Реставратор 2

Глава 1

Николай Некрасов, Гоблин

Реставратор 2

Тайна хозяйки часов

Я пораженно замер, обдумывая услышанное. Взгляд случайно упал на бумагу, которую я все еще сжимал в руке.

— Вчера вечером была дома, сегодня утром никто ее уже не видел, — продолжил Николай и я уловил в его голосе плохо скрываемое напряжение. — Как будто испарилась. Дверь заперта изнутри, окна закрыты, никаких следов проникновения.

Сердце предательски екнуло. Уж очень эта пропажа была похожа на смерть Одинцова.

— Очень интересно, — задумчиво пробормотал я. Пальцы словно сами коснулись кармана, в котором лежала пепельница.

— Ага, — согласился собеседник по ту сторону телефона. — Как с Одинцовым. Только в этом случае и тела нет.

Я сглотнул, ощущая, как во горле пересохло, а в висках начала пульсировать тупая боль.

— И ты думаешь, что это как-то связано? — уточнил я.

— Не знаю, — устало вздохнув, честно признался Николай.

В динамике на секунду повисла тишина, нарушаемая только шумом машин на заднем плане. Видимо, он шел по улице.

— Но слишком уж похоже, — продолжил он. — Два коллекционера. Ряд пересечений по деталям. Дядя считает, что тут что-то не чисто. Все как-то связано. Вот и попросил проверить.

— А реставратор вам там зачем? — уточнил я.

— Так дама же коллекционер, — пояснил Николай. — А это значит, что, во-первых, мы должны привлечь нашего штатного специалиста, а во-вторых… ты же побольше нашего понимаешь в редких диковинках. Может быть, приметишь что, вдруг там часть коллекции подменили. Такое бывает.

— Оно быстро вскрывается, — поправил я Николая, но мысли уже унеслись в другую сторону. А что, если в доме пропавшей есть предметы из той же коллекции что и шкатулка с пепельницей? Что, если это не просто совпадение?

— Так надолго и не надо, — не стал спорить собеседник. — До того времени, пока украденный оригинал не будет продан и не заляжет где-нибудь в частной коллекции. В общем, может, заметишь что-то, что мы упускаем.

— Хорошо. Когда?

— Сейчас можешь? Я за тобой заеду минут через двадцать.

— Я могу добраться сам… — начал было я, но Николай меня перебил:

— Та дама за городом живет. Вернее, жила. Так что до адреса ты долго добираться будешь. А на такси дорого выйдет. Ну и плюс, на служебной машине пробки нам не помеха.

— Хорошо. Только переоденусь и буду готов.

— Уже выезжаю, — ответил Николай и завершил вызов. Я же убрал телефон в карман и быстрым шагом направился к дому. Нужно было спрятать пепельницу в надежное место, переодеться и предупредить графиню, что задержусь.

Я зашел в пустую гостиную, поднялся на второй этаж и проскользнул в комнату. Закрыл за собой дверь и тяжело вздохнул. Направился к шкафу

— Алексей? Вы куда-то собираетесь?

Голос прозвучал в тишине так резко, что я от неожиданности вздрогнул. Обернулся. Графиня стояла в дверном проёме гостиной, и я с удивлением заметил, что её призрачная форма стала ещё чётче. Теперь я мог разглядеть не только накладки на платье, но и тонкую вышивку на воротнике, изящные пуговицы, даже отдельные седые волоски в тщательно уложенных волосах.

— Да, Татьяна Петровна, — ответил я. — Срочная работа за городом.

Она прищурилась и, склонив голову, посмотрела на меня.

— Дело? Какое же?

— Я числюсь помощником в отделе жандармерии, — пояснил, открывая дверцы шкафа. Осмотрел купленную недавно одежду, выбирая, в чем бы отправиться в дом пропавшей дамы. — И мне нужно помочь с… одним делом.

— Выполняете гражданский долг, — поняла графиня. — Это похвально, юноша.

Я кивнул, вынул из шкафа вешалку, на которой висела синяя рубашка, и начал быстро переодеваться.

— Алексей, неужели вы собираетесь…

Она замялась, словно подбирая слова, и я заметил, как ее призрачные брови поползли к переносице, образовав глубокую складку неодобрения. Затем она покачала головой, словно глубоко сожалея о моральном падении современной молодёжи, и продолжила:

— Надеть это?

Она указала пальцем на мое отражение в зеркале. Я невольно взглянул на себя: растрёпанные темные волосы, усталое лицо, синяя рубашка. Но для графини, судя по всему, это был верх безвкусицы. С улыбкой оторвался от зеркала и взглянул на графиню. Ее призрачная фигура покачала головой с таким видом, как будто я предложил явиться в таком виде на прием к самому Императору. Губы призрака были поджаты, глаза полны праведного протеста, а в осанке читалось аристократическое неодобрение к моему выбору одежды.

— Этот оттенок синего вам совершенно не идёт, — продолжила объяснять женщина. — Он делает ваше лицо бледным, а глаза тусклыми. Вы же реставратор, а не портовый грузчик.

Я невольно усмехнулся, чувствуя, как напряжение, вызванное пепельницей и пропавшей женщиной, понемногу уходит. Хотя пальцы все еще слегка подрагивали.

— Татьяна Петровна, мне сегодня предстоит работать с жандармами над пропажей человека, а не танцевать на балу, — ответил я, застегивая пуговицы. — И для такого дела синяя рубашка вполне подходящий выбор.

Лицо Татьяны Петровны скривилось:

— Но это все равно выход в люди, — принялась спорить она. — Вас увидят. Про вас будут судачить. В мои времена джентльмены выглядели безупречно даже в рабочих кабинетах. Да что там в кабинетах. Даже когда они выходили за хлебом.

Она осеклась, и на мгновение в ее глазах мелькнула боль. Видимо, вспомнила что-то очень личное.

— Простите, но мне нужно переодеться, — мягко произнес я, стараясь, чтобы в голосе не было слышно нетерпения. — Времени мало.

Татьяна Петровна выпрямилась, вернув себе обычное достоинство. Чопорно кивнула и растворилась в воздухе. Скорее всего, вернулась в портрет. Ей всё ещё требовалось время, чтобы полностью освоиться в новом состоянии. Долгие годы она провела, запертая в рамке, никак не проявляясь. И только недавно обрела свободу и силу для передвижения.

Надел чёрные джинсы и серую рубашку. И хоть я не был согласен с графиней, она зародила долю сомнения, так что синяя рубашка отправилась в дальний угол шкафе. Накинул сверху тёмно-синий пиджак. Убрал в карманы телефон и бумажник. Спрятал пепельницу в шкаф, окутав ее защитным плетением.

— Полежи пока здесь. Скоро я вернусь и обязательно займусь тобой.

Но пепельница, похоже, не хотела отпускать. Даже сквозь металл, через защиту я почувствовал липкое, навязчивое присутствие проклятья. Позыв был таким мощным, что я невольно потёр браслет на запястье. Каменные бусины были тёплыми, приятными на ощупь. И сейчас они впитывали все позывы темной энергии. Проклятье, должно быть, на деле было очень сильным, раз пробило даже защитное плетение, хоть поначалу я его таким не считал.

— Таким меня не проймешь, — улыбнулся я и закрыл

Спустился в гостиную, где было непривычно тихо и пусто. Я вышел на крыльцо, вдохнул свежий воздух. Покосился на небо, которое затягивало тучами. Вот-вот должен был начаться дождь. Я глубоко вздохнул, пытаясь успокоить нервы. И в этот момент, когда к дому подъехала машина с синей полосой на борту, боковое стекло опустилось, и из салона показалось усталое, но жутко довольное лицо Николая:

— Садись, поехали.

Я быстро спустился по ступеням крыльца, открыл дверь и сел на переднее сиденье. В салоне едва заметно пахло кофе, табаком и чем-то ещё, что я не мог разобрать. Авто мягко тронулось с места.

Николай следил за дорогой, но я с тревогой отметил, что выглядел парень усталым. Под глазами залегли темные круги, скулы стали более резкими. Одет тоже был не очень опрятно, графиня бы не одобрила. Верхние пуговицы рубашки расстегнуты, ткань помята, не воротнике небольшое пятнышко. Еще и волосы растрепаны. Видимо, дело Одинцова требовало полной отдачи. Ну, или Николай просто хотел проявить себя и доказать дядьке, что чего-то стоит. Амбициозный парень. Впрочем, это я понял ещё в поезде, когда мы познакомились.

Некоторое время мы молчали, думая каждый о своем. А затем я нарушил тишину.

— Не знал, что у тебя есть права, — произнес больше для того, чтобы отвлечься от тревожных мыслей.

Парень кивнул:

— Как только восемнадцать стукнуло, так и отучился. Дядя настоял.

Николай ловко вписался в поток машин, включил мигалку. Впереди загорелся красный, но мы проскочили перекрёсток без остановки. Стоявшие на дороге машины послушно расступались, пропуская служебное авто.

— Расскажи подробнее, — спросил я, устраиваясь поудобнее. Ремень безопасности врезался в грудь. Я ослабил его. — Что там с этой пропавшей дамой?

Николай покосился на меня, потом снова уставился на дорогу.

— Евгения Марковна Рыбакова, шестьдесят два года, вдова, детей нет, — начала он привычным служебным тоном. — Но шестьдесят два ей только по паспорту. Видел я ее свежие фотографии, больше тридцати пяти ей никак не дашь. Видимо, следила за собой.

— Ну или была постоянной клиенткой омолаживающих лекарей, — согласился я.

— Не без этого. Коллекционер. Торговала антиквариатом через аукционы и частные продажи. Городская квартира, особняк на Крестовском острове.

— Ты же говорил, она за городом живет? — уточнил я, глядя в окно, пейзаж за которым сменился сперва на пригород, а затем по обе стороны шоссе замелькали поля.

— Так и есть. И кроме того, у нашей Евгении Марковны есть поместье, в котором она и жила последние тридцать лет. Последней ее видела служанка, она и сообщила о пропаже. Позавчера отпросилась в город съездить, хозяйка ее отпустила. А сегодня утром, когда вернулась и пришла будить ту к завтраку, оказалось, что в спальне никого нет. На туалетном столике всё на своих местах. Даже драгоценности в шкатулке остались. А в кровати только ночная рубашка.

— А еще кто-то дома был?

Николай покачал головой:

— Евгения Марковна вела закрытый образ жизни. Почти все слуги были приходящими в определенный день недели. Повар в понедельник, среду и пятницу, садовник по вторникам. В особняке жила только та самая служанка, которая и заявила.

— Значит, хозяйка была одна, — подытожил я и задумчиво потер ладонью подбородок. — А магия? Проверяли?

Николай неопределённо дёрнул плечом.

— Пока даже заявление официально не приняли. Трое суток должно пройти. Просто дядька думает, что это как-то связано с Одинцовым. Вот и решил проверить. Неофициально, так сказать.

— В доме много антиквариата?

— Полно. Каждый угол забит. Картины, статуэтки, мебель старинная. Женщина явно любила окружать себя красивыми вещами. Поэтому ты нам и нужен. Кстати…

Он замялся, явно подбирая слова.

— Что? — уточнил я.

— Сейчас приедем, я тебя представляю в качестве консультанта по антиквариату. Ты осмотришься, скажешь, если что-то не так. Ребята там нервные, так что постарайся не пугать их.

Я повернулся к приятелю и оторопело уточнил:

— Чем я их напугаю?

В голове мелькнула мысль, что Николай знает о моем «даре», и от этой мысли мне стало не по себе.

— Да тем, что по слухам ты из СКДН, — усмехнулся он. — А к делу лейтенанта со стажером привлекли. Оба вашу братию страсть как боятся. Не каждый может вытащить демона из старого предмета и потом его уничтожить. Так что…

— Пугать не буду, — согласился я. — Обещаю вести себя тихо и прилично и быть больше похожим на нормального антиквара, а не на охотника за демонами.

— Вот и хорошо, — довольно заключил парень. — Приехали, к слову.

Машина затормозила перед высоким кованым забором. За ним виднелся старый двухэтажный особняк с витражными окнами и башенкой с острым шпилем. На первом этаже горел свет. А у крыльца стояли молодые парень и девушка в форме, судя по всему, те самые самые ребята, о которых говорил Николай. Они о чем-то переговаривались и смеялись, но даже издалека я видел, как они были напряжены. То и дело озирались по сторонам, словно чего-то опасаясь.

Николай въехал в открытые ворота и остановился на парковке, где уже стояла машина жандармерии с царапиной на крыле и слегка помятым бампером. Заглушил двигатель и повернулся ко мне:

— Ну? Идем?

Я кивнул и вышел из авто. Взглянул на особняк, окна которого смотрели на меня, как пустые глазницы. На секунду мне показалось, что дом был мертв. И уже давно.

— Лёха? — окликнул меня Николай. — Ну ты чего там застыл? Пошли, работа не ждет.

Я встряхнулся, прогоняя наваждение.

— Всё нормально. Просто… атмосфера здесь специфическая.

Николай не ответил. Просто кивнул. Мы поднялись по заскрипевшим ступенькам крыльца. Дверь была приоткрыта. В гостиной горел свет.

— Здоровья, дамы и господа, — начал мой приятель, обращаясь к коллегам. Те прервали разговор, улыбнулись и кивнули, приветствуя нас. Молодой совсем парень с нервным взглядом явно чувствовал себя здесь не в своей тарелке. Девушка чуть постарше держалась спокойнее, но я видел, как она то и дело оглядывается через плечо. Словно боялась, что из-за открытой двери дома выскочит кто-то страшный.

— Тебя тоже дернули? — уточнил парень, пожимая протянутую Николаем ладонь.

— А то, — гордо ответил тот. — Куда вы без меня?

Лейтенант со стажером переглянулись и рассмеялись. Впрочем, Николай тоже довольно хохотнул.

— А это, наверное, наш специалист по антиквариату? — с улыбкой уточнила девушка, переводя на меня взгляд, и коллега гордо кивнул:

— Алексей Петрович Орлов. Прошу любить и жаловать.

— Молодой больно, — с сомнением протянула девушка.

— Ну и ты не такая старая, — подколол он ее. — Однако же целый старший лейтенант. И старшая в нашей группе. Так что молодость не приговор.

Девушка скривилась и открыла было рот, чтобы что-то ответить, но Николай лишь

— Да шучу я. Расслабься. Что нашли?

— Ничего, — со вздохом ответила девушка. — Щеколды на окнах целы, дверь никто не ломал. Чужих отпечатков на дверях и окнах в комнате тоже нет. Нужно копать дальше.

— Ладно, идем, сейчас во всем разберемся, — подбодрил он и шагнул в гостиную.

Я последовал за ними.

— А где пропавшая хранила коллекцию антиквариата? — не оборачиваясь, уточнил, остановившись на пороге.

Комната была обставлена в старом стиле: массивная мебель, два потемневших зеркала, ковер с восточными узорами. Всё дорого, и, к моему удивлению, со вкусом.

— На втором этаже, — ответил парень.

Я кивнул, сделал шаг. И замер, почувствовав знакомый холод. Осмотрелся в поисках проклятого предмета, в котором мог быть заперт злой дух. И быстро его обнаружил.

Это были старинные часы, в резном деревянном корпусе, с позолоченными стрелками и римскими цифрами на циферблате, которые висели на стене, маятник мерно качался. Я застыл, глядя на них. Они были явно из той самой коллекции, что и шкатулка с пепельницей.

Тот же стиль. Те же витиеватые узоры на серебряных вставках на корпусе, виноградные лозы, переплетающиеся со стилизованными цветами. Та же техника работы. Почерк мастера не спутаешь. А еще, от часов тянуло вязким, почти осязаемым холодом. Таким сильным, что я невольно поежился. Их энергия вибрировала, создавая какой-то звук на границе слышимости. Тревожный, навязчивый гул.

— Эти часы, — спросил я, не отрывая от них взгляда. Голос прозвучал хрипло, и я прокашлялся. — Они всегда здесь висели?

Николай переглянулся с жандармом, который стоял у двери.

— Служанка говорит, что да, — ответил парень после паузы. — Правда, они давно стояли. А сегодня утром пошли.

Я подошел к часам, вгляделся в циферблат. И с удивлением понял, что заточенного злого духа в часах нет. Он был здесь совсем недавно. Остаточная энергия ещё не рассеялась и висела в воздухе, плотная и липкая, вроде паутины. Но… исчез. Словно кто-то его изгнал. Я наклонился ближе, с интересом вглядываясь в предмет. Смог рассмотреть крохотную фотографию, спрятанную между механизмами. На карточке была изображена женщина средних лет, строго взирающая со снимка.

— Николай, — не отрываясь от созерцания снимка, позвал я, — у тебя есть фото хозяйки?

— Есть. Вот.

Парень подошел ко мне, протянул планшет. И с экрана на меня смотрела та же женщина, что была спрятана внутри часов.

— Это она, — тихо сказал я.

— Кто? — не понял он.

— Рыбакова. Ее фото внутри часов.

Я указал на спрятанное в часах фото. Николай удивлённо взглянул на снимок, перевел на меня взгляд, почесал затылок:

— Чёрт… Точно. Но зачем оно здесь? Это что, какая-то новая мода или прикол?

Я не смог ответить. Потому что в этот момент стрелки дернулись, словно собираясь остановиться. А из механизма раздался тихий, едва слышный крик. Искажённый, словно идущий издалека.

Глава 2

Старинные часы

— Николай, — не отрывая взгляда от часов, осторожно позвал я.

Приятель повернулся, удивленно посмотрел на меня:

— Что случилось? — обеспокоенно спросил он и положил мне руку на плечо. — На тебе лица нет.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Значит, Николай не заметил этого крика. Его слышал только я. И прекрасно понимал, что это было такое.

Астральная проекция смерти, которую я уловил. И теперь я был уверен, что хозяйки особняка нет в живых. Потому что именно ее последний крик я слышал несколько мгновений назад.

— Ничего, все нормально. Просто что-то голова разболелась. Давление, наверное, — тихо ответил я, не сводя взгляда с мерно раскачивающегося маятника часов. — Но нам нужно осмотреть коллекцию. Прямо сейчас.

Если часы были одержимы, то в остальных редкостях вполне могла быть не одна подобная вещь. Либо с демоном, либо с проклятьем.

— Идем, — согласился Николай и кивнул в сторону лестницы. — Второй этаж. Валь, проводишь?

Последняя фраза относилась к парню-стажеру, и это меня сильно удивило, потому что я решил, будто Валей зовут девушку. Однако им оказался Валентин, который покорно кивнул и направился вглубь дома. Остальные последовали за ним.

— Странно, — задумчиво пробормотала старший лейтенант, когда мы поднимались по ступеням. — Очень странно.

— Что именно? — повернувшись к ней, тут же уточнил Николай.

— Да…

Она замялась, словно подбирая слова. Будто боялась, что ее могут счесть сумасшедшей.

— В общем, мы уже осматривали дом, — произнесла она после паузы. — И когда первый раз поднимались на второй этаж, ступени не скрипели.

— Были крепкими, — подтвердил парень. — А сейчас словно на ладан дышат. Кажется, что проломятся и привет.

— Да показалось вам, поди, — с сомнением произнес Николай. — Дом-то старый. Может быть, хозяйка его не ремонтировала никогда.

Я промолчал. Потому что знал: жандармам не показалось. Дом Евгении Марковны умирал. И, судя по всему, уже давно. Я это чувствовал.

Мы вышли на второй этаж. На площадке горела единственная лампочка, которая мигнула, когда проходили мимо.

— И пятна, — произнесла старший лейтенант, указывая на выбеленный потолок. Краска облупилась, на дереве были видны большие серые разводы. — Их точно не было. Мы же протокол первичного осмотра составляли.

— Как будто дом старый, — осматриваясь по сторонам, заключил Николай. — И уже давно нежилой.

— Куда дальше? — уточнил я у стажера.

— Туда, — ответил Валентин, указывая вглубь коридора.

Комната, в которой хранилась коллекция, оказалась в самом конце, за тяжелой дверью с медной ручкой в форме свернувшейся змеи. Приглядевшись к ней, я заметил, что голова змеи была повёрнута в сторону входящих. Словно проверяла, с какими намерениями прибыл человек. Деталь небольшая. Но неприятная. В такой штуке вполне могло быть спрятано защитное заклинание, оберегающее явно дорогостоящую коллекцию от воров.

— Мило, — пробормотал Николай и открыл створку. Шагнул в темное помещение. Нащупал на стене выключатель, щелкнул им, и под потолком загорелась желтоватая люстра. Я медленно вошел и остановился.

Комната была просторной. Вдоль стен стояли высокие застекленные шкафы, за дверцами которых хранились самые разнообразные вещи: стопки книг в кожаных переплетах, бронзовые подсвечники, коллекция кофейных чашек с позолоченной каймой, миниатюрные портреты в овальных рамках. В центре на широком столе под стеклом лежали монеты и разные медальоны. Евгения Марковна явно любила порядок.

— Выражение «все по полочкам» заиграло новыми красками, — пробормотал я, медленно прохаживаясь вдоль шкафов.

Подсознательно я ожидал знакомого липкого давления, которое выдавало одержимые предметы. Но… в комнате не было ничего подобного. Диковинки молчали. Здесь хранились дорогие, но вполне обычные старинные вещи. Хорошие, с историей, но без тени проклятья. Я прошел весь круг, вернулся к двери.

— Ну? — негромко спросил Николай. — Нашел чего?

Я усмехнулся:

— Пока только осмотрелся. Вы можете составлять опись предметов. На случай если потом что-то пропадет. Я же

Николай бросил на меня быстрый взгляд, но ничего не сказал. Достал из внутреннего кармана блокнот, раскрыл его и, вооружившись ручкой, обернулся к стоявшей в дверях старшему лейтенанту:

— Командуйте, Александра.

«Александра, значит, — подумал я с усмешкой. — Выходит, девушка у нас Саша, а стажер — Валя. Интересное распределение ролей».

Девушка, деловито осматриваясь, прошла в комнату, и работа закипела. Я же отошел в угол, чтобы не мешать жандармам, активировал плетение «ясновидения». Сузил радиус действия на нужные мне объекты, и применил способность.

Все вещицы в комнате засветились, переливаясь теплым оттенком. Значит, коллекционные экспонаты были оригинальными. Подделки горели бы разными оттенками. Потому что при ее создании мастер пытался копировать чужое детище, в таких ситуациях почти всегда остается неоднородный энергетический фон. Каждый, кто подделывает реликвии, душит в себе зерно творца, подгоняя свою созидательную силу под чужие рамки.

Конечно, бывали мастера, которые умели «переписать» энергию так, что подделка становилась почти неотличима от оригинала, но для выявления таких вещей требовалось более детальное исследование. Я же при беглом осмотре произвести углубленный анализ просто не успел бы. Но мог попробовать еще кое-что…

Чтобы огласить более обоснованный вердикт и убедиться в подлинности, применил еще один метод, которому меня научил пожилой профессор в семинарии. Обычно такому не обучают рядовых реставраторов, это трюки для жрецов ОКО и СКДН, но я был на хорошем счету и посему удостоился такой милости.

Встряхнув руки, сосредоточился и добавил в плетение немного энергии, чуть изменяя его. На предметах принялись проступать энергетические печати мастеров, создавших их.

— Алексей, — послышался голос Николая, и я перевел на него взгляд. — Как там дела с подделками?

— Пока ни одной не обнаружил, — не отрываясь от своего занятия, ответил я.

— Отлично. Тогда… ты не мог бы нам помочь? — робко уточнил он.

— В чем? — не понял я.

— Раз уж с нами есть консультант по антиквариату, то по протоколу мы должны указывать время создания…

Я кивнул и подошел к жандармам:

— С радостью.

Николай улыбнулся, Александра окинула меня изучающим взглядом, и мы принялись за дело. Работали методично. Мой приятель и девушка называли предметы, я уточнял эпоху, примерное состояние, материал. Показывал клеймо мастера, который создал вещь. Стажер послушно вносил все это в протокол. Опись заняла около пары часов, изрядно нас утомив.

— Семьдесят четыре предмета, — подвел итог Николай, захлопнув блокнот. — Все оригиналы?

Он взглянул на меня, и я кивнул:

— Если что-то и пропало, то до нашего приезда. И подменять пропажу не стали

— Ну, тогда осталось показать список служанке, — заключил Николай. — Пусть подтвердит и подпишет протокол.

— Она еще здесь? — уточнил я.

Приятель взглянул на Валентина, и тот кивнул:

— На кухне.

— Тогда идемте, — Николай взмахнул рукой, и мы вернулись тем же путем, что и пришли.

В гостиной я снова остановился перед часами. Стрелки показывали четверть пятого.

Прислушался. Остаточная энергия успела рассеяться, пока мы возились с описью. Только пустота, которая бывает в вещах после того, как из них уходит призрак или демон. Как комната, из которой вынесли всю мебель.

Я отвернулся и пошел за Николаем в сторону кухни.

В помещении пахло остывшим чаем и валерьянкой. Служанка, невысокая женщина лет шестидесяти в тёмном платке, сидела за столом и крепко сжимала в руках чашку. Ладони у неё чуть дрожали. Она то и дело всхлипывала. Видимо, пропажа хозяйки сильно ее очень подкосила.

Я перевел взгляд на вереницу стоявших на столе пузырьков с успокоительным. Покачал головой: раз уж после такой дозы она все еще в силах переживать…

Старший лейтенант разложила перед служанкой листы протокола.

— Глафира Степановна, нам нужно, чтобы вы просмотрели список и подтвердили: всё ли из коллекции хозяйки на месте. Если что-то отсутствует, добавьте и опишите.

Женщина послушно взяла листы, но смотрела в них не читая. Ее невидящий взгляд был устремлён куда-то сквозь бумагу. Так выглядят люди, когда прокручивают в голове что-то, что уже не изменить.

— Всё там на месте, — едва слышно произнесла она. — Евгения Марковна свои вещи знала наперечёт. Да и я часто в той комнате убиралась. Сразу бы заметила, если бы что пропало.

— Тем не менее, — мягко, но настойчиво произнесла старший лейтенант.

Глафира Степановна вздохнула и принялась читать. Я встал у входа и наблюдал, прислонившись к дверному косяку. Служанка водила пальцем по строчкам, изредка кивала.

— Все на месте, — ответила она, наконец, и положила протоколы на стол.

— Тогда подпишите документ, — попросила старший лейтенант.

Боковым зрением я заметил, что Николай сокрушенно покачал головой. Видимо, она делала что-то неправильно. Но спорить с ней он не стал. Женщина же взяла ручку и подписала документы в местах, куда указывала Александра. Рука её всё так же чуть дрожала.

— Глафира Степановна, — обратился он к служанке. Та отложила ручку и подняла на него взгляд. — Евгения Марковна в последнее время ничего не говорила о каких-то новых знакомствах? Может, кто-то приходил, звонил? Что-то показалось вам необычным?..

Женщина подумала. Потом кивнула, словно решившись.

— Письмо было. Недели три назад. Красивое такое, плотное. Хозяйка его сама из ящика достала, я только видела, как она несла. Ни конверта потом не нашла, ничего. Спросила как-то вскользь, а она только рукой махнула: мол, пустяки, реклама. Но конверт был толстый. Реклама такой не бывает.

Я ничего не сказал. Но был уверен, что в шкафу моей комнаты лежало такое же письмо. Пока посвящать в это новоиспеченных коллег не стал. Еще успеется. Да и уж если говорить, то лучше уж Николаю. И сделать это наедине. С ним-то мы уже хотя бы подружиться успели, а как отреагирует старший лейтенант Александра на мои откровения — загадка. Девушка выглядела донельзя серьезно. Видимо, ее первый раз поставили старшей в группе. Да и меня она сверлит полным недоверия взглядом. Будто рентгеном меня сканирует. А мне в таких ситуациях всегда хочется спрятаться. Есть что скрывать…

— Ладно, с этим закончили, — объявила Александра, убирая протоколы в папку. — Можем ехать.

— Подождите, — вклинился я. У меня еще оставались кое-какие вопросы. — Могу я побеседовать с нашей свидетельницей?

Посмотрел на Николая в поисках поддержки, и тот кивнул.

— Ты штатный консультант. Если недостаточно сведений, имеешь право.

Я подсел к женщине, стараясь не нарушать ее пространство, но попытаться войти в контакт и расположить.

— Глафира Степановна, расскажите, пожалуйста, откуда в доме механические часы с серебряными вставками?

— Это те, что над камином висят? — уточнила женщина, и я кивнул:

— Да, именно они.

Она отмахнулась.

— Ой, да сколько себя помню, столько

— Мне показалось, что в доме есть более ценные вещи. Я, конечно, не антиквар, с уверенностью сказать не смогу, не моя специализация, но навскидку даже несколько серебряных монет под стеклом в коллекции Евгении Марковны могут стоить значительно дороже.

— Не в деньгах дело, — поджав губы, произнесла женщина. — Это фамильная реликвия. Натерпелась хозяйка, когда отвоевать их пыталась.

— У кого? — уточнил я, видя, как Николай сцепил руки на груди и неосознанно придвинулся ближе. Александра тоже навострила уши, но была более сдержанной в реакциях — стояла, не шелохнувшись. А вот Валя куда-то запропал.

— Да у сестры своей… — женщина сначала взмахнула носовым платком, затем смахнула им слезы. — Та еще ведьма, прости Творец. Уж больно много крови попила она хозяйке. Я сама не видела, но когда Евгения Марковна про нее рассказывала, всегда сильно переживала.

— А чем им были так дороги часы? — продолжал любопытствовать я.

— Да там даже не сами часы, — отмахнулась Глафира. — Просто при разделе наследства одна из коллекций, куда входили часы, должна была достаться не хозяйке, а ее сестре. Так уж их батюшка распорядился. Но Евгению Марковну это совсем не устраивало, уж очень она часами дорожила. Не знаю почему, но дороги они ей были. А сестра ни в какую ей уступать не хотела. Говорит, матушка и так тебя больше меня любила, все тебе позволяла, ты кукол моих таскала, никто тебе слова не говорил. Теперь еще и часы у меня отобрать хочешь!

Женщина вздохнула и замолчала.

— Дело принципа, получается, — заключил я. — Старые обиды, вот и не хотела часы отдавать? — предположил я.

Глафира Степановна вздохнула с той усталостью, с какой вздыхают люди, наблюдавшие чужую ссору достаточно, чтобы устать от неё больше участников.

— Именно. Долго они ругались, потом стали торговаться, и очень на невыгодных условиях Евгения Марковна себе эти часы обменяла. Насколько знаю, за жадность старую ведьму Творец покарал. Наша красавица Евгения Марковна и собой была хороша, и наследство не растеряла, как была благородной аристократической особой, так и оставалась до конца своих дней. Не то что сестра ее, прости Творец, злобная мегера, растерявшая состояние.

— Значит, — подключился Николай, — у нее был мотив. Старые обиды, шаткое финансовое положение…

Женщина опять взмахнула платком.

— Да упаси Творец, что вы! Ее уже и в живых давно нет. Да и не общались они. Всю жизнь порознь, как наследство поделили. Ни письма, ни звонка, ни встречи.

Николай быстро погрустнел. Явная подозреваемая сорвалась.

— А почему вы сказали «так и оставалась до конца дней», — процитировала дотошная Александра фразу, на которую я внимания не обратил.

— Сердце чует, нет ее больше, — с грустью в голосе ответила Глафира. — Умерла она, я точно знаю.

И женщина разрыдалась. Николай торопливо взял со стола флакончик с успокоительным, и я понял, что вряд ли смогу узнать у женщины еще что-нибудь.

— Спасибо вам за содействие, — сухо произнесла Александра и вскользь коснулась плеча служанки. — Если что-то прояснится, обязательно дадим вам знать.

Женщина кивнула, отвернулась от нас и уставилась в окно все тем же невидящим взглядом. Мы же попрощались и направились к выходу.

— А где Ва… — «Валентин» хотел спросить я у коллег, но не успел.

Стажер стоял на коленях, в гостиной заглядывая под комод.

— Попался! — торжествующе изрек он, поднимая ручку, на которой поблескивало серебряное кольцо. — Еле достал! — пожаловался парень, вставая и рассматривая находку.

— Руками не трогай! — чуть более резко и громко, чем стоило, произнес Николай. — Это же вещдок!

Валя кивнул. Александра достала пластиковый пакет, подошла к стажеру, и он поместил туда кольцо.

— Это не из коллекции? — обернувшись ко мне, спросил Николай.

Я пожал плечами и повернулся к старшему лейтенанту:

— Можно взглянуть?

Та с явной неохотой протянула мне пакет.

— Подобных драгоценностей у хозяйки не видел, — задумчиво произнес я, понимая, что передо мной мужской перстень. И не простой, а какой-то очень знакомый.

— Нужно спросить у служанки, — предложила Александра.

— Обязательно спросим, — заверил Николай.

— Если я прав, — начал я, — то мы и без Глафиры Степановны определим, чье это кольцо. И сдается мне, что у нашей хозяйки старого особняка, был небольшой секрет.

— Какой? — в один голос уточнили Николай и Александра.

— Сперва поговорим со служанкой, — хитро ответил я и направился в сторону кухни…

Глава 3

Знакомство

Служанка всё ещё сидела за кухонным столом, и в руках у неё был стакан воды, который принёс ей стажер.

— Глафира Степановна, — обратился я к ней. — У меня к вам еще один вопрос.

Я показал зиплок, в который упаковали кольцо и уточнил:

— Оно входило в коллекцию Евгении Марковны?

Женщина нахмурилась, вспоминая:

— Не припомню такого, — ответила она после паузы.

Я кивнул:

— Так я и думал.

Повернулся к Николаю, который уже смотрел на меня, явно ожидая объяснений.

— Такие кольца делали для лучших выпускников академий, — сказал я. — Каждый год ковалась уникальная серия. И выпускали их не больше десяти штук на выпуск. Герб на печатке означает эмблему конкретного года выпуска. И если кольцо было не частью коллекции…

— То его мог обронить тот, кто заходил в гости к Евгении Марковне, — закончил за меня приятель. И тут же с интересом уточнил. — А это кольцо какого года выпуска, не скажешь?

Я помедлил, а затем честно признался:

— Год не назову, но на сайте любой из таких академий есть архив. По эмблеме это можно сверить за несколько минут.

Николай медленно кивнул. Вынул из кармана блокнот, сделал пометку:

— Хорошая наводка, — сказал он. — Серьезная.

— Когда поймёте, чьё кольцо, дайте, пожалуйста, знать, — попросил я.

— Обязательно, — заверил Николай. — Ну спасибо тебе, реставратор. Не зря я тебя с собой взял. Уж проявил себя на славу. Дядька будет доволен. Тебя подвезти?

— Если не трудно.

— Конечно нетрудно, — ответил приятель и убрал блокнот в карман. — Идем.

Он хлопнул меня по плечу и мы направились к выходу.

* * *

Во дворе мы попрощались Валей и Александрой, которые судя по их виду, были рады покинуть это место. Я их понимал. Потому что уже стоя у машины, повернувшись и бросив прощальный взгляд на дом, отметил, что штукатурка на фасаде облупилась, а черепица крыши будто бы выгорела. Да и каменные ступени крыльца будто бы потрескались. Но придавать этому значения я не стал. Просто открыл дверь и сел в салон. Николай завел машину, и авто мягко выехало с территории. Некоторое время ехали молча.

Я пожал плечами:

— Откуда мне знать? Если бы я мог видеть жив пропавший человек или нет, то реставратором бы точно не работал.

Николай оторвал взгляд от дороги и удивленно посмотрел на меня:

— А чем бы занимался?

— Ну, принимал бы участие во всяких шоу в телевизоре, — просто ответил я. — Искал бы спрятанных в багажнике людей.

Приятель секунду непонимающе смотрел на меня, а затем рассмеялся:

— Денег там ты бы заработал явно больше. Правда, тебя бы официально отлучили бы от церкви.

— Это минус, — согласился я. — Хотя, всегда можно получить официальный патент.

Николай повернулся ко мне и спросил:

— А те часы… почему ты про них так расспрашивал?

Вопрос застал меня врасплох. Да и на лице товарища не было даже тени недавнего веселья.

— Показалось, что это важно, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Не просто же так в механизме оказалось фото хозяйки дома.

— Думаешь, они прокляты? — понизив голос, уточнил приятель. — Или еще чего хуже: одержимы?

— Ну, в СКДН я бы на всякий случай заявку подал, — произнес я. — Они стояли несколько лет, а потом вдруг пошли будто сами по себе. Так не бывает.

— Это да, — согласился жандарм. — Мне вот тоже показалось с самого начала, что все это неспроста.

— Хотя…

Я задумчиво посмотрел в боковое окно, а затем продолжил:

— Если перстень не был часть коллекции Евгении Марковны, значит, у нее был гость. И если его не видела служанка…

— То гость был в ее отсутствие, — закончил за меня Николай.

— Возможно, что гость и запустил эти часы, — резюмировал я.

— Думаешь, часовой мастер может носить перстень выпускника с отличием?

— Кто знает, может быть это один из его многочисленных талантов, — загадочно ответил я.

Николай покачал головой:

— Если бы хозяйка хотела часы починить, давно бы уже вызвала часового мастера. Скорее всего, ее устраивало то, что часы стоят. Может быть, они показывали памятное для нее время. Хотя ты прав. Часы пошли после того, как к ней приехал человек, потерявший перстень. Что думаешь?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Я покачал головой:

— Сегодня я слишком много думал. Голова уже болит от теорий.

Николай кивнул и вернул взгляд на дорогу. Я же откинулся на спинку кресла и уставился в окно.

* * *

Николай притормозил у ворот. Вышел из машины, потянулся после долгой дороги, огляделся. Я видел, как его взгляд скользнул по фасаду дома, по кованой ограде, по дорожке из светлого камня, и как в глазах мелькнуло нескрываемое одобрение.

— Ничего себе хоромы, — протянул он. — Как ты вообще умудрился отхватить себе такие? Блат в Синоде?

— Нет, просто повезло, — коротко ответил я.

Он недоверчиво хмыкнул:

— Ага. «Повезло». Кучеряво живут реставраторы от Синода…

Он хотел было что-то добавить, но взглянул на крыльцо и резко замолчал. Я заметил, как что-то в нём переключилось. И только через мгновение понял, что именно полностью завладело вниманием приятеля.

На крыльце стояла Настя. В ладонях девушка сжимала кружку с кофе. Она заметила пристальный взгляд Николая, склонила голову и прищурившись посмотрела на нас. То выражение настороженного интереса, с каким она обычно смотрела на незнакомых людей.

— Это ещё кто? — тихо спросил Николай. В его голосе сквозил явный интерес.

— Сейчас познакомлю, — обреченно ответил я, понимая, что приятель нипочем не отстанет, и открыл калитку.

Мы зашли во двор. Настя пристально наблюдала за нами, пока мы шли по дорожке с той фирменной невозмутимостью, которая на самом деле означала полную боевую готовность. Особо пристальное внимание она уделила Николаю.

Товарищ подошел к крыльцу и слегка притормозил.

— Уляля, — произнёс он с таким искренним восхищением, что я едва не поморщился. Потом повернулся ко мне: — Какая фея в этот час. И ты скрывал от меня такое сокровище? Не представишь нас?

— Это Настя, — сказал я, и тут же поправился: — Мой секретарь. Настя.

— Настя? — Николай присвистнул. — Та самая?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Я кивнул. И парень довольно продолжил:

— И ничего она не старая!

От этих слов, стоявшая на крыльце девушка прищурилась и поджала губы:

— Что? — тихо уточнила она, но я уловил в ее тоне холод.

— Просто ваш начальник говорил, что вы старая, — бесхитростно ответил жандарм. — А вы очень молоды.

— Я никогда такого не говорил! — поспешно запротестовал я, чувствуя, как на щеках выступает предательский румянец.

Настя смотрела на нас с удивлением, явно ничего не понимая. Взгляд её медленно переходил с меня на Николая и обратно, с видом человека, который прикидывает, с кого начать допрос с пристрастием.

— Настя, — сказал я со вздохом, — это Николай. Мой коллега.

Настя фыркнула.

— А ты зачем говорил, что он страшный? — выпалила она. — Не такой уж он и урод.

Она мило улыбнулась парню и продолжила:

— Даже достаточно миловидный. Ну точно чуть симпатичнее обезьяны из центрального зоосада.

Николай улыбнулся, явно оценив шутку, и толкнул меня плечом.

— А она с характером, — удовлетворённо сообщил он. — Прямо как я люблю.

— Я и не сомневался, — пробормотал я.

— Слушай, — Николай слегка приосанился и посмотрел на Настю с тем выражением, которое, по всей видимости, считал обезоруживающим. — Если вы с Алексеем не того… не в смысле…

Он слегка замялся. Девушка же склонила голову и с интересом посмотрела на него, ожидая продолжения:

— В общем, я могу пригласить вас куда-нибудь, — смущенно пробормотал тот.

Настя посмотрела на него. Уточнила:

— Это еще зачем?

— Ну, чтобы приударить за вами, — подбоченившись произнес Николай.

Настя поморщилась, будто только что проглотила лимон целиком:

— Головой вон о ту лавку приударь, — сухо произнесла она, указывая на летний диванчик с пледом, за которым по ее мнению следовало приударить. Затем развернулась на каблуках и скрылась за дверью.

В саду мгновенно стало тихо.

— Кажется, я влюбился, — глядя ей вслед, мечтательно пробормотал Николай. И я заметил, что на лице товарища промелькнул восторг и уважение. Словно впервые в своей жизни он встретил наконец-то достойного противника.

— Это взаимно, уверен, — ответил я.

Мы ещё немного постояли у крыльца, думая каждый о своем. Николай, судя по его блаженному выражению лица, прищуренному взгляду и довольной улбыке, наверняка думал о Насте. Мне же не давала покоя пропавшая владелица антиквариата. И еще больше меня пугал тот факт, что в ее гостиной висели часы из той же коллекции, что и два найденных мной предмета. А еще, в часах явно жил сильный и злобный дух. Но поделиться этой информацией с Николаем я не мог. Он был моим приятелем, но я

— Сообщи, когда найдете обладателя кольца, — попросил я.

— Поставлю тебя в известность первым, — пообещал он.

Он поднял руку, прощаясь, и пошёл к машине. Я смотрел, как он сел в салон. Авто мигнуло фарами и выехало со двора. Я же повернулся и вошел в дом.

* * *

Гостиная была пуста. Я переступил порог, постоял в тишине, словно прислушиваясь к дому.

Пепельница напомнила о себе сразу. Со второго этажа я почувствовал слабый, но настойчивый зов проклятья, который пробивался через защитное плетение.

— Скоро, — ответил я. — Сейчас не до тебя.

Мне правда было не до проклятья. Визит в дом пропавшей хозяйки особняка порядком меня измотал. Проверка такого количества вещей пережигает немало Силы, так что сейчас я был опустошен. И я направился к мастерской. Спустился в подвал, вошел в комнату. В мастерской горела лампа. Михаил сидел за столом, склонившись над окладом. Но едва я вошел в помещение, он поднял голову и улыбнулся:.

— Где пропадали, мастер-начальник? Я у Насти спросил, куда вы пропали, она ответила, что не знает…

Это было неудивительно. Потому что я очень торопился и записки не оставил. Так что про посещение загородного особняка знала только Татьяна Петровна. Но по понятным причинам, она не могла этого никому рассказать. Да и думаю, сообщать она никому не хотела. Примета это плохая, когда в доме живет призрак. Обычно, это приводило к визиту жрецов ОКО и изъятию предмета. И попыткам изгнания. А уходить в астрал графиня явно не собиралась. Она, можно сказать, только жить начала.

— Помогал в делах жандармерии, — просто ответил я. Прошел к столу, снял пиджак и повесил на спинку кресла.

Михаил аж рот приоткрыл от удивления:

— Жандармерии? — переспросил он

Я пожал плечами, сел в кресло и откинулся на спинку:

— Им нужен был консультант по антиквариату они попросили меня помочь.

— И как? — живо уточнил Михаил. И я заметил в глазах помощника уважение.

— Помог, — заверил я. — Но что мы все обо мне? У тебя как дела?

— Всё тихо, спокойно. Занимаюсь вот.

Он кивнул на лежавший на столе оклад.

— И как успехи?

— Почти готово, — не без довольства ответил парень. — Левый угол ещё выправить, там вмятина неглубокая, но большая, и трещина небольшая, ее загрунтую, отполирую. И можно будет нести на просмотр.

Я взглянул на оклад.

— А вышло неплохо, — похвалил я парня. — Даже очень хорошо. Только нанеси позолоту, когда закончишь. Тонко, не перебарщивай. Там под слоем оригинальная основа тёплая.

Михаил кивнул и снова склонился над работой. Я присел рядом, огляделся. И заметил, что лампа на его столе светила очень слабо. Свет то и дело моргал, а тень от руки помощника падала прямо на рабочую поверхность.

— Помнишь, я обещал показать заклинание со светом? — произнес я, обращаясь к парню.

Он поднял голову и посмотрел на меня с тем выражением, которое явно означало «помню, конечно помню, давно жду».

— Оно очень простое, — сказал я. — Смотри.

Я создал плетение и потянулся к лампе. Активировал энергию и слегка изменил плетение света внутри. Лампа разгорелась ярче. Мягко, ровно, как будто кто-то чуть прибавил фитиль в старом масляном светильнике.

Михаил прищурился.

— Вот это да, — восторженно протянул он, во все глаза глядя на мою работу.

— А теперь обратно.

Я аккуратно сдвинул плетение в другую сторону. Лампа вернулась к прежней яркости, потом свет чуть приглушился. Затем повернулся к Михаилу и подробно рассказал, как это делается. Михаил слушал серьёзно, не перебивал. Только иногда кивал, давая понять, что понимает:

— Уяснил? — уточнил я, когда закончил урок. — Наука-то простая.

Парень неуверенно кивнул:

— Понял, — протянул он и растерянно добавил. — Кажется.

— Попробуй.

Михаил осторожно потянулся к лампе. Создал плетение, провел ладонью, и… ничего не вышло. Свет продолжал тускло мигать.

— Ну вот, — разочарованно вздохнул парень.

Я улыбнулся:

— Не всегда все получается с первого раза, — подбодрил его я. — Пробуй еще.

Он попробовал. Лампа дёрнулась, мигнула, и свет чуть усилился.

— Ну вот, — одобрительно произнес я. — Уже начало получаться.

Парень неуверенно улыбнулся и едва не сорвал плетение. Я успел поддержать поток, чтобы лампа не погасла совсем.

— Тише. Не тяни сразу, ты делаешь все резко. А нужно осторожно. Понял?

— Кажется, да.

Третья попытка вышла неуклюже, но уже с результатом: лампа медленно, с заметной дрожью, но разгорелась.

— Молодец, — сказал я. — Осталось закрепить этот результат практикой. Пробуй каждый день, и доведешь это до автоматизма. Со временем, ты будешь делать это автоматически, даже не задумываясь.

Михаил кивнул с видом человека, которому только что подарили что-то важное.

Я довольно хлопнул ладонью по столу и встал, собираясь выйти из мастерской и немного отдохнуть, но в то же мгновение почувствовал, что что-то изменилось. Внутри что-то дернулось, как бывает, когда струна натягивается и вот-вот лопнет. А затем накатило знакомое ощущение холодной и липкой тревоги. Но не такой жёсткой, как тогда, когда я выходил из «Кабинета Архимага». Тогда это было давление чужого взгляда. Сейчас же сработал сигнал. Во дворе среагировало одно из защитных плетений.

— Подожди, — тихо произнес я, обращаясь к Михаилу. — Не выходи.

— Что случилось? — встревоженно уточнил парень.

— Не знаю, — честно признался я и вышел в коридор. Постоял секунду, прислушиваясь. В защите, которой я оплел дом, что-то запуталось. И это была не птица или животное. Это было что-то, от чего исходила Сила. Не тревожная, не агрессивная, но точно не та, что должна была сейчас находиться на моём дворе.

Осторожно пересек гостиную, поглядывая в окна, и вышел через кухню на задний двор. Тихо, не торопясь, обогнул угол. Остановился прислушался к ощущениям внутри себя и в защитной сети. А затем осторожно выглянул из-за каменной кладки, осматриваясь. И быстро заметил искомое. То, что тревожило плетение. У дальнего дерева стоял тёмный, неподвижный силуэт. И он явно был человеческим.

Глава 4

Вечерний гость

Я не двигался. Просто стоял и смотрел на силуэт у дерева, пытаясь понять несколько важных вещей: зачем он сюда пролез, опасен ли он и почему моя защита его пропустила.

Человек не двигался. Нелепо прижимался спиной к стволу, как будто надеялся, что в темноте его не заметят. Словно он бежал от кого-то и теперь пытался спрятаться как загнанный зверь.

На всякий случай я осторожно активировал плетение «чтения мыслей», и направил способность в сторону гостя, чтобы считать намерения. Но силуэт

— Добрый вечер…

Силуэт вздрогнул. Послышалось сдавленное «ах», незнакомец дернулся, переведя на меня затравленный взгляд. А затем он торопливо, сбивчиво начал:

— Я не… я просто… не стреляйте, ради Творца, я не хотел…

Гость явно нервничал. И уж точно был неагрессивным. Поэтому я немного расслабился. Но плетение не отменял.

— Стрелять не буду, — сказал я мягко. — Но если вы не объяснитесь и не покинете территорию, мне придется вызвать наряд жандармов.

— Не надо жандармов! — поспешно произнес пришлый. В голосе гостя была такая неподдельная паника, что я невольно остановился.

— Нет, подождите, пожалуйста, я пришёл за помощью, — торопливо продолжил он, делая шаг мне навстречу и подняв руки в жесте капитуляции. — Я не желаю зла, клянусь, я только…

Фраза оборвалась. Пришлый что-то быстро, раздраженно зашептал. Потом потряс головой, словно пытаясь прийти в себя.

— Заткнись, — произнёс он в сторону. — Заткнись, я сказал! Дай мне поговорить с этим человеком.

Это было… необычно. И я с удивлением всмотрелся в силуэт гостя, чтобы понять, во что вообще такое вляпался.

В темноте постепенно проступали черты: это был мужчина лет сорока пяти, со взлохмаченной нечесанной шевелюрой, в мятом пальто явно не по сезону, дерганый, нервный, неопасный, но настораживающий своим нестабильным поведением и энергией. Он то сжимал, то разжимал кулаки, словно пытаясь успокоиться.

Незнакомец, не выдержав взгляда, сделал несколько шагов в мою сторону, раздраженно почесал запястье. Выходило это у него механически, словно это была давняя привычка. Потом он вдруг обернулся куда-то вправо и снова сказал, уже тише:

— Я же говорю… помолчи-и-и. Ты меня сбиваешь.

Я перевел взгляд туда, куда смотрел мужчина. Но там никого не было. И это начинало меня пугать. Мужчина явно был или одержимым, или, что еще хуже, психически нездоровым. Скорее всего, второе, судя по пляшущим в глазах гостя огонькам безумия. Да и присутствия злого духа я не ощущал.

Поэтому чуть ослабил заряженное плетение спокойствия и кинул его в гостя, в надежде хоть немного прочистить его разум. Гость застыл, глаза на мгновение остекленели. А затем он замотал головой, словно отгоняя морок. И взгляд стал более осмысленным. Плетение «спокойствия» действовало как успокаивающие зелья, которыми напаивают буйных в психбольницах. И сейчас моя способность немного привела его в себя.

— Когда приходят за помощью, — произнёс я, — обычно входят через калитку. И звонят в звонок.

Мужчина с жалким видом развёл руки.

— Я пытался. Долго стоял у забора, и все не решался. Боялся, что прогоните. Прокручивал в голове наш диалог. И пока думал, соседка ваша, которая вон в том доме живет, — он кивнул через плечо на дом, где жила Алевтина Никитична, — заметила меня. Патруль вызвала, — жалобно изрек он. — Пришлось уйти. Мне к жандармам нельзя… Никак нельзя. Они не поймут. Запрут.

Он покачал головой и добавил чуть тише:

— Вот и пришлось искать другой путь. Я через соседей с той стороны прошёл. У них дом пустой, хозяева уехали. А там есть… проход.

— Прореха, — поправил я тихо, уже не для него, а больше для себя.

Значит, он увидел брешь в плетении. Нашёл единственное уязвимое место, где защита не сомкнулась до конца. Это требовало либо везения, либо способностей. Или и того и другого.

Я подошел к нему ближе, не чувствуя угрозы. Он теперь, скорее, вызывал жалость, чем страх. И вблизи выглядел ещё более нелепо. Волосы свисали нечесанными лохмами, сплетенными в колтуны, пальто со следами грязи смотрелось как будто с чужого плеча. И вместе с тем в нём было что-то такое, что мешало списать его просто в сумасшедшие. Глаза бегали, но взгляд был не затравленный, а будто бы целеустремленный. Когда он смотрел на меня, в них читалось что-то осознанное. Испуганное, но осознанное. И жаждущее добиться цели.

— Как вас зовут? — спросил я.

Он чуть выпрямился. Потёр нос, словно вспоминая.

— Мещерский, — протянул он после паузы. — Павел Аркадьевич Мещерский.

Я всеми силами старался сохранить лицо и не показывать волнение, которое тяжелой волной прокатилось по телу, что аж волосы на затылке приподнялись. Мещерский. Разыскиваемый. Тот, чьё имя Николай вскользь упоминал, как одну из ниточек в деле. И сейчас я запоздало подумал, что мог бы подстраховаться и создать два плетения. На всякий случай.

Впрочем, пока Мещерский агрессии не проявлял. Просто стоял, опустив руки, и смотрел на меня. Вроде псих в розыске, а до сих пор не попался. И даже додумался, как пролезть к моему дому незамеченным. И прореху в защите нашёл. Вот тебе и псих!

Подобные навыки требуют чутья, а если уж говорить прямо, то даже дара. И он у Павла имелся. Хоть и не развивался из-за проблем нестабильной психики. Скорее всего, ему создавать плетения было бы крайне тяжело. Когда голоса в голове отвлекают, а руки дрожат, сконцентрироваться сложно. Однако работать чутью это нисколько не мешает. Может даже, наоборот.

— Подождите минутку, Павел Аркадьевич, — попросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Одно мгновение…

Я отошёл на несколько шагов, двигаясь боком, чтобы видеть и Мещерского, и тот угол забора, где зияла прореха. Быстро создал плетение, влил в него силу, наспех набросил поверх бреши несколько укрепляющих нитей. Получилось грубо, без изящества, но довольно практично. Боковым зрением взглянул на Павла. Но тот стоял, не проявляя никакого интереса к тому, что я делаю. Словно бы его выключили.

И пользуясь его пассивностью, наспех создал еще одно плетение «спокойствия». Осторожно, так, чтобы это не бросалось в глаза, потянулся за телефоном и быстро принялся набирать в кармане короткое сообщение. Пальцы дрожали, я не был уверен, что попадаю по нужным кнопкам.

«Есть гость. Мещерский».

Отправил. Убрал телефон в карман. И только потом вернулся к Павлу, вежливо произнес:

— Пойдёмте.

От моего голоса он словно включился. Поднял голову и затравленно посмотрел на меня:

— Куда? — с испугом спросил он.

— На веранду. Поговорим. Кажется, вы пришли за этим?

Я внимательно взглянул на него, и Мещерский кивнул:

— Да. Идемте.

Мы поднялись по ступеням крыльца на веранду. Я зажёг маленький фонарь, который стоял на столе, чтобы свет не бил гостю в глаза. Занял место в кресле и указал на свободное на другом конце стола. Мещерский сел на диванчик, сгорбившись, и тут же начал нервно теребить манжет, не решаясь

— Помогите мне вернуть покойную матушку, — произнёс он наконец — тихо, почти умоляюще. Взглянул на меня с той надеждой, с которой ребенок смотрит на благодетеля, способного подарить ему любую заветную игрушку.

Я удивленно поднял бровь:

— Я не некромант, Павел Аркадьевич. Подобная магия запрещена в Империи.

— Что вы, что вы! — Он замахал руками так поспешно, что едва не смахнул со стола фонарь. — Нет-нет, Творец с вами, я вовсе не имел в виду ничего подобного. Я не про это.

Он замолчал. Задумчиво почесал за ухом. Потом вдруг посмотрел на меня. И я заметил, что взгляд у него стал другим. Не бегающим, не рассеянным, а прямым.

— Медальон, — произнёс он. — Всё, что мне нужно, это медальон с матушкиным фото. Только она меня и любила. По-настоящему. А тётка…

Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Тётка моя — ведьма, — стиснув зубы, зло выдохнул он. — Ве-е-едьма!

Он выговорил это с такой накопившейся, перегоревшей яростью, я отшатнулся. Мужчина же продолжил, словно долго копившаяся в нем боль нашла, наконец, выход:

— Злая, старая. Всю жизнь мне испортила. Тьфу! Собаке — собачья смерть. Так и вышло.

Он осёкся и замолчал, оборвавшись на полуслове. Опустил кулаки на колени. И снова начал чесать запястье, словно его это успокаивало. А затем с надеждой взглянул на меня.

— Чтобы вернуть медальон, мне нужно побольше про него узнать, — негромко произнес я. — Расскажите про него. Откуда он у вас, как связан с теткой.

— Матушка моя, упокой Творец ее душу, умерла много лет назад, почти сразу за батюшкой, который приходился тетке родным братом, — начал гость после паузы. — А тетка… — он сжал кулаки.

«Ведьма», — подумал я, цитируя его же слова.

— Можно сказать, семьи-то у меня и не было, как родителей лишился. Отец строгий был. А мама… — горестно вхдохнул. Эх… Тоскую, — пояснил он. — Для остальных родственников «семьи», я был вечно лишним. Недуг у меня.

Мужчина постучал пальцем по виску и продолжил:

— В голове что-то сломано. Тётка называла это все «позором семьи». Мол уродился Павлик скудоумным.

Я слушал не перебивая. Только кивал, вычленяя из сбивчивого рассказа главное.

— Медальон достался тётке вместе со всем остальным, когда мать умерла. Я пытался выкупить его, да ведьма эта старая, мне отказала. Пытался упросить, но она и слушать ничего не желала. Ненавидела она и меня и маменьку. И папеньку. И другую свою сестру тоже.

После этого он ненадолго замолчал, глядя куда-то вдаль.

— Семья большая, а родных нет, — вздохнул он и продолжил. — Антиквар еще потом повадился к тетке ходить. Не только медальон хотел. Всю коллекцию хотел, гад хитрый! — Павел начал яростно чесать запястье, и я заметил на коже надувающиеся красные полосы. — Всю коллекцию ему подавай. Тьфу!

— Одинцов? — осторожно уточнил я, но мужчина покачал головой:

— Не Одинцов, другой. Тоже уже… — он сделал неопределённый жест рукой, означавший, судя по всему, смерть. — Но они все одинаковые. Один другого краше. Реликвии, которыми тетка так гордилась, хотел себе прибрать. Обивал пороги, надоел всем хуже горькой редьки. Ко мне тоже приходил. Думал, наверное, что через меня договорится. Но я ему что? Я к тётке допуска не имел. Она меня презирает. Понял он это в итоге, отстал. Снова к ней пошёл. А я всё думал: вдруг продаст коллекцию, а медальон отдаст мне. Просто отдаст. За так. — Он невесело усмехнулся. — Не дождался. Упрямая была, старая ведьма.

— А про коллекцию вашей тётки, — сказал я, — вы знали, что там за предметы?

Мещерский пожал плечами.

— Видел когда-то. Давно, ещё когда пускала. Много всего там. Она старинные вещи страсть как любила. Часы разные, шкатулки, безделушки. Говорила, что это наследство, что каждая вещь с историей. Я не особо вникал. Мне медальон был нужен, остальное меня не интересовало.

— А в последний раз когда вы её видели?

Он задумался, ковыряя пальцем диванный шов.

— Месяца за три до ее смерти, наверное, — ответил он после паузы. — Приехал к ней в отчаянии, позвонил в дверь. Она выглянула в окно, увидела меня — и не открыла. Только через стекло крикнула: уходи, не то полицию вызову. Вот и весь разговор. Но она не только меня гнала. Она всех гнала. С отцом моими, своим родным бартом, не общалась особо никогда, и с сестрой тоже. С ней они вообще разругались, когда наследство делили.

«Где-то я подобное недавно слышал… — скользнула мысль. — Не может быть…»

— Простите, Павел, а вторая ваша тетя, случайно, не Евгения Марковна Рыбакова?

— Она… Фамилию мужа взяла. Не хотела общего ничего с нами иметь.

— А с ней вы виделись? — на всякий случай уточнил я.

— Не-е-ет. С детства не видал. Она меня тоже не жаловала. Меня никто… — он взмахнул рукой и недоговорил.

Мы оба замолчали. Я от того, как интересно сплелись ниточки, а он, видимо, переваривая давние обиды.

Я смотрел на него и думал, что сейчас Мещерский никак не был похож на того кровавого берсерка, которого описывал Николай. И дело было не в том плетении, которым я его «угостил». Во мне зрела уверенность, которой я давно научился доверять. Не как особому чутью, а, скорее, как накопленному опыту, который складывается из тысячи мелких сигналов. Голос, движения рук, взгляд — всё это было про страх, про боль, про какую-то внутреннюю войну, которую он вёл неизвестно с кем. Но точно не про угрозу.

Я открыл было рот и уже хотел сказать ему что-то, когда со стороны калитки донёсся звук двигателя подъезжавшей машины. Потом хлопнула дверца. И я заметил, как к калитке метнулось несколько силуэтов.

Мещерский услышал раньше меня. Вскочил так резко, что диван скрипнул.

— Вызвали! — выдохнул он, глядя на меня. Голос стал другим — острым, обиженным, как у ребёнка, которого предали. — Вы же обещали! Вы сказали, что мы просто поговорим!

— Я ничего вам не обещал, — ответил я спокойно.

— Предатель! — он метнулся к краю веранды.

Я не побежал за ним. Вместо этого потянулся к двери в дом. Туда, где с внутренней стороны давно прописал защитное плетение. Защитная сеть была рассчитана на другое, но сейчас мне нужен был лишь один её край. Тот, что уходил в сторону веранды. Я поймал нить, потянул, направил.

Сеть развернулась мягко и почти беззвучно. Как будто кто-то бросил в воздух невидимый невод. Мещерский сделал ещё два шага и вдруг обнаружил, что ноги не слушаются.

Он обернулся. Выглядел растерянным, тяжело дышал, словно загнанный зверь.

— Что вы… как вы…

— Стойте, Павел Аркадьевич, —

Через мгновение в калитку влетел Николай с двумя жандармами. Увидел Мещерского, который застыл у крыльца с видом человека, угодившего в трясину. Присвистнул вполголоса.

Жандармы действовали быстро и профессионально. Я убрал сеть, как только они подошли достаточно близко, и Мещерский немедленно дёрнулся. Но было уже поздно. Его уложили лицом на дорожку и на заведенных за спину запястьях защелкнулись браслеты.

— Уводите, — скомандовал Николай, и жандармы послушно повели Мещерского прочь. Николай же подошёл ко мне.

— Уважаю, — произнёс он, оглядываясь на веранду. — Сам поймал? Как ты его вообще нашел? Он же в розыске был. Его все управление города искало.

— Рад бы похвалиться мастерством сыщика, но увы. Он сам пришёл, — признался я, приглашая присесть. — За помощью.

Николай сел на тот же диванчик, где мы только что общались с Павлом, удивленно поднял бровь и переспросил:

— За помощью? За твоей?

— Именно.

Я замолчал, подбирая слова, а затем продолжил:

— Он не опасен.

— С чего ты взял? — усмехнулся приятель.

— Есть у меня такое ощущение. Голова у него плывёт, это видно. Но он не опасен. Больше похож на мужчину, в теле которого живет ребенок. Следствие, конечно, разберётся, но, на всякий случай, скажи, чтобы с ним поаккуратнее.

Николай смотрел на меня несколько секунд. Потом кивнул.

— Хорошо, скажу.

Он протянул мне ладонь. Я ответил на рукопожатие.

— Так что ему все-таки нужно было? — уточнил Николай.

Я вздохнул:

— Медальон его матушки.

Парень продолжал смотреть на меня, явно ожидая подробностей. И я вкратце пересказал, что поведал мне Мещерский. Тот выслушал молча, не перебивая, и по лицу было видно, что он удивлен не меньше моего. Когда я закончил, кивнул и встал с дивана:

— Во дела. Вот это везение. Весь город его ловил, а он к тебе в «сети» попался. И ради чего так рисковать? Дался ему этот медальон, — пробормотал он. — Одно слово: поехавший.

— Но это еще не все, — начал я, понимая, что сейчас был идеальный момент, чтобы признаться. Пока было рассказать и про шкатулку, и про часы. Здесь не было лишних ушей. Людей, кто мог истолковать мою причастность к этому делу слишком подозрительной. Мне не хотелось навлечь проблем ни на себя, ни на Николая. В конце концов, Одинцов звонил Мясоедову, скорее всего, именно по вопросу этой шкатулки. И стояла она в моей мастерской. И я должен был ее реставрировать. А Николай подключил меня к делу уже после того, как вещица попала на мой рабочий стол. Подозрительная Александра вполне могла потом начать задавать вопросы, как так вышло, что церковник, подписанный на работу Николаем, уже связан с вещью из коллекции, вокруг которой могли крутиться все эти загадочные вещи.

— Одинцов перед смертью разглядывал фото одной шкатулки. Я нашел фото в тех документах, что ты мне дал, — осторожно начал я, и тут же заметил как взгляд Николая стал более чем заинтересованным.

— И что? — уточнил он.

— В общем, она сейчас лежит в моей мастерской на реставрации, — честно ответил я. — А часы пропавшей, которые висят над камином, с огромной долей вероятности принадлежат к одной коллекции.

— Так, так, так, — он сел удобнее, склонился в мою сторону. — Ты не перестаешь меня удивлять. Как она к тебе попала?

Я рассказал и про декана, и про ресторатора. И про то, что не хотел говорить при свидетелях. Николай слушал не перебивая. А когда я закончил, потер подбородок и согласился, что все это со стороны действительно будет выглядеть странно. Мы еще пообщались, обсудили нюансы и он, взглянув на часы, поднялся.

— А дело-то движется, — радостно заключил он, пожимая мне руку. — Будем на связи.

Я кивнул.

— Кстати, — добавил Николай, уже разворачиваясь, — узнали кое-что про кольцо. Уточню детали и завтра расскажу. Сейчас нужно с этим «неопасным» разобраться, чтобы он мне в отделении стажеров как санитаров не разнес.

— Буду ждать, — ответил я. — Спасибо.

Он пересек двор и направился к машине. Я остался на веранде один, в тишине, нарушаемой только отдаленными голосами у калитки и шорохом листвы в ночном саду. Фонарь на столе ровно горел, привлекая мотыльков, которые бились о защитное стекло.

Я сел на диван и потёр лицо ладонями, отгоняя усталость. Медальон. Коллекция. Антиквар, который тоже уже мёртв. Нить тянулась, сплетаясь в узор, который целиком пока все еще не был виден. Но узор прослеживался. Я это чувствовал так же отчётливо, как почувствовал чужую энергию в защитной сети.

И я был уверен, что где-то там, в глубине всего этого, было что-то большее, чем мертвые антиквары, пропавшая женщина и несчастный человек с расшатанной психикой.

Я посидел ещё немного, приводя в порядок хаотичные мысли. Потом вздохнул, поднялся, погасил фонарь и пошёл в дом.

Глава 5

Тайны, покрытые проклятьем

В гостиной я встретил Михаила, который только что вышел из мастерской.

— Что случилось? — заметив меня, обеспокоенно уточнил он. — Я видел, как машина жандармов приезжала…

— Все нормально, — улыбнулся я и перевел разговор в другое русло, решив, что нет смысла волновать Михаила информацией о то, что нас посетил человек в розыске, который проявлял себя как неуправляемый и раскидывал санитаров по палате. — Ты домой?

Парень кивнул:

— Что-то я засиделся. Увлекся работой и не заметил, как время пролетело.

— Так бывает, когда дело интересное, — согласился я. — Но засиживаться не стоит. Ты здесь на добровольных началах. А сейчас лето, каникулы. Мог бы с друзьями гулять, а не в подвале отсиживаться.

— Да мне интересно, — искренне признался Михаил. — Мне работа нравится. Да и друзья… В общем, это мой осознанный выбор.

— Может, завтра выходной возьмешь?

— Нет, нет, — запротестовал он. — Там немного осталось. Завтра доделаю.

— Хорошо, — согласился я, видя, что помощника не переубедить.

Мы попрощались, и я подумал, что возможно ему нелегко заводить друзей. В голове сразу всплыла их первая встреча с Настей, где он препирался и был непреклонен. Это говорит о некоторых чертах характера, которые могут быть хороши в профессии, но не в заведении социальных связей.

Бросив взгляд в окно, заметил, как Михаил пересек двор и скрылся за калиткой. Я же пошел на кухню, заварил себе чай, и с заварником и чашкой поднялся на второй этаж. Вошел в спальню. И едва только дверь за мной закрылась, как зов проклятия пепельницы усилился.

Подошел к шкафу, распахнул створки, вынул предмет. Положил на стол и сел в кресло. И откинувшись на спинку, задумчиво посмотрел на сверток.

Пепельница лежала передо мной, обвитая защитным плетением и прикрытая

Я налил себе настоявшегося отвара, сделал глоток. Раскатал рукава, снял браслет с запястья и положил рядом. Тихо произнес:

— Ты звала меня. Ну давай поговорим.

Впрочем, пепельница не была одержимой. Я понял это еще в тот момент, когда сидел в гостиной Алевтины Никитичны. Хотя злой дух мог иметь все шансы прицепиться к вещице, ведь от нее исходил подходящий темный фон, природа которого пока не была мне ясна.

Чаще всего такой фон задавал мастер, создавший вещь. Если он испытывал страдания или негатив, творение, скорее всего, становилось темным, а потом и одержимым. Впрочем, бывали случаи, когда тьма прилипала к предмету уже после.

Например, если в доме, где он хранился, происходило насилие. Но Алевтина Никитична держала пепельницу у себя давно, и дом у неё был очень светлый. Полный обычной человеческой жизни, её маленьких радостей. В таком пространстве тёмные духи появиться и обосноваться не могут. Даже сильные демоны не захватят вселяться в такой предмет. Им будет некомфортно обитать в помещении, где часто произносятся молитвы и нет людей с шатким эмоциональным фоном. Кормиться нечем.

Третий, и самый вероятный, на мой взгляд, вариант, это то, что на пепельницу было наложено проклятье. А проклятия имеют разный диапазон силы и разные формы. Оно может быть активным или дремлющим. Активное проклятье было наложено на картину в кабинете ректора. Оно отравляло все кругом, питалось энергией людей, оказавшихся рядом, и накладывало негативные последствия в виде головной боли, бросания в жар без причины и головокружений.

Здесь, как мне показалось, проклятье могло быть спящим. Но кто, зачем и как его наложил? Это и предстояло выяснить.

Я осторожно положил ладони на край стола, напитал их силой и начал работать.

Осторожно потянулся к пепельнице и попробовал нащупать чужую энергию. Снял светлый верхний слой, который «прилип» к вещи от Алевтины Никитичны, и попытался погрузиться глубже. Возможно, найдя энергии предыдущих владельцев, я смогу нащупать структуру проклятья и во всем разобраться. После этого проклятье можно будет попытаться снять.

Усилил нажим, но пепельница немедленно ответила острой силой. Меня пронзило колющей болью, которая промчалась от кончиков пальцев до локтей за долю секунды. Это было настолько непривычно, что я дернулся.

Это была защитная реакция темной воли. Пепельница почувствовало намерения и решила оттолкнуть меня. Пока даже не в полную силу, но намекая, что пытаться дальше не стоит.

— Ясно, — пробормотал я и тряхнул ладонями, будто сбрасывая обрывки темной энергии, которой меня обдало. — Ну, попробуем иначе. Когда надо, я человек настойчивый.

Попытался обойти защиту более мягко, но снова ощутил укол. Ладони резко обожгло, словно взял в руки что-то раскаленное. Я зашипел и отдернул руки раньше, чем боль успела разгореться. Подул на пальцы.

— Ну и характер, — сказал я без особого раздражения. Проклятья представляли собой что-то вроде компьютерного вируса. И если его накладывали намеренно, в нем всегда содержалась защита, чтобы никто не мог его снять, кроме самого человек, который это проклятье наложил. И чем оно сильнее, тем агрессивнее отзывается на попытки вмешаться.

Да, жрецы из ОКО и СКДН умели обращаться с подобными вещами и порой снимали прокляться в вещиц, но удавалось подобное далеко не всегда. Поэтому под Петропавловской крепостью и существовал подземный архив проклятых артефактов, куда у простых людей не было доступа.

— Значит, напором не выйдет, — пробормотал я и вздохнул. Встал, взял предмет и вышел из комнаты. Спустился в мастерскую и положил пепельницу на рабочий стол. Сам же направился к ящикам, где хранились инструменты. Вернулся к столу со всем необходимым: с мягкой щёткой, полировальной тканью и раствор для чистки старого серебра. Сел за стол и начал реставрацию.

С годами практики я заметил, что физическая работа с предметом меняет его. Когда ты снимаешь с вещи налёт времени, убираешь то, что осело на ней снаружи, она словно расслабляется. Темная энергия не любит, когда к вещи прикасаются с заботой. Она рассчитана избегание, на страх, на брезгливость, на желание отложить и никогда больше не трогать. А когда её носителя начинают аккуратно приводить в порядок, как будто ничего особенного нет, что-то в этой защите даёт трещину.

Я работал молча и сосредоточенно. Щётка ходила по серебру мерно, неторопливо. Раствор снимал налет, полировальная ткань возвращала былой блеск.

И спустя время, темнота в пепельнице потихоньку поджалась. Не исчезала, а отступала чуть вглубь, теряя остроту. Как кошка, которую гладят против ее воли и которая сначала шипит, а потом устает, поддается ласкам и просто смиряется с назойливостью человека, начиная помуркивать.

Я перешёл к гнёздам. Прочистил оправы, аккуратно, не торопясь, убрал то, что скопилось в пазах. Разогнул погнутые секции.

И когда первое гнездо стало совершенно чистым, а серебро вокруг него засветилось мягко, как и должно, я почувствовал, что внутри словно что-то открылось.

Словно в защите проклятья появилась небольшая брешь, которая обнажала передо мной слои энергии предыдущих хозяев. Я осторожно заглянул туда.

Первый образ был обрывочным. Нечетким, как фотография, которую долго держали на свету. Невысокий, сухощавый сухой, почти тщедушный мужчина, из тех, кто производит хоть какое-то впечатление, только пока сидит. Острый нос, острые плечи, острый взгляд. Возраст определить трудно. Ему могло быть как сорок, так и шестьдесят пять. В глазу мужчины был монокль с увеличительной линзой, из чего я сделал вывод, что это мог быть тот самый антиквар. А еще профессия мужчины явственно читалась в том, как он держал вещь: с интересом и одновременно с профессиональной дистанцией. Как держат то, что оценивают.

Образ смазался. На смену ему пришёл другой.

Немолодая, грузная женщина с тем особенным выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших, что им все должны. Она стояла в комнате, которую я не мог опознать точнее, чем «богатый интерьер», и говорила что-то — я не слышал слов, только резкую интонацию. От этого слоя чувствовалась энергия злобы, надменности и гордыни. И я поспешно погрузился глубже. В третий образ, и этот был отчетливее двух предыдущих.

Комната была той же. Только вот находившаяся с ней женщина была уже немного другой. Напряженная и даже немного испуганная, что ей было не свойственно. Напротив неё стояли двое плечистых, неприметно одетых людей. Говорили они тихо, вежливо, именно той вежливостью, которая хуже прямой угрозы. Женщина слушала их молча, с поджатыми

На этом «воспоминания» пепельницы обрывались. Дальше была темнота, густая и глухая, словно энергии предыдущих владельцев стерлись под временем или были сокрыты под тяжестью наложенного проклятья.

Я отложил инструмент и потёр переносицу. В висках уже пульсировала тупая, настойчивая боль, и я принялся массировать их ладонями, активируя простенькое плетение «болевой заморозки», которое должно было купировать приступ. Контакт с темными вещами всегда давал эту реакцию, если затягивался. Голова требовала остановиться.

Я завернул пепельницу в замшу и убрал ее в сейф. Убрал инструменты. Затем сел в кресло, взял со стола открытый блокнот, и быстро записал то, что удалось увидеть.

Кто присылал людей и за чем — я пока не знал. Но знал теперь, что угроза была. И возможно она запустила цепь непоправимых событий.

* * *

Татьяна Петровна сидела в кресле у окна и читала лежавшую на коленях книгу. Это было зрелищем, к которому я никак не мог привыкнуть. Это выглядело завораживающе. Призрак читал. Сидел в кресле, переворачивал страницы. Иногда хмурился, иногда чуть заметно улыбался чему-то в тексте.

— Татьяна Петровна, — позвал я от двери, — у меня есть вопрос.

— Секунду, — ответила она, не поднимая взгляда. — Дочитываю абзац.

Я прислонился к косяку, терпеливо ожидая, пока она дочитает. И наконец, графиня подняла голову и обеспокоенно посмотрела на меня:

— Алексей. Вы выглядите уставшим.

— Немного, — согласился я. — Работал с пепельницей нашей соседки Алевтины Никитичны.

— И?

— Долго рассказывать. Потом. — Я прошёл в комнату и сел на диван. — Сколько вы уже прочли?

— Это четвёртая за неделю, — с некоторым удовлетворением ответила Татьяна Петровна. — Я обнаружила, что способности мои, — она деликатно кашлянула, — несколько расширились с тех пор, как вы меня научили фокусу со страницами.

— В каком смысле расширились? — полюбопытствовал я.

Татьяна Петровна прикрыла книгу, придерживая пальцем страницу, и посмотрела на меня с тем выражением, которое явно означало: сейчас я вам кое-что продемонстрирую.

Затем, она повернула голову к полкам. Сосредоточилась, и я почувствовал легкое движение в воздухе, как бывает перед грозой. Потом одна из книг на третьей полке, толстая, в синем переплете, вдруг вышла из ряда, качнулась и полетела через комнату.

Не упала. Приземлилась точно на кресло, где только что сидела Татьяна Петровна.

А сама графиня уже стояла рядом с книгой — проявилась беззвучно и почти мгновенно. Подняла увесистый томик и аккуратно положила на подлокотник.

— Эта будет следующей, — с достоинством сообщила она.

Я некоторое время молчал.

— Впечатляет, — произнес после паузы.

— Практика, — ответила она. — Чем больше взаимодействуешь с материальным миром, тем лучше понимаешь его устройство. Оказывается, это доступно и в моём нынешнем состоянии. Нужно только не лениться.

— Татьяна Петровна, — сказал я, — мне нужна ваша помощь. В той сфере, которой вы прекрасно разбираетесь.

— Не хочу хвастаться, но, боюсь, таких сфер довольно много, — кокетливо произнесла она, с интересом глядя на меня. Ей явно нравилось чувствовать себя полезной. — О чем конкретно вы говорите?

— В данном случае о стиле.

Она вернулась в кресло с видом человека, готового выслушать и дать необходимый совет.

Я вкратце, не вдаваясь в подробности, рассказал ей про аукцион. Закрытое мероприятие, избранные гости, строгий дресс-код. Что именно там продают и зачем оно мне я деликатно умолчал. Только то, что мне нужно выглядеть дорого и со вкусом, чтобы смешаться с толпой коллекционеров, любящих тайны и загадочные реликвии.

Она слушала, не перебивая. Когда закончил, помолчала секунду.

— Я не в восторге от этой затеи, — произнесла она наконец.

— Я понимаю.

— Это опасно.

— Вероятно.

— И вы всё равно пойдёте.

Фраза была не столько вопросом, сколько утверждением, и я кивнул:

— Да.

Она посмотрела на меня долгим изучающим и слегка грустным взглядом, каким, должно быть, смотрели на неисправимых людей светские дамы всех эпох, от античности до наших дней. Потом тяжело вздохнула.

— Что ж. Тогда по меньшей мере позаботимся, чтобы вы выглядели подобающим образом. — Она встала и прошла к шкафу с тем деловитым любопытством, с каким кокетливая особа подходит к стеллажу с украшениями. — Откройте.

Я послушно открыл дверцы.

Татьяна Петровна изучала содержимое шкафа около минуты. Молча. С нарастающим недовольством на лице.

— Это, — повернувшись ко мне, произнесла она наконец, — всё?

— Там ещё в нижнем ящике.

— Нет, — перебила она. — Не нужно. Я поняла.

Призрак сделала шаг назад, словно вещи в шкафу могли на нее броситься.

— Алексей, — произнесла она с той сдержанностью, за которой обычно пряталось нечто гораздо более выразительное, — эти вещи, быть может, вполне приемлемы для вашей обычной работы. Но на закрытом аукционе в обществе одаренных людей, которые работают с предметами искусства и разбираются в прекрасном, вы будете выглядеть как конюх после уборки стойла. Уж не обижайтесь.

— И в мыслях не было, — заверил я собеседницу.

— Вы должны сиять, — объявила она. — Не крикливо. Не демонстративно. А словно бы изнутри. С достоинством. Так, чтобы это воспринималось как само собой разумеющееся. Улавливаете? Именно тогда вы сольетесь с толпой, и не привлечете излишнего внимания.

— Улавливаю.

— Тогда должны понимать, что ничего из этого уже нельзя приспособить к вашему выходу в свет. Нужно купить еще вещей. Вы сможете заняться этим завтра? Я могла бы дать вам примерные описания подходящих фасонов, а в магазине вам уже подскажут, можно ли такое приобрести.

— Необязательно ждать завтра. Мы сделаем все сейчас. Под вашим чутким руководством.

Она удивленно изогнула бровь, а взял с дивана ноутбук. Открыл браузер, нашёл нужный сайт и развернул экран к ней. Татьяна Петровна приблизилась, склонилась над ноутбуком — и на её лице появилось выражение, которого я ещё не видел. Что-то среднее между искренним изумлением и острым интересом.

— Это что? — спросила она.

— Магазин одежды, — пояснил я. — Доставка привезет их на следующий день.

— И там всё это можно… просто заказать? — удивленно уточнила она, кивнув в сторону экрана. — Не выходя из дома?

— Именно.

Она выпрямилась, окинула взглядом экран еще раз.

— А вам все-таки удалось меня удивить, — произнесла она с неожиданной теплотой. — Мир не так плох, как я порой думаю.

Несколько минут она просто смотрела, как я листаю каталог. Потом не выдержала и начала указывать.

— Вот этот — нет, слишком светлый, это для приемов на открытом воздухе. Этот — лучше, но посмотрите на плечи, это не ваш крой. А вот… — она остановила меня жестом, — вот этот. Тёмно-синий. Почти чёрный, но с живостью. И покрой правильный — сдержанный, но не похоронный. Вам по фигуре прекрасно сядет.

Она была права.

— Берёте? — спросила она.

— Беру, — решительно ответил я, щелкнув кнопкой мышки и отправив вещь

— И рубашку. Белую, но не ослепительную — чуть кремовую. Вот. И галстук. Нет, не этот. Почему вы всегда выбираете что-то мрачное? Вы молоды! И вам нужно сиять! Вот этот, видите, с тонкой текстурой? Косые бордовые линии, почти незаметно, но создают теплый фон.

Едва поспевая за ней, я добавлял вещи в корзину. Татьяна Петровна стояла рядом и наблюдала с видом наставника, который наконец смог проявить свой талант, найдя подходящего ученика. Может, чуть более бестолкового, чем ей хотелось бы, еще не совсем безнадежного.

— Туфли сами выберете, — скомандовала она. — Чёрные. Кожаные. И чтобы были начищены.

— Разумеется.

— Когда доставка?

— Завтра к обеду.

— Хорошо. — Она чуть отступила. — Алексей, почему вы не заказали весь свой гардероб здесь?

Я сделал паузу ровно на секунду.

— Заказал, — сказал я. — Но вы видели, что висит в моем шкафу.

Татьяна Петровна смотрела на меня, словно не веря.

— Значит, вы видели каталог и заказали… вот это? — она взмахнула рукой в сторону шкафа.

— Да.

— Ох…

— Но я одевался не для приемов, для повседневности.

Графиня медленно выдохнула.

— Весомы аргумент, — признала она. — Но, пожалуйста, даже если вам потребуется повседневная одежда, обещайте, что больше не будете заказывать ее самостоятельно.

— Татьяна Петровна, я взрослый человек, я…

— Обещайте, — настойчиво повторила она.

Теперь вздохнул я.

— Хорошо. Но не каждый раз. По рукам?

Она не ответила, вместо этого произнесла следующее:

— То, что вы всегда сначала пробуете сами, Алексей, это, безусловно, похвальное качество. В реставрации. В учебе. Возможно, даже в выборе электроники и мебели. Но не в одежде, Алексей… Не в ней.

Я улыбнулся. Она умела оскорбить так, что на нее невозможно было злиться. Да и цели оскорбить у нее не было, просто такова была ее суть. И что спорить, в выборе вещей ей действительно не было равных.

— Я обязательно попрошу вашей помощи, — улыбнувшись, согласился я.

Она довольно кивнула и вернулась к своему креслу и книге. Раскрыла страницы там, где остановилась и с видом человека, который сделала всё необходимое, вернулась к чтению.

Я закрыл ноутбук.

— Спасибо, Татьяна Петровна.

— Не за что, — ответила она, не отрываясь от текста. — Жду вас завтра. На примерку. Хочу увидеть как обновки будут на вас сидеть.

Глава 6

Споры

Утро выдалось тихим и ясным. Из тех, когда солнце ещё не успело набрать силу, и в мастерской царила приятная прохлада. Я сидел за столом с пинцетом в руках, перебирая лежавшие на столе камни, уже ограненные Михаилом. Взглянул на стоявшие на столе шкатулку и пепельницу, думая, с чего начать? После паузы решил все-таки начать со шкатулки. В ней было больше пустых гнезд, а с помощью более сохранившейся пепельницы, я мог правильно распределить по цветам недостающие камни.

Я взял шкатулку и принялся отбирать камни и раскладывать в нужной последовательности по узорам. Работа была простая, но кропотливая, требующая внимания. Самое то для утра, когда голова ещё не загружена мыслями.

Подхватил пинцетом первый камень и принялся осторожно вставлять его в гнездо. Боковым зрением взглянул на пепельницу и вспомнил часы, которые висели над камином в доме пропавшей женщины. Невольно мелькнула мысль: сколько же предметов в этой коллекции? И все ли они прокляты? Было бы интересно взглянуть на все экспонаты этой серии.

Внезапно в висках стрельнула острая вспышка боли и я невольно зашипел, выронив пинцет. Незакрепленный камень прокатился по столу. Боль была настолько сильная, что перед глазами на мгновение потемнело. Я помассировал голову, пытаясь унять приступ. С удивлением покосился на пепельницу. Проклятье словно активировалось, попытавшись пробить ментальную защиту. Не сильно, но ощутимо.

За спиной скрипнула ступенька. А через мгновение в мастерской послышался девичий голос, который вырвал меня из раздумий.

— Привезли, — коротко сказала Настя. — Я сложила все в гостиной, на комод. Там три пакета и коробка.

— Спасибо, — не оборачиваясь, произнес я и подцепил пинцетом выпавший на стол камень.

Настя продолжала стоять за спиной, наблюдая за моей работой. Словно ей было это интересно. Но я чувствовал, что она хочет о чем-то поговорить. Просто не решается.

— Что-то случилось? — уточнил я, вставляя камень в паз.

— Ничего. Просто…

Она замялась, словно подбирая слова. Потом, наконец, произнесла:

— Красивые вещи. В таких можно хоть на прием к императору.

Я застыл, не до конца прижав камень серебряным креплением. Сейчас она спросит, кто мне их подбирал, и…

— Собираешься на какой-то закрытый прием? — поинтересовалась девушка, стараясь при этом не выглядеть навязчивой или неуместно любопытной.

Я с трудом сдержал вздох облегчения. Закрепил камень, взял с ткани следующий.

— Мне предложили посетить одно закрытое мероприятие, — не вдаваясь в подробности, ответил я.

— Аукцион по продаже антиквариата? — с волнением уточнила девушка.

Я обернулся. Настя стояла у входа, прислонившись к косяку и, скрестив руки на груди, смотрела на меня. Заметив, что я обратил на нее внимание, она показала мне бумажку с приглашением:

— Пришло сегодня в почтовый ящик, — пояснила она.

Я удивленно поднял бровь, вспомнив, что точно такая же бумажка лежала у меня в спальне. Неужели вещь магическая, и если ее не прочитали, она спустя время перемещается обратно в ящик, чтобы напомнить о себе? Или организаторы просто будут присылать мне такую листовку каждый день, пока я не поддамся искушению и не прочитаю?

— Слышала что-нибудь о таких мероприятиях? — уточнил я.

— Кое-что, — осторожно ответила она. — Говорят, там жёстко с анонимностью. Все посетители обязаны носить маски. Представляться друг другу там строго запрещено. Каждому гостю назначает имя привратник. И с этим именем он проводит все мероприятие.

Я положил пинцет на стол. Маски! Вот чего я не учёл. Точнее, не додумал до конца. Алевтина Никитична говорила про маски, и я прекрасно это слышал. Просто упустил эту маленькую, но важную деталь. Без маски меня точно не пустят внутрь. Значит, мне нужно продолжить заниматься покупками. Причем желательно взять что-то не просто скрывающее лицо, но и подходящее по стилю к костюму и формату мероприятия.

— Понял, — сказал я. — Спасибо.

Хотел было вернуться к своему занятию, но Настя внезапно произнесла:

— Подожди.

Я вопросительно взглянул на нее. Девушка, вошла в мастерскую и встала у стола, скрестив руки. Я не отрывал взгляд. Выражение лица стало слишком серьезным, такой я ее раньше видел. Когда она работала, тоже была серьезна, но то была совсем иная серьезность. Сосредоточенная, деловитая, профессиональная. А эта — опасливая. В ней даже читались не свойственные девушке едва уловимые нотки беспокойства.

— Решил посетить этот аукцион? — тихо уточнила она.

— Пока только думаю, — уклончиво ответил

Она внимательно посмотрела на меня и произнесла:

— Не надо врать. Ты уже решил. Иначе бы не заказал вещи.

Я кивнул:

— Может, и решил.

— Это может быть опасно, — с тревогой сказала она. — Там могут быть замешаны очень неприятные люди. А еще, там, скорее всего, будут вещи, которые в нормальном месте даже показывать нельзя. Чтобы не привлечь к себе внимания ОКО. Значит, и люди там будут соответствующими.

Боковым зрением я заметил, как в дверях появилась Татьяна Петровна. Напрягся, внимательно глядя на Настю и соображая, заметит ли она присутствие сильного духа. Девушка странно нахмурилась и обняла себя руками, словно ей вдруг стало холодно.

Графиня осмотрела мастерскую, нахмурилась и принялась медленно качать головой с видом человека, которому больно смотреть на происходящее.

Я едва заметно указал глазами на дверь, попросив графиню уйти. Настя заметила этот жест и удивленно подняла бровь. Даже обернулась, проверяя, куда я указываю.

Татьяна Петровна выпрямилась с оскорблённым видом.

— Какое вопиющее отсутствие воспитания, — произнесла она негромко, с укором. — А я, между прочим, переживаю за вас, юноша!

— Не переживайте, — сказал я.

Настя удивленно уставилась на меня.

— Что? — переспросила она.

— Говорю: не переживай по поводу этого аукциона, — быстро выкрутился я. — Всё будет нормально.

— Да как не переживать⁈ — Она повысила голос, в котором снова засквозила тревога, смешанная с раздражением. — И с чего мы вдруг на вы?

— Просто заработался, — я кивнул на шкатулку. — Вот и оговорился.

За её спиной Татьяна Петровна, по всей видимости, решив, что слова исчерпаны, подошла к рабочему столу.

— Ты туда идёшь! На какое-то мутное мероприятие с людьми, у которых, может, руки по локоть в крови!

— Ты сгущаешь краски, — не сдавался я. — Это всего лишь тайный аукцион. Там никого не убивают, просто продают разные вещи.

— Ага! — вспылила она. — Запрещенные вещи. А возможно даже одержимые. Или с проклятиями!

— Одержимые? — взволновано спросила графиня и покачала головой. — Зачем нам одержимые? Нам здесь одержимые не нужны.

«Ага, хватит и вас с портретом», — чуть не выпалил я.

— Я не буду покупать ни одержимые, ни проклятые вещи, — заверил я сразу обеих дам.

— А зачем тогда туда идти? — насторожилась Настя? — Какой смысл? Разве тебе здесь реликвий не хватает? У графини был прекрасный вкус!

Графиня благосклонно посмотрела на девушку, одобрительно улыбнулась, приосанилась и покивала.

— Кто ж спорит, — согласился я. — Но мне любопытно поучаствовать в подобном мероприятии. Разве ты бы не пошла?

— Конечно нет! — вспыхнула Настя. — А если их все-таки жрецы с жандармами накроют? А там ты. Конец репутации! Закроют мастерскую, отберут дом. Арест, тюрьма, анафема.

— Как это дом отберут? — насторожилась графиня.

— Ты никуда не пойдешь! — в один голос проговорили они, и от сюрреалистичности происходящего мне на мгновение показалось, что я просто схожу с ума.

— Иду, — мягко, но твердо возразил я.

— Нет! — Настя уперла руки в бока, а графиня едва заметно приподняла небольшую вазу с засохшей веткой можжевельника над столом, намекая, что начнет безобразничать, если я не послушаюсь.

Я сурово посмотрел на неё, сжав губы. Графиня посмотрела в ответ с невинным видом. Будто кошка, которая норовит скинуть со стола чашку. Демонстративно, настойчиво, из вредности.

— Не надо мне тут рожицы корчить! — немедленно отреагировала Настя, принимая выражение моего лица на свой счёт. — Я волнуюсь! Только устроилась на нормальную работу, не хочу через месяц менять компанию и… хоронить работодателя! — наконец завершила она, раскрываю истинную причину страха.

В голосе все более явно чувствовалось раздражение. И я ее понимал: так она маскировала страх и беспомощность перед ситуацией. Да и присутствие призрака рядом невольно усугубляло это чувство. Усиливало эмоциональный фон и общее напряжение.

— Никого хоронить не придётся, — заверил ее я.

— Откуда ты знаешь? — Она упрямо тряхнула рукой. — Вот если бы ты пошёл не один, а взял кого-то, кто понимает в таких делах. Того же Николая, например. Он жандарм и хотя бы при оружии.

Я посмотрел на неё чуть внимательнее. А затем склонил голову и невинно уточнил, чтобы разрядить обстановку:

— Неужели он тебе понравился?

— Фу! — Она отшатнулась с таким искренним возмущением, что я едва сдержал улыбку. — Вот ещё! Просто у него есть пистолет, и он умеет им пользоваться. Это практично. В его компании у тебя есть шанс вернуться домой, а не поехать в прозекторскую с биркой на пальце.

Я открыл было рот, собираясь оспорить данное заявление, но в этот момент где-то в глубине дома раздался звонок.

Настя посмотрела на маленький экранчик домофона, висевший у входа в мастерскую. Помолчала секунду. Закатила глаза с видом человека, которого жизнь последовательно и методично доводит до ручки. — Принесла нелегкая… Ее реакция меня заинтересовала. Я встал и тоже взглянул на монитор. На крыльце в расстегнутой куртке стоял Николай и смотрел в камеру с тем бодрым выражением, с каким смотрят люди, убеждённые, что им рады. В ладони парень сжимал бумажный стаканчик с кофе.

— Вспомни солнце, — сказал я. — Вот и лучик.

Настя поспешно направилась прочь из мастерской. И я был уверен в том, что встречать этого гостя она явно не желает, несмотря на то, что совсем недавно предлагала мне его в помощники. Я же тяжело вздохнул и направился к выходу.

* * *

— Какими судьбами, дружище? — спросил я, выходя на крыльцо.

— Да по перстню новости есть, хотел пригласить тебя поговорить с нашим подозреваемым по делу Рыбаковой, — ответил он, отвечая на рукопожатие. — Есть интерес?

— Конечно! Никогда не беседовал с подозреваемыми.

— Ну и отлично, — обрадовался он, и я заметил, как он поглядывает в окно.

— Настю высматриваешь? — усмехнулся я и он резко повернулся ко мне. С вызовом произнес:

— А если и так, против что имеешь?

— Упаси Творец, — рассмеялся я боковым зрением заметив, как девушка задернула штору.

— Строптивая… — Он допил кофе одним глотком, смял стакан. — Просто хотел поздороваться.

— Зайдешь? — уточнил я.

— Да нет, — замялся он. — Хотела бы пообщаться, вышла бы, и шторы бы не задергивала. Тут, если напролом переть, козыри нужны.

— Она любит цветы, — внезапно выпалил я. — Комнатные.

Николай посмотрел на меня изучающее, будто бы пытаясь понять, шучу я или нет.

— Комнатные? — уточнил он. — В горшках?

— Угу, — кивнул я. — И имена им дает странные. Какой-то такой прикол у нее. Не знаю.

— Изюминка, — расплылся он, и я понял, что информацию приятель к сведению принял.

— Я куртку захвачу, и можно ехать.

— Давай, — согласился он. — В машине подожду, не буду твою бестию нервировать. Пусть пока выдохнет. Нападать буду, когда расслабится.

— Только не перестарайся, хищник, — рассмеялся я и скрылся в доме.

* *

Я сел в машину, пристегнулся. Николай завёл двигатель, вырулил со двора.

— Мужика с кольцом буду допрашивать я, — сказал он, когда мы выехали на улицу. — Если что заметишь, можешь мне на ухо шепнуть. Хочу правильно разыграть все козыри. Если, конечно, будет за что зацепиться. Но начну с простого: алиби уточню, поспрашиваю, откуда знает коллекционершу. Может, что-то в процессе вылезет.

— Похоже на план, — согласился я. — А вообще, что сам думаешь? Он убийца? Похититель? Или случайный посетитель. Он мог предложить ей продать это кольцо. Или еще что.

— Мог, — не стал спорить приятель. — Ничего пока сказать не могу. Нужно с человеком пообщаться. Это исчезновение такое же странное, как и смерть Одинцова. Еще и связь между экспонатами… Шкатулка эта твоя. Часы. Будто наткнулись на клубок из разных нитей, и непонятно пока, за какую тянуть, чтобы клубок этот на составляющие распался.

Мы некоторое время молчали.

— Как там Мещерский? Не буянил?

— Идеальный пациент. Ни одного грубого слова. Даже странно. Биография у него с пятнами. И в личном деле примеры буйства не раз всплывали, а теперь как шелковый. И не подкопаться. И хоть формально он все еще подозреваемый по делу Одинцова, все-таки проклятья и угрозы в показаниях свидетелей зафиксированы, не думаю, что он мог как-то быть причастен. Чуйка подсказывает, что не он. Да и мотива нет. Только просьбы вернуть медальон. Прознал как-то, что шкатулка тетки к Одинцову попала, до того как тот ее ресторатору продал. И все, с ума сошел. Признался, что кричал и требовал матушкин медальон. Думал, что Одинцов всю коллекцию заграбастал и медальон отдавать не хочет. А у того, судя по всему, ничего кроме шкатулки и не было.

— А большая коллекция была?

— Мещерский, как понимаешь, не самый надежный источник информации. Пытались заставить его составить опись предметов, так он начинал, сбивался и все про медальон талдычил. Но предметов пять назвать смог. Помимо медальона как раз шкатулка. Часы, что у второй его тетки висели, с которой он с детства не общался. Подсвечники какие-то. Портсигар. Зеркало. Дальше по кругу ходить начинал, в конце вообще разрыдался, что пока медальон не вернем, говорить не станет. Выл сидел, как волчонок загнанный. И жалко, и тошно. Вот семейка, да?

— Да уж. Необразцовая. Выходит, что мы имеем семейство Мещерских, где было трое детей: Аркадий — отец нашего подозреваемого Павла, Евгения — пропавшая коллеционерша, и… — тут я понял, что не знаю имя погибшей тетки, которую Павел настойчиво звал ведьмой.

— Алла, — дополнил Николай. — Да, брат и две сестры. Брат мертв уже очень давно, Алла тоже мертва, а Евгения пропала совсем недавно. Единственный живой член семьи это Павел. И если убивать тетку Евгению у него мотив есть… Наследство. То антиквара Одинцова — нет.

— Думаешь, он тетку убил? — уточнил я.

— Да какой-то там, — махнул рукой Николай. — У него, оказывается, и алиби есть. Но не суть. Меня больше смущает в этой истории, что его тетка-ведьма, Алла которая, мертва, и тоже насильственной смертью. По тому делу информации мало совсем. И занимался расследованием не наш отдел. Дядька, конечно, поднял бумаги, но ни ему, ни мне не нравится, что отчет там куцый. Написано, что ограбили старуху, но что конкретно украдено…

Он замялся, а затем продолжил:

— В общем, информация не сохранилась. Архив бумажный был, в результате прорыва трубы, часть документов пострадала. А может и просто протокол потеряли. Поди знай.

— Все загадочнее и загадочнее… — протянул я.

— И не говори, — согласился приятель.

— А родни кроме Павла у них больше нет? Фамилия Евгении, насколько помню, Рыбакова, не Мещерская.

— Все верно, замуж она еще по молодости вышла, потом быстро развелась и больше официально ни с кем не связывалась. Детей, как и у Аллы, у нее нет. Так что род был знатный, но, судя по всему, на Павле и прервется. У него, как понимаешь, тоже наследников не имеется. И вряд ли эта ситуация изменится.

Я со вздохом кивнул. Часто бывало так, что знатные рода прерывали свое существование. И если Евгении хотя бы удалось сохранить что-то от былого наследства, то, Павлу и Алле, уже нет. Разорились.

Мы какое-то время молчали, каждый обдумывая что-то свое. Николай обгонял трамвай, я смотрел в окно на утренний город — уже проснувшийся, но все равно неспешный. Умытый ночным дождем, с длинными тенями и блеском луж на брусчатке.

— У меня еще одна новость, — на выдохе произнес я, и кожей почувствовал, как Николай напрягся.

— Если сейчас ты выдашь еще одно загадочное совпадение, вроде того, что был знаком с Аллой или видел другие части коллекции в доме у друзей, я развернусь и повезу тебя в участок. Мы, конечно, ждали, что церковник прольет свет силой Света, но чтобы совпадение за совпадением…

— В этот раз другое. Не связанное, — начал было я и уточнил. — А ты что, правда, меня бы допрашивать повез?

— Да нет, — отмахнулся он. — Просто дело оказалось запутанным. Я, честно признаться, ждал легкой славы от громкого простого дела, а не кучу нестыковок, нервотрепок, головняков и взбучек от дядьки. Так что там у тебя?

— Слышал когда-нибудь что-нибудь про закрытые аукционы, где могут продавать реликвии с черного рынка?

Он удивленно посмотрел на меня.

— Уж лучше бы ты сказал, что у тебя в подвале Рыбакова сидит… Ты то откуда про этот аукцион знаешь?

— Мне приглашение пришло.

Он от удивления даже педаль газа вжал сильнее, чем следовало.

— Когда?

— На днях… Я уже костюм купил, — горделиво произнес я, желая разрядить повисшую в машине напряженную атмосферу.

— Ты же понимаешь, что участие в таких мероприятиях — клеймо. И если ты там что-то запрещенное купишь, то подсудное дело.

— Я не собираюсь там ничего покупать. Но, возможно, смогу разузнать что-нибудь о нашей загадочной коллекции. Не удивлюсь, если некоторые ее экспонаты продавались именно там.

— А говоришь, не связано… — Николай поджал губы и нахмурился.

— Это только предположение. И мне нужен твой совет. Как лучше это все провернуть. Мне сходить туда и попробовать записать все, что будет там происходить? Выдать место проведения в процессе людям при звании? Или…

— Если расскажем, аукционом займется другое подразделение, тебе запретят туда идти, будут допрашивать, проверять связи. Будут допытываться, чем ты заслужил приглашение туда.

Он помотал головой и чуть постучал пальцем по рулю — это у него была такая привычка, я уже заметил, когда он что-то обдумывал.

— Если мы хотим что-то разузнать про нашу коллекцию через аукцион, то пойдем вдвоем. И если потребует —

Я покачал головой:

— Это закрытое мероприятие. По приглашениям. Мне придется идти одному.

— Понимаю. Но это не помешает мне околачиваться на достаточном расстоянии, чтобы не быть замеченным самому, и наблюдать, чтобы разведать что-то полезное.

— Я не смогу пронести ни телефон, ни какую-либо технику.

— Обдумаем варианты, — он снова постучал по рулю.

— А дядька тебя не прибьет, что ты ничего ему не рассказал?

Николай вновь поджал губы и нахмурился.

— Понимаешь… — начал он. — По Одинцову у нас уже… не очень красиво всё выглядит. Улик мало, версии разваливаются, дядька недоволен, отделение на репутационном дне. А если сейчас нащупаем что-то серьёзное… это другой разговор. Уже какой-никакой, а результат. И мне хорошо, и дядьке, и всему отделению.

За окном промелькнул мост. Впереди показался нужный квартал.

— Приехали, — сказал Николай притормаживая. — Давай сначала с кольцом разберёмся. А потом — реликвии, аукционы и всё остальное.

— Давай, — согласился я.

Машина встала у тротуара. Я вышел и поднял голову — стандартный городской доходный дом, пять этажей, фасад с облупившейся лепниной. Где-то на третьем этаже жил человек, который, возможно, знал кое-что важное.

Николай хлопнул дверцей и встал рядом.

— Третий этаж, — сказал он. — Квартира двенадцать. Готов?

Он взглянул на меня, и я кивнул:

— Готов.

— Тогда идем.

Он хлопнул меня по плечу и направился к крыльцу. Я последовал за ним.

Глава 7

Допрос

Кодовый замок на двери был сломан, так что внутрь мы попали без проблем. Я быстро поднялся по ступеням крыльца, потянул на себя створку и с улыбкой сделал приглашающий жест:

— Прошу.

— Благодарствую, — довольно ответил Николай и вошел внутрь. Я последовал за ним.

Подъезд встретил нас запахом сырости и старой краски. Мы поднялись по выщербленным ступеням на нужный этаж, остановились у поцарапанной металлической двери. Под глазком красовалась криво прибитая латунная цифра с номером. Слева на косяке была кнопка звонка, на которую Николай и нажал.

За дверью некоторое время царила тишина. Затем послышались осторожные шаги. Кто-то остановился у двери, словно наблюдая за нами. Или слушая, не собираемся ли мы уходить. Даже не активируя плетений, я чувствовал исходящий из-за двери страх. Человек, который стоял по ту сторону створки, очень надеялся, что мы пришли с рекламными буклетами или просто поговорить о Творце. И теперь ждал, когда мы уйдем.

Николай снова нажал кнопку. И в этот раз он словно не собирался ее отпускать, слушая доносившуюся из квартиры трель мелодии.

Страх за дверью стал почти осязаемым — липким, холодным, как сырой подвал. Мне захотелось отступить на шаг. Интересно, Николай тоже это почувствовал или для него подобное лишь рядовой опрос подозреваемого?

— В ваших интересах открыть дверь, — произнес он. — Мы не уйдем. Нам очень нужно с вами поговорить. По поводу Евгении Марковны Рыбаковой.

Послышался торопливый лязг отпираемых замков. Дверь распахнулась, и на пороге появился молодой мужчина лет тридцати в серой рубашке и потертых, явно домашних спортивных штанах. Высокий, хорошо слаженный, широкоплечий. Короткие, светло-русые волосы, резкие скулы. И бегающий взгляд серых глаз. Взгляд человека, которого застали врасплох и который теперь лихорадочно прикидывает, как не выдать лишних эмоций.

Он окинул нас оценивающим взором:

— Чем могу быть полезен? — уточнил он. И я видел, что он всеми силами старается сохранить лицо.

— Звонарёв. Дмитрий Андреевич? — уточнил Николай и, дождавшись утвердительного кивка, вынул из кармана зиплок. — Поговорить вот об этой вещице.

Он продемонстрировал его парню и заметив, как хозяин квартиры враз побледнел, с улыбкой продолжил:

— Пока неофициально. Мы можем войти?

Он с интересом взглянул на парня, ожидая ответа. Тот несколько мгновений стоял, застыв словно статуя, а затем быстро закивал:

— Да, конечно. Прошу.

Он посторонился, впуская нас внутрь. И мы шагнули в прихожую.

Квартира была небольшой, но внутри было неожиданно просторно. Хозяин явно не был склонен захламлять пространство. В углу прихожей стояла вешалка с двумя куртками, полка с обувью, небольшое зеркало.

Парень провел нас в комнату, которая, очевидно, была одновременно гостиной и спальней. Справа от входа стоял диван с потертой обивкой, напротив был письменный стол, на котором стоял ноутбук с поднятой крышкой. Рядом лежала стопка бумаг, придавленных кружкой с остывшим чаем. Над столом, прикрепленная к полке, висела настольная лампа, освещавшая столешницу.

Слева от входа стоял шкаф с книгами, по обложкам которых я невольно скользнул взглядом. Корешки книг резанули по сердцу знакомыми названиями. История архитектуры. Биографии изобретателей. Инженерное дело. Я сам листал некоторые из них в семинарской библиотеке, когда писал курсовые и доклады на смежные с реставрацией темы. Мы с этим парнем могли бы даже пересечься в другом месте, при других обстоятельствах. И не то что подружиться, но точно найти общий язык благодаря пересечению интересов.

Хозяин указал нам на диван, приглашая располагаться. Сам повернул к нам стоявшее у письменного стола кресло, сел и сложил руки на коленях, глядя на нас и ожидая начала разговора.

— Вам знакома Евгения Марковна Рыбакова? — нарушил тишину Николай.

Парень нахмурился. Потер лоб, словно пытаясь вспомнить.

— Хозяйка особняка за городом. Коллекционер антиквариата, — помог припомнить Николай. — Дом еще лесом окружен.

На лице Дмитрия мелькнуло узнавание. А еще я заметил промелькнувший в его глазах, даже не страх, нет. Ужас.

— Знакома, — признал он.

— Она пропала, — сухо произнес Николай. — И в ее доме мы нашли вот это.

Он передал закрытое в зиплок кольцо хозяину квартиры. Звонарев взял его, повертел в пальцах. И украшение отреагировало на владельца. Этого никто кроме меня не видел, это было побочной частью моего дара. Но я мог подмечать такие вещи, если сосредотачивался. Оно едва заметно вспыхнуло теплым светом, будто радуясь, что разлука закончилась. Так бывает, когда человек носит вещь не снимая. Она напитывается его Светом или тьмой. Будто срастается. И после разлуки «тянется», чтобы погрузиться назад, в привычную для себя среду.

— Интересная вещица, — ответил он, возвращая кольцо Николаю.

— Вы же окончили ВУЗ с отличием…

Николай поморщился, словно бы что-то вспоминая, а затем добавил:

— Высшую Инженерную Академию. И должны были получить такое же кольцо при выпуске?

Парень сглотнул и торопливо кивнул:

— Получил, — не стал отпираться он.

— А где оно? — продолжал любопытствовать Николай. — Вы можете нам его показать?

Хозяин квартиры покачал головой:

— Вряд ли я сейчас смогу его найти.

— Ну правильно, — подтвердил приятель. — Потому что нашли его мы. И чем скорее вы расскажете правду, тем проще вам потом будет. Где Евгения Марковна?

— Я… не знаю, — подавленно ответил Звонарев и отвел взгляд, уставившись в окно.

Николай вздохнул:

— Судя по

При упоминании призрака парень вздрогнул, и я понял, что своей шуткой Николай попал в цель.

— Вы не умеете лгать, — спокойно продолжил мой коллега. — Совсем. И если вас увезут в отделение, вы расскажете все. И сделаете это очень быстро. Так что лучше расскажите все нам, и вместе мы придумаем, как быть дальше.

Парень продолжал смотреть в окно.

— Вы не преступник, по вам сразу видно, — вкрадчиво продолжил Николай. — И возможно, даже не замешаны в исчезновении коллекционера. Но может быть, вы что-то знаете и можете поделиться с нами полезной информацией.

Я взял с дивана кольцо, задумчиво повертел в руках. Оно будто ожило благодаря контакту с владельцем, так что я мысленно коснулся его, пытаясь считать ауру. И предмет охотно откликнулся. Я сосредоточился, и мир вокруг будто немного потух — звуки стали тише, краски бледнее. Зато перед глазами поплыли образы.

Сначала мутно, как старая киноплёнка, потом всё чётче. Я будто проваливался в чужую память, открывая первый слой. И оттуда веяло страхом. Обволакивающий, холодный, на грани с ужасом и паникой. Дмитрий бежал. Запнулся о край ковра в гостиной и растянулся на полу. А затем наступила темнота. Слетевшее кольцо закатилось за шкаф. Это было очевидно.

И я сконцентрировался на следующем слое. Будто бы очищал луковицу, углубляясь по хронологии к моменту, из-за которого подозреваемый бежал из дома Рыбаковой.

Перед глазами появилась гостиная. Часы, висевшие над камином, и сосредоточенное лицо Звонарева в отражении стекла, который что-то сосредоточенно делал. А затем, часы пошли. И парень довольно улыбнулся.

— Зачем вы запустили часы в гостиной Рыбаковой? — уточнил я, положив зиплок с кольцом на диван.

Он вздрогнул. Краска схлынула с его лица так быстро, будто кто-то открыл невидимый клапан. Секунду назад перед нами сидел просто уставший отпирающийся парень в домашних штанах. А теперь — испуганный зверёк, прижатый светом фар к обочине. По бегающим глазам было ясно, что в его голове сейчас крутится миллион разных мыслей. Он решает, врать или признаться, спрашивает себя, как мы узнали про часы, и, возможно, даже думает о том, что будет, если он ничего не ответит и просто бросится к двери.

— Так зачем вы это сделали? — настоял я. — Она попросила? Или…

Он вздохнул, наклонил голову, но при этом поднял взгляд, будто решил посвятить нас в тайну.

— Потому что не думал, что так… — Он запнулся. Потёр ладонью колено. — Что так получится…

— Как получится? — уточнил Николай, понимая, что только что Звонарев надломился, готовый все рассказать.

— Нелепо, — с горечью произнес он.

— Рассказывайте. И мы вместе придумаем, как быть дальше, — повторил мой коллега.

Звонарев вздохнул, потер лоб будто бы от усталости или от груза тягостных воспоминаний, которыми сам жаждал поделиться. И начал рассказ:

— Она сама позвала. Я продавал одну вещицу через интернет, Рыбакова ей заинтересовалась. Позвонила, мы договорились о встрече. У нее дома. Я добрался туда уже к вечеру. Часов в шесть. Встретились. И я еще удивился: до чего же красивая, эффектная женщина. Зачем ей жить здесь одной, в этой глуши. Провела меня в гостиную, предложила чай. И там я заметил часы над камином. Поинтересовался, откуда они у нее.

— Зачем они вам? — не понял Николай.

— Императорский музей дал бы за них очень хорошую цену, — ответил парень. — Шутка ли, коллекция Долгоруких.

Он замолчал, поджав нижнюю губу. Я открыл было рот, чтобы расспросить о коллекции поподробнее, но Николай жестом попросил меня помолчать. Уточнил:

— И что было дальше?

— Я очень уговаривал ее продать часы, но Маркова оказалась непреклонна. Даже злиться начала. Еще спросил ее, почему они стоят. Она помолчала, а потом сказала, что они стоят уже много лет. Но причины она не знает. Да и знать не хочет. Ее все устраивает. Я продал ей вещь, которую она хотела купить, она заплатила не торгуясь. И я хотел было уже ехать домой, но она предложила мне остаться на ночь…

Мы с Николаем переглянулись. На лице приятеля мелькнула жутко довольная ухмылка:

— Теперь понимаю, почему она отпустила служанку, — ответил он. — И понимаю, почему вы не смогли отказаться. Как вы сказали «дама она эффектная». И что было дальше?

Звонарёв долго молчал, словно снова переживая события той ночи. Смотрел на меня с тем выражением, которое бывает у людей, когда они не уверены, стоит ли говорить правду. Потому что правда будет звучать более нелепо, чем самая откровенная ложь. Потом потёр ладони о колени и с неохотой заговорил.

— Я остался, — продолжил он, не глядя на нас. — Мы поужинали при свечах. Говорили об антиквариате, об истории предметов, о том, как вещи живут дольше людей. Евгения была прекрасной собеседницей. И весь ужин я не сводил с нее взгляд, но мысли мои то и дело возвращались к часам. Мне было мучительно оттого, что такой изящный механизм стоит. Они должны мерно тикать, отсчитывая время, а не безмолвно висеть. Мы покончили с ужином и…

Он замялся, и я заметил, что его щеки покрылись румянцем.

— Это можно пропустить, — предложил Николай, чтобы не смущать Звонарева. Дмитрий кивнул:

— Она заснула, а я не смог. И опять подумал о часах. Механизм у них был простым, я это знал. И я решил сделать ей сюрприз. Починить, чтобы когда она проснется, они радовали ее движением стрелок и мягкими звуками, а не безжизненной красотой.

— Она не слышала, как вы спустились?

Звонарев покачал головой:

— Я старался быть тихим. Осторожно вынырнул из постели, вышел из комнаты, прикрыв дверь, спустился в гостиную. А потом какое-то время стоял, смотрел на эти часы и думал: ну что за блажь. Слаженный механизм, вполне рабочий. Я быстро нашел неисправность. Она была пустяковой. И запустил часы.

Он вздрогнул и продолжил:

— Я не думал… Не знал, что так получится. Просто взял и запустил их… Как будто нельзя было иначе. Они будто бы манили меня. Будто бы умоляли дать стрелкам ход.

Последние слова он произнёс тихо. Почти для себя.

В комнате на несколько секунд стало так тихо, что я слышал, как где-то за окном чирикает воробей.

— И что произошло, когда они пошли? — спросил я.

— Сначала ничего, — ответил парень. — Я был очень доволен собой и вернулся в комнату. Рыбакова уже не спала. Она поднялась на кровати, прикрываясь одеялом, и застыла. Я рассказал, что пробудил ото сна

— Как она отреагировала?

Звонарёв чуть прикрыл глаза. Потёр висок.

— Она вцепилась мне в руку, побледнела. И прохрипела что-то вроде «Что ты наделал?.. Они не должны были идти». Я заметил ужас в ее глазах. А потом…

Он сглотнул, явно подбирая слова:

— Вы решите, что я спятил… — выдохнув прошептал он.

— Мы всякое слышали… Рассказывайте, — подбодрил Николай.

— Она начала стареть. Быстро. Я отшатнулся, думая, что мне это чудится. Но нет… Волосы клочьями падали с головы, кожа сморщивалась, зубы… — он замолчал, а потом продолжил: — Когда часы закончили бой, на кровати осталась только горстка праха.

Перед глазами нарисовалась жуткая картина, от которой завыло в висках: красивая женщина, ещё минуту назад полная жизни, рассыпается прахом под бой часов. Я невольно поёжился. Моя сила позволяла видеть тени прошлого, но я был очень рад, что кольцо укрыло от меня этот жуткий образ… Хорошо, что я не так силен, чтобы считывать образы с обычных предметов настолько глубоко.

Николай после такого рассказа покосился на меня, явно ожидая пояснений. Скорее всего, приятель подумал, что перед ним сидит псих вроде Мещерского. Но я понимал, что история Звонарева может быть правдой. Изменения в механизме вполне могли выпустить демона, который был заточен в часах сильным заклинанием и многие годы подпитывал молодость в Рыбаковой. А еще, я теперь понял, почему парень не спешил делиться с нами этой историей. Делом о пропаже вполне могло заинтересоваться ОКО. А самого парня могли принять за демонолога. Поэтому он и мучился выбором: остаться подозреваемым, а может быть, даже и взять на себя убийство Рыбаковой, или все же рассказать правду.

— И что было дальше? — уточнил Николай.

— Я сбежал, — ответил парень. — Наспех стер отпечатки в спальне, оделся и побежал. И уже в гостиной запнулся о ковер и упал. Кольцо, видимо, тогда и соскользнуло. Я даже не почувствовал. Просто встал, помчался к выходу. Сел в машину и уехал. Очень боялся, что меня кто-нибудь заметит.

— И не вернулись за кольцом?

Звонарёв долго молчал. Затем покачал головой.

— Больше всего на свете я хотел оказаться подальше от этого проклятого дома. И больше никогда в него не возвращаться.

В комнате повисла тишина. Такая, как бывает, когда всё важное уже сказано.

— Она очень не хотела, чтобы я даже прикасался к часам, — произнес Дмитрий. — Тогда я не придал этому значения.

— А теперь? — глупо уточнил я.

— Теперь думаю, что зря не придал, — тихо ответил он. — Может быть, Рыбакова была бы жива.

Глава 8

Признания

Eще какое-то время мы сидели молча. Звонарев молчал, и по его понурому виду было заметно, что его терзает совесть. Мы с Николаем обдумывали услышанное. Коллега что-то помечал в блокноте, а я просто пытался оценить, приукрашивал ли где-то Дмитрий или нет.

В том, что подозреваемый в целом говорит правду, я не сомневался. Не только потому, что чувствовал в часах присутствие злой сущности, которая вдруг куда-то исчезла но и из-за того, что видел в кольце, как он бежал. Чувствовал его страх. Весь тот ужас, который он испытал. В те мгновения в нем еще не пребывала вина, ведь он не до конца тогда осознал, что натворил.

Осознание пришло позже. И теперь, когда он рассказал нам события той ночи, оно стало по-настоящему очевидным. Звонарев понял, что во всем виноват. Что это он убил, но он этого не желал. Он и представить не мог, что так выйдет.

С другой же стороны, женщина была жива и прекрасна только благодаря запрещенной магии. Кто-то заточил демона в часах, подчинив его и заставив служить Рыбаковой. Чтобы она оставалась вечно молодой и прекрасной. Возможно, поэтому она и не виделась с родственниками. Ссора с сестрой была ей на руку. Учитывая их натянутые отношения, та могла подать жалобу в Синод, Рыбакову бы привлекли к ответственности.

А так она жила в своем особняке далеко за городом, принимала редких гостей, а если и выбиралась куда, то инкогнито. Да и в целом в столице все прибегают к услугам лекарей, которые вполне легально тоже творят настоящие чудеса, однако, она пошла иным путем. За что и поплатилась. Так что формально, даже если Звонарев знал про демона и про то, что станет с женщиной после починки часов, это было бы сложно квалифицировать как убийство. Рыбакова должна была просто постареть. И если она умерла, она взяла эти годы в долг у смерти.

— Что теперь со мной будет? — тихо спросил подозреваемый.

Николай дописал, закрыл блокнот и поднял взгляд.

— Пока ничего, — спокойно ответил он. — Но не уезжайте из города, отвечайте на звонки, приходите, если мы вызовем вас в отделение уточнить детали.

Тот молча кивнул.

— Алексей?.. — вопросительно посмотрел Николай. — К вас есть вопросы? Или, может, что-то нужно уточнить насчет кольца?

Я покачал головой:

— Нет. Мне нечего добавить.

— Тогда, думаю, наш визит окончен.

Мы поднялись с мест, попрощались со Звонаревым, на котором не было лица, несмотря на хорошую новость, что обвинения ему не выдвигают. Спустились в парадную, вышли на крыльцо. И только когда подошли к машине, Николай прямо спросил:

— Ты ему поверил?

Я пожал плечами:

— Нам на учебе рассказывали об одержимости, о проклятых предметах, о духах, которые могут творить страшные вещи с владельцами, и о ситуациях, когда эти же злые сущности могут служить своим хозяевам. Да, потому они требуют высокую плату, если вырываются из-под магических плетений, но…

— Думаешь, на нее демоническая тварь напала?

— Такое бывает, — коротко ответил я. — Не могу сказать, что именно там произошло, курс на учебы был больше ознакомительный, но похожие прецеденты случались. Жрецы ОКО и СКДН тут больше информации дали бы, но я не жрец. Я простой реставратор.

— Опять эта школа прибеднения, — закатил глаза Николай. — От тебя пока больше пользы, чем от любого жреца, которых к дядьке приписывали. Он от них на стенку лез. Те что-то себе записывают, мотают на ус, а простым жандармам шиш что скажут. У них там свои задачи: запереть предмет проклятый в архив, демона изгнать, на оккультистов выйти, которые незаконные манипуляции проводят. Это нам — дело надо раскрыть. Так что не скромничай, церковник. Главное, говори, что думаешь.

— Думаю, он не врет.

— По мне, так больше на бред похоже, — вздохнул приятель и открыл дверь машины. — Я ему спецов направлю, проверим, вообще вменяемый он или нет.

— Бред или нет, но

Николай взглянул на меня. Затем вздохнул и кивнул:

— Твоя правда. Лучше перестраховаться. Если информация дойдет до ОКО без нас — жрецы очень сильно разозлятся. И если он сказал правду, то посадить за починку часов мы его в любом случае не сможем. Да и Рыбакову уже не привлечешь, так что пусть жрецы сами уже разбираются, что со всем этим бардаком делать.

Мы тронулись, и Николай как-то воровато осмотрелся, словно проверяя не подслушивают ли нас. Продолжил:

— А может быть, демон все еще в тех часах сидит… Так что ты прав, в ОКО сообщить нужно. Не хочется, чтобы кто-то еще пострадал. Мало ли что эта голодная тварь учудит.

Я с трудом сдержался, чтобы не рассказать вообще всю правду, что Звонареву удалось очистить часы. Просто кивнул и уставился в окно. Объяснить свою уверенность я все равно никак не смогу, не выдавая свой дар, так что и добавлять что-либо смысла нет.

— Кстати, — Николай вдруг оживился и хитро прищурился. — Как ты догадался, что именно Дмитрий часы починил?

Вопрос застал меня врасплох, и я медленно повернулся к приятелю:

— Ну, не могли же они пойти сами? — вопросом на вопрос ответил я.

Николай как-то странно покосился на меня, но больше спрашивать ничего не стал. Вместо этого произнес:

— Твоя правда. Толковый ты консультант! Дядька мне за тебя точно грамоту выпишет.

— Главное, чтоб не оплеуху, — пошутил я, и мы рассмеялись, чувствует как отпускает напряжене, вызванное разговором.

* * *

До дома мы доехали без происшествий. Николай притормозил у калитки, вышел из авто и потянулся:

— Не зря съездили, — довольно заключил он. — Надоест древности восстанавливать, устраивайся к нам на полную ставку. Будем полноценными коллегами. Дядька только рад будет…

Он хотел добавить еще что-то, но замер, глядя мне поверх плеча. Я обернулся, хотя и так прекрасно знал, что там увижу.

На крыльце стояла Настя, сжимающая в ладонях кружку с кофе. Николай улыбнулся было девушке, но она недовольно поморщилась, явно давая понять, что не настроена на заигрывания. Мой приятель это понял и испытывать судьбу не стал:

— Ладно, поеду я, — произнес он и сел в авто. — Если будет новая информация — дам знать.

Я немного замялся, а затем произнес:

— Мне бы осмотреть кабинет покойного Одинцова.

Приятель удивленно поднял бровь:

— Зачем?

— Чтобы исключить версию с ограблением, — улыбнулся я. — Как у Рыбаковой.

Николай задумчиво потер ладонью подбородок:

— Времени много прошло, — ответил он после паузы. — Санкция нужна будет. Но я что-нибудь придумаю. Еще раз спасибо за помощь.

— До встречи, — ответил я и махнул рукой на прощанье.

Машина выехала на дорогу, я открыл калитку, прошелся по двору, поднялся по ступеням крыльца и поравнялся с девушкой:

— Что-то случилось?

Она опустила взгляд и замотала головой:

— Нет, все в порядке. Просто хотела сказать…

Она долго собиралась с силами, словно это давалось ей нелегко, а затем произнесла:

— Прости, я что-то погорячилась…

В голосе слышалось раскаяние. Я взглянул на нее пристальнее.

— Тогда, в мастерской… — пояснила девушка, и я заметил, как ее щеки покрывает румянец. — Будто с ума сошла с этим дурацким аукционом.

— Бывает, — улыбнулся я. — Ты переживаешь за своего начальника. К тому же мы говорили наедине. Вот если бы ты попыталась так же высказываться при Михаиле… Было бы…

Я замолчал и многозначительно посмотрел ей в глаза.

— Ни в коем случае, — поспешно замотала головой Настя. — Я не стану ставить твой авторитет под сомнение. Обещаю. И тогда в мастерской… Не знаю, что на меня нашло…

Она зябко поежилась, а потом подняла голову и посмотрела на меня:

— Словно бес попутал. Ни с того, ни с сего. Никогда такого не ощущала. Словно бы…

Она осмотрелась по сторонам и, понизив голос, произнесла:

— Кто-то подсказывал, что говорить. Как по сценарию. А я будто марионетка послушная.

Я нахмурился, понимая, кто именно мог подсказывать Насте. Удивительно, что сама девушка это тоже почувствовала. Обычно влияние призраков их жертвы не воспринимают так чутко. Могут раздражаться больше обычного, могут быть агрессивнее, срываться без повода. Как правило, это происходит вместе с шалостями по части электричества. Только в этом случае люди начинают догадываться, но если влияние лишь усиливает собственные эмоции людей, то его почти невозможно отследить.

Выходило, что графиня очень сильная астральная сущность. Мне припомнилось, как они одновременно сказали одну и ту же фразу, я даже поймал себя на ощущении нереальности происходящего. Видимо, Настино волнение не просто усилилось присутствием графини, скорее всего, она установила ментальный контроль, подминая девушку под себя. Это слегка пугало, но в то же время выглядело очень любопытным.

— Больше так не делай, — дружелюбно произнес я.

— Конечно! Спасибо.

Она потупилась и едва слышно произнесла:

— Если честно, я боялась, что это будет мой последний рабочий день. И ты был бы в своем праве…

— Не так я расточителен, чтобы помощниками разбрасываться, — подмигнул я. — Пойдем в дом, что ли? Чего мы на крыльце стоим?

Она облегченно кивнула и открыла дверь.

* * *

Я поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату. В помещении было прохладно. Кто-то приоткрыл окно, пока меня не было. Легкий ветерок приятно освежал и бодрил. Я снял пиджак, повесил на спинку стула. Начал расстёгивать манжеты рубашки.

— Алексей…

Знакомый голос за спиной застал меня врасплох, и я обернулся.

Татьяна Петровна стояла у окна. Её призрачная фигура в дневном свете была почти прозрачной. Но выражение лица читалось отчётливо. Сдержанное, чуть напряжённое. Такое, с каким обычно сообщают кое-что важное, что не особенно удобно сообщать.

— Добрый день, Татьяна Петровна, — поприветствовал ее я.

— Добрый, — ответила она и, немного помедлив, добавила: — Я должна вам кое в чём признаться.

Я опустился в кресло и с интересом посмотрел на нее. Она нервно прошлась вдоль окна, словно собираясь с мыслями. Затем остановилась, повернулась ко мне и начала.

— Сегодня утром, в мастерской, Анастасия вела себя очень… несдержанно.

— Я заметил…

— Она девушка с характером, — продолжила Татьяна Петровна. — И это, безусловно, большое достоинство…

Графиня сделала короткую паузу.

— Но я должна признаться, что причина вашего утреннего конфликта не в ее характере. Вернее, не только в нем. Нет, она безусловно за вас переживает, и безусловно может нарушать субординацию. Огонь ее души пылок, а страсть натуры почти безудержна, но… Дело тут не только в том, что ей не хочется искать

Последнюю фразу, Татьяна Петровна произнесла, как мне показалось, немного смущенно, но я не придал этому внимания.

— Дело в том…

— В том, что вы на нее повлияли, — закончил я за графиню. — Немного манипулировали ее чувствами и эмоциями.

В глазах собеседницы на мгновение мелькнуло то чувство, которое можно было бы принять за вину.

— Самую малость, — на выдохе призналась она. — Я подтолкнула её к тому, чтобы она высказала беспокойство. Девушка и сама волновалась, и это было совершенно искренне. Я лишь… помогла этому беспокойству оформиться в слова. Но перестаралась, и это вышло достаточно… экспрессивно.

Я кивнул:

— Призраки умеют влиять на живых, — озвучил я очевидное. — Не так сильно, но…

— Боюсь это не все. Я не только усилила ее эмоции. Я будто бы спроецировала на нее свое собственное беспокойство, — графиня потупилась. — Алексей… Вы пробуждаете во мне материнские чувства. Это очень странно, но таки есть. И я разговаривала с вами как с мальчишкой. И заставила Настю говорить так же. Даже не заставила…

Татьяна Петровна сцепила руки, не находя им места от волнения.

— Будто бы мы слились в эмоциях. И она перешла грань… Я перешла грань.

«Вечер признаний и извинений», — подумал я и улыбнулся.

— Но даже это еще не все, — взволнованно продолжила графиня, глядя куда-то в сторону, будто стесняясь смотреть мне в глаза. — Я обнаружила это совсем недавно. Пока не умела отходить от портрета и рядом со мной не было людей, не подозревала об этом… даре. А как только научилась перемещаться по дому, мне стало любопытно наблюдать за людьми. Согласитесь, это куда приятнее, чем смотреть за птичками.

— Пожалуй, в этом вы абсолютно правы, — кивнул я.

— И как-то раз я почувствовала, что Михаил в подвале никак не может решиться начать какую-то сложную работу. Я почувствовала его робость и растерянность. Почувствовала их и… подтолкнула его. Совсем немного.

— То есть, вы тоже решили заниматься реставрацией? — улыбнулся я.

— Творец с вами, — взмахнула рукой Татьяна Петровна. — Просто помогла ему принять решение, сделать первый шаг. Это не то же самое, что подчинить чужую волю. Я не командовала им. Я лишь… убрала сомнение. И… — Она помедлила, но затем нашла силы закончить: — Мне это понравилось.

Я потёр лоб. Встал. Прошёл к окну, посмотрел в сад.

— Это очень любопытно… С подобным я еще ни разу не сталкивался, — не оборачиваясь, признался я. — Обычно демоны, призраки и прочие сущности подчиняют волю людей, чтобы питаться их эмоциями. Вы же… Влияете более ощутимо.

— Мне не нужно питаться эмоциями этих детишек, — поспешно заявила графиня. — Просто иногда я помогаю им. Чаще всего, неосознанно. Наверное, это просто привычка все контролировать, вот я и вмешиваюсь… Но у меня не было злого умысла. Даже когда вы повздорили с Анастасией.

Я смотрел через стекло, как качаются в саду ветви яблони. А затем уточнил:

— Это вы подтолкнули Настю к извинениям? Или она сама?

Я развернулся, пристально глядя на стоявшую в нескольких шагах от меня Татьяну Петровну. Спокойная, прямолинейная, с тем выражением, которое бывает у людей, готовых услышать возражения.

— Сама, — твёрдо ответила графиня. — Она умная девушка и умеет признавать ошибки. Так что ее не пришлось даже подталкивать. Это редкое качество, цените. Возможно, придется немного обтесать ее несдержанный темперамент, но она быстро поймет, где и как себя стоит вести.

Я невольно усмехнулся.

— Это решение далось ей явно нелегко.

— Как и всем нам, — философски заметила призрачная графиня.

— Попытайтесь больше так не делать, — попросил я. — Ни с Настей, ни с Михаилом, ни с кем-либо ещё.

Она кивнула:

— Договорились. Но можно мне и дальше наблюдать за ними? Очень интересный у вас собрался коллектив.

— Без проблем. Да и как я могу указывать хозяйке дома?

Это польстило графине, она благожелательно улыбнулась и после паузы добавила:

— Ох! Ну вот, рассказала, и на душе словно стало легче. Хотя… есть ли у меня вообще душа?

— Душа есть у всего сущего и разумного, — ответил я.

— Да, наверное…

— Вы, графиня, вероятно, и есть душа. Облаченная в воспоминания и, возможно, какие-то сожаления, раз вы все еще здесь.

— Да… — покивала она. — Что-то меня держит. Но я, правда, так и не вспомнила, что именно.

— У нас еще будет время в этом разобраться. А ваш новый талант, возможно, еще нам в этом поможет.

Она удивленно, но заинтересованно на меня посмотрела.

— Но как? К тому же вы запретили мне пользоваться им.

— С моими подчиненными, — поправил ее я. — Не стоит давить на ребят. Но если кто-нибудь зайдет к нам в гости, например, и будет неугоден, ваш талант вполне пригодится.

— Наслать на него мысль, что ему пора домой?

— Что-то вроде.

Лицо графини просияло, и я понял, что под чопорностью и сдержанностью, скрывается очень веселый игривый нрав. Она сложила ладони, поднесла их к лицу, прикрывая улыбку, которую не смогла сдержать.

— Алексей…

— Да? — предчувствуя, что сейчас графиня озвучит какую-то шалость, спросил я.

— Если мне нельзя влиять на ваших подопечных, можно мне заставить почтальона начать бояться соседской собаки?

— Зачем? — удивился я рассмеявшись.

— Этот невоспитанный молодой человек вечно дразнит ее! Один раз даже палкой в нее запустил, хотя она вечно только хвостиком машет, даже ни разу его не облаяла. А ему хочется ее спровоцировать. Уж не знаю, скучно ему, или просто чувствует безнаказанность. Не могу на это больше смотреть!

— Если дотянетесь — вперед! Но может, не стоит вселять в него пустой страх?

— Почему же? — удивилась она, не сумев скрыть разочарование.

— Может, стоит внушить ему настоящий ужас? И позволить собаке облаять его, когда он не будет к этому готов?.. — заговорщическим тоном произнес я.

Графиня ничего не ответила. Но горящие азартом глаза сверкнули ярче, чем бриллианты на ее медальоне.

Глава 9

Увлекательные подробности

Настя была в гостиной. Она сидела в кресле с ноутбуком на коленях, и склонив голову, с интересом смотрела на экран. Она была увлечена чем-то настолько, что, казалось, потеряла счет времени. Рядом стояла кружка с явно остывшим кофе.

Едва я вошел в комнату, она оторвалась от своего занятия и взглянула на меня:

— Хотел бы попросить тебя кое о чем, — осторожно начал я. — Ты слышала что-нибудь о коллекции Долгоруких?

Девушка покачала головой:

— Я не увлекаюсь антиквариатом.

— Можешь узнать про нее? — уточнил я.

— Что именно нужно найти? — живо спросила Настя, и я заметил, что в ее глазах вспыхнул азарт. Тот особенный, охотничий интерес, который вспыхивает у людей, когда им дают задачу с неизвестным

— Всё, что сможешь. И чем больше, тем лучше. По чьему заказу она была создана, когда собиралась, где всплывали отдельные предметы. Особенно интересно все, что связано с продажами на аукционах.

Настя кивнула:

— Как срочно нужны результаты?

— Чем быстрее, тем лучше.

— Поняла, — не отрываясь от своего занятия, пробормотала девушка. Я взглянул на нее и заметил, как она живо преобразилась. Закусив нижнюю губу, секретарь быстро застучала пальцами по клавишам, то и дело бросая взгляд на экран.

— На кухне стоит заваренный чай, — пробормотала она. — Если хочешь.

Я кивнул и направился на кухню, где на столе и правда стоял чайник. Открыл дверцы висевшего на стене шкафчика, вынул чашку, налил себе настоявшегося отвара и спустился в мастерскую. Сел за стол, включил настольную лампу и вытащил из сейфа пепельницу.

— Ну, — сказал я вполголоса, — продолжим.

И принялся за работу. Не торопясь вставил камни в гнезда. Оставалось самое кропотливое: полировка серебра, восстановление эмалевых вставок там, где они потрескались.

Я взял мягкую ткань, полировочный состав и коснулся предмета. Пальцы обожгло. Проклятье пыталось оттолкнуть меня. Пришлось активировать защитное плетение, и жжение стало почти незаметным. Начал с нижней части ножки. Это тоже была привычка: начинать с того, что не видно. Потому что, если ты сделал сперва малозаметные элементы, остальное пойдет проще.

Я работал, не торопясь, погрузившись в этот медитативный процесс. Тёмная энергия не любит аккуратности. Она рассчитана больше на страх, на брезгливость, на желание отложить и не трогать. А когда её носителя чистят методично, с заботой и без спешки, она отступает. Пусть медленно и неохотно. Снял потрескавшийся слой почти до основания. Взглянул на работу и довольный результатом, перешел к полировке менее пострадавших частей. Серебро под тканью постепенно начинало светлеть. Тускловатый налёт сходил, и под ним проявлялся тёплый металл, который переливался в ярком свете лампы живым отблеском. Увлекся работой настолько, что даже не заметил, что нахожусь в мастерской не один. И только когда ощутил легкое дуновение холодного воздуха, произнес, не отрываясь от работы:

— Вы спустились по лестнице?

— Я только учусь, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны. — Перемещаться мгновенно скучнее. Теряешь ощущение пространства.

Я чуть улыбнулся, продолжая работать.

Несколько минут она молчала. Но я чувствовал, что она пристально наблюдает за моим занятием.

— Давно вы здесь? — уточнил я, чтобы поддержать разговор.

— Достаточно, — был мне ответ. — Наблюдать за тем, как вы работаете, очень даже… интересно. Никогда не думала, что реставрация сможет меня настолько увлечь.

— И что же в нем интересного? — произнес я.

— Вы даете вещи вторую жизнь, — ответила Татьяна Петровна, и я почувствовал холодок. Она подходила к столу. Наверное, чтобы лучше рассмотреть предмет. — Под вашими руками она словно перерождается. Это завораживает.

— Кажется, я уже видела эту работу. Виноградная лоза с цветочными вставками. И техника чернения. Так делали во второй половине прошлого века.

Я опустил инструмент и обернулся.

Татьяна Петровна стояла у края стола, чуть склонив голову, с любопытством рассматривала пепельницу.

— Вы видели похожую вещь? — спросил я, глядя на призрака.

— Я знаю только про изделия этих мастеров, — Они создавали предметы искусства для узкого круга заказчиков. Их работы очень высоко ценились. Мой покойный муж хотел заполучить одну из таких вещей. Но увы, так и не смог. К тому времени династия мастеров уже канула в небытие, а после их смерти за вещами началась настоящая охота. В переносном смысле, конечно. Они сильно взлетели в цене.

Я секунду помолчал. Потом отложил инструмент, взял тряпочку, вытер руки. Взглянул на Татьяну Петровну.

— Вы слышали о коллекции Долгоруких?

Она медленно оторвала взгляд от пепельницы и произнесла:

— Я скажу вам больше, юноша, — ответила она после паузы. — Я знала эту семью, пусть и весьма поверхностно. Не самые приятные люди. На меня они произвели плохое впечатление.

— В чем это выражалось?

Графиня немного помолчала:

— Я была знакома с двумя прямыми наследниками, — ответила она после паузы. — И они очень хорошо характеризовали детишек из древних семей, которым не привыкли отказывать. Капризные, избалованные, свято верившие в то, что мир вертится вокруг них…

Она сокрушенно покачала головой.

— Сейчас таких называют «золотая молодежь», — произнес я.

— Хороший термин, — согласилась Татьяна Петровна. — Полностью отражает суть человека. Брат был азартным, что было в порядке вещей для общества того времени. Он не умел останавливаться. И, как водится, проигрался. Спустил все, влез в долги… Ходили слухи, что в последние годы он связался с людьми, которых порядочные семьи не приглашают в дом.

Я кивнул:

— Люди, которые ссудили ему деньги, когда банки в кредитах уже отказывали.

— Они самые, — подтвердила графиня и посмотрела на пепельницу. Уточнила:

— Она проклята? Я чувствую в ней нехорошую энергию. Такую, которая может сжить со свету, если будешь с ней недостаточно осторожен.

— Вы чувствуете проклятия?

— Я же призрак, — просто ответила Татьяна Петровна. — Как оказалось, мы ощущаем тонкие астральные материи куда острее, чем люди.

— А можете подсказать, какого типа это проклятье? — живо поинтересовался я.

Графиня замерла, словно прислушиваясь:

— Скорее всего, страж, — ответила она после паузы. — Знаете, что это?

Я кивнул. Стражами называли сильные проклятья, которые срабатывали при сочетании определенных условий, которые задавали при наложении.

— Выходит, проклятье все-таки рукотворное, — заключил я. — Кто-то наложил его специально. Интересно, для какой цели?

Графиня кивнула в сторону сейфа, в котором была закрыта шкатулка:

— На ней было то же самое. Теперь его нет. Только остаточный след. Видимо, кто-то его активировал.

Я удивленно поднял бровь. По всему выходило, что если проклятья были одинаковыми, кто-то проклял всю коллекцию. А еще, скорее всего, Одинцову поплохело именно от сработавшего стража, который был заключен в шкатулке. И теперь мне стало еще интереснее узнать про нее побольше. Может быть, удалось бы найти спусковой крючок, который его активирует.

— Странные дела, — пробормотал я. — Две проклятых вещи, одержимые часы…

— Какие часы? — насторожилась Татьяна Петровна и быстро уточнила. — Я надеюсь, вы не принесли их в мой дом?

Я покачал головой и вкратце рассказал Татьяне Петровне то, что услышал от Звонарева. Графиня слушала внимательно, не перебивая.

— Так что когда я нашел их, сущности уже не было. Но, на всякий случай, ими займется ОКО, — заключил я. — От греха подальше.

Призрак вздохнула и покачала головой:

— Выходит, история семьи Долгоруких все-таки завершилась весьма паршиво.

— Скорее всего, — согласился я. — И теперь мне нужно знать, сколько предметов было в этой коллекции. И в чьих они руках. Пока не появились новые жертвы.

Я откинулся на спинку кресла и медленно произнес, не сводя взгляда с пепельницы:

— За этими предметами стоит что-то

— То есть то, что они стали одержимыми для вас пустяки? Дело житейское? — уточнила графиня.

— Ну да, — не стал спорить я. — С кем не бывает? Интересно, а поселившаяся в них сущность могла поглотить проклятье?

Я с любопытством взглянул на Татьяну Петровну, в надежде, что она знает ответ, но та пожала плечами:

— Чисто теоретически да. Проклятье — это негативная энергия, только концентрированная. Именно таким и питаются многие сущности. Ну, кроме меня, конечно же.

— Эх, теперь возник еще больший интерес узнать про остальные вещи, — протянул я.

— Вот, значит, почему Анастасия сегодня искала в этих ваших интернетах следы коллекции, — задумчиво произнесла Татьяна Петровна и тут же пояснила, заметив мой удивленный взгляд. — Мне было скучно, и я спустилась в гостиную. Некоторое время наблюдала за ней. Как за вами, когда вы чистили пепельницу. Мне нравится смотреть за людьми, которые увлечены своим делом. Они словно бы раскрываются для меня. Становятся настоящими.

Татьяна Петровна произнесла это совершенно невозмутимо, будто наблюдение за чужой работой было вещью само собой разумеющейся.

— Надо отдать должное, девушка искала информацию очень сосредоточенно. Несколько раз переходила на одни и те же ресурсы, выписывала что-то в тетрадь, снова начинала лихорадочно искать.

— Я и попросил её узнать про коллекцию как можно больше информации, — сказал я и с любопытством уточнил. — И что, она нашла что-нибудь интересное?

Татьяна Петровна пожала плечами:

— Не знаю. В какой-то момент она взяла со стола телефон, позвонила кому-то, а затем убрала ноутбук, схватила сумку и быстро куда-то ушла. Даже дверь не заперла. А если бы в дом ворвались грабители?

Я положил инструмент на стол:

— Вы же знаете, что дом оплетен защитной сетью.

— Знаю, — ответила женщина. — Но такое уже случалось. Это большой стресс, скажу я вам.

— Так куда она пошла? — перевел я разговор в более предметное русло.

— Понятия не имею, — с полным спокойствием ответила графиня. — Она же не стала мне докладывать. А телефонный разговор я подслушивать не пожелала. Для этого я слишком воспитана. К тому же я могла узнать что-нибудь очень… интимное. И потом не нашла бы себе места от волнения.

— Вас так пугают чужие тайны?

— Творец с вами, — отмахнулась графиня. — Просто тяжело хранить случайно подслушанное и не поделиться ей ни с кем. А с кем мне делиться? Вы бы меня отругали за такое, если бы я поведала вам. И были бы полностью в своем праве, но…

— Вы сказали, что наблюдали за ней, — перебил ее я.

— Так и есть, — не стала спорить Татьяна Петровна. — Я наблюдала, пока она сидела дома. А потом она ушла, я же осталась в особняке. — В её голосе проскользнуло нечто похожее на сожаление об ограничениях, которыми обладают привязанные к одержимым вещам сущности. — Жаль, конечно. Очень уж хотелось бы прогуляться.

Она мечтательно подняла взгляд к потолку, вздохнула и продолжила:

— И поэтому я спустилась к вам. Но уходила она донельзя радостной.

Я взял тряпочку, вытер руки, откинулся на спинку стула. Взглянул на пепельницу. Серебро поблёскивало в свете лампы.

— Значит, нашла что-то стоящее, — пробормотал я. — Хотелось бы знать, что именно.

— Полагаю, она сама расскажет, — спокойно заметила графиня. — Судя по всему, скоро. Так что имейте терпение, юноша.

— Почему «судя по всему»? — не понял я.

— Потому что я слышу, как открылась калитка, — невозмутимо сообщила Татьяна Петровна. — Значит, пришел кто-то, у кого есть ключ от этого вашего чудного замка.

* * *

Графиня оказалась права. Настя спустилась в мастерскую через три минуты. С сумкой на плече и с тем выражением лица, которое бывает у людей, нашедших что-то по-настоящему хорошее и пока ещё не успевших это с кем-то разделить свою радость.

— Есть, — довольно сказала она с порога.

Я повернулся к ней.

— Узнала что-то по коллекции?

— Именно по ней, — довольно кивнула она, подошла к столу и встала рядом со мной, опершись ладонями о столешницу. — Я нашла в открытых источниках упоминания о нескольких предметах. Они всплывали на разных аукционах за последние лет пятнадцать. И каждая из вещей уходила с молотка за целое состояние. Само собой, имен покупателей я не нашла, аукционы чаще всего не оставляют данные клиентов для прессы. Но мне удалось найти что-то более интересное.

Настя молчала, склонила голову и с хитрой улыбкой посмотрела на меня. А затем продолжила:

— Я нашла публикацию в архиве одного искусствоведческого журнала. Императорский музей ведёт поиск предметов коллекции Долгоруких с целью возможного выкупа. Отдельно упомянуто, что часть экспонатов представляет историческую ценность первого порядка.

Я удивленно поднял бровь, вспоминая слова Звонарева о том, что Императорский музей выложил бы за часы Рыбаковой круглую сумму.

— Публикация старая, и я решила проверить, — продолжила девушка. — И позвонила им. Попросила соединить с отделом, который занимается поиском предметов для выставочных залов. Объяснила, что реставратор интересуется коллекцией Долгоруких в контексте профессионального запроса.

— И?

— И директор готов вас принять, — с видом победителя довольно заключила Настя. — Ждет тебя завтра в одиннадцать.

Я секунду помолчал, обдумывая услышанное. Затем переспросил

— Ты договорилась о встрече с директором музея? И сделала это за день?

Она чуть пожала плечом.

— Не хочу хвастать, но чисто технически я сделала это за час, — не скрывая довольства в голосе, произнесла она.

— Как тебе удалось?

— Назначила ему встречу как секретарь одного реставратора, который работал с вещами из коллекции, — бесхитростно ответила девушка. — Правда, пришлось сказать, что вы обладаете некоторыми образцами… Но это и не ложь, считай. Образцы-то у вас есть.

Она кивнула на стоявшую на столе пепельницу.

— Так что они очень заинтересованы во встрече. И сами наперебой зазывали вас посетить.

За спиной у Насти, у дальней стены, я краем взгляда уловил, как Татьяна Петровна чуть выпрямилась и одобрительно кивнула. А в глазах призрака я на секунду уловил уважение.

— Хорошо, — сказал я. — Очень хорошо. Спасибо.

Девушка пожала плечами:

— Это моя работа. К тому же…

Она замялась, и я заметил, как покраснели ее щеки:

— Я до сих пор чувствую себя виноватой в том, что сорвалась, — добавила она. — Поэтому очень хотела загладить свой дурной поступок, в котором я до сих пор раскаиваюсь.

— То есть, больше таких чудес не ждать? — с улыбкой спросил я.

Настя развела руки:

— Я не волшебница, — ответила она, и в ее голосе я уловил явное сожаление. — И не ведьма. И затуманивать мозги не умею. Просто могу подать факты так, чтобы человек сам стал заинтересован в сотрудничестве. Кстати, на встрече, мне сказали, что директор лично

— Тем лучше, — довольно произнес я. — Может быть, узнаю о предметах более подробно.

— Подробнее некуда, — заверила меня девушка. — Потому что этот Федор Васильевич. Ну, директор музея. Так вот, он просто одержим коллекцией. Уж не знаю, зачем она ему, но…

Секретарь не договорила. Развернулась на каблуках и довольной походкой направилась к лестнице.

— Умная девушка, — одобрительно произнесла Татьяна Петровна, когда Настя скрылась на первом этаже. — Сокровище, а не секретарь.

— Теперь я тоже так думаю, — согласился я.

— Не забывайте отпускать её пораньше хотя бы изредка, — добавила графиня. — Уж не знаю, чем вы так ей приглянулись, но она работает со всей отдачей. Чтобы доказать вам, чего стоит. Так можно быстро выгореть.

— Я обязательно прислушаюсь к вашему совету, — ответил я и взял в руки инструмент. Серебро поблескивало в ровном свете лампы, но надо было закончить работу. И выспаться. Потому что завтра мне предстоял очень интересный разговор. И я надеялся, что он пойдет на пользу делу…

Глава 10

Алчный огонь

Проклятье словно почуяло что-то неладное и, после того как я вернулся к работе, начало всячески мне мешать. Приходилось то и дело усмирять его способностями, что затягивало работу. Так что закончил я только ближе к полуночи. Отложил инструменты, взглянул на нее, максимально довольный результатом.

Последний слой эмали лёг ровно. Тонкий, финишный, без которого вещь выглядела бы незаконченной. Виноградная лоза на боку пепельницы снова была чёткой, живой, с тем особенным объёмом, который даёт только ручная работа. Серебро в свете лампы светилось спокойно и ровно.

Я довольно улыбнулся, завернул пепельницу в ткань и убрал обратно в сейф. Встал из-за стола, выключил лампу и покинул мастерскую. Завтра мне предстояла важная встреча. И я очень хотел выспаться.

В гостиной никого не было. В Настином кабинете тоже была тишина. Значит, девушка ушла тихо и не прощаясь, чтобы не отвлекать меня от работы. Я поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату.

Помещение встретило вечерней прохладой, и мне это было только на руку. После нескольких часов в подвале мастерской и работы над проклятым предметом, свежий воздух был как раз тем, что нужно.

Глубоко, с большим удовольствием вдохнул, набрав полные легкие. Выдохнул. Затем снял рубашку и повесил на спинку кресла. Окно закрывать не стал. Взглянул на ладони, проверяя, не осталось ли на них ожогов или остатков темной энергии. Но руки были чисты. Защитные плетения справились со своей задачей.

Тяжело опустился на край постели, некоторое время просто сидел, глядя в стену и думая о завтрашнем разговоре с директором музея. Потом лег и сам не заметил, как провалился в сон, из которого меня вырвал будильник. Нащупал ладонью, лежавший на прикроватном столике телефон, выключил его, и несколько секунд просто лежал, глядя в потолок. Затем вздохнул и с неохотой встал с кровати. Подошел к окну, взглянул на соседский участок.

На заборе сидела одна из соседских кошек и, греясь на солнышке, методично умывалась, не обращая ни малейшего внимания на то, что происходит по эту сторону ограды. Ее как будто совсем не тревожило, что забор был обнесен защитным плетением. Если она его и чувствовала, то никакой угрозы в нем не ощущала. И была в целом права, на животных плетение не было настроено.

Заметив, что на нее обратили внимание, кошка прервала свое занятие и, прищурив желтые глаза, взглянула на меня с любопытством. Удовлетворив его, спрыгнула с ограды и исчезла, забыв, что не закончила умываться. Я же направился в ванную, где быстро привел себя в порядок. Открыл шкаф, раздумывая, в чем пойти на встречу.

На одной из вешалок висел темно-синий пиджак и брюки, которые я приобрел для посещения аукциона. Я примерил их, взглянул на себя в зеркало.

— Другое дело, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны.

Я обернулся. Графиня стояла в дверях. Лёгкая, почти прозрачная в утреннем свете.

— Подходит для встречи? — не оборачиваясь уточнил я.

— Всецело, — заверила меня женщина. — В нем вы неотразимы, Алексей. Только…

Она замялась, явно не решаясь продолжить.

— Что? — с подозрением сощурившись, спросил я.

— Ничего. Просто держитесь прямо. Вы сутулитесь, когда впадаете в задумчивость.

— Да я ни о чем таком сейчас не задумывался.

— Значит, это уже вошло у вас в привычку, — невозмутимо произнесла она. — Что еще хуже. Исправляйте.

Я припомнил, как нечто похожее говорила мне мама, и послушно расправил плечи.

— Вот, — довольно произнесла графиня. — Совсем другое дело. Теперь вы похожи на человека, которому есть что сказать.

— Спасибо, Татьяна Петровна, — произнес я. — Вы очень сильно мне помогаете.

— Не за что, — ответила она. — Кстати, ваша секретарша уже пришла.

— Давно?

— Несколько минут назад. Варит на кухне кофе. Так что, если вы хотите отведать свежего напитка…

— Спасибо, — ответил я. Завязал галстук и развернулся. Графиня еще раз смерила меня взглядом и одобрительно мне подмигнула. Я вышел из комнаты и спустился на первый этаж.

Настя стояла у кухонной плиты с видом человека, у которого уже несколько дел сделано с раннего утра.

— Доброе утро, — не оборачиваясь, произнесла она, как только я вошел в помещение. — Ты вовремя. Кофе готов. Самое оно, чтобы взбодриться перед важным разговором.

Секретарь разлила напиток по кружкам и развернулась:

— Отлично выглядишь, — произнесла она, протягивая мне кружку.

— Спасибо, — ответил я. Взял свою порцию бодрящего «зелья» и сделал глоток.

Она поставила свою на стол и некоторое время смотрела на меня:

— Это моя работа, — тихо сказала она после паузы. — Но пожалуйста.

Я еще раз отпил.

— Как кофе? — уточнила девушка.

— Отличный, — похвалил ее я. Она действительно умела его варить.

В помещении повисла неловкая пауза. Видимо, Настя все еще испытывала чувство вины за свое недавнее поведение в мастерской.

— Я пойду, — произнесла секретарь. — У меня еще много дел.

С этими словами она развернулась и хотела было выйти с кухни, но я ее остановил:

— Если ты все еще винишь себя в том, что повысила тон в мастерской, то не нужно. Это был порыв. Потому что ты за меня очень переживаешь.

Девушка застыла, обернулась ко мне, и я заметил, как ее щеки залил румянец.

— Как за хорошего работодателя, — поспешно добавил я.

Настя кивнула:

— Да, — пробормотала она. — Как за работодателя…

С этими словами она вышла с кухни, я же сел за стол, сделал очередной глоток и раздраженно забарабанил пальцами по столешнице, понимая, что хотел как лучше, а вышло как всегда.

Я допил

Настя сидела в кресле гостиной, с ноутбуком на коленях. Она любила оставаться здесь до прихода Михаила, а после пряталась в своем кабинете на втором этаже.

— Я уже вызвала такси, — не отрываясь от своего занятия, произнесла она.

— Спасибо. Когда придёт Михаил — скажи, что вернусь к вечеру, — предупредил я, направляясь к выходу. Пусть займётся окладом.

— Хорошо.

Я кивнул и вышел из дома.

Утро было прохладным, а небо ясным. И хоть про Питер говорили, что это совсем несолнечный город, я пока не мог в это поверить. Меня погода несказанно удивляла и радовала. Может быть, столичные маги разгоняли тучи, а может, мне просто повезло, и город принял меня с распростертыми объятьями.

У подъездной дорожки меня уже ожидала машина. Я мысленно поблагодарил Настю еще раз и сел на заднее сиденье.

* * *

Императорский музей стоял в исторической части города. Дом с серым гранитным фасадом и высокими окнами. Над входом красовалась лепнина с гербом, а на постаментах лестницы сидели каменные львы.

Авто высадило меня у крыльца. Я поблагодарил водителя, расплатился и вышел из салона. Поднялся по ступеням. Потянул на себя тяжелую, обитую медью дверь. Металлические вставки были изрядно вытерты от тысяч прикасавшихся к ним ладоней.

Шагнул в холл. Помещение встретило тишиной, какая бывает в библиотеке или храме. Словно здесь не хотелось говорить громко.

Прямо напротив входа стояла широкая деревянная стойка, за которой сидел пожилой мужчина в темно-синей форменной куртке с нашивкой музея на груди. Едва успел войти, он поднял на меня взгляд и кивнул приветствуя. Я улыбнулся и направился к нему.

— Добрый день, — начал я, поравнявшись со стойкой. — Я реставратор…

— Хранилище там, — перебил меня мужчина, указав в правый коридор.

— Вы не поняли, — терпеливо пояснил я, удивившись, как, оказывается, просто попасть в хранилище Императорского Музея, где могут быть вещи ценой в целое состояние. — У меня назначена встреча с Федором Васильевичем. По поводу коллекции Долгоруких.

Мужчина сверился со списком на столе, нашёл нужную строчку и снял трубку с рычагов стоявшего на стойке телефона. Принялся крутить диск, набирая короткий номер. Я же принялся с интересом осматривать холл.

Помещение было почти пустым. Только у дальней стены собралась небольшая группа посетителей, явно туристов. Да где-то в глубине залов снова послышался ровный, чуть монотонный голос экскурсовода.

Пол был выложен крупной черно-белой мраморной плиткой, немного стертой по центру зала. Высокий, сводчатый потолок с лепными розетками по углам. Рассеянный свет из высоких окон по обе стороны от входа падал косыми полосами, в которых медленно оседали частички пыли. На стене, между окнами, висел большой портрет Императора в тяжёлой раме. На полотне был изображен строгий пожилой мужчина, он взирал с холста усталым взглядом, который бывает у людей, что долго несли что-то тяжёлое и, наконец, позволили себе скинуть эту ношу. И хоть немного побыть простым человеком.

— Сейчас за вами придут.

Я кивнул и отошел от стойки, терпеливо ожидая.

Через минуту из коридора слева появилась молодая женщина в тёмном костюме. Она взглянула на меня и с улыбкой произнесла:

— Здравствуйте. Следуйте за мной, пожалуйста.

Я поздоровался в ответ и последовал за ней вглубь здания. Мы поднялись по лестнице на второй этаж. Мраморный пол сменился старым потертым паркетом. Вдоль стен коридора тянулись небольшие витрины с предметами: монеты, печати, медальоны, несколько миниатюрных портретов в овальных рамках.

В конце коридора секретарь остановилась у двери, постучала и приоткрыла створку:

— Фёдор Васильевич, прибыл ваш гость.

— Прошу, прошу, — послышалось из кабинета, и женщина открыла передо мной дверь, приглашая внутрь.

— Спасибо, — произнес я и шагнул в помещение.

Кабинет директора музея был просторным. В углу расположился столик и пара кресел, рядом пристроилась высокая напольная лампа с зелёным абажуром. Вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами. Даже беглым взглядом я приметил истрепанные корешки достаточно редких фолиантов.

В центре кабинета расположился крепкий дубовый лакированный стол, на котором лежала стопка папок. В кресле за столом расположился крупный широкоплечий мужчина с короткой седой бородой. Он приветливо улыбнулся, встал и протянул руку:

— Добрый день…

— Алексей Орлов, — представился я, подходя ближе и отвечая на рукопожатие.

— Фёдор Васильевич Рощин, — произнёс он, крепко сжав мне ладонь. — Рад познакомиться. Присаживайтесь.

Я сел на мягкий гостевой стул напротив.

— Чай? Кофе? — с улыбкой предложил мужчина.

— Не откажусь, — согласился я, понимая, что разговор может быть долгим.

Хозяин кабинета кивнул и нажал кнопку стоявшего на столе телефона:

— Ирина, принесите нам чаю, — попросил он, и в ответ из динамика послышалось отчеканенное «хорошо, Федор Васильевич». Мужчина же с интересом взглянул на меня:

— Итак, юноша, ваш секретарь сказала, что у вас есть предметы из коллекции Долгоруких. Позвольте полюбопытствовать: откуда?

— Мне их принесли на реставрацию, — ответил я. — От частного владельца.

При упоминании вещей коллекции глаза Рощина вспыхнули азартом.

— И вы узнали вещи? В вас чувствуется опыт. Хотя с виду вы достаточно молоды.

— Я искал фото коллекции в интернете, — просто ответил я. — Чтобы понять, как выглядел рисунок.

Он кивнул:

— Завидую вам, юноша. Прикоснуться к редким вещам коллекции Долгоруких…

Он покачал головой и продолжил:

— Это вещи с поистине уникальной историей.

— Расскажете? — с интересом уточнил я.

Рощин хитро прищурился:

— Конечно. Но сперва вы скажете, что за предмет попал вам в руки.

— Пепельница, — просто ответил я.

— Пепельница, пепельница, — забормотал Федор Васильевич, принявшись лихорадочно перебирать лежавшие на столе папки. — Да где же он… Ага, вот.

Фёдор Васильевич вынул из стопки бумаг толстый журнал и открыл его.

— Я почти десять лет по крупицам собирал всю информацию о коллекции Долгоруких, — произнес он, лихорадочно листая страницы. — И составил полную опись коллекции. Ага, вот она!

Он взглянул на страницу и озадаченно произнес:

— Пепельница из этой коллекции значится как «утраченная при разделе имущества». Нам не удавалось её найти ни на одном из аукционов, ни в частных коллекциях, ни в музейных. Откуда она у вас?

Я развел руки:

— Увы, я не могу назвать вам имя заказчика.

Рощин кивнул:

— Понимаю, понимаю. Не все предметы удалось найти. Нам удалось отследить семь предметов из коллекции. Ещё пять значатся как пропавшие без вести.

— Двенадцать предметов в коллекции?

— Тринадцать. — Он поднял взгляд. — Тринадцатый это так называемый «замковый» предмет. Если верить описи, именно вокруг него вся коллекция и строилась. Остальные двенадцать в каком-то смысле его обрамление.

В кабинете снова стало тихо. Где-то за стеной тихо звонил телефон.

— Этот предмет тоже не

Рощин покачал головой:

— Увы. Но это все отступления. Что вы хотите узнать про коллекцию?

— Все, что вам известно, — бесхитростно ответил я, и Рощин захлопнул журнал:

— Тогда слушайте. Коллекцию изготовили братья Лазаревы. Они были мастерами с именем, и их работы ценились достаточно высоко. Коллекцию делали под заказ, к тысячелетию семьи Долгоруких. В нее входило тринадцать предметов, которые не должны были разлучаться, их следовало передавать по наследству как фамильные реликвии единым ансамблем. Так было до предпоследнего поколения Долгоруких. Их род почти угас, когда осталась последняя из рода Долгоруких. Она вышла замуж за Мещерского, чтобы поправить положение. У нее не оставалось почти ничего, кроме коллекции и долгов. Она взяла фамилию мужа, он взял ее долги. Женщина родила ему троих наследников…

— А-а-а, сестры… — догадался я, и Федор Васильевич кивнул:

— И брат, — поправил он. — Брат и две сестры. Старший из них, Аркадий, страдал страстью к азартным играм, что было не редкостью среди представителей дворянства. Он здорово проигрался в карты, но само собой, его это не остановило. И он начал залезать в долги…

Дверь тихо приоткрылась и разговор прервался. В кабинет вошла секретарь, та самая женщина, что провела меня к Рощину. В руках, она несла небольшой поднос, на котором стояли заварочный чайник и две чашки. Она поставила их на столик, кивнула и бесшумно вышла.

Рощин поднялся, жестом указал на столик. И я послушно пересел в кресло. Директор налил чай, устроился напротив, и только после этого продолжил:

— Аркадий поначалу брал взаймы у людей приличных, — произнёс он. — Родственники, друзья семьи, давние знакомые. Но после второго-третьего раза все стали отказывать. Тогда он пошёл дальше…

— К людям, которых в дом не приглашают, — подсказал я, вспомнив недавние слова Татьяны Петровны.

Рощин кивнул:

— К ростовщикам.

Он взял чашку, повертел в руках. А затем продолжил:

— Долг у него был такой, что пришлось бы отдавать имущество. Но взвалить на семью такое бремя Аркадий не смог. И в один из дней свел счеты с жизнью. Возможно, поэтому его сынишка Павлик потом страдал душевными недугами, — он покрутил пальцем у виска. — А еще говорят, что перед самым концом Аркадий очень сильно изменился. Люди, которые знали его смолоду, говорили, что в последние годы он стал совсем другим. Подавленным, замкнутым. А потом — печальный исход. И сестры в итоге поделили и имущество, и коллекцию.

— «Утрачена при разделе имущества», — повторил я слова, которые Рощин сказал про пепельницу. — Выходит, кредиторы до наследства не добрались?

— Кто знает? — заметил Рощин. — Но остатки коллекции были разделены и осели в двух руках: Рыбаковой и Мещерской. Одна из них к тому времени вышла замуж и сменила фамилию.

— Рыбакова, да… — пробормотал я, вспомнив хозяйку старинных часов.

— Знаете ее? — живо уточнил Рощин. — Молю вас, юноше, я был бы вам очень признателен, если бы вы нас познакомили. У нее есть отличный экспонат, но сама Рыбакова ужасная затворница…

«Не у нее, а в спецхранилище ОКО. А сама Рыбакова превратилась в пыль после того, как часы пошли», — хотел было сказать я, но покачал головой:

— Просто слышал эту фамилию и слухи о затворнице. Как и про Мещерскую.

Мысли начали лихорадочно крутиться в голове, раскручиваясь в тонкую нить. Рыбакова каким-то образом сделала часы одержимыми и смогла заставить их работать себе во благо. Возможно, она сделала это еще до раздела, и поэтому не хотела отдавать часы сестре. Они страшно разругались, прервали общение, но каким-то образом часы себе она выторговала. Может быть, она и при разделе и на оставшиеся предметы коллекции наложила проклятья-стражи? С этим еще перестоит разобраться.

— После разъединения коллекции про предметы из нее ходят самые дурные слухи, — продолжил Рощин, сделав еще один глоток чая. — Словно потомки Долгоруких утратили благословение, когда род стал родом Мещерских. Там и коллекция распалась, и сами наследники разобщились, и судьба их выглядела незавидной. Одна Рыбакова, выскочила замуж, развелась, но при этом вроде как неплохо себя чувствовала. Да и то, из-за затворнического образа жизни сложно сказать наверняка.

Я кивал, впитывая все, что рассказывал Федор Васильевич.

— За десять лет мне удалось отследить шесть из двенадцати предметов, которые были на аукционах и в частных собраниях. Все шесть сменили владельцев раньше, чем я успел их выкупить. И двое из этих владельцев умерли. Это ничего не доказывает, совпадений в истории бывает много. Но я занимаюсь предметами достаточно долго, чтобы понимать: некоторые вещи притягивают к себе определённые события. И я не уверен, что это всегда объясняется случайностью.

— Одинцов один из этих двух?

Рощин помолчал. Затем произнес:

— Одинцов приходил ко мне. С тем же вопросом, что и вы. Где искать оставшиеся предметы коллекции. Как я понял, он смог завладеть какими-то вещами и хотел собрать полную коллекцию Долгоруких. И обещал любые деньги за информацию. Но я не стал рассказывать. Я человек искусства, а Одинцов простой перекупщик, который действует в своих корыстных целях.

— Понимаю. Я бы, вероятно, тоже не сказал.

Он кивнул.

— Да, нам с такими людьми не по пути. Я видел алчный огонь в его глазах. Он жаждал завладеть всей коллекцией. А всего через несколько дней его обнаружили мертвым.

Глава 11

Дорога на аукцион

Я вышел из музея, на секунду остановился на крыльце, вдыхая свежий воздух. Затем спустился по ступенькам, купил в автомате стаканчик кофе и прошел на набережную. Сел на лавку и несколько секунд неподвижно сидел, обдумывая услышанное и глядя, как переливаются на волнах блики воды. Затем вынул телефон и позвонил Николаю. Товарищ взял трубку почти сразу:

— Ты вовремя, — вместо приветствия начал приятель. Судя по его возбужденному голосу, он нашел крайне важную информацию, и теперь ему не терпелось ей поделиться. — Мы тут такое узнали…

Николай вкратце пересказал то, что им удалось накопать. И это почти один в один совпадало с тем, что я узнал от Рощина. Про коллекцию Долгоруких, ссору в семье, раздел имущества. Единственной разницей было то, что жандармы смогли выведать только про двенадцать предметов. Пришлось рассказать про тринадцатый.

— А ты молоток, — похвалил меня приятель. — Откуда нарыл?

— От директора Императорского музея, — ответил я.

— Решил подработать у них реставратором? Одобряю. Деньги лишними не бывают.

— Нет, Настя устроила мне встречу по поводу коллекции Долгоруких, — произнес я.

— Молодец у тебя секретарь. Пробивная.

В голосе Николая слышалось неподдельное восхищение, и я ответил:

— Сам не нарадуюсь. Как там Мещерский?

— Все вина гложет за то, что патруль вызвал? — уточнил парень. — Брось,

— Просто хочется узнать, как у него дела.

— В клинике, — сказал Николай, — но не на лечении, а, скорее, на отдыхе.

Я поморщился: жандармский эвфемизм. По сути под присмотром, чтобы не натворил глупостей и не сбежал.

— Мы на него не давим, — продолжил парень. — Периодически разговариваем, но без нажима. Он не агрессивен. Просто грустит по матушке.

— А по кому ему ещё грустить? Отца толком не помнит, тот ушёл, когда Павел был ребёнком. Тётки пацана не особо жаловали. Род знаменитый, а в итоге — один человек, который сидит в клинике и разговаривает с пустотой.

Я хотел было добавить «потому что там у него, в этой пустоте, хоть кто-то есть. И что медальон для него единственный кусочек настоящей любви и памяти», но не стал.

— Да, грустно это, — согласился приятель. — Но зато его кормят, поят за счет Империи. Лекари не зверствуют, даже препараты, подавляющие волю, не назначили. Простое наблюдение. Посидит еще недельку и выйдет.

— Хорошо бы, — ответил я.

Мы пообщались еще пару минут, а затем Николай сослался на срочные дела и завершил вызов. Я же вздохнул, выбросил пустой стаканчик из-под кофе в урну. Если медальон найдётся, и его получится не приобщать к уликам, я бы с радостью отдал его Павлу. Не раздумывая. При условии, конечно, что на нём нет проклятья. Возможно, он вообще не входит в коллекцию. Может быть, это обычная фамильная драгоценность, у которой нет особой истории. Простая реликвия, на которую никто, кроме Павлика, никогда и не позарится. Было бы обидно получить дорогую сердцу вещь, а потом лишиться ее, если кому-нибудь из ОКО покажется, что она опасна и «подлежит изъятию во избежание…».

С этими мыслями я вызвал такси и отправился домой…

* * *

С момента визита к Рощину прошло несколько дней, которые я провел, погрузившись в работу. И вот, наконец, настал день аукциона. К которому я начал готовиться с самого утра.

Я стоял перед зеркалом, придирчиво осматривая себя. Из отражения на меня смотрел деловой статусный человек. На меня он был похож мало, хотя черты лица были моими. Двойник в зеркале был более собранным, подтянутым, одетым в хороший костюм, а не в том, что я обычно вытаскивал из шкафа в спешке. Волосы зачесаны назад. Настя помогла мне уложить их какой-то женской «магией» при помощи чего-то пенящегося. Поначалу я сопротивлялся, но она меня убедила. И в итоге я не пожалел, что доверился ей. И не прогадал. По словам секретаря, после изменения внешности, у меня раскрылись глаза и прорезались скулы. А подбородок стал более мужественным. Уж не знаю, как она это все увидела, но благодаря зачесанным волосам во мне правда что-то поменялось. А дорогой костюм усилил эффект. Даже графиня одобрила мое перевоплощение молчаливым кивком.

Я машинально поправил галстук, выровнял узел, пригладил отвороты пиджака и чуть подёрнул манжеты, чтобы дорогие часы, доставшиеся мне от отца, были видны ровно настолько, насколько это уместно.

Наверное, мне нравилось это перевоплощение перед таинственным аукционом, но я пока не был уверен, что хочу быть таким каждый день. Да, с виду я стал другим, но внутри оставался прежним.

В голове назойливо крутились мысли о деле мертвого антиквара, разговор с Фёдором Васильевичем, образы утраченной коллекции.

Тринадцать предметов. Двенадцать привычных, базовых, обиходных: пепельницы, шкатулки, часы, подсвечники. И один таинственный «замковый», вокруг которого всё это великолепие строилось. И который никто так и не смог толком идентифицировать. Мечта любого музееведа, кошмар любого жандарма, не понимающего, что именно нужно искать. И очень лакомый кусочек для таких, как Одинцов.

Я вздохнул, чуть ослабил ремень, заправил рубашку так, чтобы не топорщилась. Было в этом моем маскарадном преображении что-то успокаивающее: непривычная одежда, будто новая кожа, прическа — словно волшебная броня, которая скрывала мысли.

Мне вдруг сильно захотелось увидеть всю коллекцию целиком. Все тринадцать вещиц на одном столе. Такие коллекции редко делают просто ради красоты: в них всегда есть внутренняя логика, своя «музыка»: камни, общий рисунок или ритм орнамента. Вот услышать бы эту мелодию целиком… Эта коллекция стала бы отличным экспонатом для любого музея столицы. Выставленная в нормальном зале, под витриной, с привычной табличкой. С названием экспоната и указанием имени мастера. А экскурсовод бы рассказывал посетителем историю этих предметов…

Мысль была хорошая, но я себя быстро одернул. Потому что у коллекции оставался единственный наследник, который, правда, сейчас «отдыхал» в сумасшедшем доме. Павел Мещерский. Если, конечно, его не упекут куда-нибудь в заведение, где он снова будет гонять санитаров. Ему, вероятно, может достаться дом Рыбаковой, потому что прямых наследников она не оставила. Второй вариант тоже был неплохим. Впрочем, любой вариант был хорошим, лишь бы она вся не ушла в подземное хранилище ОКО, куда простым людям путь заказан. Часы после проверки они обязаны будут вернуть. И так как демона внутри больше нет, их, скорее всего, передадут как вещдок жандармам.

Но пока гадать бессмысленно. Коллекция утрачена. А люди гибнут. И вероятно продолжат, если мы не найдем остальные проклятые предметы. И не поймем, как снять проклятье.

Я улыбнулся отражению, репетируя, как буду приветствовать незнакомцев, на тайном аукционе. Еще раз поправил пиджак, проверяя, ровно ли все село. В зеркале это выглядело довольно неплохо. Выпрямился, ещё раз критически осмотрел себя. Плечи расправлены, галстук на месте, пиджак сидит, как будто шили специально под меня. Осталось забрать у Насти маску, вызвать такси и можно ехать к месту встречи. Николай будет ждать там. Без подмоги, но в любой момент готовый вмешаться.

Ничего опасного произойти не должно, если я буду осторожен и не стану слишком прямо задавать интересующие меня вопросы. Алевтина Никитична посетила мероприятие и вернулась домой живой и с покупкой. А раз пепельница продавалась там как один из диковинных экспонатов, может быть, мне доведется выкупить что-то еще из коллекции Долгоруких, не привлекая излишнего внимания к своей персоне.

Я вышел из комнаты и пошел в кабинет к Насте. Постучал в приоткрытую створку, чтобы не заставать её врасплох, на случай, если она не слышала шаги.

— Да-да, — донёсся оттуда бодрый голос. — Войдите.

Я толкнул дверь и прошел внутрь. Настя сидела за столом, склонившись над какими-то бумагами, но при моём появлении тут же выпрямилась и окинула меня взглядом

— Ну, как выгляжу? — спросил я, чуть повернувшись, чтобы она лучше рассмотрела костюм.

Она секунду помолчала, словно подбирая слова, а потом улыбнулась — чуть смущённо, но с неподдельным восхищением в глазах.

— Отлично, — наконец произнесла она. — Прямо как с обложки журнала. Но я думала, что ты идешь туда как покупатель, а не как лот.

Я оценил шутку, кивнул и смущено ответил:

— Меня приобрести ни у одной аристократки денег не хватит.

— Не сомневалась, — улыбнулась Настя.

Щёки её слегка порозовели, она перевела взгляд и принялась спешно поправлять бумаги, равняя их в стопку. Наверное, ей все еще было стыдно за ту выходку, и теперь похвала могла выглядеть неискренней, будто она подлизывается. Но я понимал, что хвалить она не из лести, ей правда понравилось, как я выгляжу.

— Кстати, — она встала, подошла к ящику стола и вынула небольшую коробочку. Протянула мне. — Без него тебя внутрь не пустят.

Я взял ее, открыл. Внутри лежала фарфорово-белая маска, расписанная тонкими чёрными и красными линиями, с золотыми акцентами по краям. Острые уши, удлинённая морда, хитрый прищур прорезей глаз. Явно японская работа, но не жуткая театральная, с разными эмоциональными гримасами. Наоборот, приятная, эстетичная, с какой-то изящной дикостью.

Повертел её в руках, разглядывая. Лёгкая на вес, но прочная. Текстура гладкая, но матовая, краска яркая, золотые линии поблёскивают, будто живые.

— Кто это? Кот? — спросил я с легкой усмешкой.

— Лис, — поправила Настя, подходя ближе. — Лис-оборотень. Кицунэ, если по-японски.

— Хитрый и ловкий притворщик, — рассмеялся я. — Понял, это действительно вылитый я.

Она улыбнулась и вдруг протянула руку, аккуратно коснулась пальцем контура одного из чёрных узоров на маске, словно боялась поцарапать.

— Эти маски часто используют на фестивалях, — тихо объяснила она, не отрывая взгляд от вещицы. — С одной стороны, ты будешь выделяться, а с другой — это идеальное укрытие. Ведь если кто и запомнит, то именно маску, не тебя.

Настя подняла взгляд и посмотрела в глаза. А затем продолжила:

— Броская, притягивает внимание. А кто был под ней… никто не вспомнит. Все внимание уйдёт на неё. Она поможет выделиться из толпы и при этом скрыться в ней. Никто ничего не заподозрит, и никто не запомнит ничего, кроме яркой красивой маски. Твои черты, голос и любые приметы растворятся на фоне нее.

— Это как прятать что-то ценное на видном месте, — кивнул я, понимая, что девушка и здесь все продумала.

— Именно, — подтвердила она, и в её глазах мелькнул азарт, но она опять перевела взгляд на красочные линии узоров, снова коснулась их пальцами, сначала чёрных, потом золотых.

— Чёрный должен принести удачу, — добавила она. — А золотой — деньги. Так что сходишь успешно. И обязательно вернёшься с чем-нибудь ценным.

Я усмехнулся:

— Удача мне точно не помешает. Но если что, справлюсь и без нее.

— В этом я тоже не сомневалась, — Настя убрала ладонь с лиса-оборотня. — Пусть все пройдет гладко.

Я кивнул.

— Спасибо. И за маску, и за пожелания. Передай Михаилу, чтобы не засиживался.

— Хорошо, — ответила она и, секунду промешкавшись, добавила: — Будь осторожен.

— Буду, — тихо произнес я и вышел из кабинета. Вызвал такси по телефону и спустился на первый этаж. Машина успела прибыть до того, как я вышел из дома. Я сел на заднее сиденье, положив маску на колени. Авто плавно выехало на дорогу, я же уставился в окно, за стеклом которого проплывал город. Машина словно парила, а не ехала. Или даже кралась. Невычурная, но в то же время роскошная. Именно такая и должна везти гостя на таинственный аукцион редких артефактов.

Я вертел маску в руках, проводя пальцами по линиям, как только что это делала Настя. Лис смотрел на меня черными пустыми глазницами. Хитрый, настороженный, готовый к игре. И я тоже был готов.

* * *

Такси мягко затормозило у края парка. Я передал водителю несколько купюр, поблагодарил и вышел, захлопнув дверь. В руке вертелась небольшая карточка пригласительного. Единственное, что осталось от той листовки. Адрес, время и какие-то символы вроде штрихкода, но более изящные. Какой-то опознавательный знак или пропуск. Пока неясно. Но мы это обязательно узнаем.

Как и у соседки, Алевтины Никитичны, остальная листовка после прочтения вспыхнула и прогорела в считанные секунды. Остался только плотный фрагмент с минимальной информацией. Ни обгоревших остатков бумаги, ни пепла.

Я сунул карточку в карман пиджака, огляделся. Солнце еще и не думало уходить за горизонт, в разгаре были белые ночи. Но все равно ощущалось, что дело идет к вечеру. Парк утопал в длинных тенях, людей было немного. Несколько бегунов вдали, пара мам с колясками. И я свернул на одну из аллей.

Асфальт блестел после недавнего дождя, воздух пах мокрой землёй и хвоей. Сам парк выглядел не самым ухоженным. Но оно и понятно. Парк располагался далеко за чертой города и не входил в списки туристических и популярных. Большой, облагороженный, но без лоска, с густыми зарослями, где можно было спрятать не то что аукцион, а целый полк. Лишние свидетели никому не были нужны ни нам с Николаем, ни организаторам тайного мероприятия.

Приятель стоял метрах в двадцати от меня и все еще не узнавал. В тёмной куртке, спрятав ладони в карманах и прикусывая зубочистку. Я стоял и наблюдал, мне стало интересно, когда приятель признает во мне того самого выпускника семинарии, которого завербовал на работу.

— Ну дела! — выкрикнул он, выплюнул зубочистку в урну у тропинки и шагнул навстречу. — Не узнать тебя, реставратор!

С прищуром окинул меня взглядом, от ботинок до маски в руке и одобрительно усмехнулся.

— А ты хорошо подготовился. Костюм сидит как влитой, галстук шикарный. А маска — вообще огонь. Легко скроет личность, но оставит след в воспоминаниях. Все запомнят японского лиса, а не твою уложенную шевелюру и типовую физиономию.

Я рассмеялся, вертя маску в пальцах. Приложил к лицу. И пригрозил:

— Не гневи лиса-хитреца. Мне, между прочим, сулили удачу и деньги.

— Ну и прекрасно. И то и другое тебе пригодится. И уши свои огромные держи востро.

Николай вынул из кармана небольшую рацию, чёрную, неприметную, показал мне.

— А это нам для связи с ребятами. Еще не передумал?

— Всё по плану, — сказал я. — Идём вдвоём, дальше ты отстаёшь. Если что — прикроешь и вызовешь парней.

Он хлопнул меня по плечу, спрятал рацию обратно и кивнул.

Мы двинулись по аллее мимо таблички с надписью:

«Поместье Кушелевых — 1,2 км».

— Странный

Я промолчал, разглядывая тропинку впереди. Она петляла между сосен, уходила вглубь парка. Николай прав: странно. Но странности в таком деле не новость.

— Если почуешь неладное — сразу сваливай, — наставительно произнес он. — Не геройствуй, не слишком отсвечивай. Вопросы задавай, но без особой прыти, а то насторожатся. Попробуй выведать, есть ли там завсегдатаи или все новички, как ты. Знают ли они что-нибудь про организаторов — хоть намёк или сплетню. И главное — лоты. Смотри пристально: что продают, за сколько уходит, откуда ноги растут. Опиши потом каждый, до мелочей. Это может стать зацепкой. Но… — он прищурился.

— «Почуешь неладное — сразу сваливай», — процитировал я.

— Именно! — Николай наставительно поднял к небу указательный палец и продолжил инструктаж. Я же просто кивал. Воздух густел, парк казался бесконечным лабиринтом из одинаковых сосен и поворотов. Мы дошли до уже, кажется, пятой развилки, а к поместью так толком и не приблизились. Оставалось еще полкилометра. Это было… странно. Очень странно.

И вдруг в голове молнией мелькнула мысль. Настолько очевидная, что я притормозил и остановил Николая, схватив за локоть.

— Мы петляем…

— Что? — не понял он.

— Петляем, — повторил я. — Мы здесь уже проходили. Я помню этот указатель с облупившейся у основания краской.

Николай всмотрелся.

— А точно, — растерянно пробормотал приятель, оглядываясь по сторонам. — Как так? Свернули не туда?

— Не думаю, — настороженно произнес я.

Товарищ нахмурился, оглянулся. Развилка с облупившейся беседкой впереди — та самая, мимо которой мы проходили раньше.

— А ты прав, — проворчал он. — Что за дела?

Я покачал головой:

— Не знаю. Но если верить указателю, то мы идем в правильном направлении. Нам туда…

— Давай еще круг. Если опять вернемся в эту точку, пойдем другим путем.

Я покивал. Мне все это очень не нравилось. Шёл впереди, слыша за спиной шаги приятеля и пытаясь понять, что происходит, кто сыграл с нами какую-то злую шутку.

— Сейчас завяжу шнурок, догоню, — замешкавшись бросил он.

Я не глядя кивнул и сделал ее несколько шагов. Тропа вроде как шла верно: впереди мелькнула лавочка, которой раньше не было, и скворечник-фонарь с замысловатой резьбой.

Я радостно обернулся, чтобы сказать Николаю: «Идём сюда, это оно!» — но нигде его не увидел. На тропинке было пусто. Только тени и шорох листвы.

— Николай? — позвал я, но ответом мне была тишина.

— Эй! — произнес я громче. — Ты куда пропал?

Голос товарища донёсся откуда-то издалека, глухо, как сквозь вату или толстую стену:

— Здесь я… У лавочки… Скворечник-фонарь…

Я повернулся обратно. Лавочка на месте, скворечник тоже, но Николая нет. Ни следа, ни шороха. Сердце стукнуло чаще.

— Что за?.. — вырвалось у меня.

Голос приятеля снова донесся до меня откуда-то издалека, ещё тише, будто из-под земли:

— Стою у лавочки… Здесь скворечник… Будь он неладен.

И кособокий домик для птичек качнулся.

— Ты его тронул? — спросил я.

— Да… — раздался глухой неуверенный голос. — Откуда ты…

Я замер, вглядываясь в покачивающийся «фонарь» и начиная понимать, что происходит. Почувствовал лёгкую пульсацию в кармане — тёплую, настойчивую. Вынул пригласительный: карточка переливалась мягким, молочным светом, буквы адреса мерцали, будто в такт сердцебиению.

— Ладно… Буду ждать здесь, — раздался расстроенный голос, полный осознания.

Пропуск сработал. Только вход он открывал в пространственный карман. Магия, которой владели только военные маги или жрецы высшего ранга. В одиночку такое не провернуть: нужно минимум человек пять, чтобы поддерживать такое. А то и с десять, двадцать… Зависит от масштаба кармана. Серьёзные люди.

Видимо, именно из-за этих «фокусов» аукцион до сих пор никто не накрыл — войдёшь не туда, выйдешь не здесь, без пропуска — плутай до утра. А следы запутаются в лабиринтах реальности. Николай отсечён, я остался внутри. Совершенно один. И никакие ребята, в случае чего, ко мне не подоспеют…

Глава 12

В зазеркалье

Несколько мгновений я просто стоял на месте, раздумывая, как быть дальше. Осмотрелся. Парк был всё тем же: шорох листвы, запах мокрой сосновой коры, далёкие голоса из-за особенностей этого странного пространственного пузыря.

— Ладно, — вполголоса произнес я после паузы, глядя на маску, которую держал в ладони. — Тогда идём в одиночку.

Лис равнодушно смотрел на меня темными провалами глазниц. Я приладил личину хитрого притворщика, поправляя, чтобы прорези глаз совпали. И мир стал чуть иным. Приглушенным по краям, сужающим фокус внимания. Пришлось повертеть головой, чтобы освоиться, привыкнуть к этому новому виденью. Было непривычно, что боковое зрение теперь оказалось почти бесполезным. Но это поможет сосредоточиться на важном.

Пригласительный по-прежнему едва заметно светился. Только в этот раз, он пульсировал чуть быстрее. Я удивленно поднял бровь, немного отвел руку в сторону, и пульсация уменьшалась. Усмехнулся: пригласительный был компасом, который должен был вывести меня к особняку. Я повертелся на месте, пока кусочек картона не засветился ровно, без мерцаний, и зашагал в нужную сторону по выложенной прямоугольными гранитными плитами дорожке. Швы между плитами были чистыми, без травы, как будто кто-то совсем недавно здесь убирал. Эта тропа в конечном итоге и привела меня к поместью.

Остановился, глядя на здание. Николай говорил, что оно давно не реставрировалось. Но здесь, внутри пространственного кармана, поместье Кушелевых было иным.

Роскошный двухэтажный особняк с блестящим от вечернего солнца фасадом из камня, который, казалось, выложили неделю назад. Кровля была пологой, почти плоской, скрытой за парапетом. Высокие окна сверкали стёклами, в отражении которых потерялось почти безоблачное небо. Широкое с колоннами крыльцо, к которому вела мощёная плиткой дорожка, было надраено до блеска. Будто особняк, как произведение искусства, возвели совсем недавно. По обеим сторонам горели фонари на чугунных витых ножках.

У парадного входа стояли двое в одинаковых темных сюртуках и белых перчатках. Лица закрыты бледными черными масками без рисунков. Я подошел к крыльцу, и один из привратников шагнул навстречу.

— Ваш пригласительный, — спокойно произнёс он.

Голос был ровный, точь-в-точь, как описывала Алевтина Никитична. Не жутко, но неестественно. Я послушно вынул карточку и протянул стражу.

Тот взял ее двумя пальцами и поднес поближе. Символы на плотной бумаге засветились тем же молочным светом. Точно таким же

— Добро пожаловать, господин Лазарь, — произнес он. И я заметил, как второй страж отметил что-то на закрепленном на планшете списке.

Я еще не успел убрать карточку в карман, поэтому заметил, как на ней вместо адреса красивым вензельным шрифтом прямо на моих глазах высветилось кодовое имя, данное мне привратником. Он вытянул руку вперед, указывая в сторону дверей, отступил в сторону, освобождая проход, и слегка поклонился.

Я поднялся на крыльцо и взялся за тяжелую ручку с литым орнаментом в виде переплетённых ветвей. Потянул на себя. И шагнул в помещение.

Просторный холл был освещён двумя рядами свечей, в подвешенных под потолком золочёных люстрах. Их свет дробился в зеркалах, которые занимали почти каждую свободную стену, отчего казалось, что комната не одна, а бесчисленное множество. Я будто попал лабиринт, где по залу ходили нарядные призраки в масках. И я стал одним из них.

Шаги давались нелегко, мозг пытался обработать информацию о нескольких призрачных пространствах, не желая верить, что это всего лишь один холл, в котором даже не так и много людей сейчас.

Переборов ощущение, будто я будто вязну в пространстве как муха в киселе, пошел дальше. Под ногами сверкал натертый до зеркального блеска мраморный пол, что только увеличивало количество отражений и усиливало ощущение вязкости пространства. Довершали картину расположившиеся в центре зала столы с напитками и закусками.

Я остановился перед ними, глядя по сторонам. Здесь пространство холла делилось. Вправо тянулся коридор, увешанный картинами. Прямо раскинулась уводящая на второй этаж широкая лестница, у основания которой стоял ещё один стражник в безликой белой маске. Слева — приоткрытые двустворчатые двери, за которыми находился не то гардероб, не то комнаты отдыха.

Официанты в масках сновали с подносами, кто с напитками, кто с закусками. Движения их были плавными и ритмичными, в такт мелодии, разливавшейся по холлу.

А еще, в помещении играла приглушенная музыка. Я осмотрелся, пытаясь найти источник, но не смог. Звук шёл как бы отовсюду. Мелодия вплеталась в голоса и смех, не заглушаясь и не растворяясь в шуме. Легкая, почти невесомая. Слишком ровная для живого исполнения. Что-то в мелодии цепляло, гипнотизировало, тянуло за собой мягко, будто подхватывая сознание и унеся куда-то в волшебную страну.

И мне казалось, что именно там я и оказался. Потому что все вокруг выглядело нереальным, волшебным. Полным запахов, звуков, вибраций, эмоций, отражений. И конечно, образов людей, которые проплывали мимо или в зеркалах, исчезая за их краями и будто растворяясь между мирами.

Я тряхнул головой, отгоняя морок, ненавязчиво коснулся браслета на запястье. Он отреагировал теплым Светом и помог почувствовать себя вновь настоящим. Осмотрелся.

В гостиной, у столов уже собралось несколько человек. Мужчины в строгих костюмах, женщины в вечерних платьях. Лица гостей были скрыты под масками, среди которых имелись и птицы, и звери, и театральные персонажи. Гости стояли небольшими группками, пили напитки и о чем-то общались.

Возле меня остановился официант, держа на ладони поднос с напитками. Я взял один фужер и кивнул в знак благодарности. Сделал шаг к столам, рассматривая собравшихся и подмечая особенности людей, которые сложно скрыть. Осанку, родинки, шрамы, манеру держаться. У одной девушки из-под длинных перчаток все-таки пробивался край татуировки. Было невозможно определить узор целиком, но у изгиба линии я заметил меленький полевой цветок.

К столу с напитками подошёл ещё один гость. Невысокий, в маске с длинным птичьим носом. Такие носят на венецианском карнавале чумные доктора. Это смотрелось достаточно… оригинально. Он взял бокал, пригубил, покосился в мою сторону. Я изобразил лёгкий вежливый, ни к чему не обязывающий кивок. Он ответил тем же и отвернулся, словно потеряв ко мне интерес.

Я сделал несколько шагов в сторону коридора справа, где вдоль стен тянулись картины, встав спиной к залу, но то и дело косясь в зеркало, в котором отражалось все помещение. Картины были самые разные. Несколько пейзажей, написанных явно в прошлом веке, портреты, натюрморт с дичью. И еще одна, в дальнем конце коридора.

Ее я не сразу заметил. Больше почувствовал. Она тянула холодком, темной колючей энергией. Она явно была одержимой. Я застыл, раздумывая, что делать. Возможно, демон или дух был заточен в ней намеренно, чтобы вычислять «непростых гостей». И если я себя выдам, и она меня почует…

— Редкий выбор. Большинство предпочитают толпиться за столом с шампанским, — послышался за спиной незнакомый мужской голос.

Я не обернулся сразу. Выдержал паузу как человек, которого оторвали от интересного занятия, и только после этого медленно повернулся.

В нескольких шагах от меня стоял тот самый невысокий мужчина в той самой вычурной маске чумного доктора. Возможно, ее он надел по тем же причинам что и я свою. Прятался на видном месте. В руке он держал бокал с тёмным вином. Необычный выбор. У большинства, насколько я успел приметить, были бокалы с виски, коньяком и другим «мужскими» напитками.

— Вы правы, — ответил я. — Но у шампанского нет истории. А у этих вещей есть.

Я обвел картины. Мужчина скользнул взглядом по стене:

— Вы правы, господин…

— Лазарь, — ответил я.

Он едва заметно улыбнулся уголком рта и чуть наклонил голову.

— Уже бывали на подобных мероприятиях?

Я покачал головой:

— Первый раз.

— Это заметно, — отметил гость. — Но я решил уточнить, чтобы не смутить вас, если это не так.

— Чем же я себя выдал?

— Вы осматриваетесь с интересом, которого обычно не видно у тех, кто привычно пришёл купить красивую безделушку. Как правило, дорогую и бесполезную. Но… статусную.

Он снова взглянул на стену с картинами

— Мне показалось, или вас заинтересовала та? — он кивнул в сторону одержимой картины.

Я кивнул.

Полотно фонило ровно, монотонно. Каким-то животным ужасом и холодом. Как из глубокой свежей могилы. Энергия не была агрессивной, но ощущалась очень сильной.

— Хорошая техника, — произнес я и уточнил. — Кто автор?

— Неизвестен, — пожал плечами мужчина. — Как и мастера, создавшие большинство сегодняшних лотов.

Он чуть повернулся ко мне. Маска поймала отблески свечи, делая образ гостя более загадочным. Длинный заостренный клюв, выполненный из тонкой кости или ее подобия, на мгновение показался хищным. Будто мужчина только и ждал, когда мне станет плохо, чтобы вонзить его в мою плоть и истрепать ее. А потом стереть с него кровь и предать мое тело очищающему огню.

Прогнав эту мысль, опять коснулся каменного браслета, и понял — это не мои страхи. Это все картина. И ее могильный холод. Мужчина заметил мое дерганое движение,

— Будто бы сквозняк. — Я подернул плечом. — Наверное, откуда-то дует.

— Не заметил, — отозвался он. — Возможно, вы просто волнуетесь. Со мной в первый раз тоже так было.

— Простите, — вдруг рассмеялся я, желая сбросить тягостный фон, насылаемый картиной. — Я не узнал ваше имя.

— На сегодня я Одиссей.

— Царь, долго искавший путь домой после войны…

— В какой-то степени, так и есть, — ответил он и отпил из бокала, — а вы, судя по имени, данному вам привратником, умерли и воскресли?

Я коснулся края лисьей маски.

— В этом образе я определенно переродился.

Он коротко усмехнулся, будто оценил шутку, и поднял бокал:

— Что ж, за удачное перерождение.

— За удачное перерождение, — кивнул я, пригубив содержимое своего бокала. — А вы давно посещаете подобные мероприятия.

И хоть мне не были видны его глаза, почувствовал, как они настороженно уставились на меня.

— Я много где бываю, — уклончиво ответил он. — Скажите лучше, давно ли вы разбираетесь в живописи, — он повернулся к полотну, висевшему напротив. — Вы будто со знанием дела рассматриваете картины.

— Есть некоторая… профессиональная деформация, — немного приоткрывая завесу тайны, признался я, чтобы расположить собеседника, который пока не был готов открыться. — Я уже несколько лет работаю с предметами искусства. Иногда они работают со мной.

Он улыбнулся, присматриваясь:

— Держите арт-галерею?

— Можно и так сказать.

— Тогда вам здесь будет интересно, — заметил Одиссей. — Ходят слухи, что сегодняшние лоты будут весьма любопытными. И с историей, как вы любите.

— Где вы об этом услышали? По пути сюда я был в предвкушении. Хочется увидеть побольше диковинок. Но нет программки, ни анонсов.

Мужчина развел руки:

— Их и не может быть. Аукцион — всегда тайна. И по части лотов, и по части место проведения, и по части гостей.

Он обвёл рукой зал:

— Сегодня много новых лиц. И да, конечно, я здесь не в первый раз.

Видимо, мой шаг навстречу в сторону откровенности в компании с ударившим в голову вином, все-таки сыграли свою роль. Он отпил еще и будто вошел в раж.

— Вон тот господин в маске совы — старый завсегдатай. Не знаю кто он, но помню, что маску он не меняет, всегда покупает только драгоценности, которые, судя по всему, молодой любовнице. Или любовницам.

— Не жене?

Собеседник покачал головой:

— На пальце нет ни кольца, ни следа от него. К тому же по нему видно, что он склонен пускать пыль в глаза, покупая дорогие вещи. Как его пиджак, например. Ни чувства стиля, ни опрятности. Женщина бы его в таком виде не выпустила из дома. Так что-либо он не женат, либо женат так, что этого не видно. И в обоих случаях я делаю ставку на то, что украшения уходят в виде подарков юной особе. Или особам, — опять добавил он.

— А вон ту лебедь у стола с тарталетками видите, — он чуть кивнул в сторону высокой женщины в белой маске, — она точно новенькая. Не потому, что я не видел ее раньше, не подумайте, я тоже был не на всех приемах, но она сдает себя с потрохами. Нервничает, прячет руки, всё время поправляет платье. Озирается, неуверенно отпивает шампанское. Новички всегда выдают себя мелочами. Волнение сложно скрыть. Вы еще очень хорошо играете роль. Настоящий плут, — он улыбнулся и еще раз взглянул на мою маску, а я невольно отметил, что он хорошо читает людей. Такой собеседник может быть полезным. И опасным. Потому что меня он тоже считал.

— А что насчёт организаторов? — небрежно бросил я. — Тот, кто собирает такую компанию, наверняка не любит оставаться безымянным. Мы увидим его сегодня.

Одиссей рассмеялся.

— О, нет. Ни в коем разе. Максимум, что здесь есть постоянного и не анонимного — это распорядитель. Он ведет аукцион и носит одну и ту же маску. Его голос изменен, тело скрыто бесформенной одеждой, так что даже не понять, какого цвета оттенок кожи. Волосы видны, но это, скорее всего, парик, потому что прическа не меняется. Всегда волосок к волоску.

— Но он же и не организатор, а наемный работник, верно?

— Конечно. Кто хозяин этого бала — загадка. Но ходят слухи, что он потомок угасшего рода. Возможно, он даже заведует всем не один. А подключена вся семья.

— Видимо, влиятельная, учитывая уровень организации мероприятия.

Он пожал плечами, отпил из бокала.

— Слышал, что некоторые рода предпочитают официально исчезнуть из хроник, чтобы продолжать жить неофициально. Уходят из информационного поля в…

— В пространственный карман… — шепотом закончил я.

— Именно! — ударил бокалом о мой, показывая, как ему понравилась аналогия.

— И видимо, — продолжил острить я, — их карман полон ресурсов. Это поместье, люстры, охрана, закуски, напитки…

Он задумчиво покивал, сделал маленький глоток и, как бы между прочим, спросил:

— Скажите, Лазарь, а вы сюда зачем? За красивой вещью, за историей… или за ответами?

Я задумчиво посмотрел на ближайшую картину, которая не фонила ничем, кроме обычной старости, и решил ответить полуправдой:

— За совпадениями. У меня в арт-галерее оказались две вещицы, которые слишком уж хорошо сочетаются с сегодняшним вечером. Возможно, одна из них родом отсюда. И когда я увидел приглашение в ящике, решил, что это судьба. И хотел бы приобрести еще что-то в этом же духе.

— Осторожнее с совпадениями, — мягко предупредил Одиссей. — Иногда, они неслучайны. А иногда склонный запутывать и придавать ценность событиям, которые этой ценности не имеют.

— Но этот вечер явно не из таких. Он будет ценен, даже если я уйду с пустыми руками. Или, наоборот, с пустыми карманами.

— Главное, не заплутать в пространственном кармане, — он поднял бокал, и я кожей почувствовал, что под маской он мне подмигнул.

— Это точно!

Мы оба осушили содержимое своих бокалов. И как по заказу лестницы раздался негромкий звон — тонкий, серебристый. Раз, другой, третий. Гул голосов чуть стих, люди начали медленно стекаться к центру зала и образовывать полукруг.

— Кажется, нас приглашают к началу мероприятия, ради которого мы собрались, — с азартом произнес Одиссей. — Советую не тратить все сразу, самое лакомое оставляют на потом. Первые лоты всегда чуть менее интересны. В них меньше «истории». А я вынужден откланяться.

— Вы не будете наблюдать за аукционом? — уточнил я.

— Я предпочитаю быть там, где меня не ждут, — уклончиво ответил он. — Возможно, мы ещё пересечёмся, Лазарь.

Он махнул мне на прощанье, развернулся и растворился в мельтешащей толпе и отражениях в зеркалах, словно его и не было никогда. Маска чумного доктора, которая поначалу так бросалась в глаза, исчезла среди масок зверей и птиц, и я

Я пожал плечами, поставил пустой бокал на ближайший стол и ещё раз бросил взгляд на одержимую картину в глубине коридора. Холод от неё по-прежнему тянулся тонким потоком, но больше не давил — браслет держал защиту. Я развернулся и направился туда, куда зрителей звали серебристым звоном.

Меня ждал аукцион, ради которого стоило пройти через парк, пространственный карман и странного чумного доктора.

Голос, раздавшийся сразу отовсюду и из ниоткуда, огласил, что первый лот будет представлен гостям через пять минут. Я занял удобное место в зале, откуда должны просматриваться и предметы торга, и гости. В приятное волнительном, но спокойном ожидании, я взял второй бокал. Не для того, чтобы выпить, а чтобы не выделяться и занять руки. Чумной доктор правильно подметил, что новички склонны к лишним жестам, им нечем занять руки.

Меня отвлек заливистый смех. Одна из женщин зрелого возраста прикрыла лицо веером и облокотилась на плечо кавалера, который, судя по всем, ее и рассмешил. И я бы больше не задерживал на них взгляд, если бы не тот самый мужчина не вытащил из кармана портсигар.

Он раскрыл его привычным жестом, вынул сигарету, сказал что-то даме, будто бы отпрашиваясь у нее. Получил согласие и, хлопнув по плечу, стоявшего рядом, жестом пригласил в комнату, которую я поначалу принял за гардероб. Видимо, за ней имелся курительный зал. И все это было бы обычным делом, ничем не примечательным, если бы мой зоркий лисий глаз не уловил на нем изящный узор.

Ветви, цветы из эмали, россыпь камней на серебряном корпусе. Предмет рядовой, но изящный. Если бы не одно но. Он был из той самой коллекции Долгоруких. И, если я правильно считал язык жестов, то имелся у мужчины уже довольно длительное время.

Глава 13

Следуя за белым кроликом

Я последовал за мужчиной в маске белого кролика. Вещь из коллекции Долгоруких, которую он положил в карман, не давала мне покоя. Где гость ее заполучил? На одном из предшествующих аукционов или же выиграл где-нибудь в карты. Все это я планировал осторожно выведать.

Белый кролик уже скрылся за дверью в загадочную комнату, и я собирался скользнуть следом, но не успел. Поток людей, желавших занять места перед аукционом, чтобы лучше видеть лоты, встретил меня недружелюбно. Собравшиеся с удивлением смотрели на меня, кто-то фыркнул, один даже прошептал: «Да куда ты лезешь?». Но у меня не было выбора. Я уже шел против течения, и сдаваться не собирался.

Когда поток схлынул, я очутился внутри. Комната, которую принял за гардероб, оказалось совсем иным помещением. В ней было больше света, меньше зеркал и более вычурные декорации: размашистые хрустальные люстры, бра на стенах в этом же стиле, крупные цветы в изящных вазонах с резными узорами, которые дополнялись россыпью камней. И я невольно подумал, что Насте бы точно понравилось. Да и Михаил наверняка оценил бы. Его бы привлекла лепнина на потолке и резные рамы картин.

Здесь, как и в основном зале, тоже были столы с коктейлями и закусками, но по обе стороны от них имелись и развлекательные зоны. В одном конце стояла рулетка, а в другом расположился покерный стол.

Я бегло осмотрел оставшихся посетителей, столпившихся в обеих зонах. Видимо, они тоже знали, что первые лоты не особо интересные, поэтому никуда не торопились. У рулетки было шумно, собравшиеся за столом игроки явно вошли в азарт. Одна из девушек в кошачьей маске улыбнулась, наклонилась к мужчине, делавшему ставку, и что-то шепнула. Он громко выкрикнул: «Наудачу!». И добавил еще одну стопку к уже поставленным фишкам.

Пробежав беглым взглядом по остальным гостям, понял, что белого кролика среди них нет. Поэтому не торопясь проследовал к покерному столу, где царила более спокойная атмосфера. Наблюдавшие держались поодаль от игроков. Наверняка, чтобы они не лезли с непрошенными советами и не портили игру. За порядком зорко присматривали двое стражников, которые следили за соблюдением этих правил, контролируя, чтобы наблюдатели не приближались к столу.

Я осмотрел участников и с облегчением выдохнул: мужчину, которого я искал, среди них не было. Это здорово упрощало задачу. Но и среди наблюдавших я его не нашел. Мужчина словно сквозь землю провалился.

Я нерешительно осмотрелся и заметил два дверных проема, на которые я не обратил внимания. Без дверей, закрытые разделительными плотными шторами из бусин, которые переливались при каждом движении. Из-за них я поначалу принял проемы за обычные украшения на стенах, совершенно не заметив, что за ними мелькают силуэты людей.

Проследовал к ближайшему проему, возле которого стояла стражница, а такой же маске, как и у всего остального персонала. Только костюм был подогнан по девичьей фигуре, подчеркивая симпатичные изгибы. У второй двери стояла такая же барышня. Один в один, будто они были близняшками. Ну, или их создали в одном инкубаторе.

Завидев, что я подхожу к проему, девушка-охранник указала рукой на шторку из бусин и чуть заметно склонилась, приглашая меня войти. Я кивком поблагодарил ее и шагнул в проем. Бусины с приятным звуком прошелестели у меня за спиной.

Убранство помещения было таким же, только рулетка и покер были заменены на бильярд. Людей было еще меньше. Царила спокойная атмосфера, полная сосредоточенности и редких шуток. Мужчины с портсигаром не наблюдалось.

Я развернулся, и слегка раздосадованный, направился к выходу из помещения, чтобы посетить оставшуюся комнату. И то ли из-за расстройства, что мужчина каким-то образом ускользнул, то ли из-за опасений, что вообще его не найду, не заметил, как навстречу мне скользнула девушка. Налетела на меня, потеряв равновесие. В последнюю секунду мне удалось подхватить ее, не давая упасть, и она одной рукой крепко вцепилась в мой пиджак, неловко повиснув, а другой торопливо придержала ажурную маску на две трети лица, оставлявшую открытыми только губы и подбородок.

Я не сразу понял, какой она зверь, ведь лоб закрывали пушистые тонкие перышки.

— Чуть не дисквалифицировали, — выдохнула она и взглянула на меня. — Простите меня. Совершенно не заметила вас, и…

— За что? — удивился я, помогая барышне обрести равновесие и отойти с прохода. — Я имею в виду, за что чуть не дисквалифицировали?

Она закрепила маску, поправила так, что через прорези стали видны пронзительные серые глаза. Светлые и слегка колючие, будто бы наполненные кусочками льда.

— Если теряешь анонимность, то уходишь с аукциона, — пояснила девушка. Организаторы не могут допустить, чтобы человек, который участвует в покупке лотов, как-то выдал свою личность. Чтобы не допустить всяких

— Это каких? — уточнил я и, наконец, отпустил девушку. Она неловко поправила платье, также украшенное перышками, и опять проверила маску и неуверенно произнесла:

— Ну… Вдруг вы купите что-нибудь, с рассекреченной личностью, а кто-то из гостей будет раздосадован, что экспонат достался не ему. Есть вариант, что обделенный начнет преследовать покупателя. Здесь много влиятельных людей, которые любят ценности. А еще…

— Криминалитет города, — догадался я.

— Самые выдающиеся его представители, — поправила меня собеседница и торопливо добавила. — Простые смертные вроде меня тоже есть. И мне нравится это правило. Но не хотелось бы вылететь с аукциона еще до начала.

— Звучит разумно, — пробормотал я. — Спасибо, что пояснили.

Она взглянула на меня, игриво прищурилась. Уточнила:

— Вы здесь новенький?

— Не скажу, — покачал головой я. — И не просите.

— Почему? — удивленно протянула девушка.

— Тоже никак не хочу нарушать свою анонимность.

Она рассмеялась, оценив мою шутку.

— Звучит разумно, — ответила она в той же манере.

— Лазарь, — представился я.

— Сойка, — кокетливо произнесла она, протягивая руку.

Я склонился, будто бы целуя ее, но коснулся тыльной стороны ладони только маской.

— Галантно, — засмущалась она. — Надеюсь, сегодня вы найдете здесь то, за чем пришли.

— Хотелось бы, — произнес я, лихорадочно раздумывая, о чем еще спросить свою новую знакомую. Я смог ее разговорить, и она наверняка рассказала бы мне еще что-нибудь. Но в этот момент я вдруг приметил того самого мужчину.

— Прошу меня простить, вынужден откланяться, — торопливо произнес я и шагнул к выходу.

— Надеюсь, еще увидимся… — с легкой грустью произнесла она и кокетливо упорхнула. Я же направился за своей целью.

Белый кролик тем временем вернулся в зал, где еще недавно проходил фуршет. Столы уже передвинули к стенам, а в центре зала были расставлены кресла темного дерева, с бархатными сиденьями. Большинство мест уже были заняты.

Перед рядами кресел был оставлен широкий проход, а за ним, возле лестницы, был установлен выстланный темным ковром подиум высотой в две ступени, в центре которого стояла массивная кафедра, из того же темного дерева, что и кресла для гостей.

Справа от нее стоял длинный стол, накрытый бархатной скатертью до пола, рядом с которым замер человек в сюртуке с безликой маской охранника.

Белый кролик уже занял место в центре. Я осторожно прокрался в зал, устроился рядом, ненавязчиво, но достаточно близко. Так, чтобы вклиниться в диалог, если представится возможность. Расспрашивать в лоб белого кролика мне казалось рискованным.

Так что я молча наблюдал за тем, что происходит в основной части зала.

— Дамы и господа, — прозвучал голос из-под потолка. И в помещении воцарилась тишина. — Добро пожаловать на наш аукцион. Надеюсь, каждый обретет здесь то, что ищет. А теперь прошу поприветствовать неизменного распорядителя! Встречайте! Путник!

Зал ответил на имя сдержанными аплодисментами, какими приветствуют кого-то хорошо знакомого и давно заслужившего уважение. Свет в зале погас, а через мгновение лестница вдруг ожила. Сначала я не понял, что именно изменилось. Свечи в канделябрах вдоль ее перил ярко вспыхнули, отбрасывая на стены причудливые тени каких-то диковинных зверей. Они разгорались, и тени увеличивались, словно танцуя.

А затем, на лестнице появился человек, который медленно направился к подиуму. Над его головой вспыхнули и закружились пышущие искрами фениксы, созданные мастером-огневиком. Взлетали к потолку, опускались к плечам Путника. А когда он подошел к последним ступенькам, взмыли вверх и осыпались пеплом. И свет в зале снова вспыхнул.

Распорядитель же занял место за кафедрой. Невысокий, жилистый, в чёрном фраке, сшитом на заказ, и в очень натуралистичной маске обезьяны. Рыжая шерсть клочьями торчала в стороны, и, как и предупреждал меня чумной доктор, полностью скрывала личность, прятавшегося под ней человека.

Не было видно ни сантиметра кожи, темно-коричневые волосы, которые, действительно могли быть париком, сливались в рыжими прядками. Маска выглядела одновременно и зловеще, и величественно. Будто король обезьян, владыка джунглей, посетил это место сегодня, чтобы выставить на продажу вереницу диковинных вещей.

К моему удивлению, маска сидела на распорядителе идеально. Морда с ехидным оскалом блестела под светом свечей и искусственных ламп, глаза живые, насторожённые поблёскивали, будто он не просто распорядитель, но еще и наблюдатель, который сверлит взглядом каждого гостя, заглядывая ему в душу и выискивая самые потаенные тайны.

— Добрый вечер, дамы и господа, — нараспев протянул он.

У распорядителя был низкий голос с металлическим оттенком. Еще одна деталь в пользу анонимности. Ровный, без хрипов и ярких эмоций, но с подходящей интонацией, которая цепляет, забирает все твое внимание и не даёт отвлечься. Видимо, он искажается магией или каким-нибудь прибором. А может, и тем и другим, используя двойную защиту.

— Итак, хочу представить вам первый лот, — объявил он, и зал затих.

К Путнику подошел помощник, который внес в помещение вазу, которую поставил на столик справа от распорядителя. И я с трудом сдержал вздох восхищения. Ваза была хороша. Высотой в локоть, изящная, с тонким силуэтом, усыпанным цветами и птицами. Свет люстр играл на серебре, сапфиры мерцали. Красиво, дорого. И чисто. Ни следа энергии, ни тени, ни холода. Обычная музейная редкость, выставленная для разогрева.

А распорядитель продолжил:

— Перед вами императорская ваза, фарфор, серебро девятьсот двадцать пятой пробы, сапфиры, ручная роспись. Работа мастера восемнадцатого века.

Мужчина рядом присвистнул и опять что-то шепнул своей спутнице.

Распорядитель тем временем описал краткую историю вазы и громогласно продолжил:

— Стартовая цена пятьдесят тысяч рублей. Кто больше?

Он осмотрел зал, и в воздух сразу взметнулись десяток табличек. Торги начались. Я же принялся изучать экспонат. Участвовать в битве за нее при всем желании не смог. И хоть дела в мастерской шли хорошо, такой уровень роскоши не мог мне даже сниться. Хотя этот экспонат наверняка неплохо смотрелся бы в гостиной.

Торг был не очень горячим. Ставки сыпались лениво, но методично. Никто не хотел проявлять слишком резвый интерес, но и быстро сдаваться, как я понял, несколько самых активных гостей не желали.

— Безвкусица, — едва слышно пробормотал белый кролик женщине, державшей его под локоть.

— Почему? — удивленно уточнила спутница.

— Сюда приходят за диковинками, — пояснил белый кролик. — В этой нет… шарма. Мастера делали на века, но вещица без особой истории. Никто за нее не умер, не выкрал. Просто красивая дорогая чепуха. Таким место в музее, а не на тайном аукционе.

Спутница кивнула, не став больше расспрашивать.

Торги закончились на мужчине в маске ворона. Именно он назвал цену, которую некому было перебить.

— Продано! — с азартом произнес распорядитель и ударил в гонг. — Господин в маске ворона теперь счастливый обладатель этого удивительного предмета. А мы продолжаем.

Вазу унесли, и

При виде шкатулки, белый кролик оживился. Он чуть подался вперед, явно желая получше рассмотреть вещь, и я заметил, как глаза под маской загорелись азартом:

— А вот эта штучка стоящая, — живо пробормотал он. — Исчезла, когда на наследницу рода Воробьевых напали. Девушку так и не нашли. Как, впрочем, и шкатулку. Однако спустя сорок пять лет она перед нами, а единственная дочка Воробьевых…

Женщина ахнула и крепче прижалась к мужчине.

— Ты купишь ее? — взволнованно спросила она. — Не хочу ее. Слишком мрачно.

— В этом же и суть, — сладострастно произнес мужчина и достал портсигар, нервно повертев его в пальцах. Серебро блеснуло, камни вспыхнули, и я понял, что не ошибся. Он точно принадлежал коллекции Долгоруких. Правда, проклятья в портсигаре я не чувствовал. От него вообще не исходило никакой энергии. Он был простой частью коллекции.

— Какая прекрасная вещица, — произнес я негромко, кивая на портсигар. — Фамильная?

Он одернулся, инстинктивно желая спрятать свою ценность от чужих любопытных глаз, но быстро взял себя в руки, оглядел меня оценивающе и произнес:

— Нет, нет, увы… — ответил он и задумчиво добавил: — Хотя… теперь, пожалуй, да. Обязательно передам её старшему сыну в день свадьбы. Хоть он и не курит, но в портсигаре вовсе не обязательно носить сигареты, верно?

— Действительно, — согласился я, радуясь, что собеседник решил поддержать разговор. — В ней можно носить что угодно. Например, визитки или еще что-то полезное.

— Мужчина задумчиво посмотрел на меня.

— Хорошая мысль, — одобрил он после паузы. — С визитками. Подскажу ему.

— А где вы приобрели это великолепие? На подобном аукционе?

Белый кролик покачал головой.

— Такие вещи — редкость даже для таких аукционов. Я приобрел его у известного антиквара. Упокой Творец его душу.

Сердце предательски стукнуло. Я прикинулся удивлённым:

— Это у которого? Одинцова?

Белый кролик посмотрел на меня, а затем тихо рассмеялся:

— У этого прощелыги? Ну уж нет! — он покачал головой. — С такими людьми нельзя иметь дел.

Путник объявил торги за шкатулку, и белый кролик быстро поднял руку, враз потеряв ко мне всякий интерес. Я же задумчиво откинулся на спинку кресла.

Картинка начинала проясняться. Значит, скорее всего, собеседник купил портсигар у первого покойного антиквара. Того, о ком вскользь упоминал Мещерский. Который преследовал его тетку. И когда ее не стало, коллекция тоже исчезла. И раз к антиквару попал портсигар. И, возможно, не только он, тот мог быть замешан в ее гибели.

Догадка была неприятной. Но вполне логичной.

У Одинцова же каким-то образом оказалась шкатулка из той же коллекции. Они были в сговоре? Вряд ли. Судя по всему, продавая шкатулку Мясоедову, Одинцов не понимал, какой ценностью обладает. Иначе ни за что бы так ни продешевил. И потом, когда понял, захотел выкупить ее назад. Но Мясоедов не пожелал откатывать сделку. Тем более шкатулка нравилась его дочери. А учитывая проблемы, который были у дочери в прошлом, Мясоедов ни за что бы не огорчил наследницу. Так что, вероятно, просто раз за разом вежливо, но настойчиво отказывал Одинцову. А тот обезумел от ошибки и донимал ресторатора.

Два антиквара, которые обладали предметами, умерли. И на двух вещах я не чувствовал проклятий. Остальные предметы коллекции Долгоруких разошлись по разным владельцам. Часть пропала. Списков нет, тринадцатый предмет неизвестен. Сколько рук они прошли, прежде чем где-то осели? Понимают ли их владельцы их ценность? Или, как Алевтина Никитична, просто восхищаются красотой. Вопросы множились, но ответов пока так и не было.

Торги за шкатулку уже кипели. Вещица вызвала больший ажиотаж, чем ваза. Она тоже была обычной, без выраженной энергии. Ни тьмы, ни Света в ней не наблюдалось.

Ставки росли быстро, зал оживился. Распорядитель своим ледяным взглядом следил за каждым участником торгов, молоток в его руке покачивался, готовый к удару. Белый кролик активно сражался за нее, но я уже не хотел лезть к нему с разговорами. Это было опасно, да и бессмысленно. Он уже ответил на главный вопрос…

Глава 14

Дом, милый дом

Шкатулку отдали за цену, которую я постеснялся бы назвать вслух. Белый кролик торговался до тех пор, пока не выиграл. Азартный человек. Хотя я не понимал, зачем ему эта вещица. Проклятья на ней не было, да и одержимой она не была. А судя по тому, что он сказал своей спутнице, он любил вещи с темной историей.

Путник ударил молотком, объявил имя нового владельца и без паузы перешёл к следующему лоту.

Аукцион продлился еще два часа. За все это время я увидел только пару проклятых предметов, из-за чего мои подозрения в том, что здесь торгуют темными вещами, полностью оправдались. Большинство вещей оказались совсем обычными, правда, с темной историей. Это открытие меня даже чуточку разочаровало. Я рассчитывал побывать на незаконном мероприятии, тщательно скрываемом от ОКО, найти здесь склад одержимых ценностей, которые сбывают на черном рынке, и самое главное — ответы про коллекцию Долгоруких. А по итогу…

— Аукцион завершен, — послышался голос откуда-то с потолка. — Благодарим всех собравшихся и надеемся, что скоро мы встретимся снова!

Это вырвало меня из раздумий.

Путник же развел руки в стороны и театрально поклонился, сошел с подиума и направился на второй этаж. И разговоры в зале тут же стали чуть громче, будто кто-то убрал руку с плеча.

Покупатели направились оформлять свои покупки, а гости, которые остались без улова, продолжили общаться и налегать на оставшиеся закуски.

Белый кролик ушёл одним из первых, держа спутницу под локоть. Едва подавив тяжелый вздох, я направился к выходу. Хотелось в последний раз пройтись по залу и послушать, что говорят вокруг. Разговоры после аукциона всегда откровеннее разговоров до него. Люди расслаблялись, азарт либо уже был утолён, либо сменился досадой проигравшего. И то и другое развязывало языки.

— Конечно! Есть разные способы использовать одержимых в своих целях, не выпуская из-под контроля, — донесся до меня знакомый приглушенный голос, и я резко притормозил.

У дальней стены, рядом с одним из потухших канделябров, стояли двое и о чем-то вполголоса переговаривались. Один из них был уже знакомый мне Одиссей, в маске чумного доктора.

— Это просто слухи, — возразил другой, в маске льва, но без особой

Одиссей усмехнулся:

— Помните Рыбакову, которая недавно пропала? У нее был одержимый предмет из коллекции Долгоруких. Часы. Они давали ей вечную молодость!

— Даже если принять ваши слова за правду…

— Я знаю человека, который этим занимается. Именно он и починил часы Рыбаковой.

Лев негромко хмыкнул.

— А потом она исчезла, — хмыкнул лев. — Это не называется «управлять одержимым», это называется «держать тигра в незапертой клетке».

Одиссей пожал плечами:

— Можно сделать что-то на один раз. Добавить в предмет духа или проклятье, а потом сделать так, чтобы оно сработало…

Он многозначительно замолчал, глядя на льва. И судя по всему, эта мысль его заинтересовала. Одиссей же осмотрелся по сторонам, словно проверяя, не подслушивают ли их, и заметил меня. От его взгляда я вздрогнул. Волосы на затылке приподнялись, а внутри заворочался тяжелый ледяной ком. Сердце бешено заколотилось, готовое вот-вот выскочить из груди, а во рту пересохло. Несколько мгновений, Одиссей изучающе смотрел на меня, а затем перевел взгляд на собеседника, я же поспешно направился к выходу.

Я ждал, что он окликнет меня. Что за спиной раздаются шаги. Что чья-то рука лежит на плечо. Но ничего из этого не произошло.

Значит, в городе есть колдун-чернокнижник, который может управлять проклятиями и работать с одержимыми вещами. А может, даже с людьми.

Я всегда воспринимал это за городскую легенду. Если у Синода и были данные о таких умельцах, эти данные наверняка были засекречены и спрятаны в специальных хранилищах. По слухам же, в мире существовали люди, которые обладали даром похожим на мой. Только работал он чуть по-другому. Эти люди были способны находить в астрале отпечаток, при помощи которого могли управлять нужным демоном, подчиняя его своей воле. Скорее всего, подобное поведение демону или призраку не нравилось, и если заклятье управления спадало, контролирующему, скорее всего, приходилось несладко. Впрочем, случаев подчинения демона я не видел, поэтому судить не берусь.

С колдунами-мастерами проклятий все было проще. И такие действительно существовали, я знал прецеденты. При помощи сложных ритуалов, они могли создать нужное заклятье и активировать его, когда им это требовалось. Вероятно, коллекцию Долгоруких как раз и проклял такой мастер? Судя по словам Татьяны Петровны, которая говорила о «страже», так и было.

— Не нашли, что искали?

Знакомый голос окликнул меня почти у выхода из зала. Я вздрогнул, обернулся.

Одиссей стоял чуть в стороне от двери, склонив голову и с интересом глядя на меня:

— Нет, — коротко сказал я. — Не нашёл.

Собеседник кивнул, делая вид, что удовлетворен ответом.

— Здесь редко находят именно то, за чем пришли, — произнес он. — Но иногда это к лучшему. Чаще находят что-то другое. Здесь бывает много разных интересных вещиц.

— Наверное, — ответил я.

— Точно, — хитро ответил Одиссей. — Я бывал здесь не раз, и всегда находил себе что-нибудь по душе.

С этими словами он вынул из кармана небольшую брошь из темного серебра, почти черную от времени и патины, и показал ее мне.

Брошь была исполнена в форме совы с глазами из крупных камней. Чёрный турмалин, или что-то похожее. В свете зала они не блестели, оставаясь черными, как два маленьких провала.

Я почти протянул руку, но в последний момент сдержался. Коснулся вместо этого браслета на запястье. Совсем легко, кончиком.

— С виду обычная вещь, — начал Одиссей. — Ничем не примечательная. Но у этой броши есть история. Она принадлежала роду Вяземский, среди которых была одержимая, — почти буднично произнес он, — убила восемнадцать человек. Она и носила эту брошь. Говорят, девушка с ней просто не расставалась.

— Интересно, — протянул я, рассматривая предмет. Но брошь была пустой. Темной энергии от нее не исходило.

— А потом вещичка бесследно исчезла, — продолжил Одиссей. — И вот, она здесь. Так что…

Я кивнул:

— Любопытная история. Жаль, что я ограничен во времени.

— Понимаю… — Он окинул меня долгим взглядом.

— Так что прошу меня извинить, мне пора.

Одиссей коснулся кончиками пальцев полей шляпы:

— Рад был познакомиться, Лазарь, — произнес он на прощанье и направился вглубь зала общаться с другими гостями.

Я же покинул особняк.

* * *

Вышел на крыльцо, глубоко вдохнул холодный вечерний воздух. Затем спустился по ступеням и направился по той же тропинке, по которой пришел.

Огни особняка гасли за спиной, скрываясь в вечернем тумане. На всякий случай я вынул пригласительный, словно сверяясь с ним как с компасом, но билет был простым кусочком картона, в котором не осталось ни капли магии.

Я сделал еще несколько шагов, и вдруг что-то словно неуловимо изменилось. Воздух стал чуть резче. Тени деревьев легли по-другому. Звук шагов на тропинке стал немного громче. Я остановился и снял маску. Фарфоровый лис остался в руке. Холодный, молчаливый, по-прежнему равнодушный. Осмотрелся по сторонам.

Место, где я вышел, было совсем не тем, где мы с Николаем потеряли друг друга. Не было ни скамейки, ни скворечника. Да и фонари вдоль дорожки, казалось, были совсем другими. Видимо, пространственный карман выбросил меня в другой части парка. Наверняка это тоже было сделано в целях безопасности посетителей. Чтобы люди, за которыми решат проследить, смогли оторваться от преследования.

Я сделал еще несколько шагов по дорожке, остановился у большой карты, на которой был изображен разбитый на сектора парк, осмотрелся, прикидывая, куда идти дальше.

Судя по меткам, я оказался у восточного выхода. И до места, где меня мог ждать Николай, пришлось бы идти через весь парк.

— Он здесь. Восточная тропа, у карты.

Знакомый женский голос, прозвучавший за спиной, заставил меня замереть. Я осторожно обернулся. В паре шагов от меня стояла та самая старший лейтенант Александра, с которой мы познакомились в особняке Рыбаковой. В руке девушка сжимала черную рацию. Жандарм придирчиво осмотрела меня, и я уловил в ее взгляде нотки беспокойства.

— Цел? — послышалось из рации сквозь помехи.

— Жив, здоров, невредим, — отчеканила Александра.

— Веди его к машине.

Девушка кивнула и убрала рацию. Подошла ко мне:

— Хорошо, что не помер, а то бумажной волокиты было бы три вагона, — произнесла она, и в ее голосе я уловил плохо скрытое облегчение. — Идем за мной.

Она развернулась и направилась по тропинке. Я последовал за ней.

* * *

Николай стоял у чёрного микроавтобуса без опознавательных знаков, припаркованного возле обочины. Рядом с ним были трое в штатском, скорее всего, переодетые жандармы. Едва мы подошли, он с интересом взглянул на меня.

— Живой! — весело произнёс он.

— Как видишь, — ответил я.

— Хорошо, — приятель хлопнул меня по плечу. — Идем, расскажешь, что узнал.

Он развернулся и направился вглубь парка. Я последовал за

— Интересно вышло, — не оборачиваясь, произнес Николай. — Вот почему, оказывается, этот аукцион неуловим. Пространственный карман. Я уж перепугался. На минуту отвлекся, смотрю — тебя нет. Уж было подумал, что ты подшутить решил и спрятался. А потом вон что оказалось.

— Мне тоже было не по себе, — согласился я. — И по пути туда, и на самом аукционе.

— Ты уж прости, я такое просчитать не мог, — Николай виновато развел руки. — Кто же думал, что организаторы будут использовать способности высшего уровня. Пришлось всех на уши поднимать, чтобы парк оцепили. Ну и Творцу молиться, чтобы ты живым вернулся.

— Да ладно, все нормально, — ответил я. — Слишком явных вопросов не задавал, только в рамках рядового любопытства.

— Но это тоже зацепка. Всех, кто может создавать такие вещи, возьмем на карандаш. Может быть, найдутся особенно подозрительные кандидаты, — поспешно добавил приятель. — А они уже сдадут организаторов. А теперь рассказывай.

Мы неторопливо направились по парковой дорожке, и я начал рассказывать про аукцион. Николай слушал внимательно, не перебивая. Время от времени он косился на меня, словно проверяя, не вру ли.

— Интересное место, — подытожил он, когда я закончил, — И колдун еще этот… Жаль, имени не назвали.

Он покачал головой, а затем спросил:

— Уверен, что тот портсигар из коллекции?

— Уверен, — подтвердил я.

Николай помолчал, вынул из кармана телефон, записал что-то в заметках.

— А сможешь еще раз описать этого белого кролика? — уточнил он, убирая аппарат в карман.

Я пожал плечами:

— Да ничего особенного. Среднего роста. Плечистый и крепкий.

— Ходит он в белой футболке и кепке, — закончил за меня приятель хмыкнув. — В нашем случае, в маске.

— У него есть старший сын. А еще он купил портсигар у того антиквара, который первым умер. Помнишь, ты рассказывал?

— Ну, если портсигар продавали как чистую вещь, то, возможно, еще получится его найти, — согласился Николай. — Документы-то должны остаться. В общем, хорошо, что сходил. И я рад, что живым вернулся. А то мог и бесследно исчезнуть. Давай, что ли, хоть домой тебя отвезу.

— Не откажусь, — согласился я.

Приятель направился к парковке. Я последовал за ним.

* * *

Авто ехало по вечернему Петербургу. Нас окутало молчание, в хорошем смысле этого слова. Без неловкости, просто блаженная полутишина. Николай вел машину аккуратно, сосредоточившись на дороге. Вопросов больше не задавал. То ли узнал все, что интересовало, то ли просто решил, что мне нужно побыть одному.

Я же откинулся на спинку сиденья и смотрел в окно. Город жил своей обычной вечерней жизнью. Горели фонари, переливались витрины, по тротуарам шли по своим делам люди. Кто-то неспешно прогуливался, осматривая город, кто-то спешил по своим делам.

На набережной стояли молодые парень и девушка. Он обнимал ее, гладил по голове и шептал что-то на ухо. А девушка кивала со счастливым лицом. Чуть дальше, у воды, пожилая пара сидела на скамейке, бросая в воду кусочки хлеба. Они о чем-то переговаривались и от души смеялись.

Машина свернула на Васильевский остров и остановилась у калитки дома.

— Всё, приехали, — произнес Николай оборачиваясь. — Завтра свяжусь. Если что-то вспомнишь ещё — звони сразу, не жди.

— Договорились, — сказал я и открыл дверь. — На связи.

Я вышел из салона. Авто выехало на дорогу и скрылось за поворотом. Я постоял еще секунду на тротуаре, наслаждаясь теплым вечерним воздухом, потом повернулся к калитке и вошел во двор. Дом встретил привычным уютом и непривычным для вечера запахом кофе. Я разулся, надел тапочки и пошел в гостиную.

Настя сидела на диване, поджав под себя ноги и укутавшись в плед до подбородка. Смотрела в одну точку, нервно закусывая нижнюю губу. В руках сжимала кружку с кофе, который, скорее всего, уже давно остыл. Рядом, на подушке, лежали наушники. Видимо, девушка пыталась отвлечься, слушая музыку.

Когда девушка заметила меня боковым зрением, вскинула голову так резко, что едва не расплескала напиток. А на ее лице я заметил облегчение, которое она даже не пыталась скрывать.

— Алексей! — выдохнула она. — Наконец-то!

Она быстро поставила кружку на столик, сбросила плед и поднялась с дивана. Подошла ко мне, бегло осмотрела, словно пытаясь убедиться, что со мной все в порядке.

— Всё хорошо? — спросила она.

— Всё хорошо, — заверил ее я. — Михаил…

— Уже ушел, — перебила меня секретарь. — Я обещала ему написать, когда ты вернешься. Он волнуется очень. Тоже хотел дождаться, ну него были дела. Так что… — она растерянно повела плечом.

Некоторое время стояла, молча глядя на меня. А затем добавила:

— Тебя долго не было. И я уже напридумывала себе… всякого.

— Что меня расчленили и по кускам выбросили в Неву? — уточнил я, и девушка робко улыбнулась:

— В том числе, — ответила она. — Продали в рабство и все! Нет у нас с Мишей больше работодателя.

— Да куда я от вас денусь?

Она опять улыбнулась, взглянула на висевшие на стене часы.

— Ладно, мне тоже уже пора домой. Я и так сегодня засиделась.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

Она квнула, подхватила сумку, сняла с вешалки пальто и направилась к выходу. Уже у дверей остановилась, обернулась, задержала на мне взгляд и произнесла:

— До завтра…

— До завтра, — ответил я, и она вышла из дома. Я же поднялся на второй этаж и вошел в свою комнату. Закрыл за собой дверь и прислонился к створке, понимая, что мандраж сегодняшнего дня начал отпускать меня только сейчас.

В комнате царили прохлада и полумрак. И несмотря на то, что пока еще длился сезон белых ночей, небо затянуло тучами, и темнота накрыла город. Она ловко скрывала предметы, оставляя лишь очертания и простор для воображения. Мне в какой-то момент в углу даже померещилась маска чумного доктора, который притаился у штор. Но это была лишь игра воображения.

— С возвращением, юноша, — послышался из темноты голос Татьяны Петровны, и призрачный силуэт просиял, давая понять, где находится женщина. — Что-то вы поздно. Заставили всех нас переживать.

Я невольно выдохнул. От этого назидательного голоса, отчего-то в груди стало чуть легче.

— Добрый вечер, Татьяна Петровна, — ответил я и включил свет.

Графиня сидела в кресле и продолжала пристально на меня смотреть.

— Хотела встретить вас еще в гостиной, но там место уже было занято вашим секретарем. Она очень за вас волновалась, — пояснила призрак и с живым интересом спросила: — Как прошел аукцион? Рассказывайте!

Я вкратце пересказал ей случившееся. Графиня внимательно выслушала, и когда я замолчал, произнесла:

— Рада, что все закончилось хорошо. Что в вас не заподозрили шпиона и не перевели в состояние, в котором пребываю я.

Улыбнулся деликатности

— Жаль только, что не удалось узнать почти ничего нового. А вопросов стало больше, чем ответов. И этот Одиссей…

Она помолчала. В комнате было тихо, только где-то за окном шумел ветер. Стукнула приоткрытая форточка.

— Он показал вам брошь не просто так, — произнесла она после паузы. — Скорее всего, он проверял вас.

Я посмотрел на нее.

— Почему вы так думаете?

— Потому что я прожила достаточно долго, — невозмутимо ответила графиня, — чтобы понять: люди, которые показывают такие вещи новым знакомым, которых знают всего пару часов, скорее, хотят посмотреть на реакцию. Сможете ли вы опознать вещицу, знаете ли ее историю…

— Или не видел ли ее в сводках ОКО, — догадался я, и графиня кивнула:

— Такая диковинка просто обязана была попасть в специальное хранилище, от греха подальше. И если она оттуда пропала…

— Выходит, не только организаторы этого аукциона — опасные могущественные личности, но и гости тоже могут иметь самые разные мотивы и связи, — пробормотал я, понимая, что присутствие на аукционе соседки Алевтины Никитичны сокрее исключение, чем правило. И общаясь с гостями, я мог по-настоящему вляпаться.

— Очень надеюсь, что этот Одиссей не догадался, что вы связаны с сотрудниками правопорядка, — произнесла она и встала с кресла. — Ладно, пора вам отдыхать. День выдался тяжелым и нервным, и вы наверняка измотаны. Да и я устала находиться вне портрета. Так что…

— Спокойной ночи, Татьяна Петровна, — попрощался я.

— Спокойной ночи, юноша, — ответила она и прошла сквозь дверь, скрывшись в коридоре. Я же разделся, повесил одежду в шкаф и лег на кровать. И почти сразу провалился в глубокий сон без сновидений, где не было ни белых кроликов, ни странного Путника в маске рыжей обезьяны, ни жуткого Одиссея, с его жуткой брошью.

Глава 15

Осмотр

Утро было занято работой. Михаил прекрасно справлялся с простыми задачами, я показал ему еще несколько приемов по реставрации лепнины и по золочению рам. Почему-то именно работа с резными и узорными поверхностями нравилась ему больше всего. Но и обучиться работе по очистке икон от застарелой краски он тоже горел желанием. Хотя было видно, что это скорее для повышения квалификации, а не по зову сердца.

При реставрации одного небольшого образа я как раз продемонстрировал рабочее плетение по очистке. Михаилу оно понравилось, и он принялся активно повторять. Оно давалось тяжело, но я подбадривал, что обычно это изучают на курс позже и на овладение навыком на должном уровне требуется не один месяц учебы.

В приятных рабочих хлопотах мы трудились все утро, а ближе к полудню меня отвлек зазвонивший в кармане телефон. Я вынул аппарат, на экране высвечивался номер Николая. Принял звонок:

— Слушаю.

— Привет, реставратор, — послышался из динамика веселый голос приятеля. — Как ты? Отошел от вчерашнего?

— Ага, — коротко ответил я.

— Это хорошо. А то я уже переживал, что тебе потребуется реабилитационный психолог.

— За счет жандармерии? — хитро уточнил я.

— Ага, держи кармана шире, — был мне ответ. — Ладно, шутки в сторону. Я чего звоню. Получил я бумагу. Можем ехать к Одинцову.

— Когда?

— Давай через пару часов, — ответил приятель.

— Хорошо, — произнес я. — Тогда встретимся у дома.

— Заметано. До встречи.

Собеседник завершил вызов, я же убрал телефон в карман. Взглянул на Михаила.

— На сегодня хватит. Идем.

— Но. — запротестовал было парень, но я повторил:

— Идем.

Михаил взглянул на недоделанную работу, вздохнул, но спорить не стал. Встал из-за стола и последовал за мной в гостиную, где уже сидела Настя.

— Итак, дамы и господа, — хитро начал я, вынимая из заднего кармана два конверта. — Вы хорошо постарались, сняли с меня часть задач и поэтому…

Я протянул им конверты. Сотрудники сначала удивленно на меня посмотрели, переглянулись, а потом взяли их, раскрыли и заглянули внутрь…

— Нет, я не могу, — запротестовала Настя. — Я и так недавно вас подвела, а это…

— Мы уже все прояснили, — успокоил я девушку. — К тому же ты потом очень помогла, устроив встречу с директором музея.

— Я тоже не возьму, — Михаил отложил конверт.

— Отставить бунт! — скомандовал я. — Кто здесь начальник?

Я строго посмотрел на них. Ребята переглянулись, заулыбались моей напускной строгости, Настя даже прыснула от смеха, прикрывая лицо ладонями.

— Это вклад в ваш энтузиазм, — произнес я. — Чтобы вы не разбежались и продолжали работать на меня, приобретая не только опыт, но и карманные деньги.

— Карманные? — удивился Михаил. — Это же полноценная зарплата!

— У нас довольно щедрые клиенты, так что вложения в мастерскую начинают потихоньку отбиваться.

Настя покачала головой, но конверт все же взяла. Хотя, судя по ее лицу, решение далось ей нелегко. Михаил последовал ее примеру.

Я довольно хлопнул в ладоши:

— Вот и чудно. А теперь, прошу меня простить. Мне нужно отлучиться по делам жандармерии. Если задержусь меня можно не ждать.

От этой новости, Настя и Михаил чуточку погрустнели. Судя по их виду, им страсть как хотелось узнать о подробностях расследования и моего посещения аукциона. Но они прекрасно понимали, что распространяться об этом не стану. Зато они смогут обсудить все, пока меня нет и выдвинуть свои теории. Это могло их хоть немного сблизить и растопить лед, возникший с первого дня знакомства.

— Я доделаю дела в мастерской, — произнес Михаил, и я кивнул:

— Особо не увлекайся.

С этими словами, я направился на второй этаж, чтобы быстро переодеться и привести себя в порядок.

* * *

Такси довезло меня до нужного адреса минут за двадцать. Почти без пробок, редкая для столицы роскошь. Пока мы ехали, успел пройти лёгкий дождь: стекло покрывалось редкими каплями, которые растянулись, исчезли, а на небе снова показалось солнце. Над крышами, между домами, протянулась блеклая, но все же заметная радуга, а в воде канала она расплывалась цветными пятнами, смешиваясь с отражениями фасадов и мостов.

Дом Одинцова был частью старого фонда. Пятиэтажный, с лепниной, высокими окнами и тяжёлыми дверьми. По рассказам Николая я уже знал, что у Одинцова была здесь роскошная двухуровневая квартира. И я был уверен, что предприимчивость антиквара здесь сыграла не последнюю роль, он знал, как заработать и на кого надавить, чтобы получить желаемое. Только вот даже при таком раскладе, рыбы покрупнее, вроде Мясоедова, были ему не по зубам.

Авто остановилось у нужного дома и водитель произнес:

— Прибыли.

— Спасибо.

Я вынул бумажник, отсчитал нужную сумму, протянул водителю и вышел из салона. Николай уже ждал меня на улице, у входа в парадную. Он опять приехал раньше меня, и мне уже

— Вовремя, — кивнул он, будто считав мои мысли и развеивая тревоги. — Пойдём знакомиться с наследничками.

Мы вошли в прохладный подъезд: светлый, чистый, ухоженный. На потолке круговая лепнина, расходившаяся, словно круги на воде, от массивной цепи, на которой висела старинная люстра с десятком ламп. Мы поднялись на третий этаж по ступеням широкой, чуть стёртой лестницы. Николай нажал кнопку звонка. За дверью послышались шаги, щёлкнул замок — створка приоткрылась.

В дверях появился один из наследников антиквара, Мужчина лет сорока пяти, в дорогой, но немного не по фигуре сидящей рубашке. Очки в тонкой оправе добавляли образу интеллигентности, а зачесанные набок аккуратно стриженные волосы делали его похожим мужчин, которых женщины характеризуют как «маменькин сынок». Но при этом выглядел он все равно очень располагающим к себе и деловитым. За его плечом в глубине коридора тут же мелькнула вторая фигур, похложая на открывшего нам дверь. скорее всего, это был близкий родственник, но с более тяжёлой челюстью и крайне недовольным взглядом. Он был моложе, но при этом выглядел суровей старшего. И чуть менее «домашним». Шрам над левой бровью добавлял образу дерзости и фактуры.

— Добрый день, — представился Николай. Достал из кармана удостоверение и показал его открывшему. — Мы по поводу кабинета вашего отца.

— Да-да, конечно, — первым отозвался тот, что открыл дверь. — Проходите. Меня зовут Анатолий. Мы вас ждали.

Нас провели в гостиную. Второй брат следовал по пятам, словно тень. Рассматривал нас придирчиво, напряжено сопел, но не произнес ни слова. До тех пор, пока мы не вышли в к лестнице на второй этаж.

— И долго еще кабинет будет опечатан? — все-таки спросил он.

— Идет расследование. Опечатать кабинет было, скорее, просьбой. Вы можете использовать его, но мы бы пока не рекомендовали, если хотите все-таки узнать, что произошло с вашим батюшкой. Все-таки, вам достанется весьма богатое наследство. Наверное, разобраться причинах смерти — это меньшее, что все мы можем сделать для покойного, — как бы невзначай надавливая на чувство вины, проговорил Николай, перекрестился и добавил: — Упокой Творец его душу.

Мужчина кивнул, тягостно вздыхая.

— Да и это окончательно снимет с вас все подозрения. Все-таки наследников, кроме родных детей, у него больше нет, — добавил Николай, пристально наблюдая за реакцией.

— Конечно, мы бы очень хотели разобраться в причинах, — вклинился один из братьев, поправляя на носу очки. — И будем всячески содействовать.

Не то намек Николая сработал, активируя услужливость наследника, не то он действительно хотел разобраться во всем.

— Я провожу вас, — предложил он, пропуская нас первыми пройти по лестнице.

Не мог не отметить, что она смотрелась здесь инородно. Таких лестниц просто не бывает в подобных домах. Металл, дерево, аккуратная работа, но слишком декоративная. Здесь Одинцов просчитался: опираться на эти перила я бы не посоветовал никому. Да и по стилю, и по расположению лестница выбивалась из общей концепции планировки помещения. Когда-то антиквар, похоже, решил, что один уровень ему тесен, выкупил вторую квартиру этажом выше и связал две квартиры в одно владение этой витой конструкцией. Но были и плюсы, она не скрипела.

Второй брат проследовал за нами. Оба двигались так, словно уже обжились в квартире: деловитые, придирчивые, с видом людей, которые мысленно уже примеряют к себе каждый предмет. И мне стало любопытно, остальные наследники уже тоже обосновались здесь? Или братья были самыми расторопными.

На втором этаже у окна я заметил женский силуэт. Но это была не наследница. Экономка тут же догадался я. Женщина поливала цветы. В каждом ее движении читалась усталость и тоска, но при этом весь ее вид говорил, что в этом доме хозяйка она. Даже если прав на это у нее нет. На ней, судя по всему, держалась вся жизнь, пока Одинцов был жив. Дети никогда с ним не жили. И поэтому теперь казались здесь чужеродными. Смотрели на все так, будто воришки, что прицениваются и только и ждут, когда погаснет свет и все покинут дом, и это позволит им набить карманы.

Да и между собой братья переглядывались как чужие. Враждебно, но с той настороженной холодностью, которая бывает у людей, вынужденных делить то, что делить ни с кем не хочется. Один остановился у стеллажа с фарфором, второй демонстративно прошёл мимо, даже не взглянув на нас. И в этом жесте было больше недовольства, чем в любом слове.

— Анна Борисовна, расскажете, где что у батюшки хранилось в кабинете? — попросил старший.

Экономка поставила лейку на этажерку и с уталым вздохом произнесла:

— Да, конечно.

— Пожалуйста, — попросил он, сложив ладони вместе. — Мы же все хотим узнать, как так вышло. И если кто-то виновен в его смерти, будет правильным найти его и передать в руки закона.

Она вздохнула, протерла ладони о передник и пошла к кабинету, увлекая нас за собой. На двери кабинета всё ещё висела опечатка — аккуратная полоска бумаги с печатью и датой, натянутая между косяком и дверью. Николай сорвал пломбу и открыл дверь, пропуская нас с Анной Борисовной внутрь.

Женщина вошла и встала сбоку от проема, ожидая указаний. В хорошо освещенной комнате было хорошо видно усталость и печать если не уныния, то безразличия к жизни. Я припомнил, что Николай упоминал, что женщина испытывала теплые чувства и привязанность к Одинцову. И это поразило меня. Она действительно скорбела. А ведь он был не самый приятный персонаж. Ни его кто-то полюбил. Правильно говорят, что пути Творца неисповедимы.

За её спиной, в дверном проёме, виднелись любопытные лица наследников: младший привалился к перилам лестницы, старший вытянул шею, любопытно заглядывая внутрь. Глаза плотоядно бегали по полкам и сервантам, на которых стояли редкости.

— Господа, — Николай обратился к ним, вежливо, но твёрдо. — Прошу остаться снаружи. Внутри лишние люди будут абсолюно ни к чему. Нам нужно осмотреться и задать пару вопросов Анне Борисовне. Если что-то потребуется, мы позовём.

Братья обменялись недовольными взглядами, но спорить не стали. Один из них демонстративно пожал плечами и отступил, другой сунул руки в карманы, всё равно оставаясь на линии зрения настолько, насколько позволяли приличия.

Николай мягко прикрыл дверь, оставляя небольшую щелочку, но при этом отсекая любопытные взгляды и приглушённый шёпот недовольных наследников, которые, наверное, впервые за несколько лет сплотились против общей проблемы.

Было

— Осматривайся, — произнес Николай. — Если будут вопросы — задавай. Наследников тоже можем допросить, сказал он чуть громче. Либо здесь, либо в отделении.

После этих слов мы услышали шаги по лестнице. Николай улыбнулся и подмигнул. А замет подошел к экономке, предложил сесть в кресло и начал дежурную беседу.

Я начал медленно обходить кабинет по периметру. Первым объектом стал рабочий стол антиквара. Массивный, дубовый, стоявший почти по центру, ближе к окну. Всё было как на тех фото, что показывал Николай: стопки бумаг в аккуратных пачках, пресс-папье с агатовой ручкой, лампа с зелёным плафоном, даже карандаш возле нее лежал под тем же углом. Ни следа борьбы, ни беспорядка. Одинцов просто сидел здесь, работал — и умер. Я коснулся столешницы кончиками пальцев, прислушался к энергии: ровная, нейтральная, с лёгким налётом усталости и беспокойного нрава хозяина. Ничего подозрительного. Никакой крови и боли. Никаких криков. Предметы не впитали ничего кроме легкой нервозности и базовой раздражительности, присущей Одинцову.

Пока я впитывал все, что были готовы рассказать мне вещи, приятель пытался расположить к себе женщину. Не давил вопросами, проявлял сочувствие, отвлекал: спрашивал о самочувствии, о том, как она теперь здесь работает на новых будущих хозяев, не обижают ли ее по части жалованья. Женщина чуть оживилась, отвечала коротко, но без прежней усталости и замкнутости — видно было, что Николай умеет задать тон беседе.

Я несспешно прошёлся вдоль полок. Кабинет был настоящим музеем в миниатюре: верхние ярусы — фарфоровые сервизы, тонкой работы, с золотым ободком и миниатюрными гербами, им лет по двести, не меньше; внизу серебряные шкатулки с гравировкой, вазы из хрусталя с цветочными мотивами, перьевые ручки в чехлах из слоновой кости. По центру красовались механизмы: изящные карманные часы с репетиром, барометры с латунными циферблатами, даже пара прототипов каких-то приборов, похожих на ранние телескопы или компасы изобретателей прошлых веков.

Картины на стенах также вызывали интерес. Это были пейзажи, портреты в тяжёлых рамах, натюрморты с фруктами и вином. Всё дышало историей, деньгами, вкусом.

Я касался каждого экспоната — незаметно, пальцами по краю, — считывая энергию. Фарфор — чистый, как слеза, с лёгким эхом былых приемов. Шкатулки — нейтральные, с отпечатками множества рук, но без тьмы. Часы тикали тихо, равномерно, задавая ритм всему в этом помещении. Картины тоже не молчали, натюрморты веяли пылью веков, портреты интригами, а пейзажи щемящими чувствами тоски и любви к местам, изображенным на них. Ничего одержимого, ничего опасного. Обычный кабинет коллекционера, где вещи собирают для статуса, а не для ритуалов. Где витает много разных эмоций, наслоенных друг на друга. Тихих, едва уловимых, но осязаемых, если имеешь дар как у меня.

А вот у стены, рядом с журнальным столиком и парой мягких кресел, стояло фортепиано. Темно-бордовое, полированное, когда-то рождавшее прекрасные звуки, а теперь — веящее чем-то странным. Чем-то астральным, но будто бы стертым из нашей реальности. Будто бы от энергии остались одни только брызги. Как если бы на месте преступления пытались смыть кровь, но проморгали несколько капель, разлетевшихся в момент трагедии.

Я подошёл ближе, положил руку на крышку, под которой были клавиши. Пальцы машинально повторили движение, с которого начиналась моя любимая партитура, которую я играл в детстве с репетитором.

Этим касанием попытался считать энергию четче. Но фортепьяно не давалось. Не потому что сопротивлялось, а просто молчало, будто бы было лишь немым свидетелем, который при всем желании не может ничего произнести. Я поднял руку выше, касаясь верхней крышки, под которой скрывался механизм.

И теперь почувствовал легкий «сквознячок» энергии. Не массивный всплеск, тонкую струйку. Недавний, мощный, но… будто очищенный. Словно разразилась буря, но мы пришли когда она улеглась, унося с собой последствия разрушений и оставив лишь пустое поле.

Странно было то, что я ничего не мог разобрать: свет или тьма — загадка. Энергия здесь пульсировала остаточным эхом, и я такого не встречал никогда. Ни чистый Свет, ни знакомая тьма, а что-то гибридное, слоистое, как масло на воде.

Поднял край скатерти, которой был накрыт верх инструмента. Под ней — ровная полировка, ничего необычного. Но Анна Борисовна вдруг дёрнулась: рука её взметнулась в моем направлении, она подалась вперед, хоть и сидела на месте. Но тут же замерла. Осеклась. Опустила руку назад на колени, едва заметно побледнела и отвела взгляд. Николай тоже это заметил, но не понял, что произошло.

— Вы что-то хотите спросить у моего коллеги? — обратился он к женщине.

— Нет, нет. Хотела сказать, что там пыльно, только и всего.

Но я понял, что она врет. Николай кивнул и что-то еще у нее спросил. А я кожей почувствовал, что она соврала. Дальше отдернул край скатерти, обнажая верхнюю крышку. Здесь что-то было. Что-то важно. То, к чему она не хотела меня подпускать.

Глава 16

Пропавшая вещица

Под крышкой обнаружилась резная декоративная накладка, выполненная из серебра: узкий орнамент, опоясывающий верхнюю часть передней стенки фортепиано. Я задумчиво провел пальцем по узору. Работа была старой, витиеватой, с вписанными в вензель инициалами, как будто мастер таким образом подписал свое творение.

Подушечка пальца коснулась округлой заглушки по центру, что вывело меня из раздумий. Я взглянул на нее внимательнее и только сейчас заметил, что она немного выбивалась из общей картины. Подцепил ногтем. И часть панели мягко, без сопротивления, выпала в ладонь, открыв неглубокую аккуратную выемку-тайник. И именно отсюда тянуло тем самым остаточным «сквознячком» темной энергии.

Заметил боковым зрением, как женщина все это время не сводила глаз с того, что я делаю. Замерла, будто бы даже затаила дыхание. А Николай с любопытством поглядывал то на нее, то на меня.

Я убрал руку и выпрямился.

— Анна Борисовна, — не оборачиваясь, произнес я. — Здесь есть выемка. В ней что-то хранилось?

Ответа не последовало. Я обернулся к экономке, продолжил задавать наводящие вопросы:

— Небольшой предмет. По всей видимости, округлый. Вы не знаете, что именно?

Анна Борисовна посмотрела в сторону, сжав руки на коленях.

— Он столько всего держал в кабинете, — произнесла женщина после паузы. Голос был ровным, но эта ровность давалась с усилием. — Я не следила за каждой вещью. Это не мое

— Но инструментом вы пользовались? — навскидку уточнил я, и, к моему удивлению, женщина кивнула.

— Глеб Савельевич иногда просил меня сыграть, это его успокаивало. Помогало развеять тревоги. Особенно, если сделки срывались или проходили не так, как ему хотелось.

— И вы не замечали, что хранилось в выемке?

Женщина покачала головой:

— Нет. Я не присматривалась. Меня больше заботили ноты.

Николай хотел что-то спросить, но неторопливо перевёл взгляд с неё на меня и обратно и промолчал, решив не влезать в разговор.

— Однако вы знали, что здесь что-то есть.

— Может быть, — пожала она плечами. — Но… Под скатертью было не видно, — на выдохе произнесла она, и я понял, что женщина нашла убедительную отговорку и теперь будет опираться на нее.

Я кивнул, решив пока не давить. Это все равно ни к чему не приведет. Но зацепка появилась, и значит, мы уже не зря сегодня пришли. Я отошел от пианино, продолжил неторопливо осматривать комнату. Подметил, что Анна Борисовна невольно расслабилась, когда я отошел от инструмента. Плечи женщины опустились, а пальцы перестали так судорожно впиваться в колени.

Инициативу перехватил Николай, чуть подался вперёд, опёршись рукой о спинку ближайшего кресла, и заговорил тем мягким тоном, который я уже успел узнать:

— Анна Борисовна, — начал он, — вы же понимаете, мы не враги. Просто хотим знать, что произошло с Глебом Савельевичем. И вы тоже этого желаете. Но без вашей помощи мы вряд ли разберемся. Все ветки тупиковые. Но если кто-то виноват в смерти вашего бывшего работодателя…

На этих словах пальцы ее вновь сжались, и приятель это подметил, тут же используя в свою выгоду:

— Думаю, он был вашим другом. Дорогим человеком.

Женщина закивала, на глазах начали выступать слезы. Николай положил свою ладонь на ее.

— Так помогите нам во всем разобраться, — мягко продолжил приятель.

— Я, — начала Анна Борисовна, но взгляд ее снова упал на фортепьяно, и она замкнулась. — Не знаю, как вам помочь.

— Нам может помочь любая деталь, — подключился я.

— Я уже столько говорила… — тихо ответила она. — И вам, и другим. Но от этого он не оживёт.

Женщина посмотрела на меня с усталой осторожностью, но не отвела взгляда.

— Вы правы, — согласился Николай. — Но Одинцов перестанет быть городской легендой, загадочно отдавшей Творцу душу. И если кто-то виновен, мы обязательно передадим его в руки правосудия.

Женщина опустила взгляд, сжала ладони сильнее. Молчала несколько секунд, затем, не поднимая глаз, спросила:

— Я не знаю, что было в той выемке, — отрезала она. — Но на любые другие вопросы я постараюсь ответить.

Это прозвучало как признание: «я знаю про выемку, но ничего не скажу».

— Хорошо, — дружелюбно произнес Николай. — Тогда расскажите, пожалуйста, как выглядел кабинет в тот день. Что было необычного. Я знаю, вы уже описывали, но давайте ещё раз, для моего коллеги, который работает у нас консультантом.

— Консультантом? — спросила женщина. — Вы не жандарм?

— Нет, я простой реставратор, — улыбнулся и развел руками.

Мне показалось, что это удивило ее и даже как будто немного расположило ко мне.

Она начала рассказывать, но в этой истории не было ничего нового, чего бы я не слышал. Все это уже значилось в рапорте, все это уже поведал мне сам Николай. Но мне показалось, что приятель попросил ее говорить не для того, чтобы узнать что-то новое, а чтобы заставить проболтаться.

Я же в это время продолжил прохаживаться по кабинету. Взял папку Николая с фотографиями и принялся сравнивать, вполуха слушая рассказ женщины. Все было на своих местах. И фото с фортепиано ничего не дало, верх действительно был прикрыт скатертью, и она могла не видеть предмета под ней. Но в это не верилось. Я был убежден, что заглушку кто-то поставил либо перед самой смертью Одинцова, либо сразу после. Потому что в тайнике был какой-то проклятый предмет, который затем бесследно исчез.

И в нем могло быть что угодно.

— Анна Борисовна, — начал я и замер.

Экономка повернула голову, но в этот момент, Николай чем-то ее отвлек, и мне снова стал виден ее затылок. Подошел ближе, не нависая, оставляя пространство. У нее были густые роскошные волосы, которые не портила даже седина. Прядь выбилась, обнажая небольшую часть гребешка, которым женщина украсила собранные в пучок локоны. Я не заметил его раньше, потому что она глубоко воткнула его, но стоя над ней и наблюдая со спины, смог рассмотреть предмет.

«Этот узор скоро будет сниться мне в кошмарах», — подумал я, разглядывая эмаль на потемневшем серебре.

Гребень почти не блестел, потемнел от времени. И экономка его почему-то не очистила, носила как есть.

— Красивый гребень, — произнёс я негромко, но Анна Борисовна вздрогнула, инстинктивно тронула затылок. Пальцы на секунду коснулись гребешка, и женщина тут же отдернула руку.

— Спасибо, — коротко ответила она.

— Старинная работа. Серебро, эмаль, дорогие камни, — продолжил я с интересом. — Откуда он у вас, если не секрет?

В комнате повисло неловкое молчание. Экономка делала вид, что вспоминает, откуда она получила эту вещь. Но я понимал, что она прекрасно помнит, где его взяла. Просто пытается придумать что-нибудь правдоподобное.

— Подарок, — произнесла она после паузы.

— От кого? — продолжал расспрашивать я.

Она взглянула на Николая. И тут же отвела взгляд.

— От Глеба Савельевича, — ответила она тихо. — Он подарил его несколько лет назад на мой день рождения. Сказал, что за хорошую службу.

Она говорила тихо, ровно, и именно это спокойствие говорило больше, чем любое волнение. Словно эта история была тщательно продумана заранее.

Николай делал вид, что записывает что-то в телефоне. Но я видел, как он то и дело косится на сидевшую в кресле женщину.

Анна Борисовна снова коротко, почти незаметно посмотрела на него. И я понял: при нем, она ничего не скажет.

— Можно мне взглянуть на него поближе, — попросил я. — Пожалуйста. Я реставратор, не жандарм. Не коллекционирую редкости, как Глеб Савельевич, но мы с ним все равно почти коллеги. И я тоже питаю страсть к разного рода редкостям. Даю им вторую жизнь. Мне показалось, на вашем гребне не хватает камешка.

Я старался говорить максимально мягко и дружески, намекая, что мне она может доверять. Не интересуюсь, как он попал к ней, я увлечен самой вещью.

Она замешкалась, но затем неохотно вынула гребень, поправила выбившуюся прядь и протянул его мне.

От вещицы кожу будто пробило током. Сразу почувствовал след темной энергии проклятья. Но все уже развеялось, остался едва заметный шлейф.

— У вас утонченный вкус, — с улыбкой произнес я. — Не дадите мне свой номер телефона. Я готов отреставрировать

Николай едва слышно хмыкнул.

— Вы можете оставить мне визитку, — попробовала увернуться она, но я только развел руки:

— К сожалению, моя помощница еще не успела забрать свежеотпечатанную партию. Да и вдруг бы она у вас потерялась. Дайте номер, я все сделаю быстро. И как уже сказал — абсолютно бесплатно.

Она покосилась на Николая, понимая, что ее отказ в услуге будет выглядеть странным, и, не придумав причины, по которой могла бы мне отказать, вывела ровным почерком цифры на салфетке.

— Думаю, мы можем ехать, — убирая бумажку с номером и возвращая гребень, произнес я. — Больше осматривать нечего.

— Отлично, — Николай поднялся, подхватил папку с фото. — Спасибо, что побеседовали. И если что-то припомните — звоните. Моя визитка у вас есть.

* * *

Мы вышли из квартиры и пошли к лестнице. Николай сунул руки в карманы и посмотрел на меня.

— Что скажешь? Не нужно вернуться и допросить еще и наследничков?

— Они вряд ли что-то знают, а вот она явно недоговаривает, — ответил я, спускаясь по ступеням.

Приятель кивнул:

— Мне тоже так показалось. Хотя, что там показалось… Я уверен в этом. Уж очень она переживать начала, когда ты заговорил про фортепиано. Что там с этой выемкой?

Он с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа. И вот теперь уже мне пришлось что-то быстро соображать. Раскрывать свой дар не мог, списывать на банальное чутье — тоже. Сколько уж можно.

— Выемка была явно сделана подо что-то ценное, — после паузы попытался выкрутиться я. — Заглушка стояла сверху. Но по всей узорной накладке везде была мелкая пыль. Скатерть защищает, но не до конца, там слишком ажурное кружево по краям, и пыль все-таки немного набилась. Он именно там, где была заглушка, ее почти не наблюдалось.

— Значит, кто-то извлек оттуда предмет и воткнул заглушку? Уже после смерти Одинцова?

— Или незадолго до. Я не эксперт по пыли, — усмехнулся я, — но кое-что в старье понимаю.

Николая такой ответ вполне устроил. Он посерьезнел и, когда мы вышли на улицу. Перешли на другую сторону, где был припаркован автомобиль, чтобы не разговаривать под окнами, и тогда он спросил:

— А что там с гребнем? Я не реставратор, но по узору понял, что эта штука из коллекции Долгоруких. Так?

Он живо взглянул на меня, ожидая ответа.

— Именно. И я бы хотел рассмотреть предмет получше, поэтому попросил номер телефона.

Николай сощурился, уводя взгляд вдаль. Он часто делал так, когда думал о чем-то важном.

— Считаешь, настоящий? Не подделка? Просто у меня в голове не укладывается, чтобы Одинцов подарил экономке такую дорогую вещь.

— Для меня тоже сомнительно, но похоже на оригинал, — ответил я, хотя точно ощущал остаточный след проклятья и был уверен, что гребень настоящий.

И все больше убеждался, что вся коллекция Долгоруких была проклята.

— И не нравится мне, что она темнит. И предъявить нечего. На фото там нигде этого гребня не было? — уточнил он. — Может быть, она просто прихватила его после смерти Одинцова. В благодарность за работу, которой на самом деле никогда не получала при его жизни. Вот и темнит. И рассказывать ничего не хочет. Это ведь она его нашла.

— Подозреваешь ее?

— Не в убийстве, — тут же отрезал он. — Но обиженная влюбленная женщина вполне могла что-то прихватить, пока наследники не нагрянули. И я ее даже не виню за это. Работать на Одинцова — так себе удовольствие.

— Может, и так, — согласился я. — Но если она и прихватила гребень, то до того, как были сделаны фото.

Николай помолчал, потёр переносицу. Затем покачал головой:

— Бригада прибыла на место почти сразу. Эксперты зафиксировали всё, что было в кабинете. А жандармы составили подробную опись. Значит, она украла его сразу. Если вообще украла.

— Или украла то, что было в выемке, а гребень Одинцов и правда ей подарил.

Приятель опять сощурился.

— Может, — произнес со вздохом. — Но как заставить ее в этом сознаться?

Я поднял взгляд на уровень третьего этажа и заметил, как на окне квартиры Одинцова дернулся край шторы. Экономка или кто-то другой явно наблюдали за нами, с нетерпением ожидая, когда мы уедем.

— И все-таки антиквары не дарят экономкам серебряные гребни из старинных дорогущих коллекций, — с уверенностью произнес Николай. — Это тебе не коробка конфет. А такой жмот, как Одинцов… Если бы он даже крутил с ней роман, вряд ли бы расщедрился на такое. А вот женщина эта в нем души не чаяла, это все говорят.

Последнюю фразу, приятель произнес с явным сочувствием. Даже со вздохом.

— Тебя подвезти? — вдруг спросил он, и я понял, что с делами на сегодня мы закончили.

— Если хочешь увидеть Настю — просто позови её на свидание, — усмехнулся я в ответ. — Незачем каждый раз придумывать повод подвезти меня домой.

Приятель взглянул на меня с видом человека, которого несправедливо обвинили в том, чего он совершенно точно не делал. И делать никогда не планировал. Но, как мне показалось, слишком переигрывал.

— Теперь точно не подвезу, — ответил он. — Из принципа.

— Я очень ценю твои принципы и настаивать не буду, — усмехнулся я.

Николай фыркнул и хлопнул меня по плечу. Затем сел в машину. Обернулся ко мне:

— Так ты едешь, юморист?

— Нет, у меня остались кое-какие дела в этом районе, — ушел от ответа я. — Так что доберусь сам. Но привет Насте передам.

— Передавай, но не слишком жаркий, — улыбнулся товарищ и захлопнул дверь.

Авто развернулось и поехало в сторону центра. Я же проводил машину взглядом и сел на лавочку, собираясь с мыслями. Хотелось вернуться в квартиру и поговорить с Анной Борисовной без свидетелей, но наследнички наверняка будут подслушивать, а при посторонних она говорить не станет.

Но действовать нужно сейчас, пока она еще имеет хоть какую-то добрую расположенность ко мне. Я вынул аппарат, набрал записанный на салфетке номер.

— Слушаю, — раздался знакомый женский голос.

«Номер дала верный», — обрадовался я, понимая, что вполне мог сейчас дозвониться в цирк или психиатрическое отделение.

— Это Алексей, реставратор. Я хотел бы поговорить с вами, без посторонних.

— Ждите в кафе за углом, слева. «Бокалы и шпаги», — отчеканила она. — Я приду через двадцать минут.

И завершила вызов.

Стало ясно, что она не хотела говорить либо при Николае, либо при наследницах, которые могли подслушивать за дверью. И тут было два варианта: либо она украла гребень и боялась тем самым навести на себя подозрения, либо она забрала вещицу из выемки в накладке фортепиано после

Я встал с лавочки и последовал за угол. Нашел нужное мне кафе и занял столик на веранде, чтобы женщина сразу нашла меня, когда придет. Заказал кофе и булочку, принялся устаканивать мысли, размышляя о проклятой коллекции.

Анна Борисовна пришла ровно через двадцать минут, будто бы по часам. Села напротив. Воровато огляделась, словно боялась, что ее будут преследовать. Или что я пришел не один.

— Здесь нас будет сложно подслушать — произнес я. — Мы сразу заметим, если кто-то приблизится.

Она чуть-чуть расслабилась после этих слов, но все еще молчала.

— Вы не хотели говорить при Николае? — уточнил я, и она кивнула.

— Я очень ценила Глеба Савельевича, — начала она. — И этот гребень…

Она замялась, подбирая слова, а затем произнесла:

— Это не его подарок. Хотя он обещал мне его, когда выкупит всю остальную коллекцию. Однако… Этого не случилось, — с грустью произнесла она.

— Я не стану осуждать, что вы взяли на память вещь, которую он вам обещал. Думаю, он только рад, наблюдая за вами из чертогов Творца.

Она усмехнулась.

— Я знаю, какая у него репутация. И прекрасно помню, какой он человек. Не самый лучший, но в моей душе… — голос дрогнул, — он всегда был лучше, чем на деле. Да и меня он никогда не обижал. И был добр. Ни с кем не был, а со мной был. Так что…

Видя, что ей тяжело говорить, подвинул нетронутую чашку с кофе ближе к женщине, но она помотала головой.

— Вряд ли он в чертогах Творца. Но я бы хотела сохранить о нем добрую память. Поэтому ничего не сказала при вашем коллеге.

— Но мне расскажите?

— Если пообещаете, что эта информация никуда не утечет.

— Я не жандарм и не журналист, — ответил я, и женщина кивнула:

— Вы всего лишь реставратор, да. Я помню. Но пообещайте мне, что это останется между нами.

Она посмотрела на меня, и дождавшись кивка, со вздохом произнесла:

— Тогда я расскажу вам то, что собиралась унести с собой в могилу…

Глава 17

Тайны мертвого антиквара

— Я собиралась сохранить эту тайну до конца своих дней, — покрутив ремешок лежавшей на коленях сумочки, произнесла экономка. — Но она тяготит меня. И я боюсь, что укрывая эти знания, действительно мешаю следствию. Мне очень хочется понять, что случилось. Но больше всего на свете не желаю порочить его репутацию после смерти. Глеб Савельевич был очень мне дорог.

Женщина помялась, глядя куда-то поверх моего плеча, а затем вздохнула и продолжила:

— Все над этим смеются, даже наследники хихикают за спиной. Но наши отношения были чистыми. Платоническими, но очень нежными и добрыми. Глеб Савельевич имеет не самую хорошую репутацию, но поверьте, он был неплохим человеком, просто увлекающимся. И порой терял ориентиры. А я старалась его уравновешивать, когда он загорался очередной безумной идеей собрать ту или иную коллекцию или заполучить какую-нибудь диковинку. Ему это не всегда удавалось. Но я старалась. И впредь буду всеми силами пытаться обелить его образ. Обещайте, что никому не расскажете. Я должна быть в этом уверена.

Она с надеждой посмотрела на меня, ожидая ответа.

— Если речь о том, что поможет разобраться в смерти Глеба Савельевича, я буду обязан рассказать Николаю, — честно ответил я.

Женщина замерла, бросив на меня тревожный взгляд, и плотнее сжала ремешок сумочки, и я поспешно продолжил:

— Но! — Я поднял указательный палец. — Только ему. Никому больше. Без протокола или записи. Да и в любом случае, в дело это внести будет нельзя. Я не уполномочен брать показания, так что зафиксировать их не смогу. А то, что расскажу Николаю, это лишь мое слово, от которого я откажусь, если меня будут просить дать показания. Я нанимался консультантом, потому что по образованию реставратор. Мое дело оценивать реликвии, помогать распутать преступления, а не прижимать к стенке скорбящих женщин.

Анна Борисовна задумчиво посмотрела на меня поверх сложенных рук, потом медленно кивнула.

В этот момент подоспела официантка, чтобы узнать, не желает ли чего-нибудь гостья. Собеседница мотнула головой, но я попросил для нее ромашковый чай и еще одну булочку. Девушка приняла заказ и исчезла.

Гости, сидевшие в другом углу веранды, начали собираться, и я даже обрадовался, что сейчас мы останемся одни под сводом навеса, в тени, спокойствии и тишине.

— Этого… достаточно, — вздохнула экономка. — Но молю вас, сдержите, пожалуйста, слово. Очень боюсь, как бы его опять не выставили чудовищем в газетах. Он, конечно, сам с этим всю жизнь справлялся, но…

Я понимающе кивнул:

— Не хочется усугублять, я понимаю.

Женщина отвела взгляд на магазинчик по ту сторону дороги и заговорила, уже не пытаясь подбирать идеальные формулировки:

— Этот гребень… он из коллекции Долгоруких. Я знала об этом с самого начала. Глеб Савельевич показывал мне каталог. Он очень гордился находкой. Говорил, что соберёт её всю, до последней вещи, и тогда…

Анна Борисовна запнулась, сделала паузу, а затем продолжила:

— И тогда его, наконец, начнут воспринимать серьезно. Не как перекупщика, а как хранителя великой ценности. Глеб Савельевич так и говорил, «хранитель». Ему хотелось, чтобы его фамилия звучала не только в описях, ведомостях и скандальных заголовках газет. Он хотел войти в мир антиквариата гордым обладателем самых редких образцов. Чтобы его талант ценили. Уважали то, как он разбирается в красивых вещах с историей. Одинцов мечтал открыть выставку, вы знали?

Я покачал головой, отпивая кофе.

— Глеб Савельевич бы даже не брал за посещение денег. Просто хотел, чтобы его имя прогремело на весь мир, — продолжила женщина.

Меня удивила такая щедрость, и собеседница прочитала это по моим глазам.

— Одинцов не был скупердяем. И никогда не был жадным. Платил щедрые алименты жене, даже после того, как дети повзрослели. Он регулярно отправлял им чеки. Поэтому они выросли беспомощными, всегда знали, что отец даст денег. И все равно детишечки были на него обижены. Он не уделял им внимания, весь свой пыл тратил на поиск антиквариата. Но по-своему их любил. А они уверены, что чеками он лишь откупался.

— Их можно понять, — мягко сказал я, и женщина кивнула.

— Конечно. Но он не такое чудовище, каким его выставляют. Просто ему нравилось купить дешевле, продать дороже. Для него это была игра. Цель была не в деньгах, а в том, чтобы выгодно заключить сделку. Но азарт порой действительно затмевал его разум.

— Понимаю. Со мной такое бывает при реставрации особенно ценных вещей. Тоже вхожу в раж, — поделился и уточнил:

— Немного, — кивнула она. — Больше сам с собой разговаривал. Бывал ночью в кабинете, я слышала. «Куда же продали… Как его найти…» — она подражала его глухому голосу. — Этот гребень он выкупил случайно. У какого-то забулдыги, который принес его в свернутой газете. Я даже успела рассмотреть кровь на бумаге. Сразу поняла, что не к добру. Все это дурно пахнет. Глеб Савельевич увидел мое беспокойство, закрыл дверь и долго общался с гостем.

Появившаяся возле стола официантка сняла с подноса чашку, которую поставила перед Анной Борисовной. Та инстинктивно взяла чай и сделала глоток. Ей нужно было немного успокоиться, волнение выдавали дрожавшие руки. Но теперь она хотя бы перестанет теребить ремешок сумки.

— И он, конечно же, все равно его выкупил… — вернулся я к разговору.

— Да… — рассеянно протянула собеседница. — К нему нередко заходили сомнительные люди с вещами, которые добыты не совсем законно. И он не мог устоять. И выкупал большую часть таких вещей, если понимал, как потом это все прикрыть и не попасть в соучастники. У него уже имелся негативный опыт в прошлом, так что он стал очень осторожным.

— А что случилось? — живо полюбопытствовал я.

— Одинцов чуть не попал в лапы жандармов. Но то была не его вина. Остап Игнатьевич, антиквар, с которым он по молодости сотрудничал, сильно подставил Глеба Савельевича. Вот тот был настоящим исчадьем ада, хотя про мертвых так и не говорят… Но иных слов у меня для него нет.

— Это тот самый антиквар, который умер лет десять назад? — уточнил я. — И тоже при странных обстоятельствах?

Она кивнула и сделала еще глоток. Солнечные зайчики разбежались по столешнице, отражаясь от позолоченного ободка чашки.

— Сначала они вроде как были партнёрами не разлей вода, — пояснила она. — Но это было давным-давно, еще до моей службы. Остап Игнатьевич втянул его в мутные сделки, они выкупали что-то с черных рынков, приплачивали жадным жандармам, чтобы те закрывали на такое глаза. Но когда дошло до вымогательств и шантажа, Глеб Савельевич начал сдавать назад. Остапу Игнатьевичу это не понравилось. И он подставил его. Деталей я не знаю, но с тех пор репутация Глеба Савельевича была запятнана. И они больше никогда не общались.

— Интересно, — пробормотал я, задумчиво потирая ладонью подбородок. — Значит, они друг друга ненавидели?

— Да. Но никто никому не мстил, если вы об этом. Да и рассказать я собиралась не про их былую дружбу, а про то, что у Глеба Савельевича появились сомнительные связи. Одна такая, возможно, и стала причиной его гибели.

Я придвинулся ближе, солнечные зайчики тут же пропали со стола, перебитые моей тенью.

— Та выемка, которую вы нашли. В ней хранился защитный амулет. Если я правильно все понимаю, это медальон-ловушка.

— Ловушка?

— Для духа, — пояснила она. — То есть, изначально это был простой медальон, который был куплен у кого-то с рук. Он был очень симпатичным, серебряным, изящным, но особой ценности не представлял. Однако много значил для Глеба Савельевича. Это была первая вещица, которую он выкупил после разрыва связей с Остапом Игнатьевичем. Он увел ее у него из-под носа, когда тот замешкался. Там уже даже был составлен договор на выкуп, но Остап сбивал цену, делая вид, что вещичка того не стоит, хотя и очень хотел ее выкупить. А Глеб Савельевич приехал за полчаса до подписания договора, предложил цену чуть выше той, что предлагал Остап, и забрал себе медальон. И позже… — она понизила голос, — отправился на тринадцатую линию Васильевского острова. Там жил и, вероятно, до сих пор живет человек, который зачаровывает предметы. Синод давно предал его анафеме, а у жандармов он в розыске, но деятельность свою вести ему это не мешает. Говорят, его не так просто найти, хотя все знают адрес. Видите, даже я знаю примерное место. Но попасть к нему невозможно, если он сам не захочет вас пускать.

— Черная магия? — уточнил я.

— Чернейшая, — прошептала женщина, и мне показалось, что на мгновение в ее глазах мелькнул страх.

— Он нас не услышит, — успокоил я, пододвигая ей булочку. В этот раз женщина не стала отказываться. То ли заедала стресс, то ли действительно проголодалась.

— Глеб Савельевич пришел к нему, чтобы сделать из этого медальона защитный оберег. И как я поняла, колдун запечатал в нем духа, который сам по себе никому навредить не мог, не носителю, ни окружающим, но обладал каким-то защитным свойством.

В памяти тут же всплыли висевшие над камином часы в поместье Рыбаковой. В них тоже был заключен демон, но он выполнял вовсе не защитную роль. Хозяйка особняка не старела. И пока демон был запечатан и подчинен механизму, который стоял, возраст женщины тоже застыл. А потом один умник их починил, и демон вырвался на свободу, вернув хозяйке ее годы.

— А вы уверены, что медальон имел защитные свойства? Судя по всему, со своей задачей запечатанный в нем дух не справился.

Она взмахнула рукой и тут же прикрыла ею рот.

— Не знаю, молодой человек, не знаю! Говорю, что помню, — пробормотал она сквозь пальцы.

Женщина явно испытывала страх перед этой вещью. Торопливо поставила сумку на стол, вынула расшитый красивой церковной вязью сверток ткани. Развернула, показав мне небольшую шкатулку, рассчитанную на несколько украшений. Та была также расписана узорами, по центру красовался витой крест.

— Вот, держите, смотрите, — собеседница раскрыла шкатулку и подвинула мне, чтобы я достал медальон самостоятельно, словно не хотела касаться этого предмета. — Может, что-то сами поймете. Больше я хранить это у себя не желаю. Я богобоязненный человек, мне к таким вещам даже прикасаться страшно.

— Могу взять его? — уточнил я.

— Да, — всхлипнув, ответила она. — Мне не по силам нести эту ношу,

Я взял медальон. Остаточный шлейф темной энергии был едва уловим. Считывался четче, но был таким же слабым, как выемка в фортепиано.

— Одинцов держал его в кабинете? — поинтересовался я. — Или носил с собой?

— Иногда носил на груди. Но встречал мой неодобрительный взгляд, и со временем начал носить в кармане. Но только на важные сделки. А так — все больше в кабинете оставлял.

— Но вы же при всей неприязни к объекту все равно играли для Глеба Савельевича на том инструменте?

Она лишь пожала плечами:

— Что поделать? Я старалась играть церковные песнопения, чтобы как-то выровнять счет. Защитный амулет хоть и крепко сдерживал духа, но мне все равно было не по себе. Но церковные гимны добавляли помещению Света, так что мне было в радость там играть.

Я повернул медальон и заметил там насечки, которые точно наносились уже после создания изделия.

— Защитные письмена, — произнесла она. — Тот колдун нанес их, чтобы медальон стал ловушкой для духа.

— А духа тоже он туда подселил? — спросил я, разглядывая, как переливаются плетеные серебряные узоры на солнце.

— Не знаю точно, но, мне кажется, нет. Возможно, дух уже был там, просто его подчинили этими символами и заклинаниями. Тут ничего толком не могу поведать. Знаю лишь, что он специалист по таким ловушкам. Способен превратить что угодно в логово демона. И подчинить любому заклинанию. Хоть защитному, хоть любовному, хоть убийственному. На все руки мастер, — с грустью произнесла она.

— А как вы поняли, что вещь сыграла роль в гибели Одинцова?

— Вот, смотрите, — она перевернула медальон вверх. — Видите трещину на изумруде? Идет вдоль всего камня. Так вот, совсем небольшая появилась, когда Глеба Савельевича чуть не сбила машина. Он сказал, что была угроза жизни, но, скорее всего, без летального исхода. Но Одинцов чудом успел увернуться, а машину занесло и почти его не задело. И когда я зашла в кабинет, обнаружила тело, то увидела, что камень треснул. Это значит, что он отработал свой долг. Выполнил роль. Видимо, дух вырвался. Но мне все равно жутко держать эту вещь у себя.

Экономка допила чай и откинулась на спинку плетеного стула, будто бы подсознательно увеличивая дистанцию между медальоном и собой.

— А вы не знаете, как мне найти этого колдуна?

— Тринадцатая линия Васильевского острова. Слышали про «Светящуюся арку»?

— Нет, не припомню такую.

— Там есть длинная арка, в здании, которое когда-то служило бесплатным жильем для бедных прихожан Андреевского собора, — охотно пояснила женщина. — Особое место. Таинственное. Сильное. Где-то там и поселился этот колдун. Но как его найти — не знаю. Ни квартиры, ни ориентиров. Вам вряд ли удастся связаться с ним. Как уже говорила, к нему не прийти, если он сам не захочет. А Глеб Савельевич был с ним знаком. И, возможно, имел какой-то пропуск.

— Интересно… — задумчиво произнес я, припоминая, как недавно сам прошел на закрытый аукцион, имея в кармане карточку, послужившую пропуском. Возможно, у колдуна была похожая система. Специальная визитка, открывавшая проход или еще что-то подобное. И без него я и правда не смогу пройти туда, куда путь закрыт. И если подобная визитка лежит у Одинцова в кабинете, то наверняка в сейфе или запертом ящике стола. И взламывать или требовать открыть ни то ни другое мы не сможем. Так что придется искать иные способы.

— Спасибо вам, Анна Борисовна, — поблагодарил я собеседницу. — Вы очень мне помогли.

— Не за что. А еще, мне кажется, я предугадала его смерть, — с грустью произнесла собеседница, и я не стал ее перебивать. — В тот день утром он позвал меня в кабинет. Сказал, чтобы я сыграла. Сел в кресло, закрыл глаза. Я играла часа полтора, наверное. Глеб Савельевич потом встал, подошёл ко мне и сказал: «Я проморгал шкатулку из коллекции Долгоруких. Она была у меня, а я ее продал. Считай за бесценок. Она стоит в разы больше. А я ее продал… Дурак». В глазах его горел нездоровый блеск. И я поняла, что он одержим идеей собрать весь ансамбль. Чего бы это ему ни стоило. И это стоило ему жизни… Через два часа я нашла его, и было уже поздно.

Женщина замолчала. На секунду показалось, что сейчас расплачется, но она только тихо втянула воздух.

— После смерти… — экономка смотрела прямо перед собой, не на меня, — в кабинет никого не пускали. Только жандармы, эксперты. Я зашла, когда меня попросили проверить, ничего ли не пропало, и заодно узнать, о чем мы разговаривали ранее. Когда жандарм отвернулся, я вынула гребень из потайного ящика стола и спрятала в кармане юбки. Сердце колотилось как бешеное, но я должна была его забрать. Последняя вещь, которая связывала меня с ним. Которая забрала его у меня. Если бы он не выкупил тогда этот гребень, был бы жив, я уверена. И теперь он мой. Я буду носить его в память о Глебе Савельевиче, чтобы помнить, о его страсти к работе. Это и придавало ему жизни, и это же отняло ее.

Экономка перевела взгляд на меня.

— Знаю, что наследники… — губы ее скривились, — они всё равно всё распродадут. Для них это просто деньги. А для меня память.

— Нисколько не осуждаю вас, — мягко произнес я. — И ничего не скажу про то, что гребень вы забрали сами. Не бойтесь. Его не приобщат к делу.

— Спасибо, — она склонила голову, пряча глаза. — А медальон теперь ваш. Пусть он приведет вас к разгадке. И к колдуну. Мне кажется, разговор с ним вам тоже поможет…

Глава 18

Кукла колдуна

Мы поговорили еще несколько минут. Анна Борисовна охотно рассказывала про Одинцова, и к концу диалога мнение об этом человеке у меня начало меняться. Не кардинально, но я смягчился к нему, проникнувшись теплыми эмоциями собеседницы. Наконец, женщина попрощалась, встала из-за стола, одёрнула подол платья, удобнее прихватила сумочку и направилась к выходу.

Я же сидел на террасе, допивал кофе и наблюдал. Она вышла из кафе посвежевшая, будто оставила тяжелый груз где-то позади, и легко растворилась в уличной толпе. Маленькая, серая, почти незаметная, но обновленная.

Я откинулся на спинку кресла, сделал глоток кофе и принялся думать, что делать дальше. Вряд ли в городе есть два колдуна, которые занимаются дрессировкой одержимых. Значит, заклинатель, про которого услышал на аукционе, и тот, про кого рассказала экономка, это один и тот же человек. И к нему Одинцов ходил, чтобы обеспечить себе защиту. С его работой и репутацией — это

Вынул из кармана телефон и задумчиво повертел его в ладони. Нужно было позвонить Николаю и все ему рассказать, но…

Я тяжело вздохнул. Но тогда мне пришлось бы упомянуть, кто именно поведал мне историю про колдуна. А выдавать Анну Борисовну мне не хотелось. Потому что женщину тут же вызовут на официальный допрос, и она снова закроется. Она никогда не расскажет жандармам, что Одинцов связывался с колдуном. Эти показания наверняка всплывут в прессе, и без того подмоченная репутация антиквара станет совсем плохой. И всё ее доверие ко мне рассыплется в один момент. А я не исключаю вариант, что нам вновь придется пообщаться.

Я посмотрел через дорогу, где по тротуару неспешно прогуливались люди. Мимо кафе прошла гомонящая группа туристов. Жизнь кипела, и я почувствовал себя тяжелым камнем в бурном потоке, который огибает вода не в силах столкнуть. Сложные мысли не давали мне испытать ту легкость, которую обрела экономка.

Колдун не входит в подследственность жандармерии. И после допроса Николай обязательно передаст дело в ОКО. И если жрецы доберутся до колдуна, они попросту закроют его в застенках своей допросной, откуда он вряд ли выйдет.

Мне же этого не хотелось. Потому что этот человек наверняка знал про проклятие коллекции. И мне нужно было попытаться узнать у него подробности. Вдруг он тоже окажется сговорчивым, как Анна Борисовна. Мне сегодня везло. Так может, повезет и дальше.

Я допил уже остывший горький кофе, поставил на стол пустую чашку.

— Желаете что-нибудь еще? — уточнила появившаяся у стола официантка, но я покачал головой:

— Счет, пожалуйста.

Девушка кивнула и ушла. Я же снова задумался над сложившейся ситуацией. И после нескольких минут выбора, наконец, решил попробовать докопаться до истины без поддержки жандармов. В конце концов, могу прийти как обычный посетитель. Человек с проблемой, который ищет помощи. Сошлюсь на одержимый портрет и попрошу совета.

— Ваш счет.

На стол передо мной легла обтянутая кожей счетница. Достал бумажник, вложил в нее требуемую сумму, добавив немного на чай, попрощался с девушкой и вышел из заведения.

* * *

Уже на улице вызвал такси. Девушка оператор сообщила, что неподалеку есть свободная машина, время ожидания составит всего три минуты. Убрал телефон в карман и сел на лавочку. Нащупал лежавший в кармане медальон, потер холодный металл, наблюдая за улицей.

Мимо прошла пожилая женщина с клетчатой сумкой на колёсиках. За ней быстрым шагом проследовали двое студентов оживлённо о чем-то споривших. Седоусый дворник у ближайшего дома лениво гонял метлой влажные листья, которые тут же прилипли обратно к тротуару.

У бордюра притормозил серый седан. Я проверил номер из сообщения, встал с лавочки, открыл заднюю дверь и сел.

— Тринадцатая линия Васильевского острова, — произнес я. — Двадцать шестой дом.

— Светящаяся арка? — Пожилой водитель в кепке с удивлением посмотрел на меня через зеркало заднего вида.

— Она самая.

— Не похожи вы на туриста, — покачал головой мужчина. — Но место популярное. Понимаю.

— Я не совсем турист. Скорее, еду туда по делам.

Он уважительно кивнул, и авто выехало на дорогу. Я же откинулся на спинку сиденья и, скрестив руки на груди, уставился в окно.

К колдуну не попасть, если он сам того не захочет. Он достаточно умен, чтобы прятаться от ОКО годами. СКДН тоже до него не добрались, а там уже ребята серьезные. Боевые жрецы с большим опытом. Однако все про колдуна знают, но деятельность его никто прекратить не может. Он умеет защититься. Но я не нападаю. Мне пока нужен лишь разговор.

К тому же Одинцов был знаком с ним, а значит, имел какой-то способ попасть. Например, что-то вроде приглашения на аукцион. Зачарованный ключ, заклинание, особое плетение или… Мысли разбегались, вариантов было много. Но даже если старый антиквар имел что-то, чего у меня нет, стоит попробовать прорваться.

Машина выехала на набережную. Справа открылась широкая Нева. Ветер гонял мелкую рябь по глади. По воде медленно шёл буксир, потянув за собой длинную баржу.

Я вынул из кармана медальон и покрутил в пальцах, задумчиво его рассматривая. Серебро поймало тусклый, рассеянный свет, и на секунду ожило. Насечки на обратной стороне сливались в узор из незнакомых мне символов. Человек, который их нанес, явно знал, что делает. Опытная поставленная рука, четкие одинаковые линии. Я бы даже мог решить, что это штамповка, с настолько хирургической точностью они были нанесены. Но линии были «живые», их нанесли на медальон, прорезая серебро. Это выдавали мелкие зазубрины.

Машина миновала светофор и въехала на мост. Под колёсами глухо загудел настил. По обе стороны открылась вода. Слева показался блестящий на солнце шпиль Петропавловской крепости. Авто въехало на Васильевский, а через несколько минут впереди показалась громада Андреевского собора с блестящими на солнце куполами. И я невольно усмехнулся: колдун был явно уверен в себе, раз устроил логово рядом с одним из центральных городских храмов Синода. Как будто он специально выбрал это место, чтобы быть рядом с тем, от чего его отлучили. Или чтобы подразнить ОКО или СКДН. Если второе, то долго он явно не проработает. Излишняя самоуверенность в таких вещах никогда не идет на руку. Это приводит к ошибкам, а жрецы ошибок не прощают.

— Остановите здесь, — попросил я водителя.

— Это шестая линия только, — предостерег он.

— Знаю, спасибо. Решил прогуляться.

Тот безразлично кивнул, и машина плавно притормозила у тротуара. Я расплатился, открыл дверь и вышел из салона. Несколько мгновений стоял, глядя на блестевшие на солнце купола, затем вздохнул, поднял воротник и направился вдоль проспекта. Хотелось проветрить мысли, в которых поселилось слишком много мрака, связанного с колдуном.

Когда свернул на тринадцатую линию, небо начало затягивать тучами. Даже не следя за нумерацией домов, сразу узнал светящуюся арку. Она выделялась, манила. Таинственный шлейф разных человеческих эмоций осел на ее стенах. Я прошел внутрь. Почувствовал, что здесь часто загадывают желания. Они словно эхо отражались от стен. Люди нашептывали здесь свои грезы, свои чаяния и проблемы, прося у высших сил благословения и облегчения. Здесь от стен отражались и крики отчаянья, и легкие воздушные надежды.

Я шел под аркой, пока не дошел до проема вверху, откуда было видно небо. Не зря колдун выбрал это место. Столько сильных эмоций, столько самой разной энергии: от тяжелой, отчаянной до самой светлой и наивной.

Тяжелые тучи сгустились в небе, которое еще минуту назад было совсем не таким хмурым. Браслет на запястье потеплел, как греется металл в ладони. Равномерно и спокойно. Впрочем, это было очевидно. Где-то здесь

Подошел к стене, провел пальцами по свежему граффити. Шероховатая краска застыла, но еще блестела новизной. Рядом заметил трещины, в швах которых пробивался мох:

— Откройте дверь, откройте дверь, позвольте мне войти, — произнес я слова старой английской сказки.

А дальше произошло чудо. Стена не расступилась, не растворилась, не открылась дверью. Она просто перестала быть проблемой. Стала полупрозрачной, будто бы в настройках картинки убавили плотность. А в кармане что-то начало пульсировать, вторя моей просьбе меня впустить.

Опустил руку, понимая, что это медальон со странными символами. И он от касания моих пальцев он будто стал громче, напитываясь энергией. И стена стала еще прозрачнее, и будто бы начала вызывать ко мне, приглашая.

С опаской сделал шаг внутрь. И прошел через нее словно сквозь завесу плотного тумана. Кожу обожгло холодом, перед глазами на секунду стало темно. А потом все осталось позади. И арка, и улица, и мох на стене.

Я стоял по другую сторону.

Пространственный карман был другим, чем тот, в котором проходил аукцион. Здесь не было никаких дорожек и фонарей. Просто старый двухэтажный, деревянный дом с темными от времени стенами с мутными, но целыми окнами. Ступени просевшего от времени крыльца подводили к крепкой обитой металлом двери. Я поднялся по ступенькам. Постоял секунду, собираясь с силами. А затем потянул на себя створку и вошел внутрь. И едва вошел, почувствовал концентрированную темную энергию. В доме явно был одержимый. А возможно, даже не один. Проклятья и запретные заклинания тоже наполняли это место, растекаясь густым туманом и окутывая дом.

В помещении царил полумрак, пахло воском, старой бумагой и ещё чем-то пряным. Сквозь мутное квадратное окно сочился серый дневной свет. Но его не хватало, и мне пришлось постоять некоторое время у входа, привыкая к полумраку.

Комната была обставлена просто. Справа от входа расположились стеллажи с книгами в кожаных переплетах без названий на корешках. От одной такой книги особенно веяло холодом, и я бы не удивился, если бы узнал, что кожа там использовалась человеческая. У входа высился шкаф с закрытыми дверцами. А напротив двери, у окна, стояли стол и пара кресел. В одном из них расположился человек. Он сидел, сложив на коленях руки и, склонив голову, с любопытством рассматривал меня.

— Добрый день, юноша — с улыбкой произнёс он. Голос был ровным, негромким, с очень своеобразными интонациями. — Очень уж давно я жаждал с вами познакомиться.

Я медленно подошел к нему, остановился в паре шагов, рассматривая облаченного в темный сюртук человека, и старался не выдавать удивление.

«Ждал? Меня? Но почему?»

Колдун был молод. Хотя в коротко стриженных волосах я заметил серебрящуюся седину. На переносице красовались изящные очки в тонкой оправе. Он выглядел хорошо, но что-то в нем было не так. В том, как он сидел. В том, как двигались его губы. Даже в интонациях. Будто бы он был мертв. Всегда.

— Присаживайтесь, — продолжил он, чуть наклонив голову. — Чаю?

Я обратился к своему дару и застыл. Потому что от сидевшего в комнате человека не исходило тепла. В нем не чувствовалось никакой жизни. Только сложное, многослойное плетение, которое поддерживало все, что делало его похожим на живое существо.

Передо мной сидел не человек. В кресле сидел неживой одержимый, созданный очень умело. Заметив мою реакцию и, возможно, даже легкий испуг, мужчина усмехнулся:

— Потому-то я и хотел с вами познакомиться. Вы не такой, как остальные, юный реставратор. Так что я повторю свое предложение. Чаю?

Я сел в кресло напротив и, стараясь держать лицо, спокойно произнес:

— Спасибо, от чая не откажусь.

* * *

Николаевский собор стоял в центре города, неподалеку от набережной Фонтанки. Тяжёлый, приземистый, с блестящими на солнце куполами, он не тянулся вверх, как большинство петербургских церквей, а словно давил вниз, в само основание. Стены, местами, потемневшие от влаги и времени, хранили в себе столько слоёв истории, что, казалось, помнил само основание города.

Прихожане знали этот собор как святое, намоленное место, полное икон и реликвий, наполненных Светом. Правда, те кто знал чуть больше обывателей, видели и другую сторону монеты.

Машина остановилась у ворот собора, из салона вышел худой мужчина лет тридцати. Мужчина осмотрелся по сторонам и быстрым шагом вошел на территорию. Обогнул громаду собора и вышел к неприметному строению, соединённому с собором скрытым переходом. Снаружи это был обычный доходный дом с облупившимся фасадом. Внутрь вела массивная дверь с медной ручкой в виде рыбы. Мужчина поднялся по ступеням, потянул на себя створку и вошел в помещение.

Внутри было прохладно. Пахло воском и ладаном. Пол был выложен черными и белыми плитами мрамора, которые создавали узор шахматной доски. Гость быстро пересек холл, поднялся по лестнице на второй этаж и остановился у нужной двери. Глубоко вздохнул и трижды стукнул в створку.

— Войдите, — послышалось из кабинета.

Гость открыл дверь и шагнул в помещение. Кабинет был обставлен без излишеств. Ровно так, чтобы ничто не мешало от работы. Высокие стеллажи вдоль трёх стен были заставлены папками. Напротив входа было узкое окно с тяжелыми наполовину задернутыми шторами. На подоконнике стоял старый метроном.

В центре помещения стоял тяжелый дубовый стол, с тёмной, покрытой зелёным сукном столешницей. Такие столы не покупают, а получают по наследству или занимают вместе с должностью. Лампа с бронзовым плафоном светилась теплым желтым светом, который не разгонял тени по углам комнаты.

За столом сидел мужчина лет шестидесяти пяти. Грузный, но не рыхлый. Такая грузность бывает у людей, которые в молодости были крепкими и с возрастом не растеряли эту крепость, просто она осела и уплотнилась. Под серым мундиром просматривались широкие плечи. Короткие седые волосы были аккуратно расчёсанны. Мужчина перебирал листы в лежавшей перед ним открытой папке.

— Садитесь, Горин, — не отрываясь от своего занятия, произнес хозяин кабинета, едва дверь кабинета закрылась за гостем.

— Благодарю.

Горин подошел к столу, сел в свободное кресло. Положил перед хозяином кабинета несколько листов:

— Заключение по особняку Рыбаковой, — сухо произнёс он. — Обыск окончен. Опись составлена. Часы изъяты и оставлены в хранилище.

Мужчина за столом оторвался от папки и взглянул на Горина светло-серыми, почти бесцветными глазами:

— И? — с интересом уточнил он.

— Одержимость подтверждена. Эксперты установили, что в механизме был заключен демон четвертого типа. Судя по характеру воздействия провел, он в этих часах лет тридцать. Пока часы стояли, хозяйка особняка не старела. А еще…

Он помялся, а затем продолжил:

— Его сила распространялась и на

Мужчина за столом кивнул и взял заключение:

— Неудивительно. Демон четвертого типа вполне мог поддерживать молодость не только хозяйке и дому, но и целой семье. Кто запустил механизм?

— Некий Дмитрий Звонарев, — ответил Горин. — Мы его допросили. Он не знал, с чем имеет дело. Просто хотел их починить. Печать разрушилась, демон ушел, а Дмитрий своими глазами увидел, что натворил. Потому что Рыбакова рассыпалась в прах на его глазах.

В кабинете повисла тишина, нарушаемая только мерным тиканьем метронома.

Мужчина за столом поднялся с той тяжёлой неторопливостью, которая бывает не от старости, а от привычки не делать лишних движений. Подошёл к окну, отодвинул штору, посмотрел на улицу.

— Это плохо, Горин, — произнес он наконец. — Очень плохо.

Дознаватель ОКО кивнул:

— Понимаю. Одержимый предмет на протяжении тридцати лет — это уже само по себе…

— Не поэтому, — не оборачиваясь перебил его хозяин кабинета и Горин замолчал.

— Демон в часах не мог запечатать себя сам, — продолжил мужчина. — Кто-то его туда поместил. Кто-то достаточно умелый, чтобы подчинить его конкретному механизму для конкретной цели. Столько лет продержать его под печатями — это мастерство.

Он опустил штору и обернулся.

— В городе есть человек, который умеет это делать, — продолжил он. — Колдун очень высокого ранга. И скорее всего, это тот самый человек, который выкрал демона из рамы в том кафе. Либо то был его ученик.

В кабинете снова стало тихо.

Мужчина вернулся к столу и сел в кресло.

— И нам срочно нужно его найти, — продолжил он. — И изолировать от общества.

Горин кивнул:

— Есть. Я могу идти?

Хозяин кабинета махнул рукой. Горин встал из-за стола и направился к выходу.

Глава 19

Беседы за чаем

Чай появился сам собой. Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто в какой-то момент на стуле между креслами появился заварочный чайник из тонкого фарфора с синим орнаментом по краю, и две чашки из той же коллекции.

Сидевший в кресле одержимый улыбнулся, взял чайник и на правах хозяина дома разлил настоявшийся напиток по чашкам. Одну из них протянул мне:

— Благодарю, — ответил я, принимая посуду. Взглянул на плескавшийся в ней янтарный напиток.

— О, поверьте, это обычный чай. Просто из далеких земель, — заметив мое замешательство, с улыбкой произнес хозяин дома. — Я вовсе не хочу дурманить вас или, упаси Творец, травить.

Я с удивлением взглянул на него. Обычно одержимые избегают упоминания создателя всего сущего. Сейчас же «колдун» произнес фразу абсолютно спокойно.

— Надеюсь на это, — осторожно ответил я и незаметно активировал плетение очищения. Кукла подметила мою манипуляцию и весело усмехнулась:

— Понимаю вас. Меры предосторожности лишними не бывают.

— Просто я…

— Не доверяете мне, — закончил за меня одержимый. — И вы в своем праве. Уверяю вас, ваши подозрения в мой адрес не могут меня задеть.

Я кивнул и сделал небольшой глоток. Плетение никак не отреагировало. Значит, напиток и правда не был отравлен. Собеседник же спокойно взглянул на меня и произнес:

— Итак, надеюсь, теперь вы убедились в моих чистых намерениях.

Я промолчал, пытаясь прислушаться к своему дару. От одержимого не чувствовалось зловещей энергии. Она была серой, но не черной. Словно бы… нейтральной, но холодной. Это явно был не демон. И не злой заблудший призрак, потерявший о своей человечности всякую память. Таких я тоже видел, еще в детстве. И до сих пор вспоминал с содроганием.

Хозяин дома сидел всё в той же позе, сложив руки на коленях, голова чуть наклонена. Он изучал меня внимательным взглядом. Именно это сочетание неподвижного кукольного тела и живых глаз давалось выносить труднее всего. За свою жизнь я научился немного разбираться в одержимых, но тот, что сидел передо мной, не вписывалось ни в одну из знакомых категорий.

— Вы сказали, что давно хотели познакомиться, — произнес я, осторожно поставив чашку на стол. — Почему именно со мной?

— Потому что вы владеете тем, чего не умеет никто в мире, — спокойно ответила кукла. В ее голосе не было ни капли лести. Только констатация факта. — Вы своего рода музыкант, которым может слышать фальшивые ноты в оркестре. Это редкость.

— Следили за мной? — уточнил я, с интересом рассматривая собеседника и невольно отмечая, что это творение было выполнено мастерски. В работу по созданию сидевшей напротив меня куклы ушло очень много времени и сил.

Издалека его легко можно было спутать с живым человеком. Да и вблизи тоже. На лице была аккуратно вырезана каждая черточка. Да и над тоном кто-то явно трудился: лёгкий румянец на скулах, сменялся чуть более темным цветом у висков. Даже морщинки в уголках глаз были вписаны идеально.

Отчего-то глядя на собеседника, я подумал о мастере, который выполнил эту работу, и невольно ею восхитился. Захотелось даже попытаться «разобрать» слои наложенной на кукле энергии, чтобы докопаться до ее создателя.

Одержимый рассмеялся:

— В этом не было нужды. Я чувствую подобных вам. Это тоже своего рода дар. И я очень надеялся, что рано или поздно вы придете ко мне. И вот это случилось.

Он развел руки, словно радушный хозяин, который приветствует дорогого гостя в своем доме.

— Но вы пришли не просто так, — продолжил он. — Хотели что-то узнать, я прав?

Склонил голову и с интересом посмотрел на меня, ожидая ответа.

— Хотел, — не стал скрывать я. — Но теперь мне очень любопытно…

Я замолчал, подбирая слова. Одержимые не любили, когда их считали вещами. И если я попытаюсь разузнать о мастере, который создал куклу…

— Кто меня создал? — словно прочитав мои мысли, уточнил одержимый. — Один человек из далеких земель. Основатель кукольного театра.

Я кивнул, начиная понимать, для чего была создана эта ростовая кукла. Театральные постановки.

— Он был настоящим профессионалом, — продолжил собеседник. — И очень хотел прославиться своими спектаклями. Но стал знаменит, увы, не этим.

Одержимый вздохнул и покачал головой и продолжил:

— Мастер научился оживлять таких, как я. Это был очень сложный процесс. И достаточно… болезненный. — Едва заметно поморщился. — Нужно было связать заклинанием заготовку для пересадки и живого человека. И после этого начать работу. Беда в том, что тот, чью душу переносят в куклу, будет чувствовать каждое движение резака по дереву. Мастер же должен не допустить смерти подопытного. Такая работа может продолжаться много часов. И если все пройдет хорошо — получаются существа навроде меня.

Я задумчиво смотрел на одержимого. Если таинственный мастер создает кукол постоянно, про такие вещи должны были знать. Даже при

— И куда эти… ожившие куклы попадают потом? — осторожно уточнил я.

— Выступают в театре Карло, — просто ответил хозяин дома. — Того самого мастера.

— Никогда не слышал ни о каком театре Карло, — покачал головой я.

— Он находится в глуши, — произнес собеседник загадочным тоном. — А немногие, кто попадают на постановки…

Одержимый не договорил, но я понял: иногда такие несчастные зрители пополняют ряды тех самых живых кукол.

— Хорошо, — произнес я, не стал давить, понимая, что и без того узнал много лишнего. — Тогда как вы здесь оказались? Вы же сказали, что Карло создаёт кукол для театра.

— Иногда творения Карло отправляются в вольное плавание, — ответил одержимый после паузы. — Вот и мне стало интересно, есть ли жизнь за пределами театра.

Я снова кивнул. Взял со стола чашку с чаем и сделал глоток.

— И теперь вы занимаетесь тем же, что и ваш мастер? Создаете одержимые предметы?

— Я просто делаю то, что умею, — буднично ответил он. — Но вы же пришли сюда не за тем, чтобы воззвать к моей совести, так?

— Я пришел, чтобы узнать про это, — не стал юлить и вынул из кармана медальон. — Помните его?

Протянул вещицу хозяину дома. Тот взял ее, повертел в пальцах, задумчиво рассматривая.

— Защитная работа, — ответил он после паузы, постучав по высеченным символам.

— Помните, для кого вы ее делали?

— Для одного антиквара, — произнес одержимый. — Они часто обращаются за помощью. Их профессия иногда подразумевает работу с проклятыми вещами. Каждый пытается себя обезопасить. Это разумно.

— Этот антиквар мёртв, — произнёс я, наблюдая за реакцией. — Так что обезопасить себя у него не вышло.

Одержимый равнодушно пожал плечами:

— Так бывает, — тон его был спокоен и беспристрастен. — Я простой заклинатель, а не Творец.

Собеседник еще повертел медальон, повернул лицевой стороной, поднеся к свету, и пламя отразилось в серебре тонкой яркой полоской.

— Камень треснул, — продолжил он. — Значит, была серьезная угроза жизни. Слишком сильная, и вещица с защитой хозяина не справилась.

Он положил медальон на стол между нами и продолжил, глядя на меня:

— Впрочем, это не моя проблема. Я продал ему щит, а не вечную жизнь.

— Я вас не обвиняю, — сказал я. — Меня интересует другое. Он говорил вам, от чего именно хотел защититься?

— От проклятья, — просто ответил одержимый. — Заказчик очень боялся своего старого приятеля, с которым они повздорили. И ждал от него какой-нибудь пакости. Впрочем, это тоже обычное дело в работе антикваров, которые как одержимые гоняются за реликвиями.

Я едва сдержал усмешку, слыша, как собеседник рассказывает о человеческой алчности в контексте этой самой одержимости. Но, в общем и целом, я был согласен с хозяином дома. Одинцов действительно порой мог не контролировать себя в погоне за редкостями. И таких, как он, вполне могли попытаться уничтожить при помощи проклятий или банального покушения на жизнь. Возможно, и машина, которую занесло, оказалась на дороге неслучайно.

— Старый приятель… — повторил я задумчиво. — Остап Игнатьевич?

Одержимый кивнул:

— Вы и сами все знаете, юноша, — ответил он. — Одинцов не был разговорчивым. Пришёл, заплатил, взял медальон и ушёл. Упомянул старого партнёра вскользь. Мол, тот умеет делать неприятные сюрпризы, уж он-то знает.

Хозяин дома немного помолчал, глядя в окно и задумчиво барабаня по столешнице костяшками пальцев:

— Но я запомнил его лицо, — продолжил собеседник после паузы. — Он боялся по-настоящему. Не как человек, который ждёт неприятностей. А как тот, кто уже понимает, что они неминуемы.

Я медленно поставил чашку на стол.

— Выходит, он боялся, что Остап Игнатьевич до него доберется, — задумчиво пробормотал я. — Но вышло, что заклятый друг умер намного раньше.

В помещении повисло молчание. Хозяин дома продолжал рассматривать меня, как будто это я был диковинной ожившей куклой. Но это меня не цепляло, пусть рассматривает. Я пришел за ответами. И хочу их получить.

— А часы в доме Рыбаковой. Вы запечатали в них демона?

— Рыбакова, Рыбакова, — задумчиво протянул собеседник, делая вид, что вспоминает.

— Часы для продления молодости, — напомнил я, и одержимый улыбнулся:

— Точно. Ох уж эти попытки обмануть смерть и не стареть, — ответил он. — Да, с часами работал я. Создать подобное несложно. Нужен только свежий демон из астрала и правильное заклятье. Если оставить небольшой канал, достаточный для подпитки астральной сущности, но слишком маленький, чтобы тот смог уйти, заточенная сущность будет существовать в нашем мире много сотен лет. И отдавать часть силы дому и его хозяйке. Как вечный двигатель на чистой энергии. Правда, добрее от этого демон не станет, и со временем может разъяриться, набраться сил и попробовать вырваться. Но если время от времени обновлять защитные печати, то все может работать достаточно долго.

— Вы ездили к ней домой, чтобы их обновлять? — полюбопытствовал я.

— Юноша, мне нет смысла выходить отсюда, — произнес одержимый. — Те, кому надо, и так найдут ко мне дорогу. Рыбакова приезжала ко мне раз в три года. И получала то, что хотела.

— Скажите, а вы не почувствовали на часах проклятье? — уточнил я.

Одержимый задумался, затем покачал головой:

— Нет, не припомню такого. Я бы почувствовал проклятый предмет.

Я рассеянно кивнул. Выходит, часы из коллекции прокляты не были. И это ломало картину. Все вещицы, с которыми мне пока довелось столкнуться, находились под сильной негативной энергией. Наложенное на них проклятье было одного типа — страж. Как и подсказала графиня, когда увидела шкатулку.

— Может быть, остаточный след? — робко предположил я. — Может быть, совсем слабый?

— Предмет был абсолютно чист. Никогда ни одно проклятье часов не касалось. В них вообще не было ничего темного, пока не подселили демона, что не позволял хозяйке стареть.

Я встал из кресла. Прошёл несколько шагов вдоль стеллажа, чтобы дать мыслям уложиться.

Коллекция Долгоруких была разделена по разным людям. Часы попали к Рыбаковой, шкатулка — к Мясоедову. Гребень — к Одинцову, потом к его экономке. Пепельница всплыла на закрытом аукционе и попала к соседке, Алевтине Никитичне. И все вещи были прокляты, кроме часов Рыбаковой.

Я чувствовал эти следы. Слабые, старые, но отчётливые. Выходит, коллекцию прокляли после ее разделения между наследницами. Значит, проклятье появилось позже, когда Рыбакова уже забрала часы себе, а Мещерская получила остальные предметы. То есть после того, как коллекция была разделена, но перед тем, как «потерялась». Не могли стража наложить на каждый предмет после того, как вещички обрели новых хозяев. Таких совпадений просо не бывает. Значит, перед тем как потеряться, предметы кто-то проклял. Мещерская? Или тот, кто хотел обладать коллекцией? Может, Остап Игнатьевич? С его репутацией он вполне был

Что, если он хотел заполучить коллекцию и проклял предметы, чтобы хозяйка их в итоге ему продала? Могло такое быть? Да. Но…

Интуиция подсказывала, что копаю не туда. Значит, сама Мещерская. Но зачем? Это был финт в стиле «не доставайся же ты никому»? Возможно…

Я размышлял, хмуря брови, а хозяин дома лишь с любопытством наблюдал за моими поисками истины и терзаниями разума.

Женщина, одолеваемая антикваром, который прибегал к угрозам и шантажу, сама могла в итоге коллекцию продать. И проклясть, чтобы неповадно было. Стоит спросить у Николая, нет ли возможности проверить накладные покойного Остапа Игнатьевича. Если антиквар выкупил проклятую коллекцию, зачем распродал ее по кусочкам? И не умер ли он в итоге от того самого проклятья?

Все это были догадки. Но я человек азартный, так что обязательно докопаюсь до истины.

— Скажите, — подавшись вперед к собеседнику, произнес я, — что вы думаете по поводу защитного медальона. Выходит, что демон, который в нем был заточен, должен был защищать хозяина. Но тот умер. А демон исчез, не оставив почти никакого астрального следа. Как такое в принципе может быть?

Хозяин дома довольно улыбнулся:

— Вы, наконец, начали задавать верные вопросы. Это приятно, — чуть не мурлыча от удовольствия, проговорил хозяин дома. — Ваш пытливый ум должен был привести вас ко мне, и вы просто обязаны были задать этот вопрос. Иначе и быть не могло.

— Вы уходите от ответа или мне показалось? — спросил я, не купившись на лесть.

Он усмехнулся.

— Мне приятно рассказать о своей работе. И хоть вы считаете ее неудачной, раз уж антиквар умер, я вижу, что все отработало как нельзя лучше. Не знаю, что случилось с Одинцовым и что стало причиной смерти, но раз камень треснул, а демон освободился, значит, сработал «протокол ликвидации». Если хозяин мертв, и заточенная сущность не смогла его защитить, то покидает вместилище. От этого и трещина. Задача не выполнена. Но сущности все равно. Защита владельца — не ее цель. Это повинность, которую не хочется выполнять, но надо. И если не вышло — демон получает свободу.

— Значит, охранник вырвался, когда Одинцов умер. Антиквар мог скончаться от сердечного приступа?

— Да. В этом случае дух ничего не может поделать. Это как смерть по естественным причинам. От старости, например. Контракт духа истекает, он освобождается.

Но мне почему-то не верилось в простой приступ.

— А если Одинцова убили какой-то более сильной магией?

— Такое тоже возможно. Я не продаю бессмертие, как и говорил. И если бы кто-то направил на убийство Одинцова боле сильного демона, то это тоже могло бы стать причиной смерти. Как и если бы то, что на него напал человек, у которого был более сильный защитный медальон.

— Это возможно? Вы делаете их разными?

— Не я. Силу определяют не мои письмена, — он указал на засечки на обратной стороне медальона. — Сила определяется по существу, заточенному под этими печатями.

И вот уже опять у меня имелось целых три версии случившегося.

— Хорошо. Но почему тогда проверка на астральные следы ничего не дала? Я и сам едва почувствовал остаточный шлейф. Ведь после кончины Одинцова сразу была проведена экспертиза, прислали жрецов, которые сказали, что смерть произошла не из-за темных сил. Есть протокол, заключение. Но и на обычный приступ, согласитесь, тоже не тянет.

— Как я уже сказал ранее, сработал «протокол ликвидации». Он подразумевает не только освобождение духа от контракта, но и очищение пространства от астральных следов. Энергия, с которой вырывается демон, запускает еще одно заклинание, оно отмечается особым символом, — собеседник опять указал на заднюю стенку медальона. — Эта печать перенаправляет энергию на то, чтобы стереть все следы присутствия. Иногда очень аккуратно, порой оставляя легкое послевкусие. Ваши жрецы, — он опять усмехнулся, — не смогли ничего засечь своими ритуалами, а ваше природное чутье это уловило. И это еще больше впечатлило меня.

— Но почему тогда в часах, что висели над камином в поместье Рыбаковой, я ощутил четкий след?

— Все просто, — он заговорил тоном школьного учителя, объяснявшего простые правила детям. — Демон в часах с задачей справлялся. Его просто освободили. Он их покинул. И никакой «протокол ликвидации» задействован не был.

Я задумчиво кивнул, начиная понимать, что Одинцов умер не от сердечного приступа. Потому что в доме покойного антиквара я нашел проклятый предмет. И страж в нем сработал и, вероятно, погубил Одинцова. Видимо, дух не справился с силой проклятья, это и убило бедолагу. Осталось только выяснить наверняка, кто наложил проклятье…

— Если я ответил на все ваши вопросы, могу ли я попросить вас об одной услуге?

Голос одержимого вырвал меня из раздумий, и я взглянул на него. Осторожно ответил:

— Смотря о какой.

Хозяин дома усмехнулся:

— О, поверьте, для вас эта просьба будет пустяковой.

Глава 20

Нити судьбы

Одержимый поднял взгляд на меня, замялся, словно подбирая слова. В комнате повисла тишина.

— Освободите меня, — произнес он, наконец.

Хозяин дома сказал это, как просят о вещах, о которых думают очень давно. Когда человек устал и хочет уйти.

Я удивленно посмотрел на него:

— Вы не можете сделать это сами?

— Нет, — ответил он ровным голосом. — Карло предусмотрел подобное. Иначе бы его творения разбежались в первую же ночь. Освободить меня не смогут даже жрецы Синода. Они просто закроют меня в хранилище до конца моих дней.

— То есть, навечно, — пробормотал я, и одержимый кивнул:

— Так что вы единственный, кто может мне помочь.

Я помолчал. Посмотрел на его сложенные на коленях руки. На удивительно живые глаза в неподвижном лице. Затем встал с кресла и подошёл к нему. Одержимый не шевелился. Только смотрел на меня с ожиданием и надеждой.

Когда я шел сюда, чтобы получить ответы, я не позвал подмогу. Но планировал рассказать Николаю о том, как найти колдуна. Это добавило бы ему очков в жандармерии, а Синод был бы удовлетворен тем, что в их руки передадут человека, занимавшегося черной магией. Вот только это уже не человек. Хотя у него по-прежнему есть душа. И не мне быть ему судьей. Не мне выносит приговор. Так что обречь его на вечные муки в стенах хранилища в узком стеклянном освященном ящике, пока кто-нибудь не решится сжечь кукольную оболочку, я просто не мог. Я не знал, могут ли одержимые сходить с ума, но в такой тюрьме у сидевшей передо мной куклы были все

Поэтому положил руку на деревянное плечо и потянулся к дару, собираясь на долгое и послойное копание в обрывках эмоций создателя демонических ловушек и в следах энергии, осевших в материале за долгие годы. Но здесь не было «чужих» слоев, и история одержимого обрушилась на меня сразу. Как будто его деревянный «кокон» долго ждал, пока наконец, его попросят все рассказать.

Я увидел полутемную каморку, освещаемую только висевшей под потолком тусклой лампочкой. Сидевшего в кресле старика, перед которым стояла деревянная заготовка. И второго человека, который был привязан к столу.

— Не переживайте, вы не умрете, — произнес старик, водя резаком по точильному камню. — Просто… переродитесь. И уверяю вас, это будет ваша лучшая жизнь.

Он хихикнул, а затем поднял резак, рассматривая его в свете тусклой лампочки. И довольно произнес:

— Ну, начнем.

Ладонь, которой я прикасался к одержимому, начало жечь. Скорее всего, работали какие-то защитные знаки, которые наложил тот самый мастер Карло. Но я продолжал смотреть историю.

Резчик тем временем коснулся ножом заготовки, и на меня накатила волна боли. Такой сильной, что я стиснул зубы, едва не отдернув руку. А на заготовке постепенно стали проступать черты лица. Впрочем, эта боль схлынула так же внезапно, как накатила, оставив после себя только эхо, глухое и печальное, как далекий удар колокола.

Карло работал методично, без спешки, как трудятся люди, которые делают сложную работу и знают, что торопливость все испортит. Он насвистывал какую-то незатейливую песенку и осторожно действовал резаком.

А потом вдруг наступила темнота, как будто проваливаешься в сон. Или теряешь сознание.

Я убрал руку. Постоял секунду, глядя на одержимого и чувствуя, как горит кожа. Затем произнес:

— Как вас зовут?

Хозяин дома несколько секунд помолчал, словно бы уже давно забыл свое настоящее имя и теперь пытался его вспомнить.

— Илья, — произнес он, наконец. — Илья Степанович Громов.

— Вы готовы? — уточнил я.

Одержимый посмотрел на меня, и в его взгляде не было страха.

— Да, — просто ответил он.

Я кивнул. Снова обратился к дару, только теперь внутри одержимого появилось множество перепутанных между собой разноцветных нитей. Среди них мне нужно было найти ту, которая связывала Илью Степановича Громова с куклой. Но зная имя, сделать подобное был значительно проще.

Осторожно начал перебирать каждую нить, боясь ее оборвать. Пока, наконец, не нашлась нужная, которая тихо отозвалась на мысленно произносимое мной имя. Выдохнул. Часть работы была проделана. Впереди было самое сложное.

Аккуратно поддел и потянул на себя, как вытягивают старый гвоздь из рассохшегося дерева. Ее нужно было вытащить из общего плетения, и тогда душа, наконец, обретет покой. Если же нить порвется, одержимый может застрять здесь навечно.

Ладонь жгло сильнее. Защитные знаки Карло сопротивлялись, явно не желая, чтобы я закончил начатое. Но я упорно продолжал тянуть. Пока на свет не появился пульсирующий узел, связывающий множество нитей.

И в тот же момент живые глаза одержимого блеснули странным чувством. Светом, который появляется и уходит одновременно.

— Спасибо, — едва слышно произнес он.

Я кивнул, осторожно поддел нужную нить и вытащил ее, развязав узелок.

Жжение в руке исчезло. А в комнате на миг стало светло. Тени испуганно метнулись по стенам, книжным полкам, по тёмным корешкам книг… В помещении почувствовалось дуновение ветра. Легкое, но такое холодное, что я зябко поежился. А свет в глазах куклы погас.

Теперь передо мной сидела обычный деревянный болванчик. Хорошая работа, в которой чувствовался талант мастера. Не более. Никакой энергии в ней больше не ощущалось.

Стены дома стали чуть прозрачнее. Стеллажи с книгами теряли чёткость, поплыли рябью, как отражение в воде, в которую метнули камень. Запахи тоже стали стремительно таять. Пространственный карман, очевидно, поддерживаемый одержимым, начал распадаться. Я бросил прощальный взгляд на сидевшую в кресле куклу, а затем развернулся и шагнул к двери. И почти сразу же оказался в привычном мне Петербурге. Осмотрелся.

Пространственный карман выбросил меня не там, где я вошел к одержимому. Вместо тихого переулка я оказался где-то между линиями Васильевского острова во дворе-колодце, рядом с мусорными баками. По счастью, они были пустыми.

Я вздохнул и взглянул на темно-синее небо с узкой полоской тлеющего заката. Я провел в доме одержимого весь день.

Неторопливо направился к арке, думая об Илье Степановиче, который долгое время должен был существовать в деревянной кукле просто по прихоти какого-то маньяка, обладавшего темным даром и богатым воображением. И даже после побега из театра с живыми куклами, одержимому пришлось скрываться. С одной стороны, человек получил вечную жизнь, с другой…

С другой, такое существование было ему не в радость. Иначе бы он не попросил освободить его.

Я вышел на улочку. На соседней линии прогремел трамвай. Фонарь над аркой мигнул, включаясь, и ровно разгорелся, освещая улочку теплым светом. Я же вынул из кармана телефон и набрал номер службы такси.

* * *

Машина прибыла через четыре минуты. Я открыл дверь, сел на заднее сидение, откинулся на спинку, обдумывая все, что удалось узнать.

Коллекция Долгоруких была проклята уже после разделения, иначе часы бы тоже были с изъяном. Значит, проклятье появилось не от Долгорукого, который проиграл все состояние в карты. Скорее всего, после кончины мужчины, сестры поделили имущество, и часы достались Рыбаковой. Поэтому они и остались чистыми. Остальное же, скорее всего, попало в одни руки. Ко второй наследнице. И уже там обзавелось проклятьем класса страж.

Машина свернула на мост. Сбоку за окном блеснула играющая огнями на воде Нева. Зрелище было настолько красивым, что на миг вырвало меня из раздумий. И только когда машина выехала на набережную, я потер переносицу и вернулся к размышлениям.

Единственным подозреваемым оставалась Мещерская, которая вполне могла проклясть предметы до своей кончины. А вот зачем…

Страж — это не случайное проклятье, которое само собой прилипает к предметам от обиды или жажды отомстить. Это сложная, продуманная работа, которая должна быть завязана на спусковом крючке, активирующем проклятье.

Машина остановилась на светофоре. Водитель барабанил пальцами по рулю в такт звучавшей из динамиков музыке.

Выходит, наш безумец, который сейчас отдыхает в «санатории» не так уж ошибался, называя тетку ведьмой. И если я прав, и коллекцию прокляла Мещерская, она действительно кое-чего умела. Но даже если так, то какие доказательства мы сможем представить жандармам и что из этого потом можно будет рассказать прессе? Никаких улик на руках у меня нет. Только сомнительное расследование, которое я провел без Николая, прибегая к сомнительным источникам и силам. И даже если я просто скажу товарищу, будто бы моя

Жрецы не поймали остаточный след от ловушки-медальона, который почуял я. Шлейф от проклятья, которое сбылось, выветрился бы из квартиры Одинцова. А с учетом того, что сработал «протокол ликвидации» и жрецы сразу ничего не поймали, мы не докажем, что Одинцова убил именно страж. А я еще и буду вынужден умалчивать, что демон, настроенный на защиту хозяина, с работой не справился, потому что в принципе не должен знать ни про какого демона.

По всему выходило, что если Одинцова убило проклятье, то оно было невероятно сильным. Куда могущественнее запечатанного демона, который когда-то спас хозяина от попадания под колеса, мчавшегося на него авто. А это довольно серьезная защита.

Я вздохнул и прикрыл глаза. Нужно попытаться осторожно узнать у Николая, отчего умерла старуха. Может быть, это натолкнет на какие-то мысли и поможет найти зацепки и хоть какие-то улики. В расследовании мало знать правду, ее еще нужно как-то доказать.

— Приехали.

Голос водителя вырвал меня из раздумий.

Я открыл глаза. За стеклом машины виднелся знакомый забор, за которым горели огнями окна моего дома.

— Благодарю.

Я вынул из кармана бумажник, расплатился и вышел из авто. Некоторое время стоял, глядя на дом. В окнах гостиной горел свет. Значит, Настя все еще была в особняке. А может быть, Михаил задержался за работой.

Я вздохнул и шагнул к калитке, прошёл по дорожке и уже у дверей почувствовал, что в доме пахнет едой. Тёплый аромат жареного мяса, свежих овощей и чего-то пряного тянулся из кухни. И я тут же вспомнил, что после дня, проведённого с одержимым, просто домашний ужин казался почти спасительным зельем.

Едва я перешагнул порог, из кухни донёсся оживлённый спор. Я решил прокрасться и подслушать.

— Ещё раз тебе говорю, ты нож неправильно держишь! — возмущалась Настя. — Так только пальцы отрезать.

— А ты можешь проверить, так ли неправильно я его держу, если ещё раз сунешь свой длинный нос туда, куда не просили, — невозмутимо отозвался Михаил, дорезая огурец на доске.

Настя хохотнула и показала ему язык.

— Я и его тоже могу отрезать, между прочим, — подняв нож, с улыбкой пригрозил он. — И вообще, язык — отличный деликатес!

— Это когда это ты успел приобрести утончённый вкус? — не осталась в долгу она, уперев руки в бока и с подозрением глядя на парня. — На семинарских харчах в столовой?

Оба рассмеялись. Я застыл в дверях в кухню. Настя стояла у плиты и что-то помешивала на сковороде: золотистые ломтики картофеля с зеленью и грибами аппетитно шипели в масле. Михаил у разделочной доски нарезал помидоры и огурцы. Нож, кстати, держал вполне прилично, хотя видеть это вслух я, разумеется, не стал.

Меня несказанно радовало, что они всё-таки поладили. Понял, что угрозы и шутки — это просто теперь их зубастая манера общения. Для людей, которые совсем недавно не могли находиться в одной комнате, прогресс впечатляющий.

Прошел вперед, чтобы ребята меня заметили.

— О! — Настя первой увидела и расплылась в довольной улыбке. — Наш герой живой! Мы решили побаловать тебя нормальным горячим ужином. А то с этой работой на жандармов ты совсем исхудал, — добавила она, критически окинув меня взглядом. — Они как демоны, всю душу из тебя вытягивают.

— Если завтра добьют, — нарочито без эмоций вставил Михаил, — так хотя бы поешь нормально в последний раз.

— Ободряюще звучит, — усмехнулся я. — Но в целом я за.

— Посидишь пока с нами? — Настя кивнула в сторону стола. — Мы скоро закончим.

— С удовольствием. Спасибо, ребята. Вы не представляете, как это все вовремя.

Они лишь улыбнулись и продолжили заниматься готовкой.

Я же подумал, что после холодного дома колдуна, деревянной куклы с живыми глазами, которые погасли у меня на глазах, этот запах жареного картофеля, спор из-за ножа и болтовня — это лучшее лекарство, которое можно придумать. Но я ограничился формальными фразами, потому что никому о своих приключениях поведать не мог.

В кармане завибрировал телефон. Я машинально вытащил и глянул на экран, на котором высвечивался номер Николая.

— Я все-таки вас ненадолго оставлю, — сообщил я, выходя из комнаты.

— На обратном пути можешь помыть руки, — подала плечами довольная Настя. — Через десять минут всё будет готово.

— Слушаюсь, мисс командирша, — ответил я.

Вышел в прихожую, прошёл на веранду и прикрыл за собой дверь. За спиной ещё пару секунд слышалось, как они спорят, сколько класть соли и не перебор ли с перцем. Все это ощущалось как фоновая музыка нормальной жизни. Дом сам по себе оттягивал меня обратно из того мрака, где я сегодня побывал.

Принял звонок. И прислонившись к стене, устало произнес:

— Слушаю.

— Доброго ведерочка, — начал Николай и с ходу продолжил: — Экономка явно что-то знала, мы оба это заметили. Но почему-то, зараза, не хотела рассказывать.

Говорил он без прелюдий и сразу, что думал. Никаких сглаживаний углов, все как на духу. Голос усталый, но очень довольный, как у человека, который все-таки что-то да выкопал.

— Не знаю, отчего она упрямится, — продолжил приятель. — Ее обвинять никто бы не стал. Она не убийца. Но вся эта загадочность и гребень из коллекции Долгоруких заставили меня ещё раз поднять старые дела. И знаешь что?

Я молча ждал ответа, не решаясь что-то предполагать, пока не пойму, куда он клонит. Но Николай никаких теорий от меня и не ждал, тут же продолжил:

— А то, что перед самой смертью Мещерскую ограбили. После этого лежала в коме, а потом отдала Творцу душу. Часть материалов по делу, к сожалению, сгорела при пожаре в отделении, но я кое-кому позвонил. Один из жандармов, что занимался расследованием, поделился, будто в протоколах действительно была информация о том, что коллекцию Долгоруких у неё украли. Она ее не распродавала, не раздаривала, не прятала. Ее похитили.

«Вот и мотив для проклятья», — подумал я. Если она прокляла грабителей, налагая какое-то условие на активацию проклятья, в стиле «чтоб вам пусто была, когда еще раз на мое добро позаритесь», оно могло отпечататься в страже. Здесь было что-то посерьезнее, но того же рода. Вслух, конечно же, озвучивать мысли не стал.

— Бандитов не нашли? — уточнил я.

— Тогда — нет, — вздохнул Николай. — Дело долго тянули. Подозреваемых было много, а часть из них передохла, пока скрывалась. Один в перестрелке погиб, второй на другом деле. Третий без вести пропал. Но у этой братии век недолгий. Они не очень умеют в долгосрочное планирование.

— И тут пусто… — вздохнул я.

— Не совсем! — радостно завил он. — Я

— Почему ему не выдвинули обвинения? — уточнил я.

Николай хмыкнул:

— Потому что на момент, когда к нему пришли с допросом, он сидел и рисовал своей кровью на стенах защитные символы, бормоча «врешь, не возьмешь». В таком состоянии его только в палату и можно было. Отправили лечиться. Судя по тому, что он всё ещё там, процесс затянулся.

Приятель помолчал и добавил:

— Не хочешь поехать со мной к нему в гости? Там, конечно, антиквариата нет… Разве что он сам, — хохотнул приятель, явно довольный собственной шуткой.

— Поеду, поеду, — тут же заверил я. — Как же я пропущу такой аттракцион. Ты же знаешь, я большой любитель экскурсий по необычным заведениям.

— Я так и думал, что ты обрадуешься, — усмехнулся Николай. — Ладно. Устал как собака, а ещё за продуктами ехать…

Он уже хотел завершить вызов, но меня вдруг озарило:

— Слушай! — воскликнул я. — Есть идея!

— Какая? — насторожился приятель.

— Приходи к нам на ужин.

— «К нам»? — переспросил он с легким расстройством в голосе.

— Да, к нам, — невозмутимо пояснил я, понимая, что Николай решил, будто у нас предполагался романтический ужин с моим секретарем. — Михаил с Настей устроили мне сюрприз, на кухне сейчас колдуют. Так тебя ждать?

В динамике повисло неловкое молчание:

— А!.. Ну, это я только с радостью, — растерянно произнес парень после паузы. — А что брать?

— Себя, — ответил я. — Больше ничего не требуется. Хотя… Можешь кое-что захватить

— Что? — тут же живо уточнил приятель.

— Цветок в горшке.

— Понял. Принял.

— Выбери самый замухрышный, какой найдёшь в цветочной лавке. И придумай к нему историю спасения. Трогательную. Ей понравится.

— Отлично. Мне минут пятнадцать ехать, — сообщил он и завершил вызов.

Глава 21

Семейный ужин

Николай прибыл ровно в обозначенное время. Через пятнадцать минут в дверь позвонили, и я направился к входу. Открыл дверь и увидел на пороге улыбающегося и довольного товарища. В руках он держал горшок с хлорофитумом. Выглядело растение в точности как я и просил: замухрышный, с подсохшими, местами примятыми коричневыми листьями. В центре ещё торчала живая зелёная розетка. Упрямая сердцевина, которая отказывалась умирать.

— А ты постарался, — не удержался я и, довольно улыбнувшись, указал на подарок, — это идеальный пациент.

— Не первый раз на задании, — с гордостью отозвался Николай. — Инструкции исполнять умею.

— Похвально, — оценил я и посторонился, пропуская приятеля в дом.

— Благодарю, — ответил товарищ и шагнул в помещение. Как раз в тот момент, когда из гостиной выглянула Настя. Остановилась в дверях, посмотрела сперва на растение, которое жандарм держал в руках, потом на Николая. Опять перевела взгляд на цветок. Левая бровь медленно поползла вверх, на лице отразилось чистое недоумение.

— А это тебе, — радостно, почти по-детски выпалил Николай, протягивая девушке горшок.

Настя покосилась на меня, но я только пожал плечами. Мол, не понимаю, с чего это приятель решил сделать такой подарок. Девушка наклонила голову и с настороженной улыбкой, нахмурив брови, ласково спросила:

— А более свежих букетов не нашлось? Или ты решил, что здесь у нас хоспис для зелени?

В теплом тоне девушки чувствовался явный подвох. Парень удивленно посмотрел на нее, явно не понимая, к чему она клонит.

— Ладно, давай его сюда, — вздохнула Настя, принимая горшок. Я заметил, что сделала она это осторожно, как некое странное чудо, которое ей передали на ответственное хранение.

— Были, конечно, и посвежее! — тут же нашёлся Николай и кивнул на горшок. — Просто этого уже списали. А я подумал, что только здесь в твоих нежных заботливых руках у него есть хоть какой-то шанс воскреснуть. Вот и решил спасти бедолагу.

Лицо Насти заметно потеплело, губы дрогнули.

— Значит, ты у нас спаситель, — пробормотала она, посмотрев на хлорофитум уже теплым взглядом. — Ладно, так и запишем. А цветок примем в семью.

В дверях появился еще и Михаил. И девушка спросила, обращаясь и ко всем, и ни к кому одновременно:

— Как назовём? Вася уже есть, — она кивнула за спину, где в крупном узорном горшке мужественно держал оборону одинокий фикус. — Боря тоже. А этот на кого похож?

— На свидетеля по особо запутанному делу, — задумчиво сказал Николай. — Худой, потрёпанный, но еще живой. Пока.

— Тогда это, скорее всего, Алексей, — вставил Михаил, вертя полотенце в руках. — Худой, потрёпанный, но живой. Но не свидетель, а консультант.

— Очень смешно, — отозвался я. — Предлагаю вариант: Сенька. Живучий.

— Сенька-Выживальщик, — развила Настя. — Или Сенька Стоик.

— Кстати, — гордо произнес Николай и поднял к потолку указательный палец, — интересный факт: этот вид цветов очищает воздух.

Девушка удивленно взглянула на гостя:

— Ты у нас в ботаники заделался? Или в селекционеры?

Щеки приятеля покраснели, и парень поспешно опустил взгляд:

— Нет, мне так продавщица сказала, — смущенно пробормотал он. — Вот и решил козырнуть знаниями при случае. Продавщицы, как известно, врут, только если нужно что-то продать. А я получил почти даром.

— Совсем? — удивилась Настя.

— Ну, — замялся он, — за шоколадку.

Боковым зрением я заметил, как в дверном проёме гостиной мелькнул знакомый силуэт. Графиня появилась в комнате, как всегда, бесшумно: тонкая фигура в старинном платье, высоко поднятый подбородок, чуть ироничный изгиб губ. Она остановилась, внимательно рассматривая нас и хлорофитум в руках Насти. При виде чахлого цветка, во взгляде Татьяны Петровны промелькнуло нечто вроде удовлетворения: дом, полная кухня, люди, живые голоса.

— Значит, воздух очищает, — задумчиво произнес Михаил. — Пусть будет реставратор тогда.

— Если он воздух чистит, — пробормотала Настя, вертя горшок и как-то подсознательно сторонясь от призрака графини, — то, может, он ещё и от всякой потусторонщины дом почистит?

Я с трудом сдержался, чтобы не приоткрыть от удивления рот. У девушки не было дара, но на появление графини она будто бы среагировала. Нет, это, конечно, могло быть простым совпадением…

Услышав фразу Насти, графиня насупилась, сложила руки на груди и вздернула подбородок. Затем неодобрительно покосилась на растение, будто бы опасаясь, что цветок действительно может ее прогнать. Но не увидев в нем угрозы, фыркнула, закатила глаза и, плавно развернувшись на пятках, ушла обратно в глубину дома.

— Уверен, что он и такое может, если вовремя поливать, — серьёзно ответил Николай. — Главное — режим. И не ругаться при нём. От брани и склок любое растение травмируется.

Настя покосилась на цветок, потом на Михаила:

— Никто здесь больше ругаться не будет, — заверила она.

— Согласен, — произнес помощник, закидывая полотенце на плечо и сделав приглашающий жест в сторону столовой. — Ладно, я

Николай проследовал за помощником в столовую, а я задержался, чтобы немного понаблюдать за секретарем. Настя бережно поставила горшок на подоконник, разворачивая цветок к свету, и лёгким движением пальцев пригладила мятую землю у края. Взяла с подоконника бутылочку, с водой:

— Ничего, Сенька, мы тебя откачаем! — едва слышно прошептала она, поливая цветок. — И ты оживешь. Обязательно.

Зрелище настолько умиляло, что я невольно улыбнулся. Боевая девушка, которая могла легко не моргнув глазом соврать, чтобы договориться на частную беседу с директором музея, выбить скидку и поставить на место жандарма, обращалась с цветком так, словно это было величайшее сокровище в мире. Я еще несколько секунд понаблюдал за Настей, а затем покачал головой и направился на кухню, где уже был накрыт стол. Свежая скатерть с мелким ненавязчивым узором, расставленные тарелки с лежавшими рядом приборами. В центре стола стоял в стеклянной миске салат. В плетеной корзинке лежал свежий хлеб. А еще, на столе стояло блюдо с запеченным мясом и ажурная хрустальная миска с жареной картошкой и грибами.

— Какая красота, — пробормотал Николай. — С утра не ел, а у вас тут такой стол…

— Если вдруг отравитесь — я официально снимаю с себя ответственность, это всё Михаил, он нож неправильно держал, — послышался за спиной голос Насти.

— Да-да, это все моя техника нарезки овощей зарядила еду темной энергией. — парировал помощник.

— Если отравимся, мне придется вас арестовать, — заявил Николай и сел за стол.

— Арестовать ты уже никого не сможешь, — рассмеялась Настя и без колебаний устроилась рядом с ним.

Я успел заметить, как приятель слегка расправил плечи и выпрямив спину, словно был не на ужине в доме реставратора, а попал на императорский прием. Михаил занял место по другую сторону от Николая, а я на оставшееся, напротив гостя.

И уже только устроившись, заметил рядом с хлебом, стояла незнакомая белая, керамическая салфетница в виде смешного привидения с вырезанными глазами и ртом-овалом. Из предмета торчали сложенные треугольниками салфетки, напоминая взъерошенную шевелюру.

Я невольно улыбнулся. Был уверен, что выбрала ее Настя, хотя даже не представляла, как идеально вписывался этот аксессуар. Мелкий фарфоровый дух среди живых и одного вполне реального привидения, которое сейчас наверняка сидит в моем кабинете и с интересом читает очередную книгу.

— Ну что, господа, — произнесла Настя, пододвигая блюдо с картошкой поближе к центру стола. — Прошу трапезничать. Картошечка с грибами, салатик и жареное мясо с деликатесных частей любопытных соседей.

Николай на последней фразе едва заметно нахмурился, косясь на девушку, но она рассмеялась еще громче и похлопала его по плечу.

— Расслабьтесь, господин жандарм, — ответила она. — Вы не на задании. Это мясо никогда не разговаривало. Только мяукало!

Михаил вздохнул и замотал головой.

— Хорошо, — ответил Николай, накладывая на тарелку картошку. — Раз уж я по совместительству сегодня гость, представитель закона и спаситель комнатных растений, предлагаю начать ужин с анекдота из практики. Как раз на днях случай произошел.

— Только не про мертвяков, — поспешно предупредил Михаил. — Хватит с нас Настиного специфического юмора.

— Нет, — отмахнулся Николай. — Сегодня у меня для вас эксклюзив. Про дело, где никто не умер. Во всяком случае, официально.

Мы с Настей переглянулись. Девушка, улыбнувшись, подперла щёку ладонью:

— Звучит многообещающе, — произнесла она, глядя на гостя. — Давай, блюститель закона, удиви нас.

— Был у нас один такой случай… — начал парень. — В центре. Еще лет сто назад был там доходный дом, а сейчас — бизнес-центр «Окно в Европу». Название уже звучит как диагноз. Ну да ладно. И вот однажды к нам приходит заявление: «В нашем офисе по ночам кто-то включает принтер и подписывает документы». Без ошибок. Почерком главного бухгалтера. Которая в это время формально в отпуске была.

— Прекрасное начало, — не удержался я. — Можешь мне такого завести? Чтобы по ночам всеми счетами и расписками занимался.

— Так в том-то и дело, — фыркнул Николай. — Директор тоже сначала обрадовался. В стиле: «ну и хорошо, то, наверное, она работу любит, по ночам приходит». А потом кто-то очень умный заметил, что «самоподписанные» бумаги не совпадают с тем, что он в итоге хотел подписать. Там суммы, но счета и исполнители — другие. Сразу и не заметишь, если простыни текста читать не любишь.

Михаил присвистнул, потянувшись за салатом:

— Подожди… То есть ночью у них кто-то тихо переписывал договоры на других подрядчиков?

— Ага, — кивнул Николай. — И делал это очень аккуратно. В итоге бухгалтер эта несчастная стала в этом деле главным подозреваемым. Но самое прекрасное, — он поднял вилку с насаженным на зубчики кусочком картошки, — бухгалтера не найти! Ни дома, ни у родственников. Никто не видел, никто не знает. Да еще и камеры ничего не зафиксировали. Вообще. Видеофайл есть, записи тоже присутствуют, но никто не входил и здания не покидал. Как будто ее демоны украли.

— Ну точно призрак завелся! — хохотнула Настя.

— Было бы всё так просто, — вздохнул Николай. — ОКо ничего не обнаружило. С точки зрения жандармерии, это выглядело как афера. А с моей точки зрения… — приятель посмотрел на меня, — как повод разыскать того, кому это выгодно.

— И чем дело кончилось? — спросил Михаил.

— Тем, что я решил проверить, куда и кому уходили деньги, что там за подрядчики, кто на их нанимал. Был уверен, что фирмы подставные, и пока бухгалтерша в отпуске, кто-то по этой схеме деньги отмывает. Но не тут-то было!

— И что же там? Что? — теряя терпение, спросила Настя. — Чем все закончилось?

— Мистика! — Николай развел в стороны раскрытые ладони.

— Даже мне уже интересно! — поддержал Михаил. — Бухгалтерша лунатила и неправильно все подписывала?

— Дурень, — не удержалась Настя, покосившись на помощника. — Говорят же, на камерах никого, а самой ее нет нигде. Кстати, она нашлась?

— Да. И была действительно в отпуске на югах. Приехала загорелая, довольная. И ни сном, ни духом про эти документы. Но доля правды в словах Михаила тоже была.

Тот, услышав похвалу, приосанился и бросил на Настю полный гордости и превосходства взгляд.

— Поехал я, значит, по подрядчикам, — продолжил приятель. — А они все — реальные фирмы. Заказы уже приняты, работа кипит. Мне даже продемонстрировали образцы какой-то фигни, которую у подрядчиков фирма поназаказывала. Я в шоке, стою и понять не могу, что за ужас тут творится. Бухгалтерша тогда еще не вернулась. А мне звонит их директор и говорит, что у них новый подписанных договор. Я возвращаюсь в офис, листаю бумаги. И замечаю в примечании мелкий шрифт.

— Ну? И что там было? — в нетерпении спросила Настя, уже не отрывая взгляда от

— А там приписка: «Бухгалтерша ваша — скудоумная женщина. Одобрила дурных подрядчиков. Возьмите меня на работу», — довольно заключил Николай.

Мы удивленно переглянулись, явно не понимая, что происходило с фирмой и с ее несчастным директором.

— И кто это был? — не понял Михаил.

— Ну, подключили к расследованию ОКО. Те прибыли, присмотрелись внимательнее и выяснили, что был призрак бухгалтера, который умер от сердечного приступа в этом здании, но в другой фирме, — пояснил Николай. — Это нам потом уже работник ОКО сказал. Призрак тот по ночам бродил по офисам как неприкаянный, ему приглянулась компания, и он решил в ней поработать. Стал вселяться в технику, печать документы, и подписывать их на проверенных работяг.

— Дела! — только и выдал я и покачал головой. — Какими полезными, оказывается, могут быть призраки.

Отчего-то при этой фразе мелькнула мысль о графине.

— Мистический Петербург… — тихо восхитилась Настя и уточнила. — А что с ним стало? С призраком? Его наняли?

— Нет, конечно. Приехали жрецы и освободили трудягу от забот, оформив его душе вечный отпуск в обителях Творца.

— Я бы не смог работать по соседству с призраком, — напряженно произнес Михаил и поежился. — Бр-р-р. Жуть какая.

— А я бы смогла, — задорно ответила Настя. — Это полезно! Мне кажется, история очень обнадеживающая.

Я удивленно посмотрел на сидевшую напротив девушку и осторожно произнес:

— Ты же только недавно хотела почистить дом от потусторонних сил?

— Да это я так, — отмахнулась секретарь. — Пошутила, чтобы напугать нашего гостя. Мол, у нас в доме живет призрак.

От ее слов я едва не поперхнулся кусочком мяса, которое только что отправил в рот.

— Главное жрецам из ОКО этого не говори, — предостерег девушку Николай. — Они ребята серьезные и таких шуток не понимают. Закроют вашу мастерскую на карантин на пару недель и разворотят здесь все. А ты будешь в их отделении объяснять про то, что это всего лишь шутка.

Девушка подернула плечом:

— Ну, ты же не из ОКО, — глядя прямо в глаза приятелю, произнесла она и захлопала ресницами.

— Ну, к реставрации я призраков не допущу, — отшутился я, меняя разговор в другое, более мирное русло. — За остальное не ручаюсь.

Настя рассмеялась, оценив мою шутку.

— Кстати, — Николай перевел на меня взгляд. — А ты хотел бы работать в ОКО? Ну, или СКДН? Были бы почти коллегами.

Я покачал головой:

— Не очень люблю изгонять демонов из одержимых. Мне больше по душе простая работа со старинными вещами, которым нужна вторая жизнь. Как тому цветку, который ты принес в подарок.

Боковым зрением я заметил, как стоявшая в дверном проеме Татьяна Петровна фыркнула и улыбнулась, прикрыв рот ладонью.

Николай усмехнулся, подцепил вилкой картошку:

— Понимаю, — произнес он наконец. — Хотя, если честно, твоя работа и работа ОКО пересекаются куда чаще, чем ты, наверное, хотел бы.

— Пока еще Творец миловал, — отшутился я и покосился на графиню. — И надеюсь, так будет и дальше.

В комнате повисло неловкое молчание.

— А скажи, — подняв взгляд на Николая, произнесла после паузы Настя. — вот ты много всякого видел по работе. Странного, жуткого, непонятного. С призраками и одержимыми наверняка сталкивался.

Парень кивнул:

— Само собой, — подтвердил он. — Мы же первыми на место приезжаем. Ну, если это не явная паранормальщина.

— И тебе никогда не было… не по себе? — уточнила девушка.

— Бывало, — коротко ответил приятель.

— И что делаешь в таких случаях?

Николай пожал плечами:

— Иду на ужин к друзьям, которые хорошо готовят.

Настя посмотрела на него секунду. Потом улыбнулась:

— Разумная стратегия, — оценила она.

— Работает безотказно, — выступил Николай и поспешно перевел тему разговора. — Кстати, про ОКО и бесовщину. Был у нас случай, я еще практикантом был. Молодым и зеленым…

И под очередную байку приятеля ужин продолжился…

Глава 22

Суетливое утро

Ужин прошел превосходно. И когда сумерки уже стали перетекать в ночь, а тарелки на столе опустели, гости начали расходиться.

Первым ушел Михаил, которому утром нужно было идти по личным делам. Затем попрощалась Настя. Девушка сослалась на усталость и насыщенный день. У двери она чуть замешкалась и с улыбкой взглянула на Николая. Но как едва приятель открыл рот, она выпорхнула за дверь.

— Эх, — сокрушенно вздохнул товарищ. — А я только хотел предложить ее подвезти.

— Вряд ли бы она согласилась, — заметил я. — Но между вами наступило что-то вроде вооруженного перемирия.

— Значит, я двигаюсь в правильном направлении, — улыбнулся парень и взял лежавшую в кресле куртку. — Ладно, завтра тебе позвоню.

— Буду ждать, — ответил я.

Когда Николай ушел, в доме наступила непривычная тишина. Он не опустел, но будто бы затих, задремал. Я подошел к окну, остановился у подоконника. Сенька-Стоик отдыхал на своем месте. Земля в горшке была слегка влажной.

Я вздохнул. Создал плетение «обновления», и коснулся ладонью земли. Довольно отметил, как медленно, но верно, цветок начал приходить в себя. Сухие листья осыпались, а те, что еще имели возможность ожить, стали зеленеть и крепнуть. Вот Настя обрадуется, когда увидит. Решит, что это ее забота творит чудеса, а я ничего ей не расскажу.

Оставив Сеньку в покое, поднялся на второй этаж. Вошел в кабинет.

Татьяна Петровна сидела в кресле у окна. На подоконнике перед ней лежала книга, которую графиня, судя по всему, не читала уже давно. Призрачная женщина смотрела в окно, вглядываясь в ночную темноту.

— Хороший выдался вечер, — произнесла она, как только заметила мое появление.

— Финал вышел особенно душевным, — согласился я и сел в кресло рядом с Татьяной Петровной. — А вот день…

Графиня повернулась ко мне, с интересом ожидая истории. И я вкратце рассказал про посещение одержимого, которого пришлось изгнать.

Несколько секунд мы молчали. За окном шумел ветер, постукивая по стеклу ветками.

— Вы умеете находить приключения, — произнесла графиня после паузы. — Только недавно приехали в город и уже успели познакомиться с одержимым, попасть на закрытый аукцион и связаться с коллекцией проклятых предметов. Кстати, о вещах.

Она ненадолго замолчала, а затем продолжила:

— Зачем вам эта пепельница?

— Хочу снять проклятье, — просто ответил я. — Но пока я не узнаю причины и человека, который его наложил, сделать я это вряд ли смогу. Слишком уж оно колючее, резкое. Не подступиться.

Татьяна Петровна чуть нахмурилась, а я продолжил:

— Плюс ко всему нужно понять спусковой крючок, который это проклятье запускает.

— Разумно, — произнесла Татьяна Петровна.

— К тому же, — добавил я, — пепельница сейчас не сможет никому навредить.

Графиня посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Хорошо, — произнесла она, наконец. — Но не затягивайте. Эта вещица веет темной энергией отчаянья и ненависти. Нехорошо держать

— Учту.

Она повернулась к окну, взяла книгу, распахнула ее взмахом руки на нужной странице и принялась читать. Я же отметил, что навыки призрака сильно выросли. Взаимодействие с предметами стало даваться графине легко и непринужденно. Это поражало и даже чуть-чуть пугало. Я поднялся с кресла и направился в свою комнату. Уже у двери остановился. Обернулся:

— Спокойной ночи, Татьяна Петровна.

— Спокойной, — не отрываясь от своего занятия, ответила она.

Я покинул кабинет и вошел в спальню. Закрыл за собой дверь, снял пиджак и повесил на спинку кресла и лег в кровать. И почти сразу же провалился в сон.

Проснулся же от настойчивого звонка будильника. Нащупал лежавший на прикроватном столике телефон, выключил сигнал и вздохнул. Некоторое время просто лежал, глядя в потолок, размышляя о том, как много произошло в столь короткий срок. Настолько, что ни тело, ни мозг не успевали адаптироваться к переменам. А ведь совсем недавно я покинул стены семинарии, думаю, что меня ждет лишь скучная рутинная реставрационная работа.

С этими мыслями сел в кровати, спустил ноги на пол, потер ладонями лицо, прогоняя остатки сна. Нехотя встал. Наскоро привел себя в порядок, оделся и вышел из комнаты.

Настя уже сидела в гостиной. Девушка устроилась в кресле с чашкой кофе, как это обычно и происходило по утрам. Перед ней на журнальном столике лежала аккуратная стопка бумаг, их-то девушка как раз бегло и просматривала.

— Доброе утро, — произнес я, останавливаясь в дверях.

— Доброе, — не отрываясь от своего занятия, ответила секретарь. — Кофе уже сварен.

— Спасибо. Что бы я без тебя делал?

— Слонялся по дому словно призрак, — пошутила она, но я понимал, что именно так бы и было.

Графиня, которая вплыла в этот момент в комнату, лишь покачала головой, как бы говоря, что слоняться по дому как призрак не так и плохо.

Я направился на кухню, где на столе, и правда, стоял кофейник. Открыл дверцы шкафа, вынул чашку и налил себе исходящего паром напитка. Вернулся в гостиную и опустился в кресло напротив Насти. Сделал глоток и кивнул на лежавшие перед девушкой бумаги:

— Что это?

— Заявки на заказы от Синода, — ответила секретарь. — Из тех, где работы много, а платят мало. Так что мне сегодня придется составить график осмотров, а вам, господин реставратор, прокатиться по храмам Петербурга и области.

Я только пожал плечами:

— Что же. Жаль, конечно, что нет машины. Да и водить я не умею…

— Ну, ты можешь нанять на полставки этого своего жандарма, — протянула девушка. — Как его там… Забыла совсем, — соврала она, пытаясь показать, что он ей вовсе не интересен.

— Николай, — подсказал я, и Настя кивнула:

— Точно. Николай. Так вот…

Разговор прервал зазвонивший в кармане телефон. Вынул аппарат, взглянул на экран и улыбнулся:

— Вспомнишь солнышко вот и лучик, — произнес я и принял вызов:

— Привет, не поверишь, но мы только что о тебе говорили.

Она бросила на меня грозный взгляд, в котором было больше испуга, чем злости.

— А я уж было боялся, что разбужу своим звонком, — послышался в динамике голос приятеля. — А с кем говорили? С Настей?

— С ней, с ней, — подтвердил я и взглянул на сидевшего рядом секретаря, которая заливалась краской от смущения и негодования.

— Ладно, потом расскажешь, — ответил приятель. — Я чего звоню. Помнишь подозреваемого по делу смерти Мещерской, которого определили в лечебницу?

— Помню, — сказал я.

— В общем, подтвердили мне договоренность с их главврачом на посещение, — продолжил парень. — Пришлось сказать, что нужно перекинуться парой слов по старому расследованию, которое связано с текущим. Надеюсь, никуда эта информация не утечет, но делать было нечего. Да и мало ли какое дело я имею в виду.

— Отлично, — воодушевился я.

— Правда, пустят нас максимум на полчаса.

— Да ладно, управимся как-нибудь.

— Так что я могу за тобой заехать… скажем через час. Ты как?

— Буду ждать.

— Тогда до встречи, — попрощался приятель и завершил вызов. Я же взглянул на телефон, который держал в руке.

Настя оторвалась от разбора заявок и с интересом посмотрела на меня, ожидая услышать подробности разговора.

— Мне нужно будет съездить сегодня по делам, — пробормотал я, убирая аппарат в карман. — В психиатрическую лечебницу.

Девушка удивленно подняла брови:

— Твоего друга признали невменяемым? — уточнила она и вздохнула. — А жаль, может быть, и удалось бы мне уговорить его побыть твоим водителем.

Я улыбнулся, показывая, что оценил шутку, и покачал головой:

— Нет, нужно поговорить со свидетелем по старому делу.

— С каких пор реставраторы разговаривают со свидетелями? — уточнила девушка. — Думала, что гражданский может лишь консультировать по вопросам, в которых разбирается. То есть непосредственно по объектам, требующим реставрации.

— Мне нужно узнать кое-что про коллекцию Долгоруких, — уклончиво ответил я.

— Ты не подумай, — начала вдруг оправдываться она, — я очень горжусь, что мой шеф консультирует жандармов и ездит допрашивать свидетелей, просто это опасно.

Я услышал материнские нотки в ее словах и обернулся. Позади меня в паре метров у шкафа стояла графиня. И если до этого она разглядывала корешки книг, раздумывая, какую возьмет почитать следующей, то теперь же стояла, скрестив руки на груди.

Ее забота и волнение легко передавались Насте. Возможно, потому, что девушка сама их испытывала, а графиня просто возводила их в абсолют.

Я нахмурился, давая понять, что уже давно не ребенок и с допросом свидетелей как-нибудь справлюсь. Графиня фыркнула, но покорно кивнула, давая понять, что постарается больше не проявлять излишнюю заботу.

Настя же все это время молчала, погруженная в свои мысли даже не подозревала, какой в комнате происходит безмолвный, но острый диалог.

— Наверное, зря я так, это вообще не мое дело, — произнесла девушка, хотя ей было очень любопытно. Потом кивнула и добавила: — Я как раз составляю график. Внесу в него вашу поездку.

И вернулась к бумагам — деловито, без лишних вопросов. Это было в ее духе: если уж решила не вмешиваться и не спрашивать, то не спрашивала до конца. Ценное качество.

Я допил кофе, поставил чашку на столик.

В окне гостиной в Петербурге разворачивалось обычное утро. Небо было затянуто ровно, без просветов — не угрожающе, просто неожиданно по-осеннему серо. Я слышал, то осень может прийти среди лета, а потом исчезнуть так же внезапно, как приходила. Но у этого были и плюсы. Порой в октябре на несколько дней могло включиться настоящее лето, на те самые взятые взаймы дни.

Вдоль забора прошла женщина с собакой, маленькой и лохматой, которая тянула поводок в сторону с таким видом, будто здесь именно она

— Настя, — произнёс я.

— М-м-м? — она не отвела взгляда от бумаги.

— По заказам Синода — не торопитесь с графиком. Сначала посмотрю, что там вообще за объекты, потом решим, в каком порядке.

— Я уже набросала предварительный, — ответила она. — Ближайшие три — все в черте города. Можно за один день объехать, если не застревать. Я продумала короткий прямой маршрут.

— Хорошо. Тогда поставь на послезавтра.

— Записала. Некоторые заказы заберу сама, они разрознены, но часть из них мне по пути. Просто до работы буду добираться чуть дольше.

Я сделал глоток кофе. Встал с кресла, подошел к окну. Некоторое время стоял, глядя на улицу.

— Могу приготовить завтрак, — послышался за спиной голос секретаря.

— Был бы очень признателен, — улыбнулся я.

Девушка встала из-за стола и направилась на кухню. Я же поднялся на второй этаж, вошел в свою комнату и подошел к шкафу. Открыл дверцы, рассматривая скудный гардероб и размышляя, что больше подходит для посещения психиатрической лечебницы, где нам с Николаем предстоит выведать у подозреваемого, что же произошло тогда с Мещерской на самом деле. Прав ли я в своих догадках? Даст ли этот разговор какие-либо улики, на которые можно будет опираться?

После недолгих раздумий остановил выбор на темных брюках и тёмно-сером пиджаке, под который надел белую рубашку. Оделся, застегнул пуговицы, проверил карманы. Взглянул на себя в зеркало у двери и довольно улыбнулся. Кажется, графиня научила меня правильно подбирать вещи. Гордясь собой, спустился в гостиную.

С кухни уже пахло чем-то вкусным. Настя стояла у плиты, помешивая что-то в сковороде — яичница, судя по запаху. Кажется, с сыром и сосисками. На столе уже стояла корзинка с нарезанным хлебом и масленка.

— Садись, почти готово, — не оборачиваясь, бросила она.

Я послушно сел за стол. Настя же выключила плиту, открыла висевший на стене шкафчик и вынула две тарелки. Быстро разложила на них завтрак и подошла к столу.

Я был прав. Утренним блюдом стала румяная яичница на сливочном масле, которая успела слегка подрумяниться по краям, придав белку едва заметную золотистую кайму. Желтки остались целыми, чуть подёрнутыми сверху тонкой плёнкой, но внутри ещё живыми, текучими. Достаточной консистенции, чтобы при желании окунуть в них свежий хлеб. Нарезанные кольцами сосиски добавляли завтраку цвета, а тертый расплавленный от температуры сыр — широких штрихов и текстуры.

— Спасибо, — поблагодарил я девушку. — Выглядит потрясающе. Как в лучших ресторанах!

Та улыбнулась и села напротив, подобрав под себя ноги:

— Приятного аппетита, — произнесла она.

— И тебе, — ответил я, и мы принялись завтракать.

— Ещё кофе? — спросила Настя, когда покончили с основным блюдом. — Могу еще бутерброды сделать к нему или печенье с вареньем подать.

— Спасибо, не нужно, — ответил я, вставая из-за стола. Взял тарелку и положил ее в раковину.

— Думаю, я закончу составлять список посещений и покажу, когда ты вернешься. Согласуем. И отправлю в Синод для подтверждения, чтобы тебя точно приняли в нужное время, и не возникло загвоздок, — произнесла девушка деловито.

— Хорошо. Действуй!

Она внимательно посмотрела на меня и хотела было что-то добавить, но в этот момент послышался звонок в дверь. Я взглянул на висевшие на стене часы. Пунктуальный Николай прибыл как раз в назначенное время.

— По ходу, это твой жандарм, — ответила Настя и встала из-за стола, в нерешительности зависнув. То ли не знала, куда спрятаться, то ли не понимала, за что хвататься.

Я кивнул:

— Долг зовет! Михаилу привет, как появится. Буду так скоро, как смогу. Вряд ли это продлится долго.

С этими словами я вышел с кухни и направился к двери, а Настя так и осталась стоять у стола.

Когда вышел за калитку, увидел Николая у машины. Без форменки, в обычной куртке, но по выправке всё равно сразу читался жандарм. Никак это не скроешь. Папка под мышкой, на лице смесь бодрости и недосыпа.

— Ну, здравствуй, коллега по прогулкам в самые сомнительные места нашего чудесного города, — поприветствовал он.

— И тебе не хворать, — весело отозвался я и обошёл машину. Николай сел на водительское сиденье, я опустился рядом на пассажирское. Щелкнули ремни. Авто мягко тронулось, выехало на улицу и влилось в редкий поток.

— Давай по дороге ещё раз пройдёмся по нашему подопечному, — предложил Николай, переключая передачу. — Чтобы потом не тратить время на месте, там и так полчаса всего дали.

— Хорошо, — кивнул я. — Чем знаменит наш подозреваемый?

— Картина такая: с детства мальчик… скажем так, не самый примерный, но и не монстр. Стоял на учёте за хулиганку. Стёкла, драки во дворе, пара простыней с «творческими» надписями на памятниках архитектуры.

— То есть стандартное «трудное детство», — уточнил я.

— Угу. После девятого класса кое-как вытянул аттестат и ушёл в училище, — продолжил Николай. — Там тоже долго не продержался. Связался с компанией таких же «талантов», сцепились с кем-то из старших, в драке нахамил директору. В общем, формально он вылетел за нарушение дисциплины.

— А неформально? — уточнил я.

— А неформально его чуть ли не с лестницы спустили. В итоге двери учебного заведения закрылись за ним навсегда. И больше попыток овладеть профессией он не предпринимал.

Машина свернула на проспект. За окном лениво тянулись дома, вывески, по тротуару шли редкие прохожие.

— Лет в двадцать впервые серьёзно попался, — продолжил приятель. — Ограбление маленького магазинчика. Ночью вытащили кассу, работников не было, никто не пострадал. Наш парень проходил по делу как один из возможных участников. Его видели неподалёку, у него был мотив, репутация… Но прямых доказательств не нашли.

— И что в итоге?

— А ничего. — Николай дернул плечом. — Дело закрыли, виновных толком не установили. Как и в деле с Мещерской.

Я какое-то время молчал, наблюдая, как за стеклом промелькнула остановка, женщина с пакетом, мальчишка на самокате.

— То есть крупные дела все недоказанные? — подвёл итог я.

— Угу. Мутный тип, но будто неуловимый.

— Но в психушку все-таки упекли, — протянул я. — Значит, не такой уж неуловимый.

— А туда его никто не упекал, — усмехнулся Николай.

— В смысле?

— А в прямом. Он сам мозгоправам сдался. По доброй воле. Сейчас расскажу почему…

Глава 23

Призраки прошлого

— Когда нашего подозреваемого вызвали по делу Мещерской, он все отрицал, — начал рассказ Николай. — У него даже алиби нашлось. А так как прямых улик не было, привлечь его за это не получилось. Но уже на допросе были странности. Он вел себя нервно, дергано, на вопросы отвечал максимально неохотно. «Я ничего не знаю», «впервые слышу», «не понимаю, о чем вы». И так

— Да и показания она дать не смогла, — догадался я, и Николай кивнул:

— Совершенно верно. Ее обнаружили уже без сознания. В итоге получилось задержать еще одного подозреваемого, но он нашего товарища не сдал. Сам тоже не сознавался, но против него хоть какие-то улики были. Но до суда он не дожил.

— Отчего умер? — полюбопытствовал я.

— Несчастный случай, — просто ответил приятель. — Нашего нервного потом еще на один допрос вызвали, но оказалось поздно. Он уже сдался в руки лекарей. Думали, откосить хочет. Лучше в лечебнице, чем в тюрьме, но раз он до сих пор там, то вряд ли это коварный план. Скорее всего, у него действительно проблемы с психикой.

— Значит, он сам в лечебницу пришел?

— Нет. Не пришел. Позвонил.

Я удивленно уставился на Николая, который в этот момент перестраивался, стараясь не задеть блондинку, сидевшую за рулем кабриолета.

— В общем, позвонил по номеру экстренной связи, промямлил что-то, что вот-вот умрет, — продолжил тот. — Сначала приехала скорая, думали человеку плохо. Ему и правда было дурно, но был нюанс. Он стоял абсолютно голый посреди квартиры. Все тело было изрезано мелкими символами. Защитными, как потом выяснилось. Причем это были не разрозненные изображения, а продуманная защитная «цепь», опоясывающая его спиралью по всему телу и расходящаяся по конечностям. Один из витков даже шел по шее, выходя к лицу. Заканчивалось это на лбу, под корнем волос. Запястья и стопы тоже завершались этим же символом, замыкая все цепи.

Я невольно поежился, представив, как жутко это выглядело.

— А как он оплел тело по спирали? На спине это сделать невозможно.

— Опоясал себя ими по пояснице, глядя в зеркало. На лопатках уже ничего не было, но один виток полностью опоясал его торс.

— Какой кошмар, — пробормотал я. — И как он кровью не истек?

— Резал неглубоко. Но крови потерял все равно немало. Поэтому и позвонил, чтобы его нашли до того, как упадет в обморок. Такие же символы, к слову, он рисовал собственной кровью на стенах. После того, как закончил с телом.

— Упорный парень.

— Упоротый, — выдохнул Николай и покачал головой. — Очень обрадовался, когда увидел врачей. Раны ему, конечно, обработали, но тут же вызвали лекарей другого профиля. Он не сопротивлялся, когда его вели к машине.

— Любопытный товарищ. Может, этот наш пациент с детства не дружит с головой. Оттуда и все его драки и выходки. Потом дурная компания, разбой, криминал, и совсем флягу сорвало.

— Может, — Николай пожал плечами, — я не врач. Скоро узнаем, что к чему. Сначала посмотрим, потом с кем-нибудь из персонала побеседуем, если потребуется. У тебя версия своя на этот счет есть?

— Само собой. Но сначала посмотрим и послушаем. Потом изложу.

— Дельный подход. Уважаю. Да и мы почти приехали, так что…

Николай начал сворачивать к подъездной дорожке. Заведение находилось в отдалении от жилых зданий. Еще в черте города, но уже за складами и огороженными зонами частных предприятий. В направлении кварталов с новостройками, которые росли в столице как грибы. Но до окраины мы не доехали.

Приятель припарковал авто метрах в десяти от здания, будто не решаясь нарушить здешний порядок и потревожить и без того нервных пациентов. Или «гостей», как любили говорить сотрудники подобных лечебниц, чтобы задать всем этому более домашний тон. Я вышел из авто, осмотрелся.

Перед нами высилось спрятавшееся за высоким кованым забором трёхэтажное здание, которое построили века полтора, или даже два назад. Не современный больничный корпус, не тюрьма и не монастырь, хотя всего по чуть-чуть от всех этих заведений в нём присутствовало.

Когда-то особняк был чьим-то поместьем, резиденцией или летним домом. На это намекали вытянутый фасад, высокие окна, остатки прежней парадности в пропорциях и декоре. В том, как здание стояло в глубине участка, словно все еще считало себя важным и не желало окончательно мириться с новой ролью.

Когда город разросся, расползаясь в стороны, как набирающая силу грозовая туча, и вокруг начали поднимать склады, мастерские, мелкие производства и огороженные территории частных предприятий, исторический комплекс оказался оттесненным от жилых кварталов, прижатым к задворкам и спрятанным за ними.

Отдаление делало место очень спокойным. Бурная энергия нездоровых пациентов, растворялась здесь, словно капля краски в ведре воды. Она не могла отталкиваться от шумных городских энергетических потоков, от бурлящей творческой энергии, которая кипела от квартала к кварталу. Здесь ей негде было накапливаться, поэтому не происходило всплесков. Все единичные вспышки могли выглядеть как неразорвавшаяся петарда, которая шипит, дымит, но потом сразу гаснет, оставляя невнятный дымок.

— Идем, — Николай хлопнул меня по плечу, и мы направились к кованым воротам. Под подошвами захрустел гравий.

— Ну, заходим, — коротко произнес Николай, отворяя дверь и поправляя папку с файлами под мышкой.

Я на пару секунд задержался, разглядывая окна первого этажа. В них не было ничего выделяющегося. Ни решёток, ни тяжёлых штор, ни тусклого света ламп, который обычно так любят места, где человека держат не всегда по его воле. Наоборот, всё выглядело буднично, гостеприимно и почти по-домашнему. И от этого становилось даже немного не по себе.

Мы поднялись по ступеням крыльца и вошли в холл, и перед нами открылся самый обыкновенный типичный вид: светлый коридор, круглые часы на стене, работающие от батареек, невзрачный цветок в горшке на столике у окна. А у входа расположилась стойка, за которой дежурила девушка в светлой блузке, поверх которой был надет серый жилет с бейджем. Лицо встречающей было приветливым. Она осмотрела нас и приветливо улыбнулась. Видимо, ее уже предупредили, что прибудут двое жандармов.

— Доброе утро, — поздоровалась девушка.

— Доброе, — кивнул Николай. Парень вынул из кармана удостоверение, развернул его и показал администратору. — Жандармерия. Мы к вашему подопечному. По старому делу.

Я взглянул на закрепленный на груди бейджик, отметив, что звали администратора Ирина, и кивнул в знак привествия.

Она быстро, но без лишней суеты посмотрела на документы, потом снова на нас.

— Проходите, пожалуйста, я сейчас уточню, готов ли гость к визиту.

Николай кивнул и отошел от стойки. Ирина взяла телефон со стойки, набрала внутренний номер и, отвернувшись в сторону, мягко заговорила:

— Да, здравствуйте. Тут пришли по делу, двое. Да. Жандармерия. К посетителю из пятой комнаты… Нет, по какому-то старому делу. Подождать? Хорошо. Да, я поняла.

Она положила трубку,

— Сейчас отдыхающего приведут в кабинет для посещений. Можете пока подождать здесь.

Слово «отдыхающий» она произнесла совершенно спокойно, как будто это было самое обычное определение человека, который просто временно уехал из дома, чтобы немного прийти в себя в санатории. И от этого становилось ещё сильнее заметно, насколько аккуратно и намеренно здесь обходили все неприятные формулировки.

— Спасибо, — сказал Николай. — Выделенные нам полчаса для общения начнутся с момента визита к «отдыхающему», ведь так?

— Да, конечно, — заверила нас Ирина. — Как только вас проведут в комнату. Присаживайтесь, пожалуйста.

Она жестом указала на две скамьи вдоль стены, сама же осталась за стойкой и снова вернулась к своим бумагам.

Мы с Николаем переглянулись и сели. Я мельком посмотрел на висевшие на стене за стойкой круглые часы: стрелки двигались с той нарочитой неторопливостью, которая всегда раздражает, если ждёшь. А судя по тому, как Николай нервно постукивал костяшками пальцев по подлокотнику, нас обоих уже разъедало любопытство. Приятель глухо кашлянул, поправил папку под мышкой и тихо заметил:

— Ну что, сейчас познакомимся с нашим артистом поближе.

— Главное, чтобы он не начал сразу выступление, — ответил я.

Николай усмехнулся, а я в этот момент подумал, что внешняя тишина таких мест бывает обманчива. Очень уж стерильно здесь было всё выстроено: вежливая девушка, приглушённые голоса, цветок, часы, светлые стены, надраенный пол. Оставалось только узнать, что на самом деле скрывается за этой спокойной картинкой. Какую боль, страхи и отчаянье хранят пациенты, которым приходится здесь «отдыхать».

Спустя несколько томительных минут, Ирина вышла из-за стойки:.

— Идемте за мной, я провожу вас в комнату для посещений.

Указала рукой в коридор, и мы поднялись. У меня по коже побежали мурашки. Если бы в детстве я рассказал родителям о своем даре, и они бы мне не поверили, я мог с малых лет оказаться таким же «отдыхающим» в подобном заведении. А если бы жрецы Синода смогли установить, что мои видения — не бред, а реальность, меня, скорее всего, просто отлучили бы от церкви и заперли в каком-нибудь монастыре, чтобы я отрекся от сделки с темными силами. И я даже не знаю, что из этого хуже. Доказать, что за свой дар я не платил душой, было бы почти нереально. Да и родителям бы досталось. Скорее всего, во всем обвинили бы их. Так что посещение лечебницы лишь уверило меня в правильности сокрытия дара. Очень уж не хотелось стать соседом, «отдыхавших» здесь людей.

Ирина шла впереди, уверенно, но без лишней спешки. Дверей по бокам почти не было — только несколько табличек с фамилиями. Нужная нам створка с надписью «Кабинет для посещений» расположилась в самом конце. Возле нее сопровождающая остановилась и пригласительным жестом указала на ручку. Николай кивнул и открыл створку. Позади нас тут же появился крепкий молодой человек в форме санитара с табличкой на груди.

— Если что-то пойдет не так, я вмешаюсь, — произнес он твердым поставленным голосом. — А за вами присмотрю. Если что-жмите кнопку и бригада сразу же ворвется в помещение.

Дверь за нами закрылась с мягким щелчком. И я остановился на пороге, осматриваясь.

Комната была маленькой, квадратной, с одним широким окном, обтянутым обманчиво тонкой сеткой, на которой я почувствовал защитное плетение.

«Поэтому нет решеток на окнах», — понял я.

В центре комнаты стоял прикрученный к полу, обитый металлом стол и пара стульев, на одном из которых

уже сидел человек. Одет неказисто, в простые хлопковые штаны и такую же рубашку мышиного цвета. Неброская, но, вероятно, удобная одежда, сшитая по стандартным меркам, без карманов. Скорее всего, это была местная форма, только без знаков принадлежности лечебному заведению. Наручников на запястьях не было, но они и не требовались: даже от дверей я чувствовал исходивший от отдыхающего сильный запах эликтиров и успокаивающих плетений. Сидевший за столом человек не смог бы наброситься на нас, даже если бы очень захотел.

Сидел мужчина неровно: одно плечо заметно выше другого, руки расслаблены и лежали на коленях, голова наклонена чуть вперёд и влево, в сторону опавшего плеча. Человек рассматривал обитую металлом столешницу пустым, безразличным взглядом, который даже ни на мгновение не изменился, когда мы вошли. Будто бы «отдыхающему» было абсолютно безразлично все на свете.

Я даже подумал, что его чем-то накачали. И он нам вряд ли что-то расскажет. Это будет очень обидно, ведь больше зацепок у нас нет.

На вид ему было за сорок, но я понимал, что меньше. Фактически ему не могло быть больше тридцати. Хотя жизнь в подобном заведении вряд ли кого-то щадит.

Усугубляли ситуацию шрамы. Те самые, защитные, которые давно зарубцевались и теперь выделялись на коже. Символы тянулись от ключиц по шее к подбородку тонкими белыми штрихами, дальше, видимо, уходили под линию роста волос и выходили из-за уха, поднимаясь ко лбу. Под короткой челкой торчал последний, самый крупный замыкающий символ — его почти не было видно. Из-за этого не вышло рассмотреть детали.

Скорее всего, все тело было испещрено такими же узорами, но одежда скрывала почти все «рисунки». Только на ладонях я заметил замыкающий символ. Там его можно было попытаться рассмотреть.

Мы прошли в помещение и сели напротив «отдыхающего».

Холодные, бесчувственные, отрешенные глаза допрашиваемого остались застывшими. Светло-синие, как зимнее небо в ясный день. Но колючие. Будто в них растрескался лёд, пропуская воду на поверхность — мутную, неподвижную.

Стол разделял нас, как невидимая граница, и мне показалось, что это будет небольшой помехой. Хотя допрос в этом помещении осложняло все. Начиная от отрешенности мужчины, до обстановки. Никакого расположения, будто мы зашли проведать старого друга. Один лишь холодный официоз. Еще и Николай положил папку на стол, открыл и ровным, деловым тоном произнес:

— Добрый день.

Это прозвучало так, будто мы пришли перевести его в тюрьму строгого режима.

Конечно, по факту все было сделано правильно. Все по протоколам, но эта морозная атмосфера давила даже на меня. Что уж говорить о человеке, к которому мы пришли.

— Меня зовут Николай, это мой коллега Алексей. Из жандармерии. Пришли поговорить по старому делу.

«Отдыхающий» не шелохнулся. Взгляд остался тем же: пустым, без интереса и движения. Только необходимое моргание, чтобы не иссушить глаза. Но за ними — пустота.

Я почувствовал, что он всё понимал, это было видно по легкому подёргиванию века и всплеску его энергии — едва уловимой, но колючей, будто бы он каждый день держал оборону. Так что отвечать нам просто не собирался.

— Нам нужна

Рука чуть дрогнула — единственный намек на реакцию. Без слов, без эмоций. Легкое подрагивающее движение. Сигнал, который подала нервная система.

Николай переглянулся со мной, но не отступил. Открыл папку, вытащил фотографию: размытый снимок пожилой женщины, сидевшей за кухонным столом с чашкой чая.

— Нас интересует одна коллекция. Антиквариат. Посмотрите на снимки?

Мужчина нехотя поднял взгляд. Взглянул на фото пару секунд. Там была шкатулка. Та, что Одинцов продал Мясоедову.

— Помните ее? — настаивал Николай.

Мужчина пожал плечами, но всё так же безмолвно.

Я сидел молча, прислушиваясь к своему дару. От пациента веяло пустотой — не тьмой, не злобой, а именно пустотой. Как от выжженного поля, где ничего не растёт и уже не болит. Все пожрал былой страх. Он просто сочился равнодушием, густым и вязким, как осенний туман над болотом.

— Шкатулка коллекции Долгоруких, — неожиданно для себя заговорил я. — Помните ее. Ею владела женщина с фото. Мещерская.

Николая заерзал на стуле, опасаясь, что я скажу что-то не то, но я продолжил.

— Вас ни в чем не обвинят. Дело давно закрыто. Вы останетесь здесь, в безопасности. Ваша защита работает.

Его взгляд стал опасливым, человек впервые посмотрел на меня осознанно. И я окончательно убедился, что он просто изображал пациента на препаратах, чтобы избежать разговора.

— Они защитят вас от проклятья, — пошел я ва-банк. — Я в этом разбираюсь.

Слова попали точно в цель. Мужчину обдало волной тревоги. Мне показалось настолько ощутимым, что я бы не удивился, если бы Николай тоже это почувствовал. От мужчины пошел хаотичный фон, подобный ледяному дождю с градом.

— Если вы расскажете нам все, как было, я помогу сделать так, чтобы оно никогда больше вам не угрожало. Николай с интересом прищурился, понимая, что я блефую, но понял, что диалог выходит на нужные рельсы.

Мужчина поерзал на месте, сел ровнее, подался вперед, но все еще не решался что-либо сказать.

— Эта шкатулка, — начал я, — она у меня. И я знаю, на нее был наложен страж.

Губы мужчины нервно затряслись, и он отклонился.

— Не бойтесь. Страж уже сработал. Хотите, я покажу вам ее? Вы убедитесь в этом сами.

Истошный вопль разнесся по комнате. Так громко и резко, что мы даже зажали уши. Мужчина дернулся назад, и только тогда я понял, что под рубашкой его стягивают тугие ремни, фиксирующие торс со спинкой стула.

— Все хорошо, — выставив руку вперед, начал я. — Все хорошо.

— Не понимаете, с чем связались! — продолжил тот. — Оно-о-о убьет! Убьет всех нас! Уже убило… Остался лишь я, — пациент принялся раскачиваться, вцепившись ладонями в волосы. — Лишь я…

Глава 24

Невеселые истории

Допрашиваемый заговорил так быстро, что Николай едва успел включить диктофон. Но история вышла спутанной. Пациент возбужденно рассказывал события минувших лет, перескакивая с пятого на десятое. Николай то и дело хмурился, бросая на меня косые взгляды. Он явно не понимал, что несет этот псих. Но для меня пазлы сложились в одну картину. Правда, делиться своими наблюдениями с Николаем я не стал.

К концу истории, пациент совсем обезумел. Глаза его словно остекленели, а на губах выступила пена. И Николай не стал искушать судьбу. Быстро нажал спрятанную под столом кнопку, и через секунду дверь открылась, в комнату вошел санитар. Он бегло осмотрел помещение, чтобы убедиться, что с нами все в порядке, затем быстрым шагом подошел к «отдыхающему» со спины. Мягко, но уверенно положил руки на плечи пациента, что-то произнес он на ухо. И я почувствовал активированную силу. А мужчина начал затихать. Раскачивание стало медленнее, потом сократилось совсем. Руки безвольно повисли вдоль тела. Пациент едва слышно всхлипнул, и взгляд его стал осознанным. А из глаз потекли слезы.

— Время вышло, — не поворачиваясь к нам, произнёс санитар. — Прошу окончить сеанс.

Он на удивление легко поднял пациента и повел его к выходу. Бывший бандит безвольно поплелся к дверям, что-то бессвязно бормоча себе под нос.

— Ничего непонятно, — едва слышно Николай и забрал со стола диктофон. — Но очень интересно. Ты хоть что-нибудь понял?

Он повернулся ко мне, ожидая ответа. Но я только пожал плечами:

— В общих чертах, — произнес я, вставая со стула. — Так или иначе, дело Мещерской вы можете смело закрывать.

Приятель покачал головой:

— Вряд ли его показания примут, — ответил он. — Так что дело так и останется нераскрытым. Хотя…

Николай покосился на дверь, за которой скрылся бандит и пробормотал:

— Он уже наказан. И пострадал куда сильнее, чем если бы попал в обычную тюремную камеру.

Мы вышли из кабинета для посещений молча. Вышли в холл. Стоявшая за стойкой администратор Ирина подняла взгляд:

— Всего доброго, — с вежливой улыбкой произнесла она.

— Спасибо, — ответил Николай. — И вам… того же.

Мы вышли на крыльцо, спустились по ступеням и подошли к авто. Николай открыл дверь и сел за руль. Я же занял место на переднем пассажирском сиденье.

Николай некоторое время молча сидел, глядя перед собой. Затем вздохнул, завел двигатель. И авто мягко выехало на дорогу. Я же достал из кармана медальон, задумчиво повертел его в пальцах, рассматривая вещицу. И впервые решился открыть его. Поддел ногтем крышку, и та со щелчком откинулась.

Увидел небольшую пожелтевшую по краям фотографию, с той характерной сепией, которая бывает только в очень старом кадре — когда время не просто меняет цвет, а как будто накладывает на изображение слой пыли и прожитых лет. На снимке была изображена улыбающаяся женщина средних лет. Свет падал сбоку, выхватывая профиль: прямой нос, высокие скулы, четкую линию подбородка. Улыбка была живой, чуть удивлённой, как будто фотограф поймал момент, когда она только что сказала что-то смешное.

Темные волосы были собраны в немудреную прическу, но несколько локонов все равно небрежно выбились на виске.

А внизу, под фото аккуратным почерком были вписаны инициалы: «Н. М». И я довольно улыбнувшись, закрыл медальон и убрал его обратно в карман. Кажется, теперь я знаю, что с ним делать.

* * *

Домой мы вернулись спустя час. Николай притормозил у калитки, взглянул на особняк, словно надеясь увидеть в приоткрытом окне гостиной Настю.

— Зайдешь? — уточнил я.

Приятель покачал головой:

— Надо подумать, как дело Мещерской в архив списывать. Да и СКДН с ОКО нужно информацию отправить. Так или иначе, если этот душегуб

Я кивнул:

— По всем признакам выходит, что он не врал. Остап Игнатьевич, Одинцов… Все они скорее всего хотели одного. Их желание их и сгубило.

Николай немного помолчал, а затем произнес:

— Спасибо тебе.

Я удивленно поднял бровь:

— За что?

— За то, что помог разобраться, — ответил Николай. — Ты же связал все это с коллекцией. А уже от нее получилось сплясать. Криво, но уж как есть. Пусть теперь жрецы мучаются, собирая все это в кучу. Мы свою часть работы выполнили. Дальше уже их головная боль.

— Не за что, — с улыбкой ответил я.

— Как минимум пресса отстанет, — продолжил товарищ. — Если бы дело было в яде, следы которого не так просо обнаружить, или в том, что его на этот держатель бумаг кто-то толкнул, мы б разбирались дальше. Но с таким жирным астральным следом, заниматься делом теперь точно не нам. И слава Творцу. Даже если этот буйный душегуб что-то приврал, жрецам определять, в чем именно.

— Ну вот и отлично, — произнес я. — Это был очень интересный опыт, и я рад, что оказался полезным хоть в чем-то. Уверен, вы бы и без меня разобрались со временем…

— Но с тобой получилось быстрее, — перебил меня Николай. — Вот что значит свежий взгляд и другой угол обзора.

Я кивнул, уже даже потянулся к ручке двери, но в последний момент остановился. Уточнил:

— Слушай, а в какой клинике сейчас находится Мещерский?

— Точно не помню, смотреть надо, — ответил Николай и повернулся ко мне. — А что? Мы сами сообщим ему о том, ну… что случилось, в общем.

Я покачал головой:

— Просто хочу с ним поговорить. Скинешь адрес и сделаешь мне пропуск?

Николай несколько секунд молча смотрел, словно пытаясь понять мои намерения. Затем кивнул:

— Сделаю, конечно. Не вопрос.

— Спасибо, — ответил я и вышел из авто. Подошел к калитке и некоторое время стоял, глядя, как машина выезжает на дорогу. А когда машина скрылась в потоке, открыл калитку и вошел на территорию.

* * *

В гостиной было пусто. С кухни доносился аромат кофе, но Насти нигде не было видно.

— Она уехала по каким-то делам, — послышался за спиной голос Татьяны Петровны. — Что-то связанное с Синодом.

— Давно? — не оборачиваясь, уточнил я.

— Минут десять назад. Еще ругалась, что придется тащиться через весь город по пробкам.

Я кивнул. Подошел к подоконнику, взглянул на цветок. Сенька-Стоик за утро явно прибавил. Новые ростки уже тянулись к солнцу, а старые окрепли и стали значительно зеленее.

— Хорошо, — сказал я ему тихо. — Продолжай в том же духе.

Прошел на кухню, налил себе кофе из стоявшего на столе кофейника и спустился в мастерскую. Включил свет, достал из сейфа пепельницу и сел за стол. Теперь, зная все, я, наконец, мог снять проклятье. Понимал, как действовать.

— Ну, как прошла ваша встреча? — с интересом уточнила возникшая в дверях графиня.

— Продуктивно, — не оборачиваясь ответил я и сделал глоток. — Теперь у меня есть история, которой я, увы, не могу ни с кем поделиться. Жаль, что я не писатель. Неплохая бы вышла повесть.

— Ее не обязательно записывать, — промурлыкал за спиной хитрый женский голос.

— Действительно… — задумчиво произнес я и взглянул на стоявшего в дверях призрака. — Вы ведь никому не расскажете?..

Татьяна Петровна проскользнула в глубь комнаты, ближе ко мне, и воодушевленно замахала руками. А затем хитро прищурилась, провела пальуами по губам, словно закрывая их на замок.

— Что вы, юноша. Кому мне рассказывать? Так что за история? Не томите.

— Детективная, — хитро прищурившись, ответил я. — Да такая, которой любая книга с вашей полки позавидует. Правда, в ней много не до конца подсвеченных фактов, я знаю только суть. Так что для красоты, я могу добавить подробностей от себя.

— Тогда я вся внимание, — призрак подплыла еще ближе к столу и заняла место напротив.

— Ну, слушайте, — произнес я. — Много лет назад, семья Долгоруких праздновала тысячелетие с момента зарождения династии. И к этой памятной дате глава рода заказал коллекцию у братьев Лазаревых из тринадцати предметов. Он надеялся, что эти вещи будут передаваться из рук в руки, от отца к сыну, из поколения в поколение. Братья Лазаревы были одарёнными мастерами. Они вложили в каждый предмет часть себя: своего времени и сил. У этих предметов была цель, заложенная создателями: сохранение и приумножение богатств и влияния семьи.

— Магические артефакты на удачу? — уточнила графиня, и я кивнул:

— И Лазаревы завязали все на главной вещи в коллекции.

Я вынул из кармана медальон, который свободно повис над столом:

— Вот этой.

Татьяна Петровна нахмурилась, и настороженно произнесла:

— Вряд ли проклятья приносят удачу…

Она кивнула в сторону пепельницы, явно догадавшись, что она и медальон у меня в руке, это часть одной коллекции. Я же сделал глоток кофе, откинулся на спинку кресла и продолжил:

— Задумка не всегда воплощается в жизнь. Такими уж создал нас Творец. И самым гениальным замыслам иногда суждено разлететься в прах от одной незначительной мелочи. Заказчик пожадничал и не заплатил Лазаревым всю цену, сославшись на то, что сейчас семья испытывает финансовые трудности.

— И Лазаревы прокляли коллекцию? — с интересом уточнила графиня, но я покачал головой:

— Они были не настолько мелочны. Их коллекция работала как надо. Но судьба внесла свои коррективы. Несколько поколений Долгоруких страдали страстью к азартным играм. Здесь я могу ошибаться, у меня тоже есть только предположение, но, возможно, к ним попал проклятый предмет, который был заряжен на азарт. Они и могли выиграть его в одной из партий, сами не подозревая, какой жуткой вещью завладели в качестве выигрыша. Такие истории, увы, не редкость.

Я не стал рассказывать графине о том, что дяде попадалась подобная вещичка, но мой дар уберег нашу семью. Я рассказал о ней маме, о том, что вижу демона алчности и азарта в обычных карманных часах, выигрышем которых так гордился дядя. Она поговорила с ним, и он нехотя, но избавился от них. В силу возраста изгнать демона из вещи тогда не мог, но предупредить успел, пока дух не затуманил его разум.

— Возможно, проклятой вещи не было, и их природная склонность к азарту сыграла дурную шутку. В общем, приумноженные капиталы и везение в делах быстро распылялись за карточным столом. Их род почти угас, влез в долги, и когда осталась последняя из семьи Долгоруких, ей пришлось выйти замуж за Мещерского, чтобы хоть как-то исправить положение

Татьяна Петровна вздохнула:

— Жадность погубила великие начинания.

— Начинания были вполне меркантильными, — возразил я и пододвинул к себе пепельницу. — Но погубила все именно жадность.

Я активировал дар, и проклятье засветилось разноцветными пятнами. Я же принялся кропотливо искать нужное, которое было связано с Мещерской.

— У Мещерской родилось трое детей, — продолжил я. — Сын и две дочери. И парень, как водится, унаследовал страсть предков. И в итоге так же здорово проигрался в карты. Но само собой, его это не остановило. Он, ожидаемо, тоже начал залезать в долги. А потом… покочнил с собой.

Татьяна Петровна тихо ахнула:

— Бедняга, — произнесла она едва слышно. — Это была болезнь. Настоящая.

— Была, — признался я. — Случившееся подкосило отца, который слег и быстро умер. А спустя короткое время, скончалась и мать. Дочери же поделили имущество до вступления в наследство. И коллекция была поделена. Одной достались часы…

— Те самые, в которых был запечатан демон? — поинтересовалась графиня и я кивнул:

— Именно. Она вышла замуж и взяла фамилию мужа. Рыбакова. А вторая — забрала все остальные предметы коллекции. Даже ту часть, которая должна была принадлежать покойному брату, и перейти его семье. То ли отношения у них были не очень, то ли сестры считали, что семья покойного брата им не родня. В общем, забрали себе, что смогли. Разделили, разругалась и разъехались, опасаясь кредиторов.

Я на мгновение замолчал, обнаружив пульсирующее темное пятно. Осторожно коснулся его, чувствуя боль и бессильную злобу. А затем создал плетение очищения и едва слышно произнес:

— Вы отомщены. Вам больше некому мстить. Все ваши обидчики пострадали. Так отпустите этот предмет, чтобы он не причинял боль невинным.

Плетение легло на пятно, которое постепенно начало сереть, словно услышав мои слова. Я же несколько мгновений следил за процессом, а затем взял со стола чашку.

— И что же было дальше? — явно потеряв терпение, спросила графиня. — Рассказывайте, не томите.

— В то же время в городе жил один ушлый антиквар, который знал о даре коллекции. Остап Игнатьевич. И он страстно хотел заполучить всю коллекцию. Либо хранить у себя, либо продать, либо выставлять напоказ, кичась свой хваткой и вкусом на вещи. Поначалу он сам решил поговорить с сестрами. Но Рыбакова уже подселила в часы демона нестарения и по этой веской причине не хотела расставаться с ними. Так что там ему ничего не светило. Тогда антиквар решил зайти ко второй сестре, у которой осталась большая часть коллекции. И тут ему повезло. Женщина хоть и ухватила фамильную ценность, но в финансах была крайне стеснена. И, полагаю, если ей досталась коллекция, то второй сестре отошли либо остатки сбережений, либо какие-то иные украшения. А жить на что-то нужно. Коллекция добавляет статуса, но сама собой не прокормит. И женщина в какой-то момент поддалась. Решилась на продажу медальона. Тем более, он должен был принадлежать покойному брату и его семье. Видимо, чувство вины давило. Они назначили встречу. Но случилось то, чего никто не ожидал.

— Что же? — графиня подперла подбородок руками, взгляд стал еще более сосредоточенным. — Ну говорите уже!

— Одинцов перехватил медальон. Перебил ставку бывшего приятеля, чтобы насолить и показать, кто из них более ловок и хитер. Хотел отомстить за былые обиды. Утереть нос. Женщина об этом всем не знала, но так как Одинцов назначил лучшую цену, продала медальон ему. Остап Игнатьевич, когда обо всем узнал, пришел в дикую ярость. В общем, они разругались. Она наотрез отказалась ему что-либо продавать, да и Одинцов дал хорошую цену, ей было на что после этого жить. И о продаже коллекции можно было забыть, сохранив ее остатки.

— Вот это дела… — на выдохе произнесла графиня.

— Но антиквар отступать не собирался. Он решил заполучить коллекцию Долгоруких любой ценой. Тем более после того, как Одинцов щелкнул его по носу, сам не понимая, чем именно завладел. Но с обидчиком разбираться старый антиквар сразу не стал. Есть предположение, что позже он нанял людей, чтобы устроить ему несчастный случай. Но неудачно. Сперва Остап Игнатьевич хотел разобраться с Мещерской. Отомстить, что сорвала сделку, приструнить и вынудить продать хотя бы часть. Нанял нескольких человек с криминальными талантами, чтобы они провели переговоры более… убедительно. Но парни перестарались, и по итогу Мещерская умерла. Но перед смертью, она прокляла коллекцию, и на все предметы кроме часов легло проклятие стража. Теперь все, кто жаждал обладать хоть чем-то из коллекции, были обречены на мучения.

— Как ей это удалось? — пробормотала графиня.

Я немного помолчал, глядя, как пятно проклятья рассосалось почти окончательно. А затем продолжил:

— Род Долгоруких был одаренными. Рыбакова была ведьмой, это точно. И хоть часы она зачаровала не сама, демона нестарения она могла подпитывать собственной силой. Поэтому всегда оставалась не только молодой, но и красивой. Может быть, и ее сестра обладала даром. Скорее всего, так и было. А предсмертная злоба, ненависть к тем, кто хотел отобрать реликвии семьи, этот дар усилили.

— Логично, — согласилась графиня.

— А потом, когда бандиты поняли, что перестарались. Забрали коллекцию и еще несколько вещей. Коллекцию они передали антиквару. Почти полную, но без часов и медальона, который уже был у Одинцова. Но антиквар хотел больше: заполучить ее всю, целиком и полностью…

— И умер? — догадалась Татьяна Петровна. — Проклятье активировалось силой его желания обладать и убило его?

Я кивнул:

— Все верно. Он стал первой жертвой. Дальше след коллекции теряется. Видимо, родственники распродали ее по частям, не понимая, что именно досталось им от покойного.

— Получается, медальон сам не проклят… — задумчиво произнесла Татьяна Петровна. — Но я чувствую от него темный шлейф энергии. Слабый, но довольно ощутимый для призрака. Будто на нем тоже было проклятье. Как так вышло?

— Он попал в руки одному очень забавному колдуну, — пояснил я. — Вернее, к кукле колдуна. Одержимому, который мог делать духов-защитников. Он зачаровал его, создав из медальона ловушку для духа. И подселил туда демона, который должен был его защищать. Один раз Одинцова это спасло, когда его чуть не сбила машина. И как я говорил ранее, возможно, это дело рук его бывшего коллеги. Но по итогу это все равно не спасло. Его, как и Остапа Игнатьевича, погубили жадность и желание обладать тем, что им не принадлежало.

В это мгновенье проклятье с пепельницы полностью растворилось, и я довольно кивнул:

— Часть коллекции разрядилась

— Интересно выходит, что Одинцова убило это же проклятье… — с некоторой грустью произнесла Татьяна Петровна.

— Да, — подтвердил я. — Одинцов выкупил этот медальон, просто чтобы насолить коллеге-антиквару за старое. И понимая, что с ним шутки плохи, он сразу же ушел к кукле колдуна и сделал из медальона защитный амулет. А затем, ему в руки попалась и шкатулка, которую антиквар позже продал Мясоедову. Тот не знал о существовании коллекции, и поэтому остался жив. Он никогда не хотел обладать вещью. Купил, потому что вещь была красивая. И подарил дочери. Из любви. Не из низменных порывов. Но проклятье притянуло демона, который сделал одержимой его дочь. А Одинцов, заполучив гребень, понял, что продал Мясоедову. И как сильно продешевил. Прикинув настоящую цену шкатулки, как части коллекции, очень захотел заполучить ее обратно. У него тогда было бы уже три предмета, оставалось найти еще десять.

— И он мог бы заработать на ней целое состояние? — уточнила Татьяна Петровна.

Я пожал плечами:

— Может быть. А может быть, он передал бы ее Рощину. Директору Императорского музея. Его экономка верила в светлую часть его души. Но правды мы уже никогда не узнаем. В общем, как только Одинцов пожелал заполучить все, страж вырвался из предмета. Защитник, заключенный в медальоне, попытался было уберечь хозяина, но самоуничтожился о проклятье. А побочные явления этой магической схватки все же зацепили старого антиквара, у которого были проблемы с сердцем. И в итоге умер, растянувшись за своим рабочим столом. Где его и обнаружили.

Татьяна Петровна молчала несколько секунд, глядя на пепельницу — теперь чистую, без малейшего следа темной энергии. Просто старое серебро с потускневшим орнаментом.

— Какая нелепая смерть, — произнесла она тихо.

Я поставил пепельницу обратно на стол и внимательно посмотрел на нее еще раз, чтобы убедиться, что передо мной самая обычная вещь. И еще раз невольно восхитился работой братьев Лазаревых.

— Что вы собираетесь делать с оставшимися предметами? — уточнила графиня.

— Ничего, — просто ответил я. — Дело Одинцова будет передано ОКО. Думаю, они быстро найдут остальные экспонаты коллекции. Благо, их осталось не так много.

Я вздохнул и добавил:

— Информация о том, что коллекция проклята, уже наверняка попала в ОКО, так что если вещицами начнет интересоваться реставратор…

— Это привлечет к вам лишнее внимание, — догадалась призрак и я кивнул:

— Так что дальше это расследование будет продвигаться уже без меня. И без моего коллеги жандарма.

— Ваш приятель, к слову, очень приятный малый, — отметила графиня. — Может украсть сердце Насти, если постарается, — произнесла она многозначительно, наблюдая за моей реакцией.

— Будет здорово, если люди, которые мне приятны, будут счастливы, — улыбнулся я.

— Вы окружили себя хорошими людьми, юноша. И одним не менее хорошим призраком, — с ноткой гордости изрекла графиня.

— Так и есть, — согласился я и взял со стола пепельницу, завернул ее в ткань и произнес: — А теперь прошу меня простить. Мне нужно отлучиться, чтобы вернуть вещь владелице.

Графиня кивнула. Я же допил кофе, отставил кружку и встал из-за стола. Выключил свет и вышел из мастерской.

Глава 25

Неожиданные визиты

Я остановился у калитки дома Алевтины Никитичны, опасливо взглянул между прутьев и инстинктивно ладонью потер затылок, вспоминая о первой встрече со стражем-воробьем. Эта маленькая механическая пташка отучила меня вламываться на чужую территорию. Поэтому я нажал на кнопку звонка и терпеливо принялся ждать ответа.

Над головой послышался механический стрекот. Я инстинктивно отступил на полшага назад. А передо мной на кованое навершие забора приземлился воробей. Он уставился на меня своими глазами-бусинами, но клеваться в этот раз не спешил. Может быть, потому, что я еще не пересек границу. А может быть, Алевтина Никитична внесла меня в списки исключения. Впрочем, проверять это мне не хотелось.

— Привет, — сказала я ему вполголоса.

Птах чуть наклонил голову, продолжая равнодушно меня рассматривать.

Со стороны дома послышались торопливые шаги. В проем между прутьями мелькнул край халата, а затем калитка распахнулась.

Алевтина Никитична выглянула на улицу. Женщина была в темном домашнем платье, на плечах красовалась тонкая шаль. Она увидела меня, и лицо сразу потеплело:

— Алексей Петрович! — она распахнула калитку шире. — Добрый день. Заходите, заходите.

— Спасибо, — ответил я и, опасливо покосившись на птицу, шагнул на участок. Воробей на этот мой жест никак не отреагировал.

— Идемте в беседку, — предложила женщина. — Я как знала, что вы придете. Даже чайник уже вскипел. Хотела попить в одиночестве на заднем дворе. Погода сегодня очень хорошая. А теперь вы мне компанию составите.

Я только кивнул:

— Охотно.

Женщина развернулась и направилась к дому. Я последовал за ней.

Мы обошли его по узкой, выложенной тротуарной плиткой, дорожке, и вышли на задний двор с небольшим, но ухоженным садом, посередине которого красовалась резная деревянная беседка, потемневшая от времени. Внутри был круглый стол и два кресла с мягкими подушками. На столе уже стоял заварочный чайник под тканевым колпаком.

Воробей перелетел следом и уселся на крышу беседки. Сложил крылья, зорко наблюдая за территорией

— Садитесь, садитесь, — засуетилась Алевтина Никитична. — А я пока за чашками схожу.

— Я могу помочь, — предложил я.

— Что вы, что вы, — она уже направилась обратно к дому. — Одна минута.

Я опустился в кресло, которое чуть качнулось и мягко скрипнуло под моим весом. Сквозь решётчатые стенки отлично просматривался весь сад.

Алевтина Никитична вернулась с подносом, на котором стояли две чашки и блюдечко с печеньем. Она подошла к столу и поставила поднос на стол.

— Вот, — произнесла она, разливая чай. — Хороший травяной отвар. Помогает от всего — и от простуды, и от нервов, и просто так, когда хочется посидеть спокойно.

— Спасибо, — сказал я и взял чашку. Сделал глоток и одобрительно кивнул. — И правда, очень вкусно.

Она устроилась в кресле напротив. Взяла чашку обеими руками. Помолчала секунду, глядя на сад.

Я вынул из кармана свёрток и положил его перед женщиной:

— Вот.

Алевтина Никитична развернула ткань, осторожно взяла пепельницу, вертя ее в ладонях и рассматривая со всех сторон. Серебро теперь светило ровно, без той мутной патины. Все камни были на своих местах, а орнамент по краю читался чисто, каждый завиток на своем месте. Именно так, как должно было быть по задумке мастеров.

— Господи, — произнесла она тихо, медленно провела пальцем по орнаменту. — Как новая. У вас и правда золотые руки. Спасибо вам, Алексей. Подождите секунду.

Она встала из-за стола и направилась к дому, бросив

В этот раз, женщина отсутствовала чуть дольше. Вернулась она, держа в руках конверт.

— Вот, — произнесла она, протягивая его мне. — За работу. Здесь чуть больше, чем за икону. Но и работу вы провели более кропотливую, так что я считаю, так правильно.

— Не было необходимости, — сказал я.

— Нужно, — ответила она твёрдо. — Хорошая работа должна хорошо оплачиваться. Мне ещё матушка в детстве говорила. И не спорьте со старой женщиной, Алексей.

Я взял конверт. Спорить действительно не имело смысла.

— Если вдруг ещё что-нибудь понадобится, — произнёс я, — заходите. Всегда рад вас видеть.

— Обязательно, — улыбнулась Алевтина Никитична.

Мы еще какое-то время посидели, общаясь на отвлеченные темы, а когда чай закончился, я встал из-за стола и попрощался. Хозяйка дома проводила меня до калитки.

— До свидания, Алевтина Никитична, — произнес я, выходя с территории.

— До свидания, голубчик. Приходите.

Калитка закрылась за мной с тихим металлическим стуком. Я же улыбнулся и направился к дому. И как только отошел от калитки, на меня накатило необъяснимое чувство тревоги. Предчувствия чего-то неотвратимого и очень дурного. Как холодный сквозняк, который вдруг тянет из-под закрытой двери.

В висках застучало, сердце забилось быстрее, по коже побежали мурашки и холодный пот. Я невольно замедлил шаг, огляделся. И почти сразу заметил припаркованную неподалеку от дома машину. Ничем не примечательный тёмно-синий седан, у которого стояли, о чем-то беседуя, два человека в темных пальто. И словно почувствовав мой взгляд, один из них обернулся и посмотрел прямо на меня.

Тревога усилилась. Не страх, а именно тревога. Та, что бывает, когда понимаешь: тебя ждали. И дождались. Меня накрыло ощущением дежавю. Именно такой взгляд уже чувствовал на себе не так давно. Кто-то преследовал меня, когда возвращался из «Кабинета Архимага». Тот же фон энергии, направленной на изучение цели, которой был я. Тот же пристальный сверлящий взгляд. Я тогда не видел его, но чувствовал кожей.

Стало ясно, человек, который следил за мной в тот день, сейчас был передо мной.

Я не остановился и не ускорил шаг. Просто шел в том же темпе, наблюдая, как они отделяются от машины и движутся навстречу. И я невольно заметил, что они прямая противоположность друг друга.

Первый был высоким, с густыми волосами и щеголеватой бородкой, второй, что шел чуть позади, был с выбритыми начисто щеками, невысокий, коренастый, с квадратной челюстью. Только взгляды у них были похожими: холодными, колючими, словно заглядывающими в самую душу в поисках самых потаенных секретов.

В паре шагов от меня высокий достал из кармана легкого пальто монету и ловко подбросил ее в воздухе. И я сразу же почувствовал холод проклятья, который потянул от предмета. Бросил беглый взгляд на переворачивающийся в воздухе металлический кругляшок. Мужчина же спокойно поймал предмет и убрал его в карман.

— Добрый день, — произнес он, поравнявшись со мной.

— Добрый, — ответил я, рассматривая мужчин.

— Алексей Орлов? — уточнил высокий.

— Он самый, — не стал отпираться я.

— У нас есть несколько вопросов. Если вы не против.

— Смотря по какому поводу, — ответил я спокойно.

Мужчина выдержал паузу, а затем произнес:

— По поводу демона. Того, что был заключён в зеркальной раме кафетерия. И которого вы прихватили с собой.

На этом все! Любите страну)

Новый том о приключениях реставратора здесь: https://author.today/reader/568777

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.

Еще у нас есть:

1. Почта[email protected]— получите зеркало или отправьте в теме письма название книги, автора, серию или ссылку, чтобы найти ее.

2. Telegram-бот, для которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на«Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Реставратор 2