочего класса не может интересоваться культурой. Она много знала об истории искусства, и мы отправились посмотреть пару картин Караваджо в Санта-Марии-дель-Пополо. Я в школе не изучал изобразительное искусство, так что не знал ничего ни о его истории, ни о художниках, но Карен говорила с большим вдохновением и пониманием, показывая, как он использует свет и тень. Я пытался смотреть на все через призму ее восприятия, и, хотя картины были бесспорно прекрасными – даже на мой неискушенный взгляд, – ее страсть добавляла им выразительности и значимости. Я купил открытки с картинами, которые мы видели, и пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. Бриджет навсегда отвратила меня от идеи фотографировать. Карен удивилась, что я не взял с собой камеру, но проводила перед ней так много времени, что была благодарна от нее освободиться. Потом я очень жалел, что не сфотографировал нас с Карен вместе в Риме.

В музеях и

– Что это? – спросил я.

Проконсультировавшись с путеводителем, Карен ответила, что это памятник Виктору Иммануилу II у подножия Капитолийского холма.

– Просто безумие, да? – сказала она. – Римляне от него в ужасе. Говорят, он слишком большой и безвкусный. Весь этот белый мрамор! Просто потрясает воображение, да?

К семи часам мы оба валились с ног. Мы вернулись к Карен в отель, она пошла освежиться, а я остался ждать в страшно помпезном лобби в стиле рококо. Пиво, которое я заказал, оказалось на несколько тысяч лир дороже, чем я ожидал.

Когда Карен вышла из лифта, все остановились, чтобы взглянуть на нее. Ее волосы были уложены на голове, как у Минервы на фресках в Вилле Медичи, где мы сегодня были. На ней было длинное простое прямое платье из синего шелка, подпоясанное на талии ремешком в виде веревки. Она выглядела так, будто только что сошла с постамента и обрела плоть. В Риме, как я заметил, было очень много красивых и стройных женщин, но Карен сильно выделялась своими веснушками, блестящими рыжими волосами и пронзительными зелеными глазами. Неудивительно, что они хотели ее в своих журналах. Здесь не было никого похожего на Карен.

– Ты очень красивая, – сказал я, но она легко отмахнулась от комплимента. Она к ним привыкла. Она с сомнением на меня посмотрела, а потом достала из сумочки маленькую пудреницу и аккуратно поводила розовым спонжем у меня под глазом.

– Тебе не больно, нет?

Отнюдь. Карен повернула зеркальце ко мне, и краснота от синяка практически полностью исчезла под слоем косметики.

Мы вышли навстречу суматохе римского вечера, который был лишь немного прохладнее дня, и зашагали мимо группы американских туристов, следующих за зеленым зонтиком, продавцов мороженого, лоточников с сувенирами в основном религиозного содержания, а также маленьких групп итальянцев, очень ухоженных, которые говорили одновременно и ртом, и руками.

Мы блуждали по улицам, ведущим к Пьяцца Навона, и прошли мимо нескольких ресторанов, набитых туристами, но Карен увела меня с основной дороги в маленький боковой переулок, где мы остановились у непонятной двери в стене.

– Консьерж в отеле посоветовал мне пойти сюда! – сказала она, но я с некоторым сомнением посмотрел на дверь, на которой не было даже названия ресторана, а только маленькая керамическая табличка с номером. Зайдя внутрь, мы оказались в просторном зеленом атриуме. Высокие пинии окружали три фонтана, пышные, как миниатюрный Треви, который мы сегодня увидели краем глаза, пробегая в толчее. Из ртов каменных горгулий с мертвыми глазами лилась вода. Листья бугенвиллеи блестели от попадавших на них капель.

Тут из ниоткуда появился маленький человечек с плохо прокрашенными волосами и поприветствовал нас.

–Prego. –Он показал нам за угол, и когда мы последовали за ним, из-за деревьев выглянула сводчатая колоннада, с одного конца которой располагался дворик, а с другой – шумная работающая кухня. Вдоль колоннады выстроились простые деревянные столы, накрытые бумажными скатертями, занятые в основном пожилыми итальянцами. Мы были единственными туристами, но хоть они могли презирать меня, были впечатлены Карен, так что любезно нам закивали. Красота – это документ, который принимают везде. Я воспользовался разговорником, чтобы расшифровать меню, где оказались паста и пицца, как и стоило ожидать, но еще и баклажаны, моцарелла и артишоки, которые были для меня экзотикой.

У меня возникло непреодолимое желание сожрать все, что только было в меню, но я изо всех сил старался есть умеренно при Карен. Она, конечно, ела так, как и можно ожидать от модели: клевала свою еду, как птичка, и даже по этому поводу сокрушалась. Она призналась, что хотела бы есть больше, но боится набрать даже унцию, ведь она на диете. Внутри меня раздался стон, когда ее наполовину полные тарелки унесли. Я решил найти еще какой-нибудь уличной еды, когда останусь один.

Я не мог вспомнить лучшего дня в своей жизни. Мы легко и непринужденно болтали. У нас оказалось мало общих интересов, но это было не важно. Карен выслушивала мои мнения по поводу текущей политической ситуации и книг, а я узнал о поп-звездах, актерах и моде больше, чем за всю жизнь. Тем не менее мы могли развлечь друг друга. Но неизбежно разговор вернулся к Энни.

– Я не сдамся, пока не найду ее. Даже если придется пойти в прессу, даже если это расстроит ее новую жизнь. Она обязана по-настоящему поговорить с нами. Одного вшивого письма после шести лет страданий недостаточно. Она нас чуть не уничтожила.

Я был осторожен.

– Но что такого, если ты просто все отпустишь? Перестанешь искать, забудешь о ней?

Глаза Карен заблестели.

– Я не могу. Я любила ее. Я знаю, что и она любила меня. Что-то тут не так. Я не могу избавиться от чувства, что Энни удерживают где-то помимо ее воли. Это просто бессмысленно.

Я не знал, что сказать, поэтому промолчал.

– Извини, я испортила нам день. Он же был прекрасен, да?

– Да.

Я оплатил счет, стараясь не паниковать по поводу того, на что буду выживать оставшуюся неделю.

В десять часов Карен прикрыла зевок, и я предложил проводить ее до отеля.

Пока мы медленно брели по улице, я думал, не взять ли ее за руку. Ее рука свободно болталась рядом с моей при ходьбе, всего в нескольких сантиметрах. Это было приглашение? Когда я, приободренный едой и вином, решил, что у меня есть шанс, и уже собрался сделать первый шаг, Карен внезапно повернулась:

– Позавтракай со мной завтра! Меня заберут не раньше одиннадцати!

Я с радостью согласился. Мы попрощались, чмокнув друг друга в щечку. На секунду я почувствовал, что мы могли бы поцеловаться по-настоящему, но заколебался. Почему? Ничего на свете я не хотел сильнее, чем подняться вслед за Карен по грандиозным ступеням отеля, но что-то меня остановило.

– Увидимся утром, – сказала она, и ее пальцы упали с моего плеча.

Я медленно зашагал обратно к своей гостинице, размышляя, что со мной не так. Я остановился в маленькой пиццерии и

Улицы и переулки за вокзалом Термини, которые казались такими оживленными днем, теперь подсвечивались каким-то зловещим сиянием, и сначала я подумал, что изменение атмосферы связано с моими дурными мыслями, но потом заметил девочек. Они сбились в группки по двое и трое и были одеты неподобающе для своего возраста – в мини-юбки, узенькие маечки и туфли на высоких каблуках. Девочки засвистели при моем приближении, и я понял, что они продажные. Человек опасного вида в кожаной куртке сидел в «Мерседесе» неподалеку и надзирал за своим товаром. Очевидно, это был сутенер. Девочки еще несколько метров прошли за мной со свистом и криками. Они попробовали несколько языков, в том числе и английский, но я ушел, опустив голову и сунув руки в карманы. Я понял, что выглядел недостаточно богатым для ограбления, и поэтому остался невредим.

Эта встреча выбила меня из колеи. Теперь я мог думать только об Энни. Которая продавала свое тело всем желающим, как стаканчик мороженого. Я задумался о мужчине в «Мерседесе». Присматривал ли он за ними? Хорошо ли к ним относился? Или бил их, убивал?

Когда я вернулся отель, Марио был еще на посту.

– Вы сейчас позвоните своей маме, да? Она звонила вам четыре раза. – Господи. – Я закажу вам звонок, да?

– Спасибо, но я позвоню с утра.

– Не сейчас?

– Нет. Уже поздно. Утром.

Он испустил глубокий вздох. Полагаю, он никогда не заставлял свою мать ждать звонка.

– Есть еще одно сообщение. От леди. Зовут Хелен.

– Хелен? Когда?

Казалось, он не очень хочет мне говорить.

– Примерно полчаса назад.

О господи, что-то случилось.

– Я иду в номер. Можете, пожалуйста, заказать мне звонок в Дублин через пять минут, хорошо?

– Да. Хелен или маме?

Я не ответил ему и влетел по лестнице, прыгая через две ступеньки и боясь новостей, которые могу получить.

В комнате я трясущимися руками поднял трубку. Я был не в настроении терпеть глупости Марио, так что просто рявкнул ему домашний номер. Он сразу же меня соединил. Ответила Хелен.

– Хелен! Что ты там делаешь? С мамой все в порядке?

Я услышал, как она сказала:«Это он», – потом раздался скребущий звук, как будто кто-то взял трубку, а на фоне продолжали бубнить голоса.

– Ох, Лоуренс, где ты был? Мы пытались пробиться к тебе целый день! – Это была моя мать, запыхавшаяся и взволнованная.

– Что такое? Что такого важного?

– Постарайся не расстраиваться, милый, но это твоя бабушка. Она умерла этим утром. Твои дядя Финн и тетя Рози уже здесь. Это так ужасно. Столько всего случилось. Конечно, решать тебе, но мне кажется, стоит приехать.

Черт, черт, черт.

– Да, я приеду.

– О, замечательно, дорогой. Я так и знала. Хелен сходила в турагентство и заказала тебе билет на самый первый рейс завтра утром.

– Она… что?

– Она невероятно помогла. Хочешь с ней поговорить? Хелен? – Мама положила трубку, и ее снова взяла Хелен.

– Сочувствую по поводу твоей бабули, Лар. Знаю, она иногда перла как паровоз, но все-таки она была твоей бабушкой.

– Спасибо. Так во сколько у меня завтра самолет?

– В 9:20 утра. Билеты можешь забрать в аэропорту. Идет?

Я позвонил Марио и попросил его разбудить меня завтра с утра. Сообщил ему, что уезжаю. Он возмутился отменой недельной брони, но когда я объяснил, что должен вернуться домой к матери из-за смерти бабушки, он сразу понял. Я попросил его соединить меня с отелем Карен. Сотрудник на стойке регистрации отказался меня с ней соединять, сказав, что она попросила ее не беспокоить. Видимо, «сон красоты» действительно работает. Я оставил ей сообщение с извинениями, что не смогу прийти к завтраку, потому что должен возвращаться в Ирландию.

Я улегся в кровать и стал анализировать последние сорок восемь часов моей жизни. Вчера бабушка была еще жива, на меня напал муж Карен, а теперь я лежу в постели после дня с Карен в Риме. Я был искренне расстроен из-за бабули Фитц. Несмотря на ее грубость, я считал, что она всегда действовала исключительно в моих интересах. Когда я был ребенком, она с меня так пылинки сдувала, что даже мама ревновала.

Я понимал, что не вернусь в Рим после похорон. Перелет был слишком дорогой.

К счастью, на следующее утро Марио был не на смене. Молчаливая девушка подала мне крепкий кофе с шоколадной крошкой и круассаном и поймала такси на улице, чтобы я доехал до аэропорта.

Когда я приехал домой, мама встретила меня в слезах. Хелен осталась на ночь в одной из свободных комнат, чтобы составить ей компанию.

– Господи, Лар, что случилось с твоим лицом?

Я совсем забыл о синяке.

– Лоуренса ограбили какие-то хулиганы, – сказала мама.

Потом Хелен долго донимала меня по поводу «ограбления». Она никак не могла понять, почему они не взяли бумажник или часы.

– Да ладно, Лар, что случилось на самом деле?

– Напоролся на полку на работе.

Она прыснула от смеха.

– Ну ты и придурок. А почему твоя мама считает, что тебя ограбили?

– Если я расскажу ей правду, она запретит мне ходить на работу. Ты же знаешь, какая она.

– Ты не хочешь подать на них в суд? На контору?

– Что? Нет.

Хелен пожала плечами:

– Я бы подала.

Не сомневаюсь.

Хелен схватила меня за плечи и обняла.

– Черт возьми! – прошептала она. – Я думала, твоя бабуля будет жить вечно. Она была сделана из стали.

Хелен осталась на весь день помогать матери. Она даже слегка прибралась в доме, прежде чем зайти попрощаться.

– За все про все с тебя двадцать фунтов, Лар.

Было проще заплатить, чем спорить.

Бабушку нашли соседи. Это был сердечный приступ. Наверное, те же самые патологические процессы погубили и отца, только стресс после убийства человека несомненно внес свой вклад. Мама держалась стоически, несмотря на слезы. Они с дядей Финном и тетей Рози занимались всеми похоронными вопросами. Тетя Рози сказала что-то о том, что каждые очередные похороны напоминают все те, на которых ты уже побывал. Я был только на одних.

– Знаешь, я почти не помню, как хоронили твоего отца! Я была в таком состоянии! – сказала мама.

Перед похоронами из уважения к бабушке я попросил тетю Рози закрасить мой фингал. Она захотела подробнее узнать про ограбление. Но катафалк, который должен был отвезти нас в церковь, приехал раньше, чем я успел что-то объяснить.

Мы стояли

После обязательного сборища в полном хаоса и сэндвичей доме дяди Финна и тети Рози, где было еще тяжелее из-за толпы пожилых людей в разных стадиях одряхления, которую периодически рассекали восемь их чумазых отпрысков, я повез маму домой.

– Что за день! – сказала она, но прозвучало это почти весело.

Она получила что хотела. Ее назойливая свекровь больше не докучала, а сын был дома, где и положено. Мама даже не пыталась изобразить расстройство по поводу того, что мой отпуск закончился, практически не успев начаться. Она не спросила меня, как я провел свои двадцать четыре часа в Риме. Я мог сохранить воспоминания о дне, проведенном с Карен, только для себя. Она не заметила моего настроения, а если и заметила, то наверняка решила, что я огорчен из-за загубленного отпуска или из-за бабушки. Она отлично держалась, сплетничала о том, во что были одеты гости на похоронах, кто пришел из друзей отца, насколько хорошо тетя Рози справлялась со «всеми этими людьми» в своем доме. Она налила нам обоим выпить.

– Думаю, теперь у нас все будет хорошо, – сказала мама.

Я не понял, что она имеет в виду.

– Что?

– В финансовом смысле. Элеанор сказала мне в прошлом году, что изменила свое завещание ради нас. Я рассказала Финну только сейчас. Он был в ярости. Я точно не знаю, что она сделала, но она точно сказала, что о нас позаботится.

Маму все это очень радовало. Я раньше и не замечал, какой она может быть меркантильной. Мы вполне справлялись на мою зарплату и ее пенсию вдовы, но это даже близко не могло сравниться с масштабами заработков моего отца, так что хоть мы и могли платить по счетам, но никаких излишеств, как в старые добрые времена, и в помине не было. Никаких изысканных блюд и дизайнерских нарядов, к которым привыкла мама. Я по подобным вещам не скучал, но ей их не хватало.

– Мам?

– Да, милый?

– Семья Энни не собирается отказываться от поисков. Ее сестра ездила разыскивать ее в Атлон и снова собирается поехать в ту область, как только сможет.

– Ох, боже ты мой, они что, глупые? – Мама рассердилась, и я поразился ее черствости. – Это нелепо. Почему они просто не могут бросить это дело?

– Если бы я пропал, ты бы перестала искать меня?

– Милый! Конечно, нет! Я просто пытаюсь защитить тебя и память твоего отца. Отправь ей еще одно письмо.

– Что?

– Сестре. Как ее зовут? Напиши ей от Энни напрямую – что-нибудь такое, что ее остановит. Мы сочиним вместе. Только придется еще раз съездить в Атлон, чтобы отправить его.

Моя мать была исключительно практична и безэмоциональна, когда речь заходила о сокрытии кровавого прошлого ее мужа. Это пугало меня. Но что я мог поделать? Она была права. Это надо было сделать. И еще это был шанс утешить Карен.

– Карен. Ее зовут Карен.

18. Карен

Мама и папа вроде как снова были вместе. Он был так благодарен за ее возвращение, что сразу взялся за ум, держался подальше от паба и усердно искал работу. Он правда скучал по ней и был твердо намерен удержать ее. Десси тоже пытался вернуть меня домой, и мама прилагала все усилия, чтобы ему помочь. Она постоянно меня пилила:«Не совершай ошибку, о которой будешь жалеть всю жизнь. Десси Фенлон – хороший человек, и разве не очевидно, что он любит тебя до безумия?»

Вскоре после возвращения из Рима Десси подкараулил меня у дома, но когда я проигнорировала его, он проорал мне вслед:

– Я разобрался с твоим парнем с биржи труда, теперь он к тебе не подойдет.

Я резко развернулась:

– Что ты сказал?

– Задал ему трепку, которую он заслуживал.

Я вспомнила синяк под глазом Лоуренса и его объяснение про папки, упавшие ему на голову.

– Тупой ты ублюдок, – сказала я. – Он просто друг.

– Ну, теперь уж он точно не станет ничем большим, после того как я разделался с ним, – сказал Десси и зашагал дальше по улице, вздернув подбородок и сунув руки в карманы с таким видом, будто отлично поиграл на собачьих бегах.

Я прокручивала в голове наш с Лоуренсом день в Риме. Мы так отлично проводили время, и ужасно жаль, что оно так быстро закончилось. Когда я вернулась, он рассказал о смерти своей бабушки, но я поняла, что постоянно о нем думаю. Я чувствовала себя ужасно из-за Бриджет. Лоуренс мог поцеловать меня в любой момент, взять за руку, проявить чувства, но он этого не сделал. Я решила, что, может быть, неправильно считываю сигналы, но все же между нами как будто существовала какая-то связь. Тем не менее, когда я пыталась перевести нашу дружбу на новый уровень, он мягко уклонялся – как в тот раз, когда я попросила его домашний телефон, а он пробормотал, что я всегда могу найти его в офисе. Теперь я поняла, что его мог спугнуть Десси. Или, может, я просто не нравилась Лоуренсу в этом смысле. Может, работа моделью сделала меня слишком самоуверенной.

Я позвонила Лоуренсу на работу и в лоб спросила, нападал ли на него Десси. Он неохотно подтвердил.

– Но почему ты не сказал?

– Это бы испортило нам поездку.

– Мне очень жаль, Лоуренс.

– Не стоит. Ты не виновата, но сделай мне одолжение, не возвращайся к нему.

– Я… не вернусь.

– Хорошо.

И снова эти неоднозначные сигналы. Лоуренс не хотел, чтобы я возвращалась к мужу.

Я все еще искала Энни, но еще я искала квартиру. Ивонн сказала, что моя съемка в Риме – это огромный успех, так что теперь у меня было больше денег, чем когда-либо в жизни, и новые предложения о работе в Милане и Париже. Ивонн волновалась, что я перееду в Лондон и найду другого агента, и, может быть, я так бы и сделала, если бы по-прежнему не искала Энни. А еще я испытывала чувство преданности по отношению к Ивонн. Я бы до сих пор работала в химчистке и жила с Десси, если бы она не взяла меня

В первые выходные после моего возвращения из Рима мне позвонила Бриджет и сказала, что ее переводят в отделение в Маллингаре и я должна приехать повидаться с ней, погостить в ее новой квартире и продолжить поиски Энни. Я согласилась приехать и в первый же вечер оценила ее новое жилище. Это был дом на несколько комнат в новом районе совсем недалеко от города. Она снимала его вместе с еще двумя девчонками, которые смотрели «Свидание вслепую» по телевизору. Мы взяли бутылку вина в ее комнату, она постелила мне запасной матрас на пол. Я выпила слишком много и рассказала, что Лоуренс ездил со мной в Рим. И сразу же пожалела.

– Он… что?

– Я все равно туда ехала, а он сказал, что ему нужен отпуск, так что просто забронировал тот же самый вылет. Это было логично. Стоило рассказать тебе раньше, но я не хотела, чтобы ты сделала неправильные выводы. То есть мы, конечно, встретились в баре после того, как вы расстались… – С каждым словом я делала все только хуже, пускаясь в подробные объяснения. – Но между нами ничего не происходит, правда. Ты мне веришь?

До этого дня я не знала, что можно говорить правду и все равно чувствовать себя лгуньей. В оставшиеся выходные Бриджет вела себя отстраненно. На следующий день она сказала, что схватила простуду, так что я пошла бродить по городу одна, показывая фото Энни и спрашивая, не видел ли ее кто-нибудь. Отклик был примерно такой же, как и в Атлоне. Энни была похожа на девушку, которую они видели. Но что не так с ее ртом? И почему я ее ищу? Сообщила ли я в полицию? На этот раз я не стала утруждать себя объяснениями.

Домой к Бриджет я вернулась промокшая, замерзшая и унылая. Она мало со мной разговаривала тем вечером. В какой-то момент я снова подняла тему Лоуренса.

– Мне надо было понять, – сказала она. – Не могу поверить, что была такой дурой. Он всегда был гораздо добрее в твоей компании. И тратил столько времени и усилий на поиски убийцы твоей сестры. Я всегда считала, что это нелепо. Вы как будто играли в детективов.

– Это не игра!

– Вы двое выставили меня идиоткой. Можешь врать себе, что он не заинтересован, но посмотри на нас. – Бриджет показала в зеркало за нашими спинами. – На его месте, кого бы ты выбрала?

– Пожалуйста, Бриджет, он никогда не делал никаких намеков, клянусь…

– Дай ему время, он просто выжидает. Понятно, что он не хочет делать ничего неподобающего. Ты все-таки замужняя женщина… – В ее тоне появилась желчь.

На следующее утро я вернулась в Дублин совершенно разбитая. Рассказала маме с папой о переезде в собственное жилье. Мама расплакалась и сказала, что мне нужно вернуться к мужу, но папа понял. Я предупредила маму, чтобы она больше не давала Десси никакой информации обо мне или моих друзьях. Моя новая квартира находилась на Аппиан Уэй.

– Но ведь мы не знаем никого, кто там живет! – сказала мама. Ее пугала мысль, что я буду жить не там, где родилась.

– Скоро я получу ключи, и вы сможете прийти на ужин, ма. Тебе понравится.

На следующее утро меня рано с утра разбудила мама, зайдя в мою комнату. У нее дрожали руки.

– Пришло еще одно письмо, с посылкой. От Энни. Оно для тебя.

Я покрутила конверт в руках. Марка была из Атлона. Упаковка в углу посылки была немного порвана, и, даже не открыв ее, я поняла, что это набор масляных красок в прозрачном пластиковом кейсе.

Дорогая Карен,

Я писала маме пару нидель назад и думаю ты наверно знаешь об этом. Я много о тибе думала и мне кажется что тибе с папой я тоже должна написать. Я знаю что ужасно паступила когда сбижала и оставила вас всех волноваца за меня и еще я думала о том наборе который тибе так ине падарила. Я никогда не смагу вазместить все плохое что изза меня случилось, но я надеюсь что ты инагда будиш пользоватся этими красками. просто я слышала что ктото миня ищет и подумала что это ты. Если ты миня любишь оставь миня впокое и не волнуйся. Я счаслива и все хорошо хотя я скучаю по всем вам даже по папе, я знаю он не хотел был таким злым.

Будит лудше если ты даш мне жить самой. Может когданибудь я сделаю вам сюрприз и приеду но пожалуста не ищи меня. Я вернусь когда буду гатова

С любовью твоя Энни

Я отдала письмо маме, и она прочла его папе. Он вгляделся в загогулины букв и сказал, как мне кажется, впервые в жизни:

– Вот бы я умел читать.

– Я раз сто предлагала тебя научить! – сказала мама. – Но ты был слишком гордый!

– Больше нет, – ответил он.

Они обнялись. В этот момент они как будто снова потеряли Энни, но обрели друг друга. Я оставила их наедине и пошла в свою комнату.

Она была в Маллингаре или где-то в окрестностях. По логике выходило так. Кто-то из тех, кому я показывала фото, узнал ее и доложил обо мне. Я подумала, не мутный ли это тип в букмекерской конторе. Его явно напрягла вся эта ситуация. Я не понимала, почему она не хочет впускать меня в свою жизнь. Из ее письма маме я поняла, что у нее теперь новое имя, так что, видимо, она выдумала себе историю, которая не соотносилась с реальностью. Тогда, конечно, в этом был смысл.

Я позвонила Бриджет. Я думала, она будет холодна со мной, но она показалась более расслабленной. Я рассказала ей о письме.

– Она в Маллингаре или где-то рядом. У тебя еще осталось фото, которое я привозила? Можешь чуть внимательнее смотреть по сторонам – вдруг наткнешься на нее?

– Да, конечно. Я рада, что ты немного приблизилась к тому, чтобы найти Энни.

– Наверное, я оставлю ее в покое. Она не хочет меня знать, но теперь я как будто чуть меньше рассержена. Понимаешь?

– Да.

Повисла пауза.

– Ты виделась с Лоуренсом?

Я смогла ответить честно:

– Нет, я не виделась с ним с нашего с тобой разговора.

– Понятно.

– А что?

– Мне кажется… Мне жаль, что я подозревала вас двоих.

– Все нормально, наверное, со стороны это выглядело странновато.

– Да, просто я думаю,

Я глубоко вдохнула.

– Да?

– Джози заметила его в центре Атлона в субботу. Мне кажется, он думал зайти ко мне домой, но не решился. Наверное, он не знает, что я переехала в Маллингар. – Бриджет чуть не задыхалась от возбуждения.

– Но он так и не зашел к твоим родителям?

– Нет, ты же знаешь, какой он бывает нервный, а после того, что случилось, я его не виню. Я позвонила ему вчера вечером и оставила сообщение, но его стерва мать наверняка ничего не передала. Позвоню ему завтра на работу.

Я попыталась скрыть разочарование в голосе.

– Отлично, это просто отлично. Я очень рада за вас. Искренне, – неискренне сказала я.

Я не звонила Лоуренсу, и он не звонил мне. Я переехала в новую квартиру и, разбирая чемоданы и коробки и осматривая свое новое жилище, взглянула на набор красок, который пришел вместе с письмом Энни из Атлона. Они были масляные. Энни забыла, что я ненавижу масляные краски. Я снова достала письмо. Я сохранила всю упаковку. Я оглядела чистенький пластиковый кейс, в котором лежали краски. Конечно, он был далек от деревянного ящика под старину в витрине «Кларкс», но, может, она просто купила то, что могла себе позволить? Я снова взглянула на марку из Атлона. Штемпель был проставлен в субботу три недели назад. Что-то меня смутило. А Лоуренс?..

Пока я перебирала в уме все мелкие подробности, лихорадочное возбуждение у меня в голове росло, и мне казалось, что она сейчас взорвется. Передо мной внезапно встал мучительно очевидный вопрос. Неужели Лоуренс послал письмо – не только это, но и предыдущее? Неужели он скопировал почерк Энни из тетради, которую я ему дала? Я вспомнила, как он рассказывал мне с Бриджет, что в школе одноклассники заставляли его подделывать записки от родителей. И он был в этом очень хорош. Похоже, он запомнил все детали, которые я рассказывала про нее, и использовал, чтобы убедить меня, будто Энни еще жива. Я позвонила ему в офис.

– Лоуренс?

– Привет!

– Привет.

– Всё в порядке?

– Да, но мне нужно тебя кое о чем спросить, и мне нужно, чтобы ты был со мной полностью честен, хорошо? То есть если ответ да, то все нормально, мне просто нужно знать.

На другом конце провода повисло молчание.

– Лоуренс?

– Да.

– Это ты писал эти письма, прикидываясь моей сестрой?

19. Лоуренс

Я позволил матери думать, что она продиктовала и второе письмо от Энни, но оно было слишком безличное и сухое для ее темперамента, как я его себе представлял. Поэтому я порвал его и написал еще одно, используя слова, которые, как мне казалось, хотела услышать Карен. Я вспомнил, как она говорила что-то про набор красок, который Энни обещала ей подарить перед исчезновением, так что я купил небольшой набор и отправил вместе с письмом. Я знал, что это добавит элемент правдоподобия в историю Энни. А Карен будет уверена, что сестра все еще ее любит. Это было для меня важно.

Я сел на автобус до Атлона в ближайшую субботу. Я знал, что мистер Монро перевел Бриджет в отделение в Маллингаре, так что риска случайно с ней столкнуться не было. Задача была проста: сойти с автобуса, сходить в почтовое отделение, вернуться на станцию и сесть на тот же самый автобус обратно до Дублина.

Мама с нетерпением ждала моего возвращения. У нее были новости. Она ходила по магазинам и купила себе целый новый гардероб. В баре стояло дорогое вино, а в холодильнике лежал копченый лосось.

– Коттедж наш! – объявила она.

Похоже, бабушка оставила коттедж нам. Вся обстановка, включавшая несколько прекрасных образцов антикварной мебели и ряд заслуживающих внимания картин, досталась дяде Финну и тете Рози. Восемь лет назад отец присоветовал бабушке продать свой просторный кирпичный викторианский дом в Боллсбридже и купить уединенный коттедж на вершине холма в Киллини. Разницу он вложил в то катастрофическое предприятие Падди Кери, которое закончилось ничем. Мама планировала продать коттедж и растранжирить вырученные деньги на роскошества, которые мы уже давно не могли себе позволить. Меня вновь поразила ее веселость. Поддельные письма мало ее тревожили. Она даже не расспросила про мою поездку.

Через несколько дней дядя Финн приехал к нам домой вместе с тетей Рози. Я очень учтиво их встретил, но дядя Финн был не в настроении любезничать.

– Завещание моей матери. Я надеюсь, что ты поступишь порядочно, – сказал он, обращаясь ко мне.

Мама сразу вмешалась:

– Но таково было желание Элеанор! Ты же не хочешь сказать, что она была не в своем уме?

– Нет, но ты должна понимать, насколько это несправедливо. Именно Эндрю спустил все наше наследство, а теперь ты единолично получаешь все, что от него осталось.

– Она оставила вам все, что было внутри. Нельзя сказать, что вы остались ни с чем. – Мама попыталась изобразить рациональность.

Тетя Рози уставилась на меня.

– Вы у нас в долгу.

Почему они смотрели на меня? Мама равнодушно от них отмахнулась.

– Ты же не собираешься бороться за него, Финн? Таскать нас по судам и делать из семьи всеобщее посмешище?

– Конечно, нет, но Лоуренс достаточно взрослый, чтобы самостоятельно принимать решение.

Я ничего не понимал.

– Я? Почему я?

Дядя Финн негодующе посмотрел на маму.

– Ты даже не сказала ему правду, да? – Он повернулся ко мне: – Моя мать оставила коттедж тебе, Лоуренс. Не Лидии, только тебе. Чтобы предоставить тебе независимость, как она сказала.

Мама стала обороняться:

– Да, и Лоуренс не видит никаких причин, почему должен делиться доходами с вами.

Тетя Рози была в бешенстве.

– Ты могла бы сказать ему, Лидия. Ну и что думаешь, Лоуренс? Ты продашь его и оставишь все деньги себе или поделишься с нами, как порядочный человек?

Мама встала за моей спиной и положила руки мне на плечи.

– Мне кажется, это просто отвратительно – так нападать на моего сына. Я вынуждена попросить вас уйти. Сейчас же.

Мама проводила их до дверей.

– И хватило же наглости! Кем они себя возомнили? Пытаются указывать, что нам делать с собственным наследством! Твой отец был бы в ярости, если б увидел, как все в итоге обернулось. Не обращай на них внимания, Лори. Этот коттедж наш, и мы будем с ним делать то, что захотим.

– Мой. Этот коттедж мой, – поправил ее я.

– Конечно, милый, – сказала она, сверкнув своей самой ослепительной улыбкой. А потом продолжила возмущаться по поводу дяди Финна и тети

– Как ты могла мне об этом не сказать, мама?

– Не делай из мухи слона, Лоуренс. Что это меняет?

– Но, мама, это нечестно. Они должны получить как минимум половину суммы.

– Почему? Почему они вообще должны что-то получить? Элеанор прекрасно знала, что делает. Финн и Рози могут позволить себе восьмерых детей, а если нет – ну, не надо было так много заводить.

Мама пыталась скрыть свою зависть к способности тети Рози благополучно выносить восьмерых детей.

– Мы влачили жалкое существование. Ты знаешь, мне никогда не нравилось жаловаться, но мне бы хотелось, чтобы мы жили на том уровне, к которому привыкли. Когда умер твой отец, все вокруг пытались убедить меня продать этот дом и переехать во вшивую маленькую квартирку, и я знаю, что ты взял на себя большую ответственность, позволив нам и дальше здесь оставаться. Но теперь мы можем немного расслабиться. Ты заслужил это, дорогой.

Тем же вечером к нам зашла Хелен. Они с мамой теперь были не разлей вода – после того, как Хелен «невероятно помогла» во время беды с бабушкой. У меня даже возникло впечатление, что мама была бы совсем не против возобновления нашего юношеского романа. Она намекала на это, постоянно норовя оставить нас наедине.

– Бабушка оставила мне свой коттедж по завещанию.

– Вау! Серьезно? Круто. Свой собственный дом!

– На самом деле, нет, мама его продает.

– Так, минуточку,кому именнотвоя бабушка оставила коттедж?

Раньше это даже не приходило мне в голову. До этого момента я действительно думал, что надо продать коттедж и поделиться выручкой с дядей Финном, но Хелен открыла мне глаза на другие возможности.

– Свое собственное жилье. Не арендованное! А какой он?

Когда я начал его описывать, то понял, что он идеален – как раз то, что мне нужно. Бабушка отдельно уточнила, что хочет предоставить независимостьмне.

– Он довольно уединенный, вверх по тропинке, которая идет от усаженной деревьями аллее в Киллини. Одна большая спальня, которая выступает над обрывом. Просторная гостиная с видом на острова Доки и бухту. Немного старомодная кухня. Никаких соседей. Дом стоит задом к железнодорожным путям, а со всех остальных сторон – только скалы и море.

– Следующая вечеринка у тебя! – закричала Хелен, совершенно упуская суть.

В Риме Карен сказала мне, что покидает дом отца. Я был впечатлен ее амбициями жить свободно и независимо. Пришло время мне сделать то же самое. Я был удивлен, что Карен не позвонила мне после второго письма, но я был слишком увлечен строительством планов на будущее – ее и мое.

Тем же вечером я сказал маме, что в конце недели переезжаю в коттедж. Я не стал ходить вокруг да около. Просто поставил ее перед фактом и сказал, что мне нужно вести независимую взрослую жизнь и скоро она поймет, что ей это тоже пойдет на пользу. Я уточнил, что по-прежнему буду оплачивать счета и покрывать все ее расходы, а еще заходить проведать ее как минимум раз в неделю. Она будет вольна приглашать Малкольма когда захочет. Я был уверен, что ему будет гораздо комфортнее в доме, если меня не будет рядом.

Мама рыдала и умоляла меня остаться, но я не спешил утешать ее. Я чувствовал себя ужасно, но не мог снова ей уступить. Она должна была позволить мне повзрослеть. Она ушла в свою комнату и оставалась там весь вечер.

Около одиннадцати часов я постучался к ней, чтобы пожелать спокойной ночи. Она не ответила. Я сам открыл дверь. Она лежала раскинувшись на кровати, полностью одетая.

– Мам? – А потом я увидел два пустых пузырька от таблеток.

Я закричал на нее и приподнял голову. Она дышала, но дыхание было неглубокое и прерывистое.

– Господи, мам! Что ты… – Но я прекрасно знал, что́ она наделала и почему.

– Оставь меня в покое, – пробормотала она. – Я просто хочу спать.

Я перенес ее в ванную, открыл все окна и усадил на пол. Разжал ей челюсти и протолкнул зубную щетку в глубь горла, пока ее не начало рвать. Подтащил к унитазу, и ее стошнило.

– Мам, я должен позвонить в скорую.

Глотая рвоту, она прокричала:

– Ты не можешь, не можешь! Они снова отправят меня туда.

Я знал, что она имеет в виду больницу Святого Иоанна Божьего, и знал, что она права. Я оставил ее у унитаза, молнией полетел вниз и набрал номер.

– Алло?

– Алло, Хелен, это я, Лоуренс.

– Так, и какого хрена ты так поздно…

– Ты можешь приехать ко мне? Прямо сейчас? Это срочно.

– Зачем, что случилось?

– Можешь приехать? Пожалуйста. Мама проглотила какие-то таблетки, кучу таблеток!

Наконец Хелен уловила панику в моем голосе.

– Она в сознании?

– Да. Сейчас ее рвет.

– Хорошо, это хорошо. Хорошо, да, я приеду через десять минут.

Хелен была восхитительна. Как только я объяснил ей, что́ сделала мама, она взялась за дело. Игнорируя все мамины протесты, она быстро уложила ее в постель, предварительно отчистив спальню и ванную от всех медикаментов. Мы оставались с мамой, пока она не заснула, а потом пошли вниз.

– Не волнуйся, сегодня она ничего подобного уже не выкинет – будет в отключке еще часов двенадцать. Почему она это сделала?

– Я сказал ей, что переезжаю.

Хелен взглянула на меня с искренним сочувствием.

– Нужно было позвонить в скорую.

– Но они бы забрали ее обратно в больницу Святого Иоанна.

– Ну, может, там ей и место.

И тут я не сдержался: у меня на глаза навернулись слезы, и я начал всхлипывать. Плакал я неприятно. У меня вздрагивали плечи, это было очень шумно и некрасиво. Хелен пошла к бару и налила мне большой стакан виски.

Я с благодарностью взял его и залпом опустошил наполовину, почувствовав, как по телу потекло успокаивающее тепло.

– Я обещал, что ей никогда не придется туда возвращаться.

– Черт возьми, Лоуренс, ты не можешь выполнить такое обещание!

– Я должен.

– Нет.

– Хелен, ты не понимаешь. У нее больше никого нет. Это мой долг – заботиться о ней.

– А как насчет твоего долга перед собой? Что насчет твоей собственной жизни? Ты собираешься жить в этом доме до конца своих дней, чтобы не дать матери покончить с собой?

– Я не думал, что она воспримет это так плохо. Я видел, что она расстроена, но думал, что в конце концов поймет, что это к лучшему. Она была довольно стабильна последние несколько лет. У нее есть парень…

– Он присмотрит за ней? Он хорошо к ней относится? В смысле,

– Я не знаю. Я его не знаю. Он психиатр.

Хелен рассмеялась, и на эмоциях после ужаса пережитых событий я тоже начал хохотать. Чувство было, будто открыли клапан и выпустили сжатый воздух. Потихоньку веселье улеглось.

– Что мне делать?

На минуту или две Хелен погрузилась в раздумья.

– Ты точно не хочешь отправить ее обратно в психиатрическую больницу?

– Нет. Кроме того, мы не можем себе этого позволить.

– А ты можешь себе позволить нанять меня?

– Тебя? Ты о чем? Ты же работаешь в «Сент-Винсент»… Разве нет?

– Больше нет. Меня уволили на прошлой неделе. Там узнали, что я стянула кучу таблеток.

Почему я был не удивлен?

– Хелен! Зачем?

– Не знаю. На самом деле это было довольно тупо. Нужно было спереть амфетамины или еще что-нибудь. Черт возьми, это были просто транки. Я была на вечеринке месяц назад, и все у меня его клянчили, но эти жадные придурки жрали его как конфетки. Почти все в итоге заснули. Полная катастрофа!

– И что ты собираешься делать?

– Я не знаю. Мне повезло, что меня не лишили лицензии. Я хотела устроиться в какой-нибудь медицинский центр, но могу поработать и здесь, почему бы и нет?

– Что?

– Всего несколько недель, пока она не стабилизируется. У меня еще остался транквилизатор. Полагаю, это все, что ей будет нужно в ближайшее время, и я смогу следить за дозировкой…

– Хелен, ты моей маме даже не очень-то нравишься.

– Да, но сейчас я нравлюсь ей гораздо больше, чем раньше. Да и какие у нее варианты? Ты хочешь бросить работу и сидеть с ней, присматривать?

Решение казалось несколько экстравагантным, но Хелен была права. Выбора у меня особо не было.

– Ты сюда не переедешь. Просто будешь приглядывать за ней, пока я на работе.

– Ладно. – Мы просидели до трех утра. Обсудили оплату. На самом деле Хелен запросила гораздо меньше, чем я ожидал.

– Дружеская скидка. Но только наличные! – сказала она.

Я рассказал ей о работе. Мы обсудили наши старые катастрофические отношения, и она признала, что была неоправданно жестока ко мне. А я признал, что она меня не привлекала.

– Дурак, – сказала Хелен.

Она рассказала мне о девятерых парнях, которых сменила за последние шесть лет.

– Ты был не единственный придурком, с которым я встречалась.

Она сделала мне комплимент по поводу потери веса. Я ослабил оборону и рассказал ей про свое расставание с Бриджет и несостоявшееся предложение. Как я и думал, Хелен это показалось уморительным. Она убеждала меня, что мне нужно поскорее съезжать и жить одному.

– Это пойдет тебе на пользу. И ей. Возьми в оборот этого парня, Малкольма.

Я был невероятно благодарен Хелен за компанию той ночью.

На следующий день я отпросился с работы и очень осторожно объяснил маме, что Хелен будет присматривать за ней следующие несколько недель. Я заверил ее, что никуда не перееду, пока ее состояние не стабилизируется. Ей хотелось плакать от стыда. Она снова и снова извинялась.

– Мне так, так жаль. Почему я такая никчемная? Почему?

– Ты не никчемная, мама, совсем нет! Ты просто пока не готова к моему переезду. Надо было дать тебе время свыкнуться с этой мыслью.

– Пожалуйста, не уезжай!

– Мы поговорим об этом потом, когда окрепнешь. Хочешь, я позвоню Малкольму?

– Нет! Не говори ему. Он просто… Не говори ему.

– Ладно, не буду. Но, мам, почему ты… Он женат, да?

Она несколько опешила.

– Нет, конечно нет.

– Ты никогда не говоришь о нем. Ты никогда не приглашаешь его в дом, когда я здесь… Но когда тебе станет лучше, я хотел бы познакомиться с ним как следует, хорошо?

Она кивнула:

– Малкольм… Он… Я просто хочу, чтобы он существовал отдельно. Держался в стороне от остальной моей жизни.

– Но почему?

– Он слишком… хорошо меня знает.

– Он разве тебе… ненравится? Ты не хочешь продолжать с ним встречаться?

– Хочу, он хороший человек. Просто… он знает.

– Про Энни Дойл?

– Нет, конечно же нет, я никому никогда не расскажу об этом, но просто… – Она осеклась.

Я представления не имел, о чем она говорит, но предположил, что с ним мама боится поставить под угрозу свое драгоценное уединение. Но если дело было в этом, то зачем она продолжала с ним встречаться? Я никак не мог взять это в толк, но дальнейшие расспросы еще больше ее расстроили, так что я оставил эту тему.

Я вспомнил, как Хелен вела себя с моими родителями раньше – ее манеру держаться так, будто ей наплевать на весь мир, – и начал переживать, что совершил огромную ошибку, наняв ее присматривать за мамой. Но Хелен становилась совершенно другой, когда переходила в режим медсестры: вежливой, учтивой и внимательной. Однажды вечером я пришел домой и увидел, как они с мамой пересаживали растения за кухонным столом. Хелен разговаривала очень тихо и нежно держала маму за руку, в которой та удерживала горшок, угрожавший выскользнуть из пальцев. Если бы она могла быть такой всегда! Потом я прямо так Хелен и сказал.

– Ну да, хорошая я актриса, правда? Мне просто нужно выдать чертов «Оскар».

Мама с Хелен привязались друг к другу за эти несколько недель. Кто бы мог подумать? Хелен говорила, что Малкольм звонил несколько раз, но мама отказывалась с ним разговаривать. Однако он явно беспокоился.

– Нам стоит рассказать ему, что случилось? – спросил я Хелен.

– Нет. Это ее дело. Она не обязана с ним видеться, если не хочет.

– Но она, очевидно, ему небезразлична.

– Да, но интересен ли он ей?

На работе я стал предметом сплетен. Женщины обвиняли меня в том, что я выжил Бриджет с работы. Эвелин и Салли спрашивали, почему не я подал просьбу о переводе. Я пытался объяснить, что Бриджет хотела быть поближе к дому, но они разговаривали с ней и знали, что я с ней порвал.

– Она так хорошо тебе подходила, – говорила Джейн. – Вспомни, как ты сразу начал правильно питаться, когда стал с ней встречаться. Ты бы не смог добиться этого сам.

Я возразил, что ядействительнодобился этого сам. Меня упрекнули в неблагодарности. Я воспользовался своим положением и велел им вернуться на рабочие места. Бриджет звонила мне домой и в офис несколько раз в надежде на примирение. Она сказала, что Джози видела меня в Атлоне. Я категорически это отрицал. Сказал ей, что Джози, должно быть, ошиблась. Бриджет перезвонила тем же вечером. Она уточнила у Джози, и та была абсолютно

– Господи, Бриджет, просто прекрати, ладно? Мы не будем снова вместе. Я не ездил в Атлон. Я не люблю тебя. – Я повесил трубку и увидел, что Джейн смотрела на меня через открытую дверь кабинета. Она с отвращением покачала головой.

Через несколько дней Малкольм пришел к нам домой примерно через час после моего возвращения с работы. Мама отдыхала наверху.

Он не захотел входить, но неловко встал на пороге.

– Я прошу прощения, я просто хотел… Я волнуюсь за нее, – сказал он в качестве объяснения. – Она не отвечала на мои звонки, и я подумал, может, я как-то ее обидел? – Малкольм казался искренне расстроенным.

– Нет, уверяю вас, это никак не связано с вами. Ей просто нужен небольшой перерыв.

– Она… Она наблюдается у врача?

– Она в отличных руках. – Это было правдой.

– Лоуренс, я… У меня никогда не было намерения занять место твоего отца, ты же понимаешь, правда? Я бы никогда не встал между матерью и сыном.

– Конечно нет, я все понимаю. Когда она будет готова, мы обязательно все вместе поужинаем.

– Правда? Я бы очень этого хотел. Я к ней очень неравнодушен.

Я видел, что это правда. Я заверил Малкольма, что перезвоню через несколько недель. Он, кажется, вздохнул с облегчением.

Маме становилось лучше. Она относилась к своей передозировке как к небольшому помрачению:«Это было очень глупо с моей стороны», – но уверяла, что такого никогда больше не повторится и она слишком бурно отреагировала на мое сообщение о переезде.

– Я просто никогда раньше не оставалась одна… – Она по-прежнему не хотела, чтобы я уезжал.

В конце концов я стал презирать свою мать. Своим эмоциональным шантажом она загнала меня в ловушку. С Хелен было приятно общаться, и хотя мы договорились быть на связи, я скучал по ее присутствию в доме, когда она ушла. Между нами не было ничего романтического, но, как ни странно, она показала себя отличным другом в минуты кризиса.

Тем не менее Карен не выходила у меня из головы, и мне ужасно хотелось узнать ее реакцию по поводу второго письма Энни. И однажды она позвонила мне в офис.

– Это ты писал эти письма, прикидываясь моей сестрой?

На мгновение я замер, пытаясь взвесить возможные последствия любого моего ответа, но мне надоели увертки, надоел обман, я устал врать. Я хотел для Карен только добра. Если сейчас она узнает, что мой отец убил ее сестру, что Энни лежит похороненная в нашем саду, что ее поиски окончены, принесет ли ей это покой? Принесет ли мне это покой?

– Да, – ответил я.

Она вздохнула, а потом сказала нечто совершенно неожиданное:

– Мне кажется, я тоже тебя люблю.

20. Лидия

Лоуренс сказал мне, что уходит из дома. Я не могла этого допустить. Он решил, что я помешалась. Это было видно по тому, как он со мной иногда разговаривал – будто с ребенком. Я решила воспользоваться его убежденностью в моей нестабильности в наших интересах. Он уже какое-то время вел себя отстраненно по отношению ко мне и всегда был замкнут и подозрителен. Необходимость скрывать всю эту историю с Энни Дойл легла на него тяжким грузом. Я говорила Лоуренсу, что он должен выкинуть ее из головы, но ситуация сильно на него давила.

Чертова Элеанор – подложила же она мне свинью своей последней волей и завещанием. Мне она сказала, что позаботится о нас, но в итоге исключила меня и позаботилась об одном Лоуренсе. Она всегда обожала его и часто критиковала мои родительские навыки, но даже когда ее юрист произнес эти слова –«предоставить ему независимость», – я все равно не думала, что Лоуренс меня оставит. Реального сопротивления я ожидала только от Рози и Финна, которые хотели получить «свою долю» лишь потому, что им хватило жадности завести восемь детей. Я планировала закупиться одеждой в бутиках, где меня до сих пор помнили по имени. Собиралась вывести Лоуренса в свет и познакомить с остатками настоящей гастрономии и достойными винными картами. Шелковые шторы в столовой давно пора было заменить, как и ковры в холле, на лестницах и в коридорах. В стене за камином появилась трещина, а в моей ванне начала стираться эмаль. Папа никогда бы не смирился с подобными недосмотрами. У нас наконец появились средства все восстановить, но Лоуренс вознамерился противостоять мне.

Попытка самоубийства была отчаянной мерой, но мне нужно было что-то делать. На самом деле я не приняла ни одной таблетки, но выпила много воды, чтобы меня могло чем-то стошнить после того, как он найдет меня. А я знала, что найдет. Я знала, что Лоуренс никогда не отправит меня в Святого Иоанна, и, слава богу, он смог взять себя в руки и позвонил Хелен. После этого я взглянула на нее в новом свете. Очевидно, она обожала Авалон. Ей не нужно было особых поводов, чтобы заявиться. Хелен уже была мне полезна – когда умерла Элеанор. Она могла быть вульгарна и бескультурна, но при этом была веселой и замечательно непристойной, и, по крайней мере, у нее было имя. Ее мать, Анджела Д’Арси, была поэтом с репутацией. Она не писала ничего в моем вкусе и, конечно, была ужасно богемна. Ничего удивительного, что Хелен росла как сорняк, но именно она рассказала мне всю историю про визит Лоуренса к семье Бриджет в Атлоне. Просто смешно: глупая девчонка действительно поверила, что мой Лоуренс женится на ней, девушке без родословной или образования. Я решила, что будет полезно держать Хелен при себе, ведь ей Лоуренс явно доверял гораздо больше, чем мне.

К сожалению, «передозировка» остановила Лоуренса только на время. Он был твердо намерен реализовать свои планы по переезду в коттедж Элеанор. Он пытался подготовить меня к своему отъезду, все чаще приглашая Малкольма. Как будто тот мог заменить Эндрю или Лоуренса.

Мы с Малкольмом больше ни разу не обсуждали инцидент с Эми Мэлоун. Я весьма однозначно объяснила ему, что если мы хотим продолжать наши отношения, то он больше никогда не должен произносить имя Дианы. Лоуренс не рассказал ему про таблетки, но Малкольм заподозрил, что мое ментальное здоровье каким-то образом пошатнулось, и убеждал меня проконсультироваться со специалистом. Я настаивала, что у меня просто была тяжелая простуда. Они с сыном хорошо поладили, и я попросила Малкольма замолвить за меня словечко и попросить Лоуренса не съезжать.

– Лидия, ему двадцать три. Ты думаешь, он останется здесь навсегда?

– Ну а

– Кроме свободы.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Такой молодой человек, как он, должен иметь возможность проводить время со своей подружкой, чтобы мать не выглядывала из-за угла.

– Но у него нет подружки. Насколько я знаю.

– Именно об этом и речь. Он очень привлекательный молодой мужчина. Если сейчас ее и нет, то скоро будет. И разве ты сама не говорила, что так и не познакомилась с последней девочкой? Бриджет, верно?

– Лоуренс сам решил ее не приводить. Я никогда не отказывала ей от дома. Хелен приходит и уходит, когда ей вздумается.

– Я в шоке, что ты так с ней ладишь. Иногда ее манеры просто чудовищны. Удивительно, что Лоуренс когда-то с ней встречался.

– На самом деле Хелен хорошо подходит Лоуренсу. Видишь, ты ничего о нем не знаешь.

– Я знаю, что он хочет повзрослеть и уйти из дома. И я думаю, на тебе это скажется позитивно, если он так и поступит. Я живу всего в десяти минутах ходьбы. Я могу прийти в любой момент, когда буду тебе нужен.

Мне вообщене нуженбыл Малкольм, но вежливость не позволяла это сказать. У меня появился новый план, как оставить Лоуренса дома. Он требовал колоссальных финансовых жертв, но всего бы мы не лишились.

Однажды вечером я поехала навестить своего деверя. Прием Финна был очень сдержанным.

– Лидия, чего ты хочешь? – Неуважение в его тоне было почти непростительным, но я погасила в себе неприязнь и перешла прямо к делу.

– Финн, я все обдумала и теперь понимаю, что была не права по поводу коттеджа. Я хочу согласиться на ваше предложение, выставить его на продажу и разделить выручку.

Он едва удержался от того, чтобы не сплясать джигу прямо передо мной. Финн позвал Рози, и меня пригласили остаться на ужин. Что это был за спектакль! Да, я всегда хотела больше детей, но мои дети были бы хорошо воспитаны. За столом присутствовали пятеро из восьмерых, двое из которых были подростками, которые будто соревновались друг с другом в угрюмости. Лоуренс никогда таким не был – только когда поменял школу, и это была вина Эндрю. Дети поменьше лезли на стол и под него и швырялись друг в друга горошком, как дикари. Помимо горошка на ужин были рыбные палочки и картофельные вафли – совершенно новый для меня опыт. Рози была невозмутима. Когда убрали тарелки и детей, она сказала:

– Я так рада, что ты приняла это решение, Лидия. С восемью детьми это просто беда, сама понимаешь. Нам сейчас очень сильно не помешают деньги. Оплата школы нас просто убивает.

– Ну да, когда нам пришлось ужаться, Лоуренс пошел в государственную школу.

– Да, конечно, я знаю, но ведь это Эндрю потерял деньги. Финн не имеет никакого отношения к…

– Давайте оставим все позади, – сказал Финн, заметив мой раздраженный тон.

– Есть только одна крошечная проблема, – сказала я. – Лоуренс сильно увлекся идеей самостоятельно жить в этом коттедже, и, как вы знаете, право собственности записано на него. Я пыталась доказать ему, что лучше всего –справедливеевсего – будет, если он останется дома.

Финн и Рози обменялись взглядами.

– Что именно ты хочешь сказать, Лидия?

– Ну, только то, что не хочу ссориться с сыном, и поэтому надеюсь, что вы двое сможете оказать на него давление, не втягивая меня.

– Господи боже! – воскликнула Рози.

– Рози, – предостерегающе произнес Финн.

– Это возмутительно! – не обратила на него внимания Рози. – Вам нужно было продать этот свой мавзолей уже кучу лет назад! За него не надо даже выплачивать закладную. У вас с Лоуренсом было бы достаточно денег, чтобы купить абсолютно приличные дома. Ты столько давила на Эндрю со своими капризами и требованиями по поводу содержания Авалона, а теперь это терпит и Лоуренс. Это несправедливо, что такой молодой человек должен обеспечивать свою бездельницу мать в ее особняке. Он хочет уйти, а ты используешь нас, чтобы заставить его остаться.

– Рози! – повысил голос Финн.

Я полностью ее проигнорировала и обратилась к нему:

– Если вы сможете убедить его, мы оба получим что хотим.

Рози вылетела из комнаты и захлопнула за собой дверь.

Финн заговорил тихо, но решительно:

– Знаешь, ведь моя жена права. Эндрю боготворил тебя. Он считал тебя самым прекрасным существом, что он когда-либо видел. Он даже терпел твои фобии, ведь благодаря им мог постоянно держать тебя при себе. Эндрю из кожи вон лез, чтобы дать тебе все, что захочешь, будь это кольцо с бриллиантом, меховое манто или ужин в «Мирабо», но тебе всегда было мало, да, Лидия? Хоть я и не согласен с этим, но моя мать прекрасно понимала, что делает, когда оставляла коттедж Лоуренсу. Эндрю бы никогда не пошел на такие финансовые риски, если бы не твое постоянное давление. Моя мать пыталась спасти Лоуренса от тебя. Если бы мы так отчаянно не нуждались в деньгах, я бы не задумываясь оставил этот коттедж Лоуренсу, но я поговорю с ним. Ты опять добьешься своего, Лидия, как обычно.

Я взяла сумку и пальто, пока он произносил свою маленькую речь. Финн проводил меня до прихожей и спустился по ступенькам своего обветшалого домишки. Я пошла дальше.

Как выяснилось, Финну и Рози так и не удалось убедить Лоуренса отказаться от коттеджа. Подозреваю, они не очень-то сильно и старались. Они принимали меня за какого-то монстра. Теперь мой милый мальчик отчаянно желал уехать. А потом Малкольм сделал все значительно хуже.

Лоуренс еще не переехал, но возвращался домой все позже и позже, а иногда оставался где-то переночевать, ничего потом не объясняя. Я разумно не задавала вопросов, но была уверена, что он спал с какими-то девками. В такие ночи я устраивала так, чтобы Малкольм был со мной, но однажды вечером Лоуренс явился часов в девять, и по выражению его лица я сразу поняла, что что-то не так. Он нашел меня на кухне.

– Расскажи мне о Диане, – мягко сказал он.

– Что?

Лоуренс вытащил из-за спины ее фотографию в рамке и поставил между нами на стол.

– Расскажи мне о том дне, когда она утонула. – Он подвел меня к стулу и предложил присесть.

– Зачем? Я не хочу… О чем ты говоришь?

– Помню, в детстве я спросил про нее папу, и он сказал, что она утонула на пляже. И что я никогда не должен тебя про нее спрашивать, потому что это тебя слишком

– Он был прав. Я не хочу об этом говорить. – Я начала вставать, но Лоуренс преградил проход.

– Я только что ужинал с Малкольмом. Не могу поверить, что ты скрывала этот секрет всю мою жизнь. Он сказал, что мне стоит расспросить тебя. Разговор об этом может реально тебе помочь. Расскажи мне про тот день, когда утонула Диана.

– Я не помню, я была ребенком.

– Он говорит, что помнишь, что ты никогда не сможешь этого забыть. Он говорит, что она утонула, а ты винишь в этом себя.

На один глупый момент я позволила себе задуматься, что Малкольм, возможно, прав. Может, если я поделюсь с Лоуренсом историей о происшествии, это нас сблизит. Он уже очень давно не говорил со мной так нежно. Все всегда настаивали, что это была не моя вина, а Лоуренс любил меня. Может быть, мне нужно былоегопрощение?

– После смерти Дианы меня отослали к тете в дом за городом. Я не знала, разрешат ли мне когда-нибудь вернуться домой. Я была одинока и напугана. Мне в жизни не было так страшно. Даже сейчас, когда я иду в магазин, мне не терпится вернуться домой. Ощущение изгнания было для меня словно пытка. Это длилось всего десять месяцев, но для ребенка это показалось бесконечностью.

– Мам, – выдохнул Лоуренс, и в мою душу полился слабый свет. Я чувствовала – меня ждало прощение. – Продолжай, мне ты можешь рассказать. Я не осужу тебя, не буду перебивать.

– Это случилось после ухода мамы. Она не умерла, когда мы были детьми, как я тебе рассказывала. Но лучше бы умерла. Папа выбрал себе жену не по статусу. Мама была не похожа на мам всех наших друзей. Она была громкая, наглая и носила красную помаду.

Я перенеслась назад во времени, в этот дом, в период его расцвета. Я как будто услышала, как мама и папа ругаются в коридоре.

– Папа тратил очень много времени, объясняя маме, как нужно вести себя в обществе, но она приходила на наши школьные соревнования, напивалась и флиртовала с другими отцами. Она постоянно нас позорила. Диана ее стыдилась, но я любила свою мать. А потом она сбежала с водопроводчиком, и я больше ни разу ее не видела. Она бросила нас. Но я все равно любила ее, дурочка. Я так и не смогла принять, что она любила нас недостаточно для того, чтобы остаться. После ее ухода все стало просто… тяжелее. Вся легкость покинула этот дом. Диана говорила, что рада, что мамы больше нет. Папа с Дианой всегда были вместе, а я чувствовала себя лишней. Два года все было просто ужасно, и мне постоянно было грустно, но потом однажды папа сказал, что мы можем устроить вечеринку на наш девятый день рождения. Мы надели новые платья из разноцветного шелка. Наша горничная Ханна и Том – рабочий – украсили сад. Все было так красиво! Вишни стояли в цвету. Накрыли столы с едой, а между деревьями натянули флажки. Мы были в таком восторге, что, могу поспорить, накануне ночью глаз не сомкнули. Мы с Дианой пригласили всех девочек из нашего класса, но… – Я закашлялась при этом воспоминании. – Пришла только Эми Мэлоун. Она сказала, что остальным не разрешили пойти, потому что наша мама гулящая.

Лоуренс внимательно на меня смотрел. Я бы не вынесла, если бы эта нежность исчезла, так что сократила свою историю, совсем чуть-чуть.

– Я не поняла, о чем она говорит, а Диана сказала, что наша мама все испортила и что я была совсем как она, что я деревенщина, совсем как мама. Она обозвала меня потаскушкой, и мы подрались. Я толкнула ее в воду, и она… ударилась головой. Я была в ужасе. И до сих пор его ощущаю. Все говорят, что я должна простить себя, но…

На лице Лоуренса отразилось недоумение.

– В ванной?

– Нет, милый, в пруду.

– Там, где папа похоронил Энни Дойл?

На секунду я растерялась, пытаясь вытянуть себя из пучин прошедших десятилетий.

– Да, это было лучшее место, которое я смогла тогда придумать, мы той ночью были в такой панике…

Лоуренс широко распахнул глаза и взглянул на меня, и только тогда я поняла, что сказала. Я замолчала, спохватившись, и взглянула в сторону раковины и темневшего за ней сада. Но было уже слишком поздно.

– Тырешилапохоронить Энни Дойл прямо там? – Он показал в темноту за окнами. – Тызнала?

– Что? Извини, я запуталась. Мы говорили о Диане…

– Ты только что сказала, что это было лучшее место, котороетысмогла придумать! – Лоуренс вскочил со стула. – Ты знала об этом! О господи!

– Лоуренс, не надо…

– Ты убила ее?

– Нет!

– Ты убила ее, а папа замел следы? Вот что случилось?

– Лоуренс, пожалуйста, успокойся, не устраивай сцены! Я говорила про Диану, и ты меня запутал…

Тут он взревел:

– Хватит врать! Господи, я смотреть на тебя не могу!

Он вылетел из комнаты.

Папа не мог смотреть на меня после ухода мамы и после смерти Дианы. Я посмотрела в зеркало над кухонным столом. Я все еще была красива, я знала это, но никто не хотел смотреть на меня. Я слышала, как Лоуренс быстро собрал наверху вещи, а потом сбежал по лестнице с чемоданом в руках. Я встретила его в холле.

– Не уходи, – взмолилась я. – Я умру.

На секунду Лоуренс остановился, и я подумала, что он в моих руках, но тут его глаза наполнились слезами. Он развернулся и захлопнул за собой входную дверь. Я слышала визг двигателя, когда он разворачивался. Лоуренс уехал с такой скоростью, будто от этого зависела его жизнь.

21. Карен

С Лоуренсом все было совсем не так, как с Десси. С ним я чувствовала себя самостоятельной личностью, а не сестрой Энни, чьей-то собственностью или машиной по производству детей. Он не ожидал, что я буду доступна в любой момент, когда это удобно ему. Он брал в библиотеке книжки по искусству, которые, как ему казалось, могли меня заинтересовать. Он отвозил меня в аэропорт и желал удачи, когда я уезжала по работе, и встречал букетом цветов. Я быстро поняла, что Лоуренс далеко не такой обеспеченный, как я думала, но меня никогда на самом деле не интересовало его благосостояние или статус. Он представил меня коллегам, большинство из которых я видела во время тех вечеров в пабе, когда он был с Бриджет. Кто-то отнесся ко мне нормально, а кто-то был откровенно груб.«Подруга,

Лоуренс встал на мою защиту.

– Это не имеет никакого отношения к Карен, – настаивал он. – Я порвал с Бриджет по массе причин.

Парень постарше, Доминик, сказал:

– Ну и ну, Лар, ты урвал толстый куш! Толстый, понимаешь? – и продолжил рассказывать про ожирение Лоуренса. Я помнила, как Бриджет говорила мне то же самое. Мне было все равно. Я тоже изменилась. Меня снедали мысли о справедливости и возмездии, но любовь меня излечила. Я не думала, что такое возможно.

Иногда Лоуренс оставался ночевать у меня в квартире и уже собирался переехать в коттедж, который унаследовал, но рассказал мне о хрупком психическом здоровье своей матери и о том, как она к нему привязана. Я настаивала, чтобы он не торопился с переездом и сначала убедился, что с ней все в порядке. Лоуренс пытался устроить так, чтобы парень ее матери, Малкольм, всегда был рядом, когда он съедет. А еще у него с дядей был какой-то юридический спор по поводу коттеджа, но он уверял, что дом отойдет ему. Мы несколько раз ездили посмотреть на него. Это был красивый беленый домик, как из сказок, только с шиферной крышей, а не с соломенной. Я с нетерпением ждала, когда смогу приезжать к нему туда, мы будем греться у камина и любоваться закатом над бухтой.

Как можно было догадаться, кто-то из офиса Лоуренса рассказал о нас Бриджет. Нужно было набраться смелости и сказать ей самой, но во время нашего последнего разговора она была убеждена, что Лоуренс снова хочет с ней сойтись, и я просто избрала трусливый путь и перестала с ней общаться. Когда Бриджет узнала правду о нас, она позвонила и стала кричать и плакать в трубку:

– Ты же была моей подругой! Я все тебе рассказывала! Не могу поверить, что ты со мной так поступила!

– Бриджет, мне очень жаль, мы правда не планировали…

– Это происходило за моей спиной? Какая же ты дрянь – после всего, что я для тебя сделала! Ты даже заявилась домой к моим родителям и все это время встречалась с ним за моей…

– Но это неправда, клянусь! Мы сошлись уже сильно позже. Я не хотела делать тебе больно, понимаю, со стороны это выглядит плохо, но…

Бриджет бросила трубку. Доверие между нами было разрушено и восстановлению не подлежало. Я чувствовала себя виноватой, потому что, как ни посмотри, я предала подругу. Но потом она очень жестоко отомстила Лоуренсу, и я перестала испытывать вину. Сначала он мне не рассказал. Я узнала об этом от его подруги Джейн в пабе. Бриджет разослала фотографии Лоуренса всем его друзьям в офисе. Это были фото из его самого тяжелого периода, на них он был голый и спал. В пабе он замял эту тему, но я видела, что он в ужасе. Лоуренс рассказал мне обо всем позже, наедине.

– Она фотографировала все время, но я не знал, что она снимала меня во сне. Какие-то младшие клерки в конторе посмеивались за моей спиной и отпускали комментарии. Сначала я не понял, в чем дело, пока Салли мне не рассказала.

Эвелин собрала все фото и выкинула их. А потом позвонила Бриджет в Маллингар и оборвала с ней все связи.

Лоуренс попытался сделать из этого шутку, и я видела, что коллеги его любят. Он был хорошим начальником и очень честным. В душе Лоуренс очень переживал, но мы справились с этим как команда. Он написал Бриджет суровое письмо о том, что все ее друзья сочли этот поступок отвратительным. Больше мы про нее не слышали.

Папу очень удивило, что я начала встречаться с Лоуренсом. Он не знал, что Лар расстался с Бриджет.

– Теперь понятно, – сказал он. – Он постоянно спрашивал про тебя как бы между прочим. – Папе он всегда нравился, а еще он устроился на новую работу носильщиком в больницу Матери Милосердия, так что больше не ходил в контору Лоуренса. – Никакого конфликта интересов, – посмеиваясь, сказал он.

Я не отваживалась сказать родителям, что письмо от Энни написал Лоуренс. Мне кажется, они бы не поняли, что он сделал это для меня. Он вложил больше труда в поиски ее убийцы, чем кто бы то ни было. Он понимал, что бьется лбом в глухую стену, и просто хотел прекратить наши мучения. Это был самый внимательный и великодушный поступок, который для меня совершали в жизни. Папа уже готов был все отпустить – после того как получил прощение во втором письме.

– Она же написала, что когда-нибудь с нами свяжется? Надеюсь, что скоро, – говорил он, и я знала, что надежды и отпущения грехов для него достаточно, пусть Энни никогда и не войдет в нашу дверь.

Мама все приняла еще после первого письма. Она была согласна с Десси, что нам не стоит искать Энни. Она была согласна с ним во всем. Ее очень расстроило, что я встречаюсь с Лоуренсом.

– Это измена, – сказала она. – В глазах Господа ты все еще замужем, и так будет всегда. Этот мужчина не сделал тебе ничего, кроме добра. Посмотри на меня с твоим отцом – мы снова вместе. Почему ты не дашь ему еще один шанс, родная? Этот парень, Лоуренс, – с ним ты хлебнешь горя, я это знаю. Почему-то я ему не доверяю. Зачем такому, как он, с большим особняком, как ты мне рассказывала, связываться с такой, как ты? Он просто хочет немножко поразвлечься. Только потому, что ты теперь модель. Он бы даже не посмотрел на тебя, будь ты по-прежнему в прачечной.

– Тихо, Полин, оставь ее уже в покое. Он отличный парень, этот Лоуренс. Был так добр ко мне, еще до того как познакомился с Карен.

Слова матери ранили, и я иногда задумывалась, нет ли в них доли правды. Но Лоуренс гордился быть рядом со мной и всем представлял меня как свою девушку. Он никогда не обращался со мной так, будто я просто легкое увлечение.

Только когда речь не шла о его матери. Я знала, что Бриджет с ней так и не встретилась, и понимала, что мы еще на самой ранней стадии отношений, но, хоть это оставалось невысказанным, я чувствовала, будто между нами установилось некоторое негласное соглашение. Я все еще была замужем за Десси, а референдум по разводам

На работе все шло хорошо. Я изредка выезжала, а без Десси, контролировавшего каждый мой шаг, у Ивонн появилось больше свободы соглашаться на предложения, которые он бы не одобрил. Я все еще не хотела сниматься в сексуальном нижнем белье, но у меня была одна съемка в спортивных купальниках на мысе Антиб[30] для британскогоVogue. Я очень нервничала, потому что другие девушки были из Англии, Шри-Ланки и Эфиопии. Моя кожа казалась синей и бледной по сравнению с их персиковым, кофейным и эбеновым оттенками. Но режиссер съемки сказал, что это ему и нужно. Все было сделано с большим вкусом, армия стилистов превратила меня в настоящую красавицу, а пара незаметных подкладок зрительно увеличила размер моего бюста. Лоуренс счел это уморительным. Десси бы апоплексический удар хватил.

Каждый раз, когда я появлялась дома у мамы с папой, меня там ждало письмо от Десси. Сначала он рассыпался в извинениях и умолял дать нашему браку еще один шанс. Потом, через какое-то время, содержание писем приобрело более практический характер. Например, Десси сообщал, что ему пришел счет за ремонт бойлера, а поскольку я тогда жила с ним, будет более чем справедливо, если я внесу свою лепту. Несмотря на то что он по-прежнему целиком распоряжался вкладом на дом, который я каждую неделю пополняла, я отправила ему почтовый перевод, чтобы сохранить мир и отделаться от него. А потом письма стали оскорбительными. Я одурачила его. Он еще отомстит. Все в химчистке смеялись надо мной, когда видели мое фото в журналах, и считали, что я задрала нос. Он мой муж, и я не имела права уходить от него. Потом они стали совсем отвратительными. Я была тупой проституткой, такой же, как моя сестра, и тоже кончу проституткой, как она. Он не удивится, если однажды меня убьют за то, что я выставляю себя у всех на виду. Десси угрожал послать в таблоиды историю про мою сестру-наркоманку, и я стала серьезно опасаться, что он может сделать с моей карьерой. Я знала, что он общается с мамой, так что показала ей письма и предупредила, чтобы она больше не рассказывала ему никаких подробностей обо мне или о том, где я живу. Она была в шоке и раскаялась, что приняла его сторону. А потом она познакомилась с Лоуренсом и была очарована его привлекательной внешностью и хорошими манерами. Она говорила своим «телефонным голосом», когда общалась с ним, пока мы с папой не подкололи ее по этому поводу.

Наши отношения с Лоуренсом с самого начала были легкими. Для него не нужно было сильно стараться: одеваться так, чтобы ему нравилось, и говорить особенным образом, чтобы его впечатлить. Он много раз говорил мне, что я красивая, но еще он говорил, что я умная, интересная и смешная, и я чувствовала то же самое по отношению к нему. Свидания у нас были самые обычные, если посмотреть. Кино, концерты, пабы, иногда ужин в ресторане. Но нам всегда было что сказать друг другу, и я знала, что мне никогда не надоест его милое лицо.

У нас все складывалось довольно хорошо, а потом однажды ночью Лоуренс позвонил мне и ни с того ни с сего заявил, что переехал в коттедж. Он казался расстроенным, но не хотел это обсуждать. Я удивилась, потому что дом к тому времени был едва обставлен. Лоуренс сказал, что мы увидимся на неделе, но когда я позвонила ему в офис, чтобы оставить сообщение, мне сказали, что он на больничном. Так что в выходные я села на поезд до Киллини, а потом пошла по холму к дому. У Лоуренса была куча планов, как мы его обустроим. Это было красивое место. В окнах были стекла в ромбик, по стенам полз плющ, а по обе стороны от двери росли розовые кусты. Я ударила в дверной молоточек. Ответа не было. Я снова постучала, и тут услышала шорох у двери, которая открылась на узенькую щелочку.

– Лоуренс, это я.

Он неохотно открыл дверь.

– Мне сказали, ты болеешь. Ты в порядке?

– Да. – Он открыл дверь шире, чтобы впустить меня. Очевидно, он был нездоров – все еще в халате, небритый. Я прошла за ним в пустую гостиную. Шторы были задернуты и закрывали прекрасный вид на бухту, а в воздухе стояла затхлость.

– Ты ужасно выглядишь. Ты ходил к врачу?

– Все нормально.

Все явно было не нормально. Перед телевизором с отключенным звуком лежал единственный матрас с одеялом, и вокруг валялись пачки чипсов, грязные миски с хлопьями, коробки от печений и пустые бутылки бренди.

– Лоуренс, что происходит?

Он притянул меня к себе, положил голову мне на плечо и заплакал. Я испугалась.

– Что такое?

Я обняла его и попыталась выдавить из него всю боль.

– Я не могу… Моя мать…

Я чувствовала запах алкоголя и застарелого пота.

– Тебе нужно принять душ – вымойся. Я пока поставлю чайник.

Лоуренс кивнул и пошел в ванную. Я порылась в чемодане на полу и нашла чистое полотенце, которое повесила на полотенцесушитель в поднимающемся пару. Пошла на кухню, заваленную грязными тарелками и пустыми контейнерами из-под еды. Начала мыть посуду и прибралась по мере сил. Очевидно, Лоуренс переехал в спешке, потому что тут не было ни кухонных полотенец, ни мочалок, и только кучка старых сколотых тарелок и чашек, оставшихся со времен его бабушки.

Я всегда знала, что Лоуренс чувствителен и может быть очень эмоционален, но

Он вышел из ванной чисто выбритый, и я выдала ему свежий комплект одежды. Он отвернулся, пока одевался, как будто стыдился.

– Лар, что бы ни случилось, ты знаешь, что я люблю тебя, да? Это что-нибудь да значит.

– Я так устал, – сказал он. – Я просто хочу спать.

– Ты упомянул свою мать…

– Я не могу говорить об этом. Я не хочу ее видеть. Никогда.

– Но она любит тебя. Ты всегда говорил, что она слишком сильно тебя любит.

– Пожалуйста, можешь не спрашивать меня о ней? Пожалуйста? Я просто не могу.

– Ты не хочешь уехать и остаться у меня на несколько дней? На сколько захочешь.

Он покачал головой:

– Я не заслуживаю тебя. Правда не заслуживаю.

Лоуренс дал мне сесть за руль – сам он был недостаточно трезв, – и мы вернулись ко мне в квартиру, где он отправился прямиком в постель и проспал двенадцать часов.

Лоуренс так и не сказал мне, что за скандал произошел между ним и матерью, но он очень глубоко на него повлиял. Я не могла даже предположить, что́ его так расстроило, но, должна признаться, в глубине души чувствовала облегчение. Он был привязан к ней настолько, что даже коллеги находили это странным. Они часто шутили по этому поводу, а Лоуренс лишь слегка смущался из-за того, что до сих пор живет в родительском доме. Он прожил со мной неделю, а потом отправился обратно на работу. У него была подруга, Хелен, которая привезла ему из дома какие-то необходимые вещи, пока я летала в Милан на съемки рекламы помады. Когда я вернулась, Лоуренс переехал в коттедж насовсем. Он ездил в Авалон с нанятыми грузовиками и вывозил кровати, старинные диваны, какие-то стулья, ковры, шторы и столовые приборы, которыми, по его словам, никогда не пользовались, так что их не хватятся. Он сказал, что чердак в его доме много лет был покрыт слоем пыли. Я помогала распаковывать коробки с книгами и пластинками, вешать картины и шторы. Я познакомилась с его подругой Хелен, когда она однажды привезла еще какие-то оставшиеся вещи. Лоуренс отправился в хозяйственный магазин за краской.

– Значит, ты та самая.

– Прошу прощения?

– Просто, не пойми меня неправильно, Лоуренсу стоило переехать много лет назад, но его мама сейчас такая хрупкая.

Я подумала, что мы начали не с той ноты.

– Привет, я Карен.

– Хелен. Я была его первой девушкой. – Она показалась мне наглой и злой. Она прошла мимо меня прямиком в гостиную и осмотрелась. – Знаешь, я ведь знала его бабушку. Которой принадлежал коттедж. Боевая была старуха.

– Не хочешь чашку чая?

– А ты уже переехала?

Я смутилась. Я пыталась проявить вежливость, но, как я поняла, это прозвучало так, будто я уже хозяйка в доме.

– О нет, я просто помогаю Лоуренсу. И чайник только что вскипел.

– Отлично. – Хелен бросила коробку перед телевизором и уселась в кресло Лоуренса.

Я старалась держаться учтиво.

– И что с его мамой? Я знаю, что они поссорились, но не в курсе из-за чего.

Глаза Хелен сузились.

– Он тебе не сказал? Мне тоже, но я думала, это из-за того, что он переехал. Его мать сумасшедшая, но я все-таки считаю, что ему стоит, по крайней мере, с ней разговаривать. Он мог бы брать трубку. Я хожу туда почти каждый день. Лоуренс платит мне, чтобы я приглядывала за ней, но она не ест и почти не спит. Она отказывается говорить с Малкольмом. Ты слышала про Малкольма? Психиатра. Он говорит, что ее нужно определять в учреждение, если в ближайшее время что-нибудь не изменится.

– О господи, я понятия не имела, что она настолько плоха.

– Да, черт возьми, она спит в его постели! Лоуренсу правда надо съездить ее проведать. Меня он не слушает. Да, у нее совершенно поехала крыша, но он несправедлив к ней. Она просто не переставая плачет и повторяет, что он – все, что у нее есть. Мне кажется, навещать ее раз в неделю – это не очень тяжело.

– Он тоже был расстроен. По поводу ссоры. Очень расстроен.

– И ты не в курсе, в чем дело?

– Понятия не имею.

– Это могло быть связано с тобой.

– Со мной?

– Да, ведь он выбрал тебя, а не ее. Тебе стоит сказать ему съездить к матери.

– Никто не заставляет еговыбирать. Я скажу ему съездить.

Хелен откинулась в кресле.

– Так сколько вы уже встречаетесь с Ларом?

– Несколько месяцев.

– Да? И как вы познакомились?

Вопрос прозвучал грубо и бесцеремонно, но я не собиралась врать.

– Мой отец ходил за пособием к нему в контору.

Хелен ухмыльнулась:

– Лидии это не понравится.

– Лидии?

– Его матери. Она патологический сноб.

– То, что я рассталась с мужем, ей тоже не понравится.

– Черт подери! Правда? Неудивительно, что они рассорились!

Хелен еще немного посидела, дождавшись прихода Лоуренса. Мы достаточно тепло поболтали, но я видела, что не особенно сильно ей нравлюсь. Наконец ей пришло время уходить.

– Без обид, ты, кажется, ничего и очень симпатичная и все такое, но ничего не получится. У вас с Лоуренсом. Вы из разных миров.

– Не думаю, что это тебя как-то касается.

– Я знаю его гораздо дольше тебя.

– Он меня любит.

– Туше. Но этого недостаточно. Удачи. – Хелен в своей разнузданной манере дошла до двери, по пути нахально захватив бутылку вина со стола. – Он мне должен.

Мне стало очень не по себе. Когда Лоуренс вернулся домой, я расспросила его про Хелен и про то, что она рассказала.

– Не обращай на нее внимания. Она ревнует. Ты и я? Мы столкнулись при самых странных обстоятельствах, но смогли построить нечто прекрасное. Нельзя позволять другим вмешиваться.

Я не думала, что появление моего папы на бирже труда – это такое уж странное обстоятельство, но его слова меня успокоили.

– Почему ты так долго задержался в хозяйственном?

– Я пытался дойти до него пешком, но жутко устал, так что решил сесть на автобус и прождал целую вечность. Я все время такой усталый и голодный! Я пытаюсь перестать бесконтрольно есть. Не понимаю, с чего вдруг я постоянно начал думать о еде как раньше. – Он плюхнулся на диван и поднял ноги, включив телевизор.

Я не стала это никак комментировать, но за последние несколько недель Лоуренса действительно сильно разнесло. Я была уверена, что это просто фаза и все само собой исправится, когда он разрешит конфликт с матерью. Лоуренс был не такой внимательный, как прежде.

– Может, Хелен права и тебе стоит увидеться с ней?

– С кем?

– Ты знаешь с кем. Со своей матерью.

Иногда, когда Лоуренс не хотел что-то обсуждать, его глаза темнели, будто он задергивал шторы.

– Нет.

– Слушай, я уже поняла, что она меня не одобрит. Хелен достаточно мне рассказала. Но если она действительно страдает, тебе нужно переступить через себя, Лар. Она же твоямать.

– Нет.

– Лоуренс…

– Просто заткнись по поводу нее, хорошо?

Это был первый раз, когда Лоуренс повысил голос и огрызнулся на меня. В этот момент он напомнил мне Десси. Подавил меня грубостью. Я не ожидала, что Лоуренс будет таким же. Впервые я задумалась, не совершила ли чудовищную ошибку. Конечно, потом он изменился и был дико мил со мной – в точности как Десси. Но я убедила себя, что Лоуренс выше этого. Мне хотелось, чтобы он доказал мне мою правоту, но что я могла сделать, если он все глубже и глубже уходил в себя?

22. Лоуренс

Моя мать. Я пытался вернуться к работе, к любви к Карен, к нормальной жизни, но я не мог выкинуть мать из головы. В девять лет она убила свою сестру-близняшку и при этом смогла отделить от себя этот факт, задвинуть его подальше и продолжить жить так, будто ничего не произошло. Возможно, это действительно был несчастный случай, но если у нее не было умысла, почему она никогда не говорила об этом? А теперь, когда я знал, что она замешана в убийстве Энни, у меня было такое чувство, будто я жил с какой-то другой версией своей матери. Я знал ее лучше всех. И тем не менее понятия не имел, кто она и на что способна. Она могла в мгновение ока превратиться из эмоциональной развалюхи в какого-то робота – холодного, черствого и отстраненного. Малкольм, конечно, хотел видеть в ней только лучшее, так что оставлял себе право на сомнение по поводу Дианы, но он ничего не знал про Энни Дойл.

Я заново пересмотрел каждый наш разговор по поводу тела Энни и причин, почему отец мог ее убить. Я анализировал, как именно мама мной манипулировала, и припомнил, как она разговаривала с отцом за несколько месяцев до его смерти. Она находилась в позиции силы. А он разваливался на части. Они оба были причастны к убийству Энни, и я знаю, что, если бы это был откровенный несчастный случай, его бы не пришлось скрывать. Я не догадывался, что могло заставить их убить беспомощную молодую женщину, но не переставая представлял все возможные сценарии и видел Карен на месте Энни. Это мучило меня. Моя мать была таким же монстром, как и отец, возможно, даже хуже, ведь ей так долго и легко удавалось врать и притворяться. Я пытался это осмыслить. Моя милая, хрупкая, беззащитная мать убила человека, если не двух. Это объясняло ее неврозы, ее снобизм, ее страх выходить из дома. И это пугало меня. Если мои родители были способны на убийства, был ли и я способен на такое?

Карен сходила с ума от моих перемен настроения. Между нами все было так хорошо, и она не заслуживала, чтобы я на нее срывался. Если бы только чертова Хелен не пыталась вмешаться! Я видел, как доверие в глазах Карен тает. Я отчаянно пытался восстановить разрушенное, и мы старались снова вернуться к нормальной жизни, но мне почему-то стало сложно контролировать свое настроение, а после нескольких лет относительной стабильности – и свой вес тоже. Меня постоянно мучил голод. Я пытался заниматься спортом, чтобы уравновесить избыточное потребление, но от малейшего напряжения чувствовал усталость. Карен сказала, что у меня депрессия. Она не комментировала мой раздувшийся живот, но я замечал ее удивленный и огорченный взгляд, когда я снимал рубашку. Я вновь почувствовал прежний стыд, и когда мы занимались любовью, все было не так, как прежде, а потом я и вовсе стал избегать этого, чтобы стыд не усиливался.

В течение месяца Карен мирилась со всем. Она мирилась с моим испортившимся характером, мрачным настроением и раздавшейся талией, но она перестала говорить о нас как о паре, и я понимал, что теряю ее. В каком-то смысле это было облегчением. Я не заслуживал Карен после того, что моя семья сделала с ее. Я не мог быть уверен, что однажды не причиню ей вреда. Но еще я понимал, что, если она оставит меня, на ее месте останется выжженная пустыня.

За три недели до Рождества мы провели очередной вечер в неловком молчании. Я почти что растерял всякий интерес к обустройству коттеджа. Высохшие кисти стояли в банках с застывшей краской, и наполовину приклеенные обои свисали со стен. Не сказав ни слова, Карен начала собирать какие-то свои вещи, которые еще оставались в коттедже: зубную щетку, несколько футболок, косметику в ванной. Она собрала все это в сумку, оставив мои подарки. Мне стоило этого ожидать. Мы не занимались сексом неделями, и, не считая поездок на работу, я почти не выходил из дома. Возможно, неврозы моей матери были наследственные.

– Ты уходишь от меня. – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

В ее глазах сверкнули слезы.

– Я думала, ты любишь меня.

– Люблю, ты даже не представляешь, насколько сильно.

– Тогда что изменилось?

– Я… – Как я мог объяснить?

– Вот в чем дело, Лар. Мне все равно, нравлюсь я твоей матери или нет. Штука в том, что ты считаешь, будто это важно для меня. Мне даже не обязательно с ней видеться, но тебе – да. Пока ты не съездишь и не помиришься с ней, между нами – все. В твоей жизни могут бытьиона,ия. Это не ситуация либо/либо. Поезжай и навести ее.

– Ты не понимаешь, о чем просишь. Ты тут ни при чем.

– Конечно, при чем! Не принимай меня за идиотку. Поезжай, навести ее. Скажи, что мы теперь вместе, но ты будешь приезжать к ней раз в неделю. Скажи, что она не обязана со мной знакомиться, но не рви с ней. Ради вашего общего блага. Она не будет рядом всегда. Она – сама по себе. Ты всегда говорил, что у нее больше никого нет. В твоей жизни может быть место для нас обеих. Тебе не надо выбирать.

Карен – самый добрый человек, что я когда-либо встречал. Хотя она даже не представляла почему, она знала, что моя мать презирает ее, но все

Я знала, что он рано или поздно вернется. Должен был. Мы с Лоуренсом связаны. Я дала ему жизнь, а значит, он – мой.

В течение шести недель его отсутствия я очень мало ела, зная, что Хелен будет обо всем ему докладывать. Я была по-настоящему истощена, особенно когда наша разлука совсем затянулась, но я знала, что он платил Хелен, чтобы та присматривала за мной, а значит, по-прежнему переживал. Он правда меня любил.

Я проклинала глупость и непорядочность Малкольма. Очевидно, клятва Гиппократа ничего для него не значила. Я бы никогда не рассказала сыну или Эндрю про Диану. Лоуренсу совершенно необязательно было ничего про это знать, но когда меня заставили рассказать, я оговорилась по поводу пруда. Мой сын считал, что мы с Эндрю убили ту девочку вместе. Может, он был и прав, но никак не мог догадаться почему, и я знала, что если смогу с ним просто поговорить, то он поймет.

Я спала и плакала в его кровати, пытаясь уловить его запах. В детстве это была моя спальня. А когда я отодвинула письменный стол, нашла свой старый тайник в стене. Там были фотографии девушки, которая, как я предположила, была новой подружкой Лоуренса. Я была удивлена, насколько она красива. Это были отличные, профессиональные фотографии. Она могла быть кинозвездой. А потом я разволновалась, потому что у этой девушки было то, с чем я не могла конкурировать. Красота – да, но и молодость. Мне не хотелось, чтобы она присутствовала в нашей жизни. Я нашла браслет с гравировкой и газетные вырезки об исчезновении Энни Дойл, а еще пугающие, записанные от руки фантазии о том, как он встречается с Энни Дойл и чем с ней занимается. Когда он это написал? Почему хранил? Почему не мог отпустить прошлое?

Я пыталась звонить ему, но он не отвечал на мои звонки на работу и бросал трубку, когда я звонила в коттедж. Через неделю после ухода он приехал домой с арендованным грузовиком и начал вывозить мебель, не говоря ни слова и не глядя на меня. Он обошел дом семь или восемь раз, но отказывался обращать внимание на мои слезы и мольбы. Я подумывала об очередной порции таблеток. Хелен конфисковала все лекарства и выдавала их мне, как ребенку. А еще она нашла таблетки.

– Зачем вы их принимаете? – спросила она.

Я соврала, что их прописал Малкольм.

– Идиот, – сказала она и смыла их в унитаз.

Хелен всегда была догадливой. У меня по-прежнему оставалось несколько бланков Малкольма для рецептов, так что я могла добыть любые медикаменты, но решила подождать, и чем дольше я ждала, тем сильнее рос мой гнев на Лоуренса.

Но когда спустя шесть недель он позвонил и сказал, что приедет в Авалон поговорить со мной, я вздохнула с глубоким облегчением. Мой сын наконец-то возвращается домой. Я заполнила для него рецепт.

Я была шокирована его внешним видом, как, думаю, и он моим. На каждый потерянный мной фунт он набрал три. Он был ближе к тому мальчику с ожирением, которого я могла контролировать. Это меня порадовало. Потому что это точно не могло казаться той девушке привлекательным.

Я отослала Хелен домой и приготовила его любимые блюда. Я красиво оделась, вымыла голову и накрыла для нас в столовой. Я болтала о погоде и передачах по телевизору, до краев наполняя тарелку Лоуренса.

В начале он разговаривал с неохотой, но в итоге я склонила его к беседе.

– Дорогой, я так рада тебя видеть. Я так рада, что ты вернулся.

– Я просто приехал в гости.

– Конечно, и как там бабушкин коттедж? Наверное, всеми ветрами продувается, с такими-то окнами!

– Все нормально.

– Но тебе там не одиноко?

– Нет.

– К тебе туда приезжают друзья? Потому что, если хочешь, они могли бы приехать в гости сюда. Я бы осталась в своей комнате…

– Только один друг. Моя девушка.

– О, у тебя новая девушка? Как мило. – Я изобразила удивление. Я не хотела говорить оней. Так что сменила тему: – Дорогой, по поводу Энни…

Он прикрыл глаза рукой:

– Я не хочу говорить о…

– Но мы должны, или ты всю оставшуюся жизнь будешь считать нас с твоим отцом монстрами, но это не так. Это был несчастный случай, как и с Дианой…

– Мама, пожалуйста…

– Твой отец нанял Энни Дойл.

Любопытство взяло над ним верх.

– Для чего нанял?

– Ты знаешь, как отчаянно я хотела ребенка, твоего маленького братика или сестричку? Помнишь?

Лоуренс ничего не сказал, но продолжал смотреть на меня: смотрел на мой рот, пока я говорила.

– Мы с твоим отцом… Мы наняли Энни… чтобы она забеременела.

– Что?

– Это была моя идея. Твой отец должен был ее оплодотворить, и она бы отдала нам ребенка.

– Но это… дикость! Папа бы никогда…

– Она просто предоставляла нам услугу, дорогой. Я не знала, что она проститутка. Твой отец тоже. Он никогда не смотрел на панель, мой Эндрю. Он был таким порядочным. Однажды он поймал ее, когда она шарила по его карманам, и пожалел. Он мог бы отвести ее в полицию, но вместо этого помог. А потом попросил помочь нам. Ей прилично заплатили за услуги, и только после третьей или четвертой попытки она сказала, что беременна.

– Это безумие! Для начала, это незаконно, и… Господи, бедный папа.

– Да, бедный Эндрю категорически не хотел в этом участвовать, но я была в отчаянии, я умоляла его, и хотя он пытался убедить меня, что это ужасная идея, мне удалось уговорить его. Мне нужен был этот ребенок. Ты рос. Что бы я стала делать без тебя?

– Мам, ты хоть представляешь, насколько безумно это звучит?

Я старалась держать себя в руках.

– Не надо. Не говори так. Мне всегда хотелось наполнить этот дом детьми, жизнью. Нет ничего безумного в желании быть матерью. Я росла без матери, и мне нужен был тот, кто был бы только моим. У меня не было сестры, потому что она умерла.

– Но, мам…

Я не хотела, чтобы меня перебивали.

– И во мне было столько любви, чтобы ее дарить! Каждый выкидыш съедал часть моей души.

Лоуренс сидел абсолютно неподвижно.

– И что случилось с Энни?

– Она обманула нас. Она требовала все больше и больше денег. Она отказалась предоставлять справку о беременности, и я начала сомневаться, беременна ли она вообще. А потом, в… ту… последнюю ночь, я сказала твоему отцу, что хочу с ней увидеться. Он…общалсяс ней, договаривался… оплодотворял ее, как он думал. Мне приходилось держаться в стороне, но я волновалась. У нас было совсем немного денег, а он платил ей из месяца в месяц. Мне нужны были доказательства ее беременности, и когда она, по идее, должна была быть на пятом месяце, Эндрю повздорил с ней, потому что она узнала, кто он, и призналась, что вообще не беременна. Она пыталась его шантажировать. Сказала, что пойдет в газеты. Он вышел из себя.

– И?

– Он вышел из себя. Он был не виноват. Он находился под таким финансовым давлением, а она нас обокрала! Она была обычной воровкой, Лоуренс. Она использовала нас, одурачила, и твой отец… вышел из себя.

Лоуренс оттолкнул пустую тарелку и поднялся из-за стола. Я должна была показать ему, что девчонка стала жертвой собственной горькой судьбы. Нужно было немножко подкорректировать правду.

– Он убил ее.

– Да, но он не хотел. Это получилось случайно. Она наставила на него нож. Как мерзкая уличная шпана. Это была самозащита. Он задушил ее. Он был страшно подавлен. Он правда не собирался ее убивать.

– О господи. Я был прав все это время. Он убил ее, но ты виновата не меньше.

– Я?

– Не могу поверить, что ты втянула отца в такой чудовищный план! Неудивительно, что он так быстро умер. Весь этот стресс убил его.

У меня на глаза навернулись слезы. Лоуренс должен был понять.

– Я скучаю по нему каждый день. Эта девчонка, она была такой злобной… Она пыталась пырнуть его! Она довела его.

– Этотыдовела его! И при этом смогла продолжать жить, будто ничего не случилось, прямо как после того, как Диана… утонула.

– Жизнь подкидывает нам разные невзгоды, милый. Мы обязаны их преодолевать.

– Энни была невзгодой? Диана была невзгодой? – У Лоуренса срывался голос.

– Пожалуйста, не надо делать из этого такую драму. Что сделано, то сделано, и мы оба причастны.

Я чувствовала его злость.

– Ты втянула меня. Ты знала, что случилось, и втянула меня. Я залил цементом ее могилу!

– Да, но теперь мы должны забыть об этом и вернуться к нормальной жизни.

– Ты представления не имеешь, что такое нормальная жизнь.

– Я сделаю все, что хочешь, я могу измениться.

– Не можешь.

– Но я…

– Мам, я никогда, никогда не вернусь к тебе. Никогда.

– Понятно.

Я была совершенно спокойна и натянула улыбку на лицо.

– Я не могу жить на кладбище.

Я использовала последнее, что у меня осталось.

– Дорогой, я могу помочь тебе снова похудеть – смотри, как тебя раздуло после того, как ты ушел из дома.

Я знала, что застала его врасплох этим заявлением. Он тяжело вздохнул и зажал переносицу двумя пальцами.

– О чем ты говоришь?

– Я давала тебе особые таблетки. Это лекарство, которое прописывают при летаргии и депрессии, но побочный негативный эффект – это потеря веса. – Я объяснила ему, откуда брала лекарство. Я пошла на кухню и достала баночку с таблетками, спрятанную за экстрактом ванили. Показала ему. – Вот, можешь посмотреть. Я не говорила тебе, потому что не хотела, чтобы ты грыз себя из-за этого. Я хотела, чтобы ты думал, будто сбросил вес самостоятельно.

Лоуренс начал плакать, и я обняла его и кинула баночку с таблетками ему в карман, но он агрессивно оттолкнул меня и встал в противоположном конце комнаты.

– Это что-то нездоровое. Просто не могу поверить.

– Все, что я делаю, – для тебя, дорогой.

– Пожалуйста, просто прекрати.

Тут я остановилась, потому что, кажется, что бы я ни говорила, становилось только хуже. Лоуренс распахнул окно и глубоко вдохнул. Морозный декабрьский воздух ворвался в комнату. Молчание между нами все длилось, и атмосфера сгущалась из-за температуры. Когда он снова обернулся ко мне, его слезы высохли и он подставил большой палец под подбородок, как делал Эндрю, когда собирался объявить что-то важное. Лоуренс произнес без единой эмоции:

– С этого дня я буду поддерживать тебя финансово до тех пор, пока буду в состоянии. Раз в месяц я буду приезжать на ужин.

Мое сердце запело. Это уже что-то. Я смогу дожать его до раза в неделю.

– Но есть одно условие. У меня есть девушка. Ты должна принять ее – она приедет со мной. Я здесь только потому, что она заставила меня.

– О, но, Лоуренс, почему это не можем быть только мы? Ты мой единственный родственник. Она будет чувствовать себя посторонней.

– Мам, я не буду жить здесь, а она не будет чувствовать себя посторонней, только если ты ее не заставишь. И… я должен еще кое-что тебе о ней рассказать.

Его лоб заблестел от пота, и я не представляла, из-за чего Лоуренс мог так нервничать.

– Она сестра Энни Дойл. Это Карен. Карен Дойл – моя девушка.

Я была потрясена.

– Сестра проститутки?

– Я думаю, тебе стоит называть Энни Дойл жертвой убийства. Карен не воровка, не наркоманка и не проститутка. Она милая, добрая и великодушная, а еще очень красивая. Если ты дашь ей шанс, она тебе очень понравится. Сейчас она работает моделью, но собирается изучать искусство, а еще довольно много путешествует. Ты даже могла видеть ее в журналах…

Лоуренс продолжал болтать, и его глаза светились, когда он говорил о ней, но я старалась не слушать, потому что у меня в голове начало шуметь, хотя это не помешало мне расслышать его слова:

– Я люблю ее, мам.

Подлый предатель.

Каким-то образом мне удалось сдержаться и не показать, какая наэлектризованная буря гремела в моем мозгу. Лоуренс спросил, может ли пригласить девушку на ужин. Я улыбнулась и кивнула.

– Ты уверена? – спросил он. – Тебе не нужно больше времени, чтобы свыкнуться с этой мыслью? Разумеется, она не знает ничего о случившемся с Энни. Мы даже не будем ее упоминать. Думаю, Карен может стать некомфортно, если она узнает… что ты знаешь о ее сестре. Ты правда уверена, что все нормально?

– Конечно, дорогой.

Он неуверенно взглянул на меня.

– Мне кажется, это даже хорошо, что теперь я знаю правду. О папе и Энни. Мне кажется, теперь я

Я соглашалась со всем, что он говорит, и кротко улыбалась, пока волны раскаленной докрасна ярости гуляли у меня между висками.

Когда Лоуренс ушел, я поднялась наверх и аккуратно нанесла остатки алой маминой помады.

24. Лоуренс

Узнав правду, я наконец почувствовал… Точно не знаю, какое подобрать слово. Облегчение? Не умиротворение, потому что это нечто совершенно иное. Меня ужасно беспокоит ментальное состояние моей матери и ее роль в жизни и смерти Энни Дойл. Я постоянно думаю о поступке своего отца. Мне тошно оттого, что я до конца жизни вынужден буду скрывать эту тайну от Карен, но мама согласилась встретиться с психиатром и наконец смирилась с тем, что я уехал из дома. Думаю, признание помогло ей. Несмотря ни на что, она моя мать. Она любила и растила меня, и в каком-то смысле я обязан ей. Я не брошу ее волкам, и, возможно, это откровение подарит ей какой-то мир и стабильность. У нее больше нет секретов, ей больше нечего скрывать.

Задним умом и с некоторого отдаления я понимаю, насколько одержима мной она была всю мою жизнь, и хочу понять, в какой момент ее любовь стала болезненной. Я склонен полагать, что это случилось после смерти папы, когда она поняла наверняка, что у нее не будет других детей. Хелен всю дорогу была права насчет мамы. Но мне ее жаль, жаль нас обоих, потому что меня ей никогда не было достаточно. Не знаю, сложилось бы все по-другому, роди она еще одного ребенка, или она просто всегда хотела таких же близких отношений, которые были у нее с Дианой.

Моя мать была косвенно ответственна за смерть по меньшей мере двух человек, не включая моего отца. Это знание станет моим бременем на всю жизнь, но я не могу отправить ее под суд за убийство. Это почти наверняка убьет ее, а с меня достаточно смертей.

После Рождества я хочу пообщаться со специалистом по поводу веса. Меня два года накачивали медикаментами. Полагаю, мама считала, что помогает мне, и, возможно, я даже должен быть благодарен, но я все равно злюсь на нее за то, что она мне не сказала. Она так хотела меня контролировать. Я снова принимаю таблетки, чтобы скинуть вес как можно скорее. Как следствие, я фонтанирую энергией и редко сплю. Но я недолго буду этим заниматься – только пока не встречусь с диетологом. Карен в восторге, что я снова в хорошей форме, хожу на пробежки каждое утро перед работой и половину пути до офиса проезжаю на велосипеде. Она ни разу не комментировала мой размер, но я понимаю, что пока не могу быть привлекательным, а я не хочу давать ей дополнительных поводов сомневаться в наших отношениях. В прошлую пятницу в пабе Доминик ткнул ее под бок, показал на меня и сказал:

– Красавица и Чудовище, понимаешь, о чем я?

На следующей неделе мы впервые поедем на ужин к маме. Я позвонил ей несколько раз, чтобы удостоверится, не передумала ли она и не будет ли вести себя с Карен странно. Я не отважился сказать маме, что Карен замужем. Нужно двигаться постепенно. Но у мамы настроение тоже сильно улучшилось. Она сказала, что ждет ужина с нетерпением и что прошерстила все кулинарные книги, чтобы блюда были идеальны. Я пытаюсь не показывать Карен, как нервничаю из-за предстоящей встречи. Они могут поладить или не поладить, но правда заключается в том, что если мама заставит меня выбирать, то я выберу Карен.25. Карен

Когда Лоуренс сказал, что его мать приглашает меня на ужин, я поняла, как много это для него значит. И для меня это тоже много значило. Я до ужаса боялась этой женщины, с которой никогда не встречалась, но Лоуренсу стало гораздо лучше после поездки к маме. Я была так рада, что заставила его поехать. Он снова начал заниматься спортом, отказался от фастфуда, внезапно стал более энергичным: он прибрался в коттедже и начал строить реальные планы по ремонту. Он быстро вышел из депрессии, и я подумала, что так, наверное, все теперь и будет. Если Лоуренс склонен к приступам депрессии, я решила, что буду рядом. Никто не понимал меня так, как он. Он думал исключительно о моем благе. Лоуренс поддерживал любое мое решение. Он был не ревнивый и не узколобый. Он делал меня лучшей версией себя. Я хотела сделать его счастливым. В постели, с утра перед назначенным ужином, я осторожно спросила Лоуренса, не покажется ли ему хорошей идеей, если я перееду к нему. Я мямлила и запиналась, понимая, что обычно мужчина озвучивает такие предложения, но мне хотелось показать свою преданность.

Лоуренс радостно улыбнулся:

– Да! Да, конечно. Я сам собирался спросить, но боялся тебя спугнуть. Мне тоже этого хочется – официально жить с тобой. Я бы женился на тебе, будь развод легален… – Он замолчал, внезапно смутившись. – Конечно, если бы ты сказала «да».

– Я бы сказала «да». – Я положила голову Лоуренсу на подушку и поцеловала в губы, и он ответил на мой поцелуй сладко и страстно, и это переросло в такой нежный акт любви, какого у нас еще никогда не было.

Позже, когда мы готовились к поездке к его матери, я очень тщательно нарядилась. Было холодно – начало декабря. На неделе я получила большой чек от Ивонн с запиской, где она советовала посетить большую распродажу дизайнерских моделей в гостинице «Вестбери». Я договорилась с ней там встретиться. Она немного знала о наших отношениях с Лоуренсом. Она не встречалась с ним, но, когда я рассказала о приглашении его матери на ужин в Авалон и назвала его домашний адрес, Ивонн показалась мне довольной, но тут же предупредила:

– Если позволишь дать тебе небольшой совет, дорогая, я бы сказала, что не стоит соваться туда, где тебе не место. Это редко срабатывает.

Я только рассмеялась:

– Но для вас сработало.

– Вся моя жизнь – это притворство, и я никому бы такого не посоветовала. И я привязалась к тебе, – сказала она, зажигая длинную сигарету.

В ее тоне

На распродаже она выбрала для меня платье из шелка и меха изумрудно-зеленого оттенка. Я показала на свои волосы. Она с театральным возмущением закатила глаза. Ивонн не держалась принципа «никогда не сочетай красное и зеленое», как большинство модных домов, одевавших меня в белое, синее и коричневое.

– Ерунда. Примерь.

Я примерила, и платье было идеально.

Лоуренс открыл дверь и сказал:

– Вау.

– Думаешь, она одобрит?

– Это не важно.

Я надеялась, что это правда. Мы договорились поехать в Авалон вместе. Лоуренс был за рулем. По дороге он молчал.

– Ну, хотя бы расскажи мне, что можно и что нельзя, – сказала я.

– Нет! Я не хочу, чтобы ты притворялась, но попытайся не говорить слово «сраный», – с улыбкой сказал он.

– Как Хелен? – Мы оба рассмеялись.

Когда мы поднялись по длинной подъездной дорожке, у меня дух перехватило. Спереди Авалон выглядел просто как особняк, но когда мы объехали здание, чтобы припарковаться у гаража, вглубь он оказался в два раза больше, чем вширь.

– О господи.

– Это просто дом. – Лоуренс сжал мне руку.

– Но он…

– Просто дом, – прошептал он и положил пальцы мне на губы. Я поцеловала их.

Я увидела силуэт в окне, а потом он двинулся в сторону входной двери. Мать Лоуренса опередила нас и широко распахнула ее перед нами.

– Добро пожаловать, очень рада!

Она выглядела невероятно утонченно. На работе я сталкивалась с моделями примерно возраста матери Лоуренса, но время лишь едва коснулось миссис Фитцсимонс: всего несколько седых прядей на висках и пара неглубоких морщин вокруг ярких голубых глаз. Она была высокой и очень стройной, а плечи лишь слегка сутулились. Она была одета очень просто – в черное кашемировое платье с длинной ниткой жемчуга.

Она широко мне улыбнулась:

– Я так рада наконец с вами познакомиться, Карен! Вы такая же красивая, как на фотографиях!

Хотя Лоуренс стоял прямо за моей спиной, я почувствовала его облегчение.

– Очень рада с вами познакомиться, миссис Фитцсимонс. – Я отдала ей коробку шоколадных конфет.

– О, спасибо, моя дорогая, но, пожалуйста, зови меня Лидия. Лоуренс, ты говорил мне, что она красива, но ты ослепительна, дорогая, просто ослепительна.

– Привет, мам.

Сначала она обняла Лоуренса, а потом и меня заключила в теплые объятия, хотя ее руки оказались холодными и костлявыми. Затем она провела нас внутрь. Я никогда в жизни не была в таком доме. Я бывала в роскошных особняках по работе, и Авалон напомнил мне о них. Над центральной лестницей висела хрустальная люстра, и хотя там и тут были видны признаки порчи и износа, дом оказался гораздо больше, чем я ожидала. Я попыталась представить, что сказали бы мама с папой, оказавшись здесь. Наверное, они бы никогда не смогли расслабиться в такой обстановке. Я задумалась, как бы встретила их Лидия, но со мной она была бесконечно любезна и похвалила мою прическу и платье, пока наливала джин с тоником. Я была благодарна за напитки, ведь, несмотря на теплый прием Лидии, знала, что меня могут ждать неудобные вопросы по поводу моего происхождения. Лоуренс сказал отвечать честно, хотя признался, что так и не рассказал ей о моем браке.«Оставим это до следующего раза, хорошо?»

Они с Лоуренсом обсудили его работу и планы на коттедж, которые она целиком и полностью одобрила. Лидия заметила, как хорошо он выглядит, и поздравила с возобновлением программы тренировок. Она кивнула в мою сторону.

– Очевидно, Карен хорошо на тебя влияет.

Когда она отправилась на кухню, я предложила помочь, но Лидия только всплеснула руками:

– Не стоит, у меня все под контролем, не беспокойтесь обо мне. Может, Лоуренс проведет вам экскурсию по дому?

Так что он показал мне гостиную, зал, столовую, чайную, детскую, кладовку, гардероб и библиотеку, а потом взял за руку и повел вверх по лестнице.

– Когда-нибудь это все будет нашим… – шепнул Лоуренс.

Я ткнула его в бок, и мы рассмеялись. Я увидела спальню, где он спал бо́льшую часть своей жизни: мужскую комнату, скупую и строго функциональную, несмотря на потолок с лепниной и большой камин. Я выглянула в окно, окинув взглядом аллею из голых деревьев, и попыталась представить, каково было расти в такой роскоши. Энни бы все равно выросла такой дикаркой? Я выкинула эти мысли из головы.

В лестничном пролете в углу стояла старая деревянная лошадка.

– Мне никогда не разрешали с ней играть, не помню почему. Наверное, она слишком хрупкая, – сказал Лоуренс.

Уважая приватность, мы не стали заходить в спальню к его матери, но остальные три спальни и каморка –«Тут во времена маминого детства жила прислуга»– были прекрасны, несмотря на поломанную мебель и разбросанные книги и коробки, покрытые пылью. Рядом со спальней Лидии располагалась огромная пустая комната с зеркальной стенкой и балетным станком. Я не смогла скрыть удивления.

– Да, мама занималась балетом в молодости. Она по-прежнему тренируется каждый день.

Неудивительно, что она в такой отличной форме.

– Покажешь мне сад? – спросила я, выглядывая в окно и пытаясь рассмотреть что-нибудь за собственным отражением.

– Может быть, в другой раз. Сейчас там темно и холодно.

Снизу нас позвала Лидия и сообщила, что ужин готов. Лоуренс схватил меня и поцеловал в губы, прежде чем мы сбежали по лестнице.

Накрытый стол на первом этаже перепугал меня до смерти. Все приборы лежали с одной стороны стола, так что Лидия должна была сидеть во главе между мной и Лоуренсом. Я ходила на уроки по этикету по наводке Ивонн, но тут лежало слишком много ножей и вилок, и я не могла вспомнить, какая из тарелок сбоку моя. Лоуренс увидел мое замешательство и одними губами сказал:

– Повторяй за мной.

Мы с Лидией присели, пока она попросила Лоуренса порезать лопатку ягненка.

– Сейчас, конечно, совершенно не сезон, так что, к сожалению, он, скорее всего, из морозилки. Надеюсь, тебе нравится ягненок, Карен?

– О да, уверена, он будет превосходен.

Ужин продолжался, и я заметила, что Лоуренс все больше расслаблялся. Я не почувствовала никакого снобизма со стороны Лидии и не заметила признаков ее знаменитых неврозов. Она всю дорогу была очень мила, очаровательна и разговорчива. Может, я застала ее в хороший день, или, может, из-за их недавней стычки Лоуренс перестраховывался. Может, он сильно преувеличивал по поводу состояния матери и особенностей поведения,

– И, я так понимаю, вы познакомились, потому что ваш отец пришел получать пособие в контору Лоуренса? Ну, по крайней мере, это интересно. Судя по тому, что я вижу по телевизору, сейчас все встречаются в вульгарных ночных клубах.

– Карен не очень любит ночные клубы, – сказал Лоуренс.

– Очень разумно, – заметила она, улыбаясь.

– Папа больше не получает пособие. Месяц назад он устроился на новую работу.

– Это же замечательно! И что же это за новая работа?

– Он носильщик в больнице.

Я заметила, как напрягся Лоуренс.

– Правда? Должно быть, он очень добрый и внимательный человек, раз взялся за такую работу. Мне кажется, это достойно восхищения, правда, Лоуренс?

– Он очень приятный человек, мам. Когда-нибудь ты с ним познакомишься. – Лоуренс улыбнулся матери, и она накрыла его руку своей, видимо, чтобы приободрить.

Пока она наполняла винные бокалы и убирала тарелки со стола, вновь отказавшись от помощи, я сказала Лоуренсу:

– Не понимаю, почему ты так переживал. Она замечательная.

– Знаю, не могу поверить! Она определенно показывает образцовое поведение.

Лидия вернулась в комнату.

– Я такая глупышка! Забыла купить еще одну бутылку вина. Она была в списке покупок, а я только сейчас поняла, что не вычеркнула ее. Я так извиняюсь.

– Не переживай, мам. У нас достаточно вина.

– О, но я так хотела, чтобы мы все вместе расслабились в гостиной, а Карен рассказала про свои путешествия. Я хотела купить итальянское вино, чтобы напомнить вам обоим о Риме.

Мы с Лоуренсом обменялись быстрыми взглядами.

– Я не дура, дорогой. И вообще, Карен может вдохновить меня слетать куда-нибудь.

Я предложила сбегать в ближайший алкогольный магазин, но Лидия и слушать об этом не хотела. Я предложила сходить Лоуренсу, но он колебался.

– Пожалуйста, Лоуренс, я бы хотела рассказать твоей маме про Париж и Милан. Думаю, в Париже ей особенно понравится.

Он выглядел неуверенно, но согласился.

– Постараюсь вернуться как можно скорее.

Его мама взглянула на него и широко улыбнулась.

– Дорогой, не надо волноваться, я в восторге от Карен! И попробуешь взять кьянти?

После ухода Лоуренса она позволила мне немного помочь на кухне. Мы болтали и протирали тарелки.

– Посмотри вон туда, видишь? Там был декоративный пруд, когда я была маленькой девочкой.

Я прижалась лбом к стеклу и увидела только возвышающуюся над травой серую платформу с какой-то каменной конструкцией сверху.

– Что это? – спросила я.

– Это старый фонтанчик для птиц, который раньше стоял в пруду. Пять или шесть лет назад Лоуренсу взбрело в голову возвести эту платформу и залить ее цементом. Не знаю, что на него нашло. Он никогда не проявлял интереса к саду, а тогда его ничто не могло остановить – причем тоже была зима, примерно как сейчас, как мне кажется. Странно, правда?

Я рассмеялась и согласилась, что это немного странно.

– И, знаешь, с того дня, как он закончил, его нога больше ни разу в сад не ступала.

Мы отправились в гостиную и уселись в мягком мерцании камина в обитые кресла: ткань слегка растрепалась по краям, но было видно, что материал дорогой.

– Хочешь посмотреть детские фотографии Лоуренса?

Я с готовностью согласилась, так что Лидия ушла, а потом вернулась и присела на подлокотник моего кресла с фотоальбомом в кожаном переплете. Она переворачивала страницы и показывала, каким Лоуренс был очаровательным малышом, и действительно, он был ужасно милым: махал ложкой в камеру, выползал из-под стола. На одной фотографии ему было лет пять, и он стоял в шляпе, которая была явно ему велика.

– Это фетровая шляпа его деда. Знаешь, Лоуренс постоянно ее надевал, даже когда подрос. Он ею очень дорожил. Надо будет спросить его, что с ней случилось. Я не видела ее уже лет шесть. Но, полагаю, сейчас она выглядит крайне немодно.

Лидия перевернула еще несколько страниц, и я ахнула, увидев фото Лоуренса, с явным ожирением, который стоял рядом с Лидией на фоне винтажного темно-синего «Ягуара». Я знала каждую марку и модель «Ягуаров», выпущенных в тот год. Я старалась говорить спокойно.

– А где это снимали? Чья это машина?

– Моего мужа. «Ягуар Седан» 1957 года. Бог свидетель, он спустил огромную кучу денег, чтобы держать ее на ходу для Лоуренса.

– Для Лоуренса?

– О да, Лоуренс умолял Эндрю научить его водить, когда ему исполнилось семнадцать. Он был просто помешан на этой старой машине. Они жутко по поводу нее ругались. У Лоуренса тогда даже водительских прав не было. Он не рассказывал тебе? А однажды, после смерти Эндрю, он внезапно продал ее, просто так, как будто это совершенно не важно. Я должна предупредить тебя, Лоуренс чудо, но у него есть свои странности! – Лидия улыбнулась мне. – Ты бы только его видела, за рулем этой машины, в старой фетровой шляпе своего деда! Умора!

Я выпила только один бокал вина после джина с тоником, но меня бросило в жар, а потом в холод, я почувствовала растерянность и тошноту. Лидия заметила это.

– Все в порядке, дорогая? Ты очень бледная. Принести тебе стакан воды?

Все совершенно нормально, сказала я себе. Разумеется, Лоуренс не говорил мне, что носил такую шляпу и ездил на такой машине. Он знал, что это меня расстроит. Я взяла себя в руки. Лидия вернулась со стаканом воды и картонной коробкой.

– Вот, попей, бедняжка. Ты уверена, что все в порядке?

– Все хорошо. Просто легкая головная боль, ничего такого.

– Кстати, я нашла эти вещи в старом тайнике в спальне Лоуренса. Наверное, это просто мусор, но, может, он захочет забрать что-то в коттедж. – Она поставила коробку мне на колени и вышла из комнаты, чтобы наполнить ящик для угля.

Я нашла сложенные оборотной стороной вверх фотографии и осторожно перевернула их. Это оказались мои снимки. Я почувствовала себя лучше. Мне не стоило, но я продолжила рыться в коробке и обнаружила свои фото, вырезанные из журналов, а под ними – пожелтевшие газетные вырезки. Они показались мне пугающе знакомыми. Вырезки были датированы ноябрем и декабрем 1980 года. Во всех – сообщения о пропаже моей сестры. Лоуренс, безусловно, вложился в свои поиски. Но потом я остановилась и задумалась: откуда он мог их взять? Я познакомилась с ним только в прошлом году. Какая-то бессмыслица. Там было еще что-то. Спичечный коробок, завернутый в пергамент. У меня дрожали руки, когда я открывала его: все мысли про приватность Лоуренса давно улетучились.

Я повертела в руках порванный браслет с металлической пластиной. На нем была гравировка:Марни.С

Я вскочила с кресла, опрокинув на пол кучку вещей. Я попыталась рационально выстроить роившиеся у меня в голове мысли, но у Лоуренса неоткуда было взяться браслету, кроме как от Энни. У него была машина; у него были шляпа, браслет; у него была коллекция газетных вырезок о ней. Шестеренки крутились у меня в голове, когда в комнату вернулась Лидия, но я не слышала, что она говорила, и не могла поверить всем доказательствам, которые валялись вокруг меня. Я попыталась вспомнить, как Лоуренс появился в нашей жизни: папа рассказывал, как тот парень на бирже труда проявлял о нем особенную заботу еще задолго до того, как я познакомилась с ним. Он отправлял письма от Энни не чтобы утешить нас, а чтобы сбить нас со следа.

Убийца Энни не был мертв. Ее убил Лоуренс. Лоуренс убил мою сестру. Оттолкнув Лидию, я побежала к двери, а потом понеслась по дорожке к воротам. Когда я добежала до них, как раз подъехал Лоуренс. Я остановилась как вкопанная.

– Куда ты? Что случилось? Все нормально?

А потом я снова побежала – так быстро, как только могла. Лоуренс выскочил из машины, закричал мне вслед, а потом тоже побежал, но он по-прежнему был достаточно грузный, так что не догнал меня. Я бежала и бежала, пока он не исчез из виду, и тогда я нырнула в ближайшую телефонную будку и набрала 999.

26. Лидия

Лоуренс швырнул меня через всю комнату. Я и не знала, что он может так сердиться. Хотя, полагаю, он унаследовал это от Эндрю.

Сын ворвался в дом весь взъерошенный и красный. Я сложила рассыпавшиеся предметы обратно в коробку и убрала ее вместе с фотоальбомом.

– Что ты сделала? Что ты ей сказала?

– Я должна предупредить тебя, Лоуренс, что тебя, вероятно, скоро арестуют.

– Что? О чем ты говоришь? Карен в шоке! Она убежала от меня. Что случилось?

– Не надо было предавать меня. Я дала тебе все возможности вернуться домой, но ты предпочел мне сестру этой проститутки.

Он был на грани удара и прорычал сквозь стиснутые зубы:

– Что ты ей сказала?

– Прямо я ничего ей не сказала, но представила все доказательства.

– Какие доказательства?

– Доказательства того, что ты убил ее сестру.

– Но… это же был папа… и ты. – Лоуренс замотал головой. – Ты бы этого не сделала. Да это просто невозможно. Она бы в это никогда не поверила.

– Ты убил Энни Дойл. Я пыталась защитить тебя, но больше не могу тебя выгораживать.

– Господи, да ты еще больше обезумела, чем раньше!

– Всё здесь. Карен видела все доказательства.

– Почему ты так себя ведешь? Что за извращенную игру ты затеяла теперь?

– Это не игра. Материнство не игра. Ты отверг меня. Даже зная, как меня это ранит. Ты предпочел ее мне. Я могу делать с тобой что захочу, и сейчас я решила отправить тебя в тюрьму.

– Господи боже, мама, хватит говорить загадками! Что именно ты ей сказала?

– Я показала ей фото, где ты стоишь рядом со старым папиным автомобилем. Я сказала ей, что ты начал ездить на нем в семнадцать.

– Но этого не было. Ты научила меня водить несколько лет спустя.

– Ты такой забывчивый, дорогой. Твой папа учил тебя водить, на этом самом «Ягуаре». Ты настаивал.

Лоуренс оттянул ворот рубашки и оперся на пианино, чтобы не упасть.

– И твое детское фото в дедушкиной шляпе. Я рассказала ей, что ты очень дорожил этой шляпой, пока… дай подумать… Да, примерно шесть лет назад она бесследно не исчезла.

– Это ложь! Я никогда ее не надевал!

– Ты предпочитаешь не помнить того, что тебе не подходит. Я отдала ей все вырезки, и твои мерзкие записочки, и дешевый браслет, которые ты прятал в дыре за письменным столом. Карен сразу его узнала. А еще, пока тебя не было, я показала ей могилу у нас в саду, которую ты так любезно обустроил.

Лоуренс вышел из себя и двинулся на меня, оскалившийся и красный. Он буквально швырнул меня через всю комнату. Кофейный столик затормозил мое падение, но я сразу почувствовала, что запястье наверняка повреждено. А потом мы услышали сирены. Я со злобой взглянула на сына: на этого неблагодарного паршивца, которому я посвятила свою жизнь.

Я говорила очень тихо:

– Тебе нужно было слушаться меня. Вероятно, теперь я выйду замуж за Малкольма. Ты не оставил мне выбора. Мы сделаем друг друга несчастными, но он никогда не бросит меня. Не из таких он мужчин.

А потом все как будто погрузилось в замедленную съемку, а я вернулась в прошлое. Лоуренс побагровел, хрипло задышал и начал дико вращать глазами. Он схватился за грудь, а потом повалился на пол. Совсем как его отец. За окнами вспыхивал голубой свет, а в дверь стучали. Я впустила полицейских и закричала им вызывать скорую. Но глаза Лоуренса закатились, как у Энни, а тело обмякло, как у Дианы. Я впала в истерику. Я зашла слишком далеко, как и с Дианой.

Когда приехала скорая, мне разрешили поехать в больницу вместе с Лоуренсом. Когда мне помогали спускаться по крутым ступенькам, я заметила плачущую Карен на заднем сиденье одного из полицейских автомобилей, стоявших на нашем газоне.

В конце концов я получила что хотела. Мой мальчик останется со мной дома навсегда. Он не будет спорить и будет делать, как ему велят. Перенесенный им сердечный приступ ограничил доступ кислорода к мозгу. Это значит, что умственно он вернулся на уровень ребенка, а физически лишь слегка пострадал. У него отвисает челюсть, а пальцы ног развернуты внутрь. Сотрудники реабилитационного центра, зная о его преступлении, иногда обращались с ним жестоко. Но я следила, чтобы Лоуренс каждый день делал свои упражнения. Я контролирую каждую мелочь в его жизни, и он не предъявляет мне претензий.

Он снова мой ребенок, так что мне не нужно выходить замуж за Малкольма, ведь я не буду одна. Лоуренс унаследовал слабые сосуды от бабушки и отца, хотя потом врачи сказали, что уровень моих таблеток в его крови, как и резкая потеря и набор веса, стали отягчающими факторами, приведшими к внезапной остановке сердца.

Полиция вторглась в мой дом и допрашивала меня часами. Они нашли все доказательства, указывавшие на Лоуренса, а потом отрыли пруд, как я

«Проститутка убита школьником».

«У подозреваемого в убийстве при задержании случился сердечный приступ».

«Топ-модель Карен Фенлон была хорошо знакома с подозреваемым в убийстве ее сестры».

Ее фамилия была Фенлон. Ее фамилия взамужестве. У нее даже не было прав на моего Лоуренса. Какая же наглость – полагать, что она сможет околдовать моего сына со своим пролетарским акцентом и ужасными манерами за столом. Все ее фото из журналов появились под заголовками, кричащими:«Сестра убитой проститутки!»

Из-за физического состояния Лоуренса он не мог предстать перед судом. Так что газеты не могли называть его имя, но Дублин был маленьким городом, и через несколько дней все уже знали, что Лоуренс был подозреваемым. В то время я была предельно собранна. Мне была отвратительна публичность, но я знала, что, если кончу в клинике, если меня снова упекут, Финн и Рози получат право опекунства и продадут Авалон, так что мне нужно было сохранять ясную голову и здравый рассудок. Малкольм поддерживал меня.

Все были в шоке. Никто из коллег Лоуренса даже не предполагал, что он способен на такое. Хелен, к моему удивлению, была безутешна. Она навещала меня несколько раз, пытаясь понять, как Лоуренс смог скрыть это от нее, пытаясь найти ему оправдания. Я проливала вместе с ней горькие слезы, но замечала, что иногда Лоуренс был склонен к внезапным вспышкам ярости. После нашего последнего столкновения у меня было сломано запястье, и это было достаточным доказательством. Хелен вычислила, что они встречались с Лоуренсом в момент исчезновения Энни. Но так и не поняла, что была его алиби, ведь никто не мог установить точно время и дату смерти Энни.

Карен Фенлон, очевидно, оставила свою модельную карьеру и вернулась к мужу, которому хватило глупости принять ее обратно.

Через три месяца после приступа Лоуренса мне разрешили вернуться в Авалон. Я много дней потратила на то, чтобы избавиться от следов присутствия полиции в моем доме. Ко мне приходил Малкольм: он снова наполнил пруд и посадил розовые кусты. Потом Лоуренса отпустили под мою опеку. Он почти не говорил, но был невероятно покладист. Он уже больше никогда не сможет читать или писать, никогда не сможет позаботиться о себе. Ему нужна была помощь с едой, но он сам справлялся с туалетом и мог почти полностью одеться. В основном он бессмысленно мямлил, но знал слово «мама» и мог показать на предмет, который был ему нужен.

Малкольм крутился вокруг меня месяцами, пытаясь утешить, но, к счастью, хотя он каждый день имел дело с ментальными аберрациями, с ментальной деградацией ему оказалось справиться сложнее. Постепенно Малкольм исчез из нашей жизни, не считая тех случаев, когда он был мне нужен для всякой мужской работы по дому.

Поскольку Лоуренс был недееспособен, мне удалось юридически переоформить коттедж на свое имя. Я тут же его продала. На вырученную сумму мы можем прожить еще довольно долгое время. Будем экономить. Государство предоставляло Лоуренсу пенсию по инвалидности, так что, с учетом моей вдовьей пенсии, голодать мы не будем. Через какое-то время Хелен стала нашим единственным гостем, не считая социальных работников время от времени. Но в основном мы были вдвоем с Лоуренсом. Не думаю, что он особо много понимает, но часто, очень часто, я застаю его на кухне смотрящим в окно. Я спрашиваю, на что он смотрит, но он не отвечает и продолжает глядеть в пустоту.

Часть III. 201627. Карен

В тот момент я была так опустошена, что перестала доверять себе. Я ошибалась во всем. Десси был невероятно добр ко мне. Он подставил крепкое плечо и заверил меня, что все будет хорошо. Мама с папой были в шоке. Лоуренс и их одурачил, особенно папу. Мама думает, что Лоуренс и меня собирался убить, но теперь мы никогда не узнаем.

Когда я вспоминаю ночи, которые провела с ним, мне хочется рвать на себе волосы. Иногда я так и делаю. Полиция велела нам держаться подальше от Авалона после того, как Лоуренса выпустят из больницы. Я не желала даже приближаться к этому месту, но папа отчаянно хотел выбить из Лоуренса весь дух. Я до сих пор ужасно зла, что он вышел сухим из воды. Он убил мою сестру, а я уже никогда не узнаю, как и почему, и хотя у него поврежден мозг, я все равно считаю, что это недостаточное наказание, потому что Лоуренс не должен больше жить со своим прошлым, как я.

Поскольку к тому времени у меня уже было определенное имя, Ивонн никак не могла защитить меня от СМИ. Дом мамы с папой осаждали журналисты, и каким-то образом им удалось узнать адрес моей квартиры. Они не могли называть имя Лоуренса, но мое с Энни могли и с удовольствием перепечатывали мои фотографии под кричащими заголовками. Десси предложил мне остаться, и я вернулась домой к нему. В эти несколько недель я напивалась до беспамятства. Я была в полном раздрае. Детектив Муни ошибался по поводу смерти убийцы, хотя нельзя было исключать вероятность того, что отец Лоуренса помогал ему. Впрочем, Лидия упорно настаивала, что он не мог ничего такого сделать. Бедная Лидия. В этот раз полиция восприняла все серьезно, ведь дело касалось мужчины из среднего класса, живущего в пригороде.

Только через три дня после звонка в полицию из телефонной будки я осознала значение садового монумента, возведенного Лоуренсом. Мои подозрения оказались верны. Полиция опечатала дом и обследовала территорию вдоль и поперек. Они нашли рассказы, написанные Лоуренсом, о том, как он встречался с Энни и занимался с ней сексом. Меня до сих пор тошнит при одной мысли об этом.

Я больше не собиралась сходиться с Десси, ни в коем случае, но он был так упорен и готов все простить! Я решила, что, если мы снова будем вместе, я смогу все сделать правильно и отмотать время назад, к тому времени, когда мы были счастливы. Ивонн считала, что скандал вокруг меня скоро поутихнет и я смогу продолжить свою карьеру, ведь в Европе я до сих пор востребована, но весь модельный мир тогда казался мне ужасно глупым и пошлым. Десси сказал, что деньги не помешают, но предоставил самой принимать решение. В какой-то момент я

У нас дом в Лукане и двое детей, Дебби и Стиви. Я должна быть счастлива. Я должна найти в себе силы отпустить прошлое. И я никогда не должна была возвращаться к Десси. Через какое-то время его опека превратилась в полноценное запугивание и насилие. Он больше ни разу не поднимал на меня руку, но ему и не нужно, ведь он знает, что мне страшно уйти от него. Из-за нашей дочери он на стену лезет. Подростком она была такой же неуправляемой, как Энни, и он винил в этом меня. Я покупала больше вина и заливала им проблемы. Стиви хороший мальчик. Он водитель грузовика и в этом году женится. Я мало с ним общаюсь. Дебби со Стиви держатся друг за друга. За меня никто не держится.

Когда в 1990-х разгорелся очередной скандал вокруг Домов матери и ребенка, я подумывала разыскать Марни, но Десси взорвался, услышав об этой идее.

– Господи боже, Карен. Помнишь, чем закончились твои последние поиски? Ты тупая или что?

Я тупая. Идиотка.

Единственная, с кем я встречаюсь более или менее регулярно, – это Хелен. Я не совсем понимаю, зачем мы до сих пор видимся, но это так. Раз в полгода или год мы ходим в паб и по-новому пересказываем друг другу всю историю, как два старых солдата, вновь переживающих прежние деньки на фронте. Хелен теперь агент по продаже медикаментов и живет со вторым мужем, специалистом в лаборатории. Она так и не завела детей. Мы по-прежнему не очень друг другу нравимся, но нас каким-то образом связывает общий опыт с Лоуренсом Фитцсимонсом.

Она по-прежнему бывает в Авалоне. Я не понимала, почему она берет на себя этот труд, но она объяснила, что сначала Лидия платила ей за то, чтобы она ходила по магазинам, прибиралась и помогала ухаживать за Лоуренсом. Хелен говорит, что сложно воспринимать Лоуренса как убийцу, когда она купает его в ванной или кормит с ложечки ужином. Я не могу воспринимать его никак иначе. В последние пару лет Лоуренс с матерью занимают только три комнаты внизу. У Лидии кончились деньги, все хоть сколько-нибудь ценное давно продали, и она больше не может платить Хелен.

– Тогда почему ты до сих пор помогаешь им? – недавно спросила я.

– Ради дома! – триумфально ответила Хелен.

Она призналась, что у нее уже подготовлены все бумаги. Примерно десять лет назад она заключила с Лидией соглашение. Она составила завещание, по которому оставляла дом Хелен, а взамен та раз в неделю приходила к ним с продуктами и всем необходимым для жизни. Согласно их договоренности Лидия может оставаться там до самой своей смерти. Лидия и Лоуренс никогда не выходят из дома. Хелен говорит, что сейчас Авалон стоит миллионы, хоть и находится в страшном упадке, и я в этом не сомневаюсь.

Я часто жалею себя, и мне правда стоит поскорее бросить пить, но из всех нас больше всего мне жаль Лидию. Каково это: быть матерью и круглосуточной нянькой убийцы? Сейчас ей, наверное, далеко за восемьдесят. Хелен говорит, что у нее развилась деменция. Полагаю, это благословение.

28. Лидия

Я не помню, покормила ли сегодня Лоуренса. Он много плачет, и мы очень мерзнем.

Когда пришли те мальчишки и бросались камнями в наши окна и разбили их – когда это было? Я пошла позвонить тому мужчине, который меня обожал, но не думаю, что телефон работает. Папа очень рассердится, когда вернется домой и увидит повсюду стекло.

Я лежу на диване под покрывалом, но вылезшая пружина упирается мне в ребра.

Девочка… Хелен… Так ее зовут, я вспомнила! Она больше не девочка, но это она, она всегда к нам приходит. Она иногда приносит уголь, когда приезжает с продуктами на своей машине. Но сегодня очень холодно, и я не могу найти спички. Их отобрала Диана. Она говорит, что нам нельзя играть со спичками.

Эндрю говорит, чтобы я успокоила Лоуренса. Может, у него режутся зубки. Я выгнала его в сад и привязала к водосточной трубе, чтобы он не слонялся по дому.

Мама зовет меня на ужин. Мне нравится запах ее духов. Я иду внутрь.

На улице темно. Я все еще слышу, как он плачет.Благодарности

Спасибо моим агентам: Марианне Ганн О’Конор за ее верность и доброту и Вики Сэтлоу за то, что бережно передала меня в иностранные руки.

Спасибо моему редактору Патрисии Диви за ее разумные замечания и за то, что не дала мне свалиться в пропасть. Спасибо моим друзьям в «Пингвин Айрленд» – Майклу Маклаглину, Клионе Девис, Патрисии Макви, Брайану Уолкеру, Кэри Андерсон и Эйми Джонстон, – которые устроили, чтобы книга попала к вам в руки.

Спасибо великолепной команде в «Пингвин ВБ» – Стефани Ноулз, Роуз Пул, Кит Тейлор, Холли Кейт Донмолл и Сэму Фанакену, – которая сделала меня более грамотным автором и позаботилась, чтобы вы услышали об этой книге. Спасибо Кэролин Претти, которая зорким взглядом следила за деталями и хронологией. Спасибо Лео Николсу за потрясающий дизайн обложки. Спасибо Кэтрин Райан Ховард, ставшей моей проводницей в соцсетях.

Искренняя благодарность «Ирландскому писательскому центру» и «Центру Тайрону Гатри» за поддержку в виде стипендии имени Джека Харта, с помощью которой я могла обеспечить себя временем и пространством для написания этой книги. Также королевская благодарность Джудит Гантли в Ирландской библиотеке Принцессы Грейс в Монако, проявившей ко мне такое отношение, к которому хочется привыкнуть.

За особую помощь тысяча благодарностей: доктору Мэри Кэссиди, государственному патологоанатому, за советы по поводу разлагающихся трупов (!); Энн О’Нилл, фармацевту, за советы по медикаментам; моей сестре доктору Мэри Ньюджент, психологу в обрасти образования, и моим братьям Питеру и Майклу Ньюджентам, юристам, за информацию о дислексии и по правовым вопросам соответственно; доктору Эйлин Конвэй, написавшей работу (свою диссертацию) по вопросам усыновления; Ивонн Вудс, директору по коммуникациям в «Центре по бесплатной юридической поддержке больных СПИДом»; Ричарду Уолшу, консультирующему неврологу; Питеру Дэли, бухгалтеру из Управления по финансовому регулированию и надзору Великобритании, и Джо Макгоуэну из Департамента социальной защиты; и, наконец, Барри Говерну и Донне Дент за то, что дали жизнь Оливеру и Мойе.

За экспертизу в прочих областях: Джиллиан Комин, Бенджамину Дрейеру, Рэйчел О’Фланнаган, Изабель

За профессиональное одобрение: Сэму Идсу, Риан Дэвис, Рику О’Ши, Морин Кеннелли, Софи Ханне, Мириан Киз, Шинейд Глисон, Шинейд Десмонд, Сью Леонард, Мартине Девлин, Клэр Хеннесси, Эйфрику Макглинчи, Виктории Кеннефик, Берту Райту, Дэвиду Торренсу, Фрэнку Макгиннессу, Райану Тебриди, фестивалю искусств в Килинни, культурным вечерам «Раунд Стоун», книжному фестивалю в Белфасте, фестивалю «Маунтенс то Си», авторской группе «Эйрфилд», литературному фестивалю в Дроминире, Сандей Мисцеллани, фестивалю искусств в Скибберине, книжному фестивалю в Долки, фестивалю фольклора в Келсе, международному литературному фестивалю в Дублине.

За то, что слушали бесконечную болтовню о моей жизни: маме, папе, Питеру, Грэнн, Майклу, Люси, Пэдди, Монике, Мэри, Мэтту, Джеймсу, Фионе, Дженнифер, Гэри, Элейн, Колму, Джоанне, Алану, Дэйви, Дженнифер, Джули, Патрику, Джули и Джону.

Также огромная любовь моему разрастающемуся ковену, в который входят, помимо прочих: Брид, Мария, Рейчел, Оливия, Грэнн, Майк, Сьюз, Эл, Эйнджела, Фрэнк, Филипп, Маргарет, Энн О’, Энн М, Бета, Катрин, Сьзен, Нуала, Дейрда, Клаудия, Клелия, Ванесса, Шинейд М, Шинейд С, Джейн, Карен, Пол, Донна, Мариан, Тара, Луиза, Кейт, Мартина, Хилари, Лиз Энн, Джен, Энджи, Алексия, Джиллиан, Меган, Фиона, Параик, Донал, Таня и Грейс.

За тепло и доброжелательность спасибо фантастическому сообществу читателей, писателей, библиотекарей, книготорговцев и блогеров, которые знают, что на свете всегда – всегда – останется место для хорошей истории.

И последним по порядку, но ни в коем случае не по значимости, спасибо писателям будущего: Софи Ньюджент, Роберту Ньюдженту и Мие Кример.

Сноски

Перевод К. Д. Бальмонта.

Вернуться

1 ярд = 0,91 м.

Вернуться

1 акр = 4047 м2.

Вернуться

Розничные сети премиум-класса в Ирландии.

Вернуться

Приюты Магдалины, или Дома матери и ребенка, – сеть воспитательно-исправительных учреждений монастырского типа для забеременевших вне брака женщин, существовавшая с конца XVIII века и до конца XX века. Наибольшее распространение получили в католической Ирландии. Первоначально их миссия состояла в том, чтобы помочь «падшим женщинам» вновь найти свое место в обществе. Однако к началу XX века приюты все больше становились институтами наказания и принудительного труда.

Вернуться

Гарда (англ.garda) – низшее звание в полицейской службе Ирландии.

Вернуться

«Герби сходит с ума» (англ.Herbie Goes Bananas) – американский приключенческо-комедийный фильм. Входит в серию семейных фильмов о живом автомобиле по имени Герби.

Вернуться

«Бонанза» (англ.Bonanza) и «Придурки из Хаззарда» (англ.The Dukes of Hazzard) – американские комедийные телесериалы, популярные в 1970–1980-е годы.

Вернуться

Фэрра Ленни Фосетт – американская актриса и модель, секс-символ 1970-х годов.

Вернуться

Ирландская республиканская армия, ИРА (англ.Irish Republican Army) – ирландская военнизированная группировка, основанная в 1916 году, основной целью которой было достижение полной самостоятельности Северной Ирландии от Соединенного Королевства. В 1972 году «официальная» ИРА прекратила свою деятельность, однако так называемая Временная Ирландская республиканская армия продолжила совершать террористические акты на территории Северной Ирландии и остальной Великобритании вплоть до полного разоружения в 1997 году. Запрещена на территории Российской Федерации.

Вернуться

«Судья Рампол» (англ.Rumpole of the Bailey) – британский телесериал, выходивший в 1978–1992 годы.

Вернуться

Голуэй – портовый город на западном побережье Ирландии. Грейстонс – город на восточном побережье Ирландии. Белфаст – город-порт в Северной Ирландии (части Великобритании), расположен в северо-восточной части острова Ирландия.

Вернуться

Корк – крупный город на юге Ирландии.

Вернуться

Мейни Джеллет – ирландская художница первой половины XX века, одна из первых представительниц абстрактного искусства в Ирландии.

Вернуться

Так называемые mass cards в католической традиции – денежное пожертвование на совершение богослужения за упокой души умершего (в иных случаях – за здравие живого человека).

Вернуться

«Фандерленд» – известнейший парк развлечений в Ирландии. Расположен в городе Корк.

Вернуться

«Маленький домик в прериях» (англ.Little House on the Prairie) и «Уолтоны» (англ.The Waltons) – американские семейные телесериалы 1970–1980-х годов. «Анжелюс» (англ.The Angelus) – ирландская католическая телепередача, появившаяся в 1950 году.

Вернуться

1 дюйм = 2,54 см.

Вернуться

1 фунт = 0,45 кг.

Вернуться

Те-Либертис – городской округ Дублина; исторически заселен преимущественно представителями рабочего класса и торговцами.

Вернуться

Трали – небольшой прибрежный город на юго-западе Ирландии. В наши дни является одним из крупнейших туристических центров страны.

Вернуться

Атлон – небольшой город в центральной части Ирландии, находящийся в 120 км от Дублина.

Вернуться

1 миля = 1,61 км.

Вернуться

1 пинта = 568 мл.

Вернуться

Feed the World («Накорми мир») – песня супергруппы Band Aid, в состав которой вошли известные английские и ирландские исполнители. Была написана для сбора средств в пользу голодающих в Эфиопии. В поддержку сингла 13 июля 1985 года был проведен благотворительный концерт Live Aid («Живая помощь»), на котором также выступили такие известные исполнители, как Queen, U2, The Who, Дэвид Боуи, Элтон Джон, Пол Янг и другие.

Вернуться

Ольстер – историческая провинция севера острова Ирландия. Шесть из девяти округов провинции образуют Северную Ирландию – часть Соединенного Королевства. Остальные являются частью Ирландской Республики.

Вернуться

Речь идет о свадьбе Эндрю, герцога Йоркского, второго сына королевы Елизаветы II, и Сары Маргарет Фергюсон. Пара поженилась 23 июля 1986 года в Вестминстерском аббатстве, а развелась в 1996 году.

Вернуться

Камоги (англ.camogie) – спортивная игра, в которой участвуют исключительно женщины. Имеет тесную связь с ирландским хоккеем на траве (хёрлингом), в который играют только мужчины.

Вернуться

Слайго – прибрежный город на северо-западе Ирландии.

Вернуться

Антиб – мыс во Франции на берегу Лигурийского моря, на юго-востоке страны.

Вернуться

Спасибо за чтение

Вернуться к книге