Развелась, открыла, отравила (почти)

Пролог. Тесто поднимается — жизнь налаживается

Зоя Берг

Развелась, открыла, отравила (почти)

Я всегда знала, что у меня хорошо получается две вещи: считать чужие деньги и печь пирожные. С первым я завязала. Теперь «почти» бывший муж сам дебет с кредитом сводит. Почему почти? Потому что развод застрял. И у меня есть подозрения, что без Игорька тут никак не обошлось. Второе стало моим новым делом жизни. Ну а если уж совсем по-честному — то просто спасением.

Пирожные, торты, кондитерская. И все это мое. В моем любимом Сосновце.

Я открываю кондитерскую в семь утра. Во-первых, все равно не сплю. Во-вторых, у меня уже есть постоянные утренние клиенты. Вернее один — Вася. Вернее Василий Иванович Чапин, главный умелец городка. Приходит ровно в семь ноль семь за фирменным безе. Каждое утро.

Раннее утро в Сосновце пахнет соснами. Логично, не правда ли?

Городок просыпается с достоинством пожилого кота — сначала одно ухо, потом второе, потом долгий взгляд в окно с выражением «ну и что — все на месте?».

Кстати, о котах.

Мусс уже занял витрину. Развернулся поперек, лапы свесил, смотрит на улицу с видом арт-объекта. Рыжий, круглый, абсолютно уверенный в своей неотразимости. Покупатели его фотографируют. Мусс позволяет.

Тесто замешано с вечера, выстоялось ночь в холодильнике — послушное, шелковое. Есть что-то успокоительное в том, что хотя бы тесто делает то, что от него ожидаешь.

Завтра большой день. Юбилей мэра Виталия Борисовича Кукушкина — семьдесят лет. Банкет в ресторане «Причал». И мой — ну то есть его — деньрожденьский торт! Лучший заказ за все время что я тут. Если все пройдет хорошо — про «Сахарный изъян» узнает весь Сосновец.

Весь Сосновец, впрочем, итак знает.

«Это та самая, которая вернулась», — шушукаются в булочной. «Зиминых дочка». «Без мужа приехала». «Говорят, он изменял». «Говорят, она изменяла». «Говорят, просто не сошлись характерами».

Я предпочитаю последнюю версию.

«А торты хорошие, я брала на день рождения Светочки».

Мусс зевает. За окном просыпается улица.

Я давно заметила: когда все идет хорошо — жди сюрприза. Обычно с начинкой.

Глава 1. Три яруса и две скорые

Торт получился красивым.

Я говорю это без ложной скромности — три яруса, итальянская меренга ровными волнами, живые цветы из сахарной мастики, которые я лепила с десяти вечера до двух ночи. Мусс наблюдал. Периодически тянул лапу к нижнему ярусу. Периодически получал по лапе.

Маша приходит в половину двенадцатого — помогать с доставкой. Маше девятнадцать лет, она учится на втором курсе местного колледжа и работает у меня за символическую зарплату и возможность «набираться опыта». Опыта чего именно — я так до конца и не поняла. Она снимает все подряд на свой телефон, монтирует ролики и называет это «контентом».

— Вера Андреевна, — Маша видит торт. — Это произведение.

— Это заказ, — отмахиваюсь, хотя мне конечно приятно. — Аккуратно с коробкой.

В «Причал» мы идем пешком — ресторан в трех кварталах, машину трясет на брусчатке, нервы дороже бензина. Маша несет нижний ярус и снимает происходящее одной рукой. Я несу верхние два и стараюсь не смотреть на ее акробатику.

Июньский Сосновец в полдень — это туристы с мороженым, местные с авоськами и Зинаида Петровна, которая стоит у своей булочной и смотрит на мир с видом человека, у которого есть мнение обо всем.

— Верочка! — окликает. — На юбилей несешь?

— Несу, Зинаида Петровна.

— Красота, — улыбается. — Я тоже буду! Меня пригласили!

«Попробовали бы не пригласить», — пролетает мысль.

— Отлично, — улыбаюсь в ответ. — Потом мне все расскажете.

В ресторане пахнет цветами. Администратор Света — крашеная блондинка с планшетом — тыкает пальцем в сторону кухни. Вносим туда, распаковываем.

— Великолепно, — шеф-повар одобрительно кивает.

— Спасибо, — проверяю еще раз подставку. — Держите подальше от духовки, меренга потечет.

Он щурится. Ну-да, ну-да, кто я такая чтобы указывать самому шеф-повару самого «Причала». Лучшего и — прямо скажем — единственного ресторана в городе.

Я царственно — так мне по крайней мере кажется — киваю, беру Машу за рукав и тащу на улицу.

— А остаться нельзя? — шепчет, — Я бы материала набрала…

— Нельзя, — отрезаю.

— Ну тогда я пошла?

— Иди.

Я смотрю ей вслед — интересно она попробует все же просочиться на банкет? Хотя нет, не интересно. Глупости какие-то. Мне вот вообще туда не хочется.

Если бы я только знала. Я бы точно осталась. Но увы — силен человек задним умом…

Телефон зазвонил в семь.

— Вера Андреевна, — в голосе Маши почти паника. — Тут скорая и полиция. У «Причала». Говорят, торт отравлен!

Я почти падаю на табурет.

— Маша, что ты несешь?

— Ну... тут… многим плохо. Но хуже все мэру. Он три куска просто съел…

Я вскакиваю и как есть — в переднике, в рабочих тапках — мчусь к реке.

Картина как говорится маслом: две скорые, полицейский уазик. Часть гостей сидит прямо на траве под кустами — бледные. Кого-то рвет где-то за кустами. Мэр Кукушкин лежит на каталке. Одной рукой держится за живот, второй прижимает к уху телефон и что-то безостановочно туда бубнит.

«Если бубнит — точно не помирает».

— Вера Андреевна, — ко мне бежит Маша. — Я все видела. После торта всем стало плохо. Тошнота, головокружение. Врачи говорят — пищевое отравление.

— Этого не может быть, — выдыхаю.

— Какая ужасная трагедия, — голос прямо за моим ухом.

Ну конечно, без нее банкет не обошелся! Людмила Степановна Сорокина — владелица «Сладкого уголка» — второй кондитерской Сосновца. Моя… ну скажем так… конкурентка. Хотя если перестать соблюдать правила хорошего тона — старая грымза, которая подала на меня пятнадцать жалоб в санэпидемстанцию!

— Мой торт тут ни при чем! — отрезаю.

— Конечно, конечно, — в глазах светится злорадство, — Как скажете милочка. Хотя… чисто фактически… все кто ел ваше чудесное изделие — теперь отдают все съеденное обратно матушке природе. А кто не ел — вот я например — совершенно замечательно себя чувствуют.

— И я не ел! И я в порядке! — гремит над вторым ухом Виктор Семенович Лосев. Он же Лось — наш главный эко-активист. — Я вообще современной выпечке не доверяю! Все эти ваши химические добавки…

— Простите, — перебиваю, — В моей выпечке нет никаких химических добавок! И давайте сначала дождемся вердикта от…, - я тыкаю пальцем в участкового, — тех, кто должен в этом всем разобраться!

— Конечно-конечно, — улыбается Сорокина, — Следствие разберется. И

Я открываю рот, но потом понимаю, что спорить совершенно бесполезно, поэтому опять его закрываю и поворачиваюсь к Маше.

— Вера Андревна, — делает большие глаза, — А если это и правда от нашего торта?

Я смотрю на ресторан, на скорые, на гостей с несчастными лицами. Считаю. Не гостей. И не деньги. Варианты. Старый рефлекс.

В моих ингредиентах не было ничего, что могло дать такой эффект. Я знаю это так же точно, как таблицу умножения. Значит — что-то добавили после меня. Или вместо меня. Или…

Господи, как хорошо что хотя бы мама с папой сейчас не тут! Я сама купила им путевку на море еще в апреле. Только бы никто не позвонил... У мамы сердце — ей нельзя такие новости по телефону, да ещё в отпуске.

«Пожалуйста. Пусть в Сосновце хоть раз промолчат…».

— Верочка, — Зинаида Петровна трогает меня за локоть, выдергивая из мыслей. — Ты домой сейчас иди. И завтра никуда не ходи.

— Почему?

Зинаида Петровна поворачивает голову, я слежу за ее взглядом и утыкаюсь в полицейский уазик.

— Никанор Степаныч сказал, что дело ясное. Так что — жди гостей…

Глава 2. Печенье на нервах

Я не сплю с половины шестого. Это, в принципе, норма. Но обычно я не сплю продуктивно — замешиваю тесто, считаю заказы, слушаю, как Сосновец просыпается за окном. Сегодня я не сплю по-другому. Сижу на табурете, смотрю на телефон и жду, сама не зная чего.

Телефон молчит.

В шесть утра я сдаюсь и иду печь. Первая партия — лимонное печенье, мое любимое, всегда помогает думать. Вторая — имбирное, потому что лимонное не помогло. Третья — обычное масляное: имбирь заканчивается, а думать все еще не получается.

Мусс утаскивает одно из первой партии, пока я отворачиваюсь.

— Это не тебе, — говорю.

Мусс мяукает, сообщая, что его незаслуженно обидели, и отходит к витрине.

Кондитерскую не открываю. Вешаю табличку «Технический перерыв» — формулировка достаточно расплывчатая, чтобы не объяснять ничего конкретного. Зинаида Петровна с утра уже маячит в окнах своей булочной, периодически бросая взгляд в мою сторону с выражением человека, который знает больше, чем говорит. Что, в общем-то, ее обычное выражение.

Стук в дверь ровно в одиннадцать.

«Вот и гости».

Снимаю передник. Потом надеваю обратно. Пусть видит — я работала, а не сидела и тряслась. Хотя я, конечно, и сидела, и тряслась, но это информация для внутреннего пользования.

За дверью стоит мужчина лет тридцати пяти в мятой рубашке и с папкой под мышкой. Лицо человека, которому вас жаль, но не настолько, чтобы сильно переживать.

— Зимина Вера Андреевна?

— Она самая.

— Следователь Грач. Павел Игоревич, — показывает удостоверение, я смотрю на фотографию: там он такой же мятый. — Можно войти?

— Заходите. Чай будете?

Он чуть медлит — видимо, не ожидал, что его сразу будут поить чаем.

— Буду, — говорит. — Спасибо.

Усаживаю его за угловой столик — тот, что с видом на улицу. Ставлю чайник. Достаю печенье — лимонное, первая партия, самое приличное.

Грач кладет папку на стол, оглядывается. Смотрит на Мусса.

Мусс смотрит на Грача.

— Кот, — говорит Грач.

— Наблюдательно, — говорю я.

— Мяу, — говорит Мусс.

— Угощайтесь, — киваю на печенье.

— Спасибо, — берет одно. Пробует. Смотрит на печенье с уважением.

«Хорошее начало».

— Вера Андреевна, — смотрит в папку. — Расскажите про торт.

— С какого момента?

— С самого начала. Как готовили, кто был рядом, как доставили.

Рассказываю. Подробно — я умею подробно, это бывшая профессия говорит. Ингредиенты, поставщики, время замеса, количество слоев, температура духовки. Маша, коробки, три квартала пешком. Шеф-повар, подставка, предупреждение про меренгу.

Грач слушает, записывает, периодически закидывая в рот печенье. Ну оно и правда вкусное.

— После доставки вы сразу ушли?

— Сразу. Маша хотела остаться, я не разрешила.

— Почему?

— Потому что нас не звали на банкет, — говорю. — Мы доставили заказ и ушли. Это называется профессионализм.

Грач кивает без улыбки, но я вижу — что-то там дернулось.

— В ресторане кто-нибудь был рядом, когда вы устанавливали торт?

— Шеф. Администратор. Кто-то из официантов — я не смотрела специально.

— Имен не знаете?

— Администратора — Света. Фамилию не знаю. Официантов — нет.

Он записывает. Молчит немного.

— Вера Андреевна. Что-то в ваших ингредиентах могло дать… такую реакцию?

— Нет, — качаю головой. — Покупаю у одного и того же поставщика с момента открытия. Все сертификаты есть, если хотите — покажу. Лимонный крем не может вызвать массовое отравление у тридцати человек. Это невозможно технически.

— То есть?

— То есть кто-то добавил что-то после меня.

Грач поднимает взгляд от блокнота. Мы смотрим друг на друга секунды три.

— Это вывод или предположение? — спрашивает он.

— Пока предположение. Но я умею считать варианты.

— Вы кондитер, — говорит он без всякого осуждения, просто как факт.

— Я кондитер с красным дипломом по финансовому анализу, — отвечаю я. — Это разные вещи.

Он смотрит на меня. Потом на блокнот. Что-то записывает. Допивает чай. Берет еще печенье.

— Вера Андреевна, — закрывает папку. — Пока мы разбираемся — никуда из Сосновца не уезжайте.

— Я никуда не уезжаю. Я только вернулась.

— Ну вот и хорошо, — встает, застегивает пиджак. Мнется секунду. — И деятельность свою приостановите. До окончания следствия.

«Кошмар! Хотя предсказуемо».

— Да, хорошо, Павел Игоревич.

Кивает, благодарит за чай. Уходит. Закрываю дверь. Поворачиваюсь. Мусс сидит посреди зала и смотрит на меня.

— Все нормально, — говорю.

Мусс поводит усами — не верит. Я, честно говоря, тоже.

Подхожу к окну.

Грач идет по улице. Зинаида Петровна торчит у булочной, делая вид, что поливает цветы в горшке. А у витрины стоит мужчина. Смотрит на мою вывеску. «Сахарный изъян» — золотые буквы на темно-зеленом фоне, заказывала в области, долго ждала, очень гордилась.

Я не знаю, кто это.

Но что-то внутри — наверное тот самый аналитический рефлекс, который я восемь лет гробила на чужие балансы — тихо говорит: запомни лицо.

Глава 3. Пирожки с мясом

Кондитерская закрыта. Уже не «технический перерыв», а просто «не работает».

Я сижу за столиком. Смотрю в ноутбук. Таблица «дебет-кредит». Столбец А — дни. Столбец Б — выручка в обычный день. Столбец В — выручка за сегодня. Пусто. Потому что «не работает».

Мусс запрыгивает на стол и садится прямо на ноутбук.

— Слезь.

Мусс смотрит на меня. Потом на экран. Потом снова на меня — с выражением, «бессмысленная трата времени».

— Слезь, я сказала.

Слезает. Медленно, с достоинством, как будто это была его идея.

Я смотрю на цифры еще минуту, потом закрываю ноутбук. Мусс

Стук в дверь. За стеклом — Зинаида Петровна. В руках судочек, на лице — выражение человека, у которого есть новости и который физически не способен держать их при себе дольше пяти минут.

Открываю.

— Верочка, — говорит она, уже входя, — я принесла пирожки.

Обвожу взглядом прилавки, заполненные выпечкой.

— Это пирожки с мясом! — победная улыбка. — Нельзя одним сахаром питаться! Садись и ешь!

Сажусь. Потому что с Зинаидой Петровной не спорят — это я усвоила еще в детстве, когда она была соседкой через забор и кормила меня такими же пирожками после школы.

Сосновец — маленький город. Здесь все всегда были соседями через забор.

— Зинаида Петровна, — беру пирожок. — Тот мужчина, что стоял у витрины утром. Вы знаете, кто это?

Она усаживается напротив с видом человека, который именно этого вопроса и ждал.

— Дорин, — говорит. — Константин Дорин. Москвич. Снял коттедж у Петраковых на месяц.

— Зачем?

— А вот это доподлинно неизвестно! — делает многозначительную паузу, которая означает, что сейчас последует главное. — Но говорят, его интересует земля.

— Какая земля?

— Никанор Степаныч из мэрии, — наклоняется, понижает голос, — Сказал Гале из аптеки, а Галя сказала мне, что этот Дорин хочет снести старые здания на центральной улице и построить что-то современное.

Я смотрю в окно. «Сахарный изъян» стоит на центральной улице. Угловое здание, 1954 года постройки. Наверху квартиры, в том числе моя, снизу — кондитерская, над входом лепнина, которую я очень люблю.

— Ясно, — говорю.

— Ты не расстраивайся раньше времени, — Зинаида Петровна похлопывает меня по руке. — У вас здание на учете как исторически значимое. Просто так не снесут.

— Угу.

— Верочка!

— Я не расстраиваюсь, — говорю. — Я думаю.

Она смотрит на меня. Потом — на закрытый ноутбук. Потом снова на меня.

— Ешь пирожок, — говорит.

Ем пирожок.

Стук в дверь — на этот раз другой. Не Зинаидин деликатный стук, а такой, которым стучат люди, уверенные в своем праве стучать.

За стеклом — Людмила Степановна Сорокина. В нарядном летнем костюме, с прической. И с коробкой в руках.

«Только не это».

Зинаида Петровна и Сорокина не любят друг друга давным-давно. Причину никто уже не помнит, но это никого не смущает.

Открываю дверь.

— Верочка, — говорит Сорокина. Голос сочувствующий. Глаза — нет. — Закрыли тебя да? Ну ничего-ничего. Я тебе тут принесла свеженького, — протягивает коробку: фирменная, розовая с золотым бантом. — Подумала: пусть у девочки будет что-нибудь к чаю…

— Спасибо, Людмила Степановна, — беру коробку.

— Не за что, — смотрит через мое плечо — видит Зинаиду Петровну, кивает с вежливостью арктической температуры. — Зинаида.

— Людмила, — отвечает Зинаида Петровна с такой же теплотой.

— Ну, я не буду мешать, — Сорокина улыбается мне — широко, долго. — Выздоравливай, Верочка. В смысле… ну, ты понимаешь.

Киваю, закрываю дверь. Иду к столу, ставлю коробку, открываю крышку. Внутри — эклеры. Красивые, ровные, с шоколадной глазурью. Смотрю на эклеры. Смотрю на Мусса. Мусс подходит, нюхает коробку. Смотрит на меня. Разворачивается и уходит за прилавок.

— Именно, — говорю я.

Зинаида Петровна деликатно молчит.

— Это же глупо…, - начинаю я.

— Конечно глупо.

— Но Мусс даже лизнуть не попытался.

— Мусс умный кот.

— А если… это она?

Зинаида Петровна поднимает палец вверх.

В кармане вибрирует телефон — Маша. Не звонок, ссылка на видео-пост в соцсети. Я нажимаю.

На экране — Маша крупным планом, за спиной угадывается улица перед «Причалом».

— Всем привет, — говорит она заговорщицким шепотом, — я Маша, и я веду собственное расследование, потому что мой работодатель невиновен. Я там была и все видела, и вам сейчас все расскажу...

Под видео — четыре тысячи просмотров. Комментарии: «Девочка, удачи», «Сосновец?? Я там была», «Ждем следующую серию», «А торты там вкусные?».

Я смотрю на экран. Потом — в потолок.

— Зинаида Петровна, — говорю.

— Да, Верочка?

— Как вы думаете — за самодеятельность сотрудника несет ответственность работодатель?

Зинаида Петровна смотрит на мой телефон. Читает комментарии. Поднимает взгляд.

— Верочка, — говорит она. — У нее уже четыре тысячи просмотров.

— Я вижу.

— К завтрему будет десять. Мы тебя отстоим!

— Зинаида Петровна…

— Ешь пирожок, — говорит она.

Глава 4. Двадцатилетние эклеры

Идея идти к Сорокиной и прижать ее к стенке принадлежит Зинаиде Петровне.

Разумеется.

— Верочка, — говорит она на следующее утро, входя без стука с пакетом сдобы, — собирайся.

— Куда?

— Пойдем в «Сладкий уголок». Она у нас не отвертится!

— Но…

— Никаких «но», — перебивает. — Надо печь булки сразу, пока клейковина не застыла! Я знаю о чем говорю.

— Ладно, — вздыхаю. — Идем.

— Я с вами! — Маша возникает из подсобки, где она переставляла банки с вареньем «для порядка». — Мне нужен материал.

— Никакого материала! — отрезаю.

— Но у меня уже одиннадцать тысяч просмотров! — достает телефон, тыкает в меня. — Подписчики на ваше стороне! Вы читали комментарии?

— Читала, — опускаю глаза, — «Какой ужас, бедная кондитерша»…

— Ну это они так сочувствуют.

— Я поняла.

Маша убирает телефон. Смотрит на меня с выражением человека, у которого возникла «гениальная идея».

«Господи».

— Вера Андреевна, — шепчет. — Мы же все втроем можем…

— Мы?

— Ну да. Вы, я, Зинаида Петровна. Она знает всех, вы умеете считать варианты — вы сами так сказали следователю, я слышала через дверь — а я...

— Ты слышала через дверь?

— Я случайно стояла рядом! Ну и вот… вы, Зинаида Петровна и я… как фиксатор!

— Кто?

— Ну тот кто все фиксирует.

— Документалист?

— Ага.

Я смотрю на Зинаиду. В ее глаза нехороший блеск.

«Господи боже мой…».

— Маша, — говорю я. — Это не сериал.

— Конечно нет, — соглашается она. — Это круче! Трукрайм!

Я открываю рот. Закрываю. Смотрю на Мусса. Мусс смотрит на Машу с умеренным интересом — примерно как на нового покупателя с непредсказуемым поведением.

— Маша, — говорю снова. — Если ты снимаешь подозреваемых и выкладываешь в интернет — это называется не «документальность», это называется «проблемы с законом».

— Я не буду снимать подозреваемых, — говорит она. — Я буду снимать процесс. Атмосферу. Городскую среду.

— Городскую среду?

— Ну… и иногда подозреваемых. Но со спины!

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Ищу поддержки. Ага. Щас…

— Вперед, мои Агаты Кристи! — ноль поддержки, один энтузиазм. — Зададим этой старой перечнице жару!

— Ура, — вопит Маша.

— Вперед, — мямлю я и делаю шаг за ними…

«Сладкий уголок» находится через улицу.

Звякаем колокольчиком над дверью. Сорокина стоит за прилавком — в переднике с вышитыми розочками, с кондитерским мешком в руке. Видит нас. Выражение лица за полсекунды меняется от «добро пожаловать» до «надо же кого принесло».

— Верочка. Зинаида. И... девочка.

— Маша, — говорит Маша.

— Да, — соглашается Сорокина, не запоминая.

— Людмила Степановна, — киваю. — Можно поговорить?

Садимся. Маша пристраивает телефон к вазочке под видом «просто положила». Я делаю вид, что не замечаю. Сорокина садится напротив. Складывает руки. Смотрит на меня с той самой гирляндой в глазах, что была у нее в прошлый раз: сочувствие, злорадство, сочувствие, злорадство.

— Ты пришла спросить, не я ли это, — говорит она.

— Пришла поговорить, — смягчаю.

— Верочка. Мне семьдесят два года. Я умею читать между строк.

— Хорошо, — говорю. — Не вы ли это?

— Нет, — говорит Сорокина.

— На банкете вы сказали, что не ели торт.

Она смотрит в свою чашку. Потом за окно. Потом — на меня.

— Сказала, — говорит.

— Это правда?

Молчит. Вздыхает. Опять молчит. Я жду.

— Не совсем, — говорит она наконец.

Зинаида Петровна щурится.

— Ела, — говорит Сорокина — ровно, без интонаций, как человек, которому неприятно, но который решил говорить. — Официант разносил по гостям. Я взяла кусочек. Маленький, — пожимает плечами. — Профессиональный рефлекс. Кондитер не может не попробовать чужое тесто.

— И как? — спрашиваю.

Она смотрит на меня. И я вижу в ее взгляде борьбу между гордостью и честностью, и… честность с небольшим преимуществом побеждает.

— Хороший торт, — говорит она. — Крем правильный. Меренга, правда, чуть пережжена, но это мелочь.

— Спасибо, — говорю осторожно.

— Мне тоже плохо было, — вздыхает она. — К утру прошло. Я крепкая.

— Зачем же вы сказали, что не ели? — вздыхаю в ответ.

— Подумала: раз я — не отравительница — нечего и признаваться, что ела. Только лишние вопросы.

— Это важно для следствия, Людмила Степановна.

— Теперь вижу, — говорит она.

Зинаида Петровна встает, молча идет к прилавку, возвращается с подносом, на котором чашки и чайник чая. И все это по-хозяйски, как будто она тут у себя. Сорокина таращится на это представление, но ничего не говорит.

— Хорошо, — говорю. — Если не вы — то кто?

Сорокина оборачивается к окну. Смотрит куда-то на улицу — или сквозь нее.

— Лось, — говорит.

— Виктор Семенович?

— Он самый, — она складывает руки на столе. — Верочка, его на банкет не звали. Я знаю точно — Людочка из мэрии мне списки показывала. И я прихожу на все мероприятия первой, — говорит Сорокина с достоинством человека, который считает это добродетелью. — Всегда. И тут пришла — смотрю: Лось выходит из служебного коридора. Там, где кухня. Понимаешь?

— Вы уверены, что это был служебный коридор?

— Я в этом ресторане каждую неделю ужинаю! Я знаю, где какая дверь.

Маша у вазочки перестает дышать.

— И вы не спросили его — что он там делал? — говорю.

— Нет, милая, — она качает головой. — Подумала, может он просто на банкет через служебных вход пытается попасть… А потом… Ну после всей это ужасной трагедии, я все размышляла — а что же он там делал?

— Зачем Лосю травить мой торт? — говорю медленно.

Сорокина смотрит на меня с таким выражением, как будто я спросила что-то очевидное.

— Он ненавидит кондитерские, — говорит она просто. — Все. Мою, твою, пекарню у вокзала. Пишет жалобы, ходит с петициями, выступает на собраниях. Говорит — сахар это яд, ваниль отпугивает белок, упаковка засоряет природу, — протягивает руку и аккуратно касается моего запястья. — Верочка, он хочет, чтобы в Сосновце не было ни одной кондитерской. Принципиально.

— Он хочет вас всех закрыть, — ахает Зинаида Петровна.

— Да, Зина! Представляешь какое коварство!

Мы сидим. Молчим. Потом я встаю.

— Спасибо, Людмила Степановна, вы нам очень помогли.

— Ну что ты, Верочка! Мы — кондитеры — всегда должны быть заодно. Да, Зина?

— Я не кондитер, — отрезает наша железная леди.

— Еще какой! — не сдается Сорокина. — Твои эклеры у меня самые популярные…

Зинаида Петровна смотрит на нее. И ее лицо — совсем чуть-чуть — меняется.

— Ты их печешь, — шепчет.

— Двадцать три года, — говорит Сорокина. — Возьмешь парочку?

Мы идем по улице — я, Зинаида Петровна с коробкой и Маша, которая молчит уже целых две минуты, что для нее является личным рекордом.

— Зинаида Петровна, — говорю наконец. — Из-за чего вы поссорились с Сорокиной двадцать три года назад?

Опускает глаза, качает головой, потом поднимает взгляд на меня.

— Из-за рецепта заварного крема, — говорит она.

— Серьезно?

— Верочка, — на лице появляется улыбка. — Она не признавала, что мой рецепт лучше. Но вот теперь...., - глаза Зинаиды Петровны блестят.

Маша открывает рот.

— Нет, — говорю я.

Она закрывает.

Нормальный город.

Совершенно нормальный.

Глава 5. Белки здесь ни при чем

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна, пока мы идем обратно от Сорокиной, — надо поговорить с Виктором Семеновичем.

— Он скажет, что не виноват.

— Все так говорят, — соглашается она. — Но одни говорят и краснеют. Другие говорят и смотрят в глаза. Мне важно посмотреть.

Маша уже строчит что-то в телефоне.

— Маша, — говорю.

— Это личное, — говорит она, не поднимая глаз.

Виктор Семенович Лосев живет в пяти минутах ходьбы — маленький дом с большим палисадником, в котором что-то всегда цветет. Забор увешан табличками: «Стоп пестицидам», «Пчелы — наши друзья», «Нет точечной застройке», «Органика — это выбор», и почему-то «С днем рождения, Семеныч» — последняя, судя по виду, висит лет пять.

Заходим в калитку.

Лось появляется из глубины палисадника — в майке с надписью «Зеленый Сосновец», старых шортах и резиновых сапогах. Июнь, жара, огород. В руках лопата. Видит нас троих. Видит телефон в руках Маши.

— Снимать не разрешаю.

— Я просто держу, — говорит Маша.

— Держи в кармане.

Маша убирает. Но выражение лица у нее такое, что я подозреваю — она переключилась на какой-то другой режим съемки, о котором я не знаю и знать не хочу.

— Значит, расследуете, — говорит Лось. И в голосе нет вопроса, есть констатация.

— Виктор Семенович, — говорю, — вы были на банкете у мэра.

— Был.

— Вас не приглашали.

Таращится. Я жду.

— Не приглашали, — соглашается он наконец.

— И тем не менее пришли.

— Я по делу пришел, — он смотрит на меня без смущения, как человек, убежденный в своей правоте настолько, что смущаться ему попросту незачем. — Шеф-повару петицию нес. Про муку. Их поставщик — крупный производитель, а там пестициды, ГМО, все что хочешь. Я уже два года пытаюсь достучаться.

— В служебный вход зашли?

— В служебный. Нина-посудомойка, открыла. Я хотел оставить петицию на столе, но потом решил пойти в зал — отдать лично.

— Все? — говорю.

— Все.

Зинаида Петровна молчит секунду. Потом — тем самым голосом:

— Виктор Семенович. А вы торт ели?

— Нет!

— А почему?

— Потому что там ваниль! Я понюхал! И понял. А я ваниль — принципиально! Вы знаете, что белки не выносят запах

— Ваниль, значит, — Зинаида Петровна щурится.

— Неужели вы…, - почти шепотом. — Вы это зря! — взвивается. — Я к нему не притрагивался! Как вы могли подумать? Люди — тоже животные... ну в каком-то смысле… а я бы не мог отравить животное! Зинаида Петровна, вы меня всю жизнь знаете. Я что — похож на человека, который подсыпает яд в торт?

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго — так, как умеет только она: спокойно, внимательно, без осуждения и без жалости.

— Нет, — говорит она наконец. — Не похож.

Лось выдыхает.

— Вера Андреевна. — поворачивается ко мне. — Я слышал, что вас закрыли.

— Временно.

— Я понимаю, что мы с вами... ну, бывало всякое. Жалобы там, белки, — он машет рукой. — Но это другое. Это несправедливо. Если чем помочь — скажите.

Я смотрю на него. Виктор Семенович Лосев, он же Лось. Эко-активист, любитель петиций, защитник белок от ванильных запахов. Хочет закрыть все кондитерские Сосновца — принципиально. И при этом — совершенно искренне возмущен несправедливостью.

Так бывает только в маленьких городах.

— А вы когда на банкете были… Может быть что-то вы видели. Слышали. Что угодно.

Лось молчит. Смотрит на пчелу, которая деловито ползает по цветку на клумбе. Жарко, тихо, запах нагретой земли и скошенной травы...

— Был там один, — говорит он наконец.

Маша рядом со мной перестает дышать.

— Кто? — говорю.

— Не знаю, — Лось качает головой. — Не местный. Я когда уходил — он стоял в коридоре. У самой кухни. Спиной ко мне.

— Работник ресторана?

— Нет, — он произносит это уверенно. — Работники там все в форме. А этот — в своем. Рубашка светлая, брюки. Одет по-городскому, аккуратно.

— Лицо видели?

— Нет. Только спину.

— Рост? Телосложение?

— Высокий, — Лось смотрит куда-то мимо меня — вспоминает. — Широкий в плечах. Темные волосы, короткие. Стоял так — знаете, как стоят люди, которые привыкли, что у них все под контролем. Не нервно, не торопливо. Просто стоял.

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Она смотрит на меня. Один миллиметр бровью — вверх.

— Виктор Семенович, — говорит она, — вы этого человека раньше в городе видели?

— В администрации. Я жалобу относил. А он как раз Кукушкину про уголок дикой природы в районе застройки говорил. Я прямо как вкопанный встал. Но они меня увидели и быстро в кабинет зашли…

— Виктор Семенович, — говорю. — А вы не заметили — он когда… в коридоре… он что там делал?

— Да вроде просто стоял у стены…

— Хорошо. Спасибо, Виктор Семенович…

На улице Маша немедленно достает телефон.

— Ну все, попался гад!

— Маша.

— Вера Андреевна, ну это же очевидно! — Она чуть не подпрыгивает. — Он был у кухни! Лось его видел! У него мотив — ваше здание снести!

— Маша, в том коридоре мог стоять кто угодно.

— Но стоял именно он!

— Мы не знаем, что именно он.

Маша открывает рот. Закрывает. Открывает снова.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — ну скажите ей.

— Валя из «Сосновских зорь» говорила, что этот Дорин каждое утро в восемь у них завтракает, — невозмутимый взгляд на меня.

— Ну неееет, — страдаю я.

— Завтра в восемь, — отрезает Зинаида Петровна.

Маша уже что-то печатает. Быстро, с энтузиазмом.

— Маша, — говорю.

— Это опять личное, — отрезает.

Мы идем по июньскому Сосновцу. Сосны, нагретый асфальт. У фонтана — дед Фомич с голубями. На скамейке напротив булочной Зинаиды — две старушки с авоськами, которые провожают нас взглядом с нескрываемым интересом.

Весь город смотрит. Ну и пусть смотрит. В конце концов — я точно ни в чем не виновата!

Домой я поднимаюсь в девятом часу. Мусс поднимается вместе со мной, занимает свое место на подоконнике. Я ставлю чайник. Сосновец за окном затихает — фонарь, тополя, дед Фомич уже ушел и голубей наверное с собой забрал. Тихо. Хорошо.

Телефон. Московский номер.

«Тебя только и не хватало».

Хочу не брать. Потом беру.

— Вера, — говорит он. Голос такой же — низкий, спокойный, как будто ничего не было. — Слышал, у тебя неприятности.

— Откуда слышал?

— Сосновец — маленький город, — говорит Игорь.

«Да. Маленький. Но не настолько, чтобы новости сами добирались до московских бизнесменов».

— Все в порядке, — говорю. — Разберемся.

— Могу помочь?

— Игорь, — я смотрю на Мусса. Мусс смотрит в окно. — Все в порядке. Спасибо, что позвонил.

Кладу трубку. Мусс поворачивается от окна и смотрит на меня.

— Помощничек, а? Скажи?

— Мяу.

— Вот и я того же мнения.

Глава 6. Американо без сахара

В «Сосновские зори» мы с Зинаидой Петровной приходим в семь пятьдесят пять. Она настояла на пяти минутах запаса — «чтобы осмотреться». Я не стала спорить. Маша уже тут. Ждет нас у входа с видом человека, который все утро сдерживался и больше не может.

— Он уже там, — шепчет она, когда мы подходим. — Я в окно видела. Сидит у дальней стены. Один. С кофе.

— Ты подглядывала в окно? — говорю.

— Я смотрела на меню, — говорит Маша. — Оно снаружи висит.

— Меню висит с другой стороны.

— Ну... я обошла... по кругу!

Зинаида Петровна открывает дверь.

«Сосновские зори» — это Валины владения, Валентины Сергеевны Степуниной, которая открыла кафе восемь лет назад на наследство от тетки и с тех пор кормит половину города завтраками. Деревянные столы, льняные занавески, запах свежей сдобы — не моей, Валиной, у нее своя пекарня. Я не обижаюсь. Почти.

Утром тут всегда народ — туристы с рюкзаками, местные с газетами, Никанор Степаныч из мэрии в неизменном углу с неизменным яйцом всмятку.

И у дальней стены — он.

Я узнаю его сразу. Тот самый что стоял на улице: высокий, широкий в плечах, темные волосы с сединой на висках. Светлая рубашка, хорошие часы. Перед ним — кофе и что-то, что выглядит как распечатанный план или схема. Читает. Не смотрит по сторонам.

Привык, что мир подождет.

— Вон там свободно, — говорит Зинаида Петровна и указывает на столик в двух метрах от него.

— Случайно, — говорю.

— Разумеется, — говорит она.

Садимся. Валя подходит сама — она всегда выходит, когда видит Зинаиду Петровну, это ритуал.

— Зина! — целует в щеку. — И Верочка. Слышала, слышала. Держишься?

— Держусь, — говорю.

— Умница. Что будете?

— Чай, — говорит Зинаида Петровна.

— Кофе, — говорю я.

— Мне латте с карамелью и вот это, — Маша тычет в меню, — А можно я пересяду? — уже ко мне. — Там вид лучше.

— Маша, — говорю.

— Для фото, — говорит она. — Атмосфера.

— Сиди где сидишь.

Она вздыхает. Достает телефон и кладет на стол экраном вниз. Это подозрительно — Маша с телефоном экраном вниз это как Мусс, добровольно уступающий витрину.

Заказ

— Вера Андреевна, — шепотом говорит Маша.

— Что?

— Он на вас смотрит.

— Не выдумывай.

— Я говорю вам.

Зинаида Петровна спокойно помешивает чай. Я поднимаю взгляд. И правда смотрит. Не украдкой — прямо, спокойно, как смотрят люди, которых не приучили делать вид, что они не смотрят. Встречается со мной глазами. Не отводит.

Я тоже не отвожу. Секунды три — перестрелка взглядами. Потом он возвращается к своим бумагам. Я возвращаюсь к своим сыщицам.

— Зинаида Петровна, — говорю вполголоса, — и что теперь?

— Я думала, Валя нас познакомит, — говорит она безмятежно.

— Валя ушла на кухню.

— Ну да, — улыбается. — Тогда придется самим.

— Самим — это как?

— Ты у нас с дипломом, — говорит Зинаида Петровна. — Придумай.

Маша смотрит на меня с восхищением человека, который ждет спектакля. Я ставлю чашку. Думаю, потом встаю, подхожу к его столику. Он поднимает взгляд — без удивления, как будто ждал.

— Вы смотрели на мою вывеску, — говорю. — Два дня назад. Стояли на улице и смотрели.

— Добрый день, — голос низкий, ровный. Московский — не акцент, а интонация. — Садитесь, — указывает на стул напротив.

Не «присаживайтесь», не «может, присядете». Просто — «садитесь». Я сажусь. Не потому что он сказал. Потому что мне так удобнее.

— Вы Зимина, — говорит он. — Владелица «Сахарного изъяна».

— Да. Откуда вы знаете?

— Спросил у хозяйки, — кивает в сторону кухни. — Сразу, как приехал. Я всегда узнаю, кому принадлежат интересующие меня объекты.

— Объекты, — повторяю.

— Здания, — поправляет он себя. Спокойно, без извинений. — Ваше здание меня интересует.

— Вы хотите его снести.

— Хотел рассмотреть такую возможность, — говорит он. — Это разные вещи.

— Для меня — нет.

Он смотрит на меня. И его взгляд — не смягчается, нет, просто чуть меняется.

— Здание на учете как исторически значимое, — говорит он. — Я навел справки. Снести его не получится.

— Знаю.

— Значит, вопрос закрыт.

— Тогда зачем вы смотрели на мое кафе? — говорю. — Если вопрос закрыт.

— Переосмыслял проект, — делает глоток кофе.

За соседним столиком Зинаида Петровна с хрустальной непринужденностью смотрит в свою чашку. Маша уставилась в телефон, лежащий экраном вниз, что окончательно меня убеждает: она снимает.

— Я не представился, Константин Дорин, — чуть наклоняет голову. Не протягивает руку — просто называет имя, как факт.

— Вера Зимина, — говорю. — Хотя вы уже знаете.

— Знаю.

— Тогда вы знаете и про торт.

— Знаю.

— И?

Он смотрит на меня.

— Вы хотели меня о чем-то спросить?

Я молчу секунду.

— Вы были в служебном коридоре, — выпаливаю.

— Встречался с управляющим. Обсуждали аренду зала. Управляющий подтвердит.

— Вы стояли у кухни.

— Кухня — рядом с кабинетом управляющего. Ждал, пока он освободится.

Он говорит ровно, без раздражения, без спешки. Как человек, у которого все сходится и который это знает.

— Вы ведете собственное расследование? — приподнимает бровь.

— Пытаюсь разобраться, — вздыхаю.

— Интересно.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня. И почему-то мне кажется, что он чуть-чуть — совсем чуть-чуть, одним углом рта — улыбается. Хотя, может, я придумываю.

— Если нужна помощь, — говорит он, — у меня есть ресурсы.

— Зачем вам помогать?

— Ваша кондитерская лучшая в городе, — говорит он. — В моих интересах, чтобы она работала.

«Лучшая? Ого».

— Подумаю, — говорю.

Встаю. Он встает тоже — автоматически, не думая, видимо воспитание. Кивает, я киваю в ответ и возвращаюсь к своему столику. Сажусь. Беру остывший кофе. Зинаида Петровна смотрит на меня. Маша смотрит на меня.

— Ну? — не выдерживает Маша.

— У него алиби, — говорю.

— Он сам так сказал?

— Управляющий подтвердит.

— Или не подтвердит.

— Или не подтвердит, — соглашаюсь.

Маша открывает рот.

— Нет, — говорю.

Она закрывает. Зинаида Петровна допивает чай. Смотрит куда-то поверх моего плеча — туда, где сидит Дорин.

— Верочка, — говорит она тихо.

— Что?

— Он все еще смотрит.

Я не оборачиваюсь. Просто пожимаю плечами. Ну смотрит и смотрит. Уже не важно. Я умею считать варианты. Константин Дорин. Мотив — здание — отпадает. Алиби — управляющий — скорее всего будет подтверждено.

Похоже эта версия не подтверждается...

Тогда кто?

Глава 7. Ромашки в июне

Обратно идем молча.

Маша молчит потому что думает — это видно по лицу, она всегда немного хмурится, когда думает. Зинаида Петровна молчит потому что переваривает. Я молчу потому что в голове крутится одно и то же: управляющий подтвердит, управляющий подтвердит — и непонятно, хочу я чтобы подтвердил или нет.

Поворачиваем на центральную.

И я вижу его.

Стоит у кондитерской. Прислонился к стене, одна рука в кармане — небрежно, привычно, как будто стоит тут всегда. В другой руке — цветы. Не букет из магазина, не что-то завернутое в целлофан. Просто ромашки. Полевые, чуть помятые, стебли неровные.

Ромашки.

Я останавливаюсь. Маша налетает на меня сзади.

— Вера Андреевна, вы чего…, - и тоже замолкает.

Он нас видит. Выпрямляется. Смотрит на меня — и улыбается той самой улыбкой, которую я знаю всю свою жизнь. Чуть виноватой. Чуть обезоруживающей.

Игорь Граев. Тридцать пять лет. Сосновский одноклассник. Московский бизнесмен. Почти бывший муж.

Приехал.

— Вера, — говорит.

— Игорь, — говорю.

— Это что? — киваю на ромашки.

— Цветы.

— Я вижу, что цветы.

— Тебе, — говорит он.

— По какому поводу?

— Просто так.

— Просто так не бывает, — говорю. — Особенно от тебя. Особенно сейчас.

— Ты всегда любила ромашки, — делает шаг вперед. — Помнишь, мы в десятом классе ходили на луг за городом, ты целый час их собирала — я ждал, злился, а ты все равно…

Протягивает ромашки. Я не беру.

— Игорь.

— Что?

— Это подарок к разводу?

Таращится, потом вздыхает.

— Просто подарок, — говорит он.

— Игоречек! — Зинаида Петровна выходит вперед с видом человека, который ждал этой встречи и намерен ею насладиться в полной мере. — Приехал наконец! А похудел-то, похудел! Не кормят тебя там в Москве совсем!

— Зинаида Петровна, — улыбка становится шире. — Здравствуйте.

— Здравствуй, здравствуй, — она берет его за руку обеими руками, смотрит в лицо. — Молодец что приехал. Давно надо было.

— Зинаида Петровна, — говорю я.

— Что, Верочка?

— Вы на чьей стороне?

— Я? — она делает большие глаза. — Ни на чьей. Я просто говорю — человек ехал всю ночь небось.

— Ехал, — подтверждает Игорь.

— Вот видишь.

— Игорь, — говорю. — Зачем ты приехал.

— Слышал, у тебя неприятности.

— Я сказала тебе по телефону — все в порядке.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что всегда все в порядке.

— Вера, — он смотрит на меня. Серьезно, без улыбки. — Тебя обвиняют в том, чего ты не делала. Я

Я помню этот тон: «я принял решение, обсуждение закрыто». Он им пользовался, когда отменял отпуск. Когда переносил ужин. Когда снова задерживался до полуночи. И я ровно этот тон использовала, когда подавала на развод!

— Игоречек всегда за тебя переживал, — встревает Зинаида Петровна. — Ты думаешь, я не знаю? Маме твоей до сих пор звонит постоянно...

— Маме? — говорю.

— Ну конечно, — говорит Игорь без тени смущения.

— Моей маме.

— Мы с нею нормальные взрослые люди и нормально общаемся.

— С моей мамой?! После всего?!

— Верочка, — опять встревает Зинаида Петровна, — ну что ты так.

— Как — «так»?

— Ну вот так. Человек вежливый. Общается. Да и ехал всю ночь…

— Зинаида Петровна, вы уже говорили про всю ночь!

— Ну потому что это важно!

Маша рядом стоит тихо. Смотрит на нас троих с выражением человека, который попал на живой спектакль и не знает, куда девать руки. Телефон в кармане — и это единственная причина, по которой я не беспокоюсь о съемке. В кармане. Значит, не снимает. Хотя это и не точно. Маша есть Маша.

— Игорь, — говорю. — Здесь незачем находиться. У меня все под контролем.

— Расследование ведешь? — говорит он. И в голосе — не насмешка, нет. Почти нежность. — Сама?

— Не одна.

— Вера, — он делает еще шаг. Теперь мы близко — я вижу, что он действительно не спал ночь, у него темные тени под глазами, и в машине, наверное, съел что-то на заправке и называл это ужином. — Я приехал не командовать. Просто быть рядом. Ладно?

Я смотрю на него.

«Просто быть рядом».

За восемь лет это была самая большая проблема — его никогда не было рядом. А теперь — пожалуйста, в июне, с ромашками, у закрытой кондитерской.

— Ромашки возьмешь? — говорит он тихо.

— Нет.

— Они завянут.

— Значит, завянут.

Вздыхает.

— Чаем хоть напоишь? — глаза как у котика из Шрека. — Я ехал всю ночь, Вер. Есть охота, спать охота, и вообще.

И вот тут я зависаю.

Потому что… ну потому что это Игорь. Который ехал ночь. Который худой и не выспавшийся. Который привез ромашки — мятые, полевые, с неровными стеблями — и я не знаю где он их надрал в дороге и это само по себе — странная мысль. Которую я сейчас зачем-то думаю.

Да или нет. Простой вопрос.

— Зинаида Петровна, — говорит Игорь, не поворачиваясь, — как вы думаете — напоит?

— Конечно напоит, — говорит Зинаида Петровна с видом человека, который уже все решил за всех. — Она добрая девочка.

— Я не добрая, — говорю.

— Верочка.

— И не девочка.

— Ну-ну.

Маша кашляет.

Я смотрю на Игоря. Он смотрит на меня. Ромашки у него в руке чуть опустились — он держит их теперь как-то неловко, не как подарок, а просто так, потому что не знает, что с ними делать.

Луг за городом. Десятый класс.

— Одна чашка, — говорю наконец.

На его лице — ничего. Он умеет не показывать. Просто кивает.

— Одна, — соглашается он.

Я достаю ключи. Открываю дверь. Мусс сидит внутри на прилавке и смотрит на входящих. Видит меня — равнодушно. Видит Зинаиду Петровну — без интереса. Видит Машу — привычно.

Видит Игоря.

Встает, задирает хвост и... уходит за прилавок.

Молча. Демонстративно. С этим своим хвостом трубой.

— Кот меня не любит, — говорит Игорь.

— Мусс разбирается в людях, — говорю.

— Верочка, — укоризненно говорит Зинаида Петровна.

Я ставлю чайник.

Глава 8. Одна чашка чая

Чайник закипает. Я стою у плиты спиной к залу и слушаю, как за моей спиной рассаживаются. Зинаида Петровна — на свое место у окна. Маша — рядом, телефон уже на столе. Игорь — на угловой табурет у прилавка, там где обычно никто не сидит. Устраивается, оглядывается.

— Хорошо тут у тебя, — говорит.

— Знаю, — говорю.

— Нет, правда, — голос почти восхищенный. — Ты сама все делала?

— Сама.

— Полки тоже?

— Вася помогал. Чапин, сантехник. Он тут всем помогает.

— Вася? Дружище. И руки у него золотые.

Разливаю чай. Ставлю на стол печенье — лимонное, вчерашнее, но хорошее. Себе тоже наливаю, потому что руки должны быть заняты. Сажусь напротив.

Игорь берет чашку. Смотрит на печенье.

— Твое?

— А чье?

Берет. Ест. Закрывает глаза на секунду.

— Господи, — говорит. — Вера.

— Что?

— Почему ты не пекла это раньше?

— Пекла, — говорю. — Ты был на работе.

Опускает взгляд.

Зинаида Петровна деликатно смотрит в окно. Маша листает что-то в телефоне — или делает вид.

Игорь пьет чай. И молчит. Но это молчание — не московское, деловое, когда он молчит потому что думает о другом, а меня как будто рядом и нет. Это здешнее молчание. Сосновецкое — тихое и теплое, человеческое.

Он умеет, оказывается.

— Как ты вообще, — говорит наконец.

— Уже спрашивал.

— По телефону. Сейчас спрашиваю.

— Нормально, — говорю. — Лицензия приостановлена, убытки считаю каждый день, город смотрит с интересом. Нормально.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Долго — так, как смотрел когда-то, когда мы поняли что теперь есть «мы», и он еще не научился смотреть в телефон во время разговора.

— Мне без тебя плохо, — говорит.

Я держу чашку. Руки не трясутся. Прекрасно.

— А мне нормально, — говорю.

Он кивает. Медленно. Как будто ожидал.

— Совсем нормально?

— Совсем.

— Значит, не вернешься.

— Нет.

— Точно?

Я ставлю чашку. Смотрю на него прямо.

— Игорь. Зачем мне возвращаться? Пахать как проклятая, видеть тебя по выходным — и то если повезет? Ждать пока ты закончишь звонок, ужин, встречу, квартал, год?

— Я все это делал ради нас, — говорит он тихо.

— Я знаю.

— Тогда…

— Мне не нужно ничего этого, — перебиваю. — Понимаешь? Не нужны твои сделки и твои связи и твоя Москва. Мне вот тут хорошо, — я смотрю на витрину, на Мусса, который вернулся и сидит демонстративно к нам спиной. — Здесь мое. Я сама это сделала. Я сплю нормально — когда никто не травит мои торты.

Он молчит.

— А тебе здесь было тесно, — говорю. — Ты сам уехал. Ты первый сказал — надо в Москву, надо расти, здесь нет будущего. Помнишь?

— Помню.

— Ну вот.

Молчит.

За окном — июньская улица, голуби, велосипед туриста. Мусс смотрит на улицу. Я смотрю на Игоря. Игорь смотрит на свои руки.

Он как будто постарел за эти три месяца: виски совсем серые, и усталость в лице настоящая, не от одной бессонной ночи. Давняя усталость.

Интересно, кто ему печет печенье в Москве.

«Не думать об этом».

— Вера, — говорит он наконец. Поднимает взгляд. — Я понимаю все что ты говоришь. Каждое слово, — запинается. — Но… я ехал ночь,

— Маша, — вдруг говорит Зинаида Петровна.

Мы оба смотрим на нее. Она стоит у столика — встала совершенно бесшумно, непонятно когда.

— Маша, — повторяет, — пойдем, ты мне поможешь с пакетами.

— С какими пакетами? — говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на нее.

— С пакетами, — повторяет она — тем особым голосом, который означает конец обсуждения.

Маша смотрит на нее. На меня. На Игоря. Убирает телефон в карман — молниеносно, подозрительно послушно.

— Ага, — говорит. — Пакеты. Да. Идем.

Они выходят. Колокольчик над дверью звякает. В кондитерской тихо. Игорь смотрит на дверь. Потом — на меня.

— Она всегда была такая, — улыбается.

— Всегда.

— Я скучал по ней, — говорит он. — По ней, по Сосновцу. По тебе.

— Игорь…

— Дай скажу, — не громко, без нажима. — Я понимаю, что я облажался. Понимаю, что поздно, понимаю что ты все решила. Но я хотел чтобы ты знала — я скучаю. По тебе. Не по жене, не по хозяйке — по тебе. По тому как ты считаешь в уме быстрее чем я в экселе. По тому как ты злишься и печешь. По тому как…

Дверь распахивается. Влетает Маша. Зинаида Петровна — за ней, чуть медленнее, но с тем же энтузиазмом.

— Вера Андреевна! — Маша тычет телефон. — Смотрите! Пень напечатал статью!

Я смотрю на экран.

«Сосновский вестник», свежий номер — онлайн-версия. Редактор этого великого издания Аркадий Пень освоил интернет года три назад и с тех пор считает себя медиамагнатом. Заголовок: «Тайна торта: следствие топчется на месте, пока улики исчезают».

— И что? — говорю.

— Вы читайте! — Маша листает вниз.

Я читаю.

Пень пишет про банкет, про отравление, про Веру Зимину — «молодой предприниматель с туманным прошлым» — вот же старый хрыч, уж кто-кто, а он моих родителей отлично знает. Дальше — про следствие, про Грача, который «не торопится». И потом…

Я перечитываю абзац. Потом еще раз.

— Зинаида Петровна, — говорю медленно.

— Да, Верочка.

— Вот это, — я показываю на экран. — Он пишет про порошок. Про то, что «вещество было добавлено в крем точечно, в нижний ярус». — Поднимаю взгляд. — Грач мне этого не говорил. Откуда это у него? Эта информация?

Зинаида Петровна кивает. Серьезно, без торжества.

— Именно, — говорит она. — Откуда Аркадий Пень знает про нижний ярус?

Тишина.

— Это мог знать только тот, кто был там, — шепчет Зинаида. — На кухне. Рядом с тортом.

— Или тот, кому рассказал тот, кто был там, — говорю.

— Или тот, кто подсыпал! — вопит Маша. — Ну все, теперь мы точно дело раскроем!

— Срочно к нему, — говорит Зинаида Петровна. — Пока он не опомнился.

Я встаю. Смотрю на Игоря. Он сидит тихо — слушал все, не перебивал. Смотрит на меня с выражением, которое я не успеваю разобрать.

— Иди, — говорит. — Разберись.

— Я и без разрешения иду, — говорю.

— Знаю, — встает. — Я в гостинице буду. Решил пока там, не у мамы.

Я беру ключи.

— Мусс, — говорю, — следи тут пока за всем. Никого не впускай, никого не выпускай!

Мусс смотрит на меня. Потом на дверь. Потом снова на меня.

Ничего не обещает.

Глава 9. Четвертая власть Сосновца

Редакция «Сосновского вестника» находится в двухэтажном доме на Лесной улице — там же, где раньше была сберкасса, потом нотариус, потом полгода ничего, и вот уже двенадцать лет — Аркадий Пень и его журналистская империя.

Табличка на двери: «Редакция. Прием граждан по вторникам и четвергам».

Сегодня среда. Но Зинаида Петровна открывает дверь без стука.

Пень сидит за столом, заваленным бумагами, с видом человека, которого мы уже немного напугали, хотя он еще не успел испугаться по-настоящему. Ему почти шестьдесят, очки на носу, пиджак с засаленным воротником. На стене — распечатанные полосы старых номеров и фотография Пня с кем-то важным, год, судя по качеству снимка, примерно две тысячи третий.

— Верочка! — говорит он, и голос у него становится сразу на три тона теплее. — И Зинаида Петровна! Вот так неожиданность! Присаживайтесь.

— Аркадий Борисович, — стою, не сажусь. — Статья.

Теплота убывает.

— Что — статья? Я журналист. Работаю.

— Откуда вы знаете про нижний ярус?

Снимает очки. Протирает. Надевает обратно.

— Это профессиональная информация, — откашливается. — Источники журналиста конфиденциальны.

— Аркадий Борисович, — Зинаида Петровна отодвигает стул и аккуратно на него опускается. — Вы всю жизнь в этом городе. Порядочный человек. Давайте по-хорошему.

Пень смотрит на нее.

— Информации про нижний ярус нигде не было, — чеканю. — Грач мне ничего такого не говорил. Вы понимаете, что напечатали?

Он молчит.

— Вы напечатали улику, — продолжаю чеканить. — Которая теперь предупредила того, кого ищут.

Пень смотрит на бумаги перед собой. Долго. Очки снимает снова.

— Ко мне пришли, — говорит наконец.

— Кто?

— Молодой человек, — он откидывается на спинку кресла. — Позавчера вечером. Сказал — у него есть информация по делу об отравлении. Эксклюзивная.

— Вы платите за эксклюзив? — таращусь.

Пень смотрит мимо меня.

— Аркадий Борисович, — Зинаида Петровна поджимает губы.

— В прошлом номере мы напечатали, — вздыхает. — Что редакция всегда благодарит читателей за содействие. С формулировкой... символического вознаграждения за ценные сведения по актуальным темам.

Маша за моей спиной издает тихий звук — не смех, что-то среднее.

— Вы объявили награду за информацию об отравлении, — шиплю.

— Не напрямую. Косвенно.

— И к вам кто-то пришел.

— Да.

— Имя?

— Снегирев. Артем. Официант из «Причала», — Пень опять вздыхает. — Сказал, что в тот вечер работал на банкете. И обратил внимание, что с тортом что-то не так. С нижним ярусом торта. Сказал, что сначала не понял, а потом каааак понял. Ну и пришел.

— И вы напечатали.

— Я журналист! — в голосе снова обиженное достоинство. — Очевидец! Эксклюзивная деталь!

— Аркадий Борисович, — приподнимаю одну бровь. — Грач к вам уже приходил?

— Нет, — в голосе испуг.

— Еще придет, — еле сдерживаюсь, чтобы не подмигнуть.

У него начинает дрожать челюсть.

— Аркадий Борисович, — продолжаю строго. — Статью уберите с сайта.

— Но…

Он смотрит на меня. Потом на Зинаиду Петровну.

— Убери, Аркаша, — говорит она просто.

Он вздыхает. Открывает ноутбук. Несколько кликов.

— Убрал.

Мы встаем.

— Аркадий Борисович, — говорю уже у двери. — Когда придет Грач — расскажите ему все. Про Артема, про вознаграждение, про нижний ярус. Все.

Он смотрит на меня поверх очков.

— Это значит — про вознаграждение тоже?

— Особенно про вознаграждение.

Он морщится. Кивает. Выходим на улицу. Июньское утро — сосны, велосипеды, дед Фомич с голубями. Поворачиваемся, идем в сторону кондитерской.

— Нууууу что же, — тяну. — Теперь нам надо найти Артема…

— Артемова мама — Галина Снегирева, — говорит немедленно Зинаида Петровна. — Улица Садовая, девятнадцать — пять кварталов прямо и налево. Я к ней на прошлой

— Артем у нее?

— Пока да. Пока она не окрепнет.

— Идем, — делаю шаг.

— Подождите! — Маша не двигается. Стоит и смотрит куда-то за мою спину.

— Маша?

— Вера Андреевна. — Голос у нее другой. — Смотрите.

Оборачиваюсь.

По Лесной улице медленно едет полицейский уазик. Едет неторопливо, как ездят когда знают куда едут и никуда не торопятся. И останавливается у редакции «Сосновского вестника».

Из уазика выходит Грач. В мятой рубашке, с папкой. Смотрит на табличку «Прием по вторникам и четвергам». Вздыхает. Толкает дверь.

— Значит, Пень все-таки позвонил, — говорит Маша.

— Или Грач сам додумался, — хмыкаю.

— Это Грач, — говорит Зинаида Петровна. — Он додумывается медленно, но верно.

— Сколько у нас времени?

Зинаида Петровна смотрит на уазик. На дверь редакции. Думает секунду.

— Пень будет рассказывать долго, — рассуждает. — Он всегда рассказывает долго. Потом Грач будет записывать. Потом Пень попросит сфотографироваться для газеты.

— Сколько? — повторяю.

— Минут сорок, — задумчиво. — Если повезет — час.

— Садовая, девятнадцать, — говорю. — Быстро.

Мы идем. Маша уже в телефоне — не снимает, смотрит карту.

— Восемь минут пешком, — бубнит. — Или пять если через парк.

— Через парк, — отрезаю.

Мы сворачиваем в парк. Июньский сосновецкий парк — это три аллеи, фонтан, скамейки с бабушками и белки. Белки везде. Лось бы одобрил.

— Вера Андреевна, — говорит Маша, пока мы почти бежим по аллее. — А что мы скажем Артему?

— Правду, — выдыхаю.

— Какую правду?

— Что Грач едет к Пню. Что у Артема есть минут сорок чтобы прийти к следователю самому — до того как следователь придет к нему.

— А если он не захочет?

— Захочет, — пыхтит Зинаида Петровна. — Его мама меня знает. Я скажу — он захочет.

Маша смотрит на нее.

— Зинаида Петровна, — говорит она, — вы немного пугаете.

— Хорошо, — кивает Зинаида Петровна.

Мы выбегаем из парка на Садовую. Дом девятнадцать — деревянный, с палисадником, геранью на окнах. Обычный сосновецкий дом. Из трубы не идет дым — июнь. На веревке во дворе сохнут рубашки. Мужские.

— Он дома, — утверждает Зинаида Петровна.

Открывает калитку. Идет к двери. Стучит — три раза, уверенно. Тишина. Потом шаги. Дверь открывается.

Артем Снегирев — двадцать два года, невысокий, с лицом человека, который не выспался и ждал чего-то плохого. Видит Зинаиду Петровну — и плохое приходит.

— Зинаида Петровна, — говорит он.

— Артемочка, — говорит она. — Нам поговорить надо. Пусти.

Он смотрит на меня. На Машу.

— Это по поводу торта? — шепотом.

— По поводу торта, — подтверждаю.

Моргает.

— Я все Пню уже рассказал.

— Знаю, — киваю. — Поэтому мы здесь. Грач сейчас у Пня. Минут через сорок он будет знать твое имя и адрес. Лучше если ты сам придешь к нему. Сам — это совсем другая история, чем когда тебя находят.

Артем смотрит на меня. Долго. За его спиной из комнаты доносится:

— Артем? Кто там?

Голос немолодой, тихий. Мама.

— Все нормально, мам, — произносит, не отводя от меня взгляда.

Потом делает шаг назад.

— Заходите.

Глава 10. Сахар или не сахар

Артем живет в проходной комнате — его, судя по всему, временная, пока мама болеет. Диван, стол, рабочая куртка на крючке. На столе — телефон и недопитый чай. Мы садимся. Артем остается стоять у окна — руки в карманах, плечи чуть подняты. Так стоят люди, которые готовятся к неприятному разговору и хотят выглядеть спокойнее, чем они есть.

— Артем, — говорю. — Расскажи что видел. Сначала — что видел. Потом — что решил с этим делать.

Он смотрит на Зинаиду Петровну.

— Я не кусаюсь, — говорит она.

Он вздыхает.

— Я в тот вечер работал на подаче, — говорит. — Торт стоял на кухне, на отдельном столе. Шеф сказал — не трогать до команды.

— Ты не трогал?

— Нет. Я мимо проходил раз десять — туда-сюда, заказы. Просто видел.

— И?

Он молчит секунду.

— Где-то за полчаса до подачи я зашел на кухню за подносом. Смотрю — нижний ярус. Что-то белое, мелкое. Как посыпано.

— Что-то белое.

— Ну я подумал — может какая-то сахарная пудра. Или там, украшение какое. Я не кондитер, я не знаю.

Смотрю на него.

— Артем. Белое и мелкое — это был порошок? Или пудра? И оно появилось в какой-то момент? Не сразу было?

— Не знаю, — он мнется. — Я подумал, что может сразу просто не заметил, а потом только заметил. Что-то похожее на порошок, наверное.

— На верхних ярусах тоже?

— Нет. Только на нижнем.

Я смотрю на Зинаиду Петровну. Она смотрит на меня. Перевожу взгляд на Артема.

— Ты когда понял, что это не сахар? — спрашиваю тихо.

— Неа следующий день, — отвечает также тихо. — Лежал и думал. И вспомнил. И подумал — если бы это был просто сахар — весь торт бы так украсили, да?

— Да, — говорю.

— А тут только нижний.

— Да.

Он трет лицо руками.

— Я не знал что делать, — морщится. — К следователю идти — страшно. Вдруг решат что я сам... Я же там работал, меня видели. А тут Пень в газете написал — за сведения вознаграждение. Я подумал — ну хоть что-то. Маме на лекарства.

— Сколько он заплатил? — спрашивает Маша.

— Тысячу, — говорит Артем.

Маша открывает рот. Зинаида Петровна смотрит в сторону — деликатно.

«Тысяча рублей. Пень заплатил тысячу рублей за улику по делу об отравлении».

— Понятно, — тяну. — А кто этот сахар-несахар посыпал ты не видел?

— Вот этого не видел, — он качает головой. — Я зашел — уже было. Когда именно — не знаю.

— На кухне кто-нибудь был?

Артем смотрит куда-то за окно. Думает.

— Нина, — говорит он.

— Кто?

— Нина Фомина. Она у нас — ну, все подряд делает. Посуда, уборка, иногда на кухне помогает. Она весь вечер у торта крутилась.

— Весь вечер?

— Ну — часто. Я несколько раз замечал. Она то стол протирает по десять раз, ну на котором торт, то просто стоит рядом. Я еще подумал — чего она там.

Зинаида Петровна поднимает взгляд.

— Нина Фомина, — говорит она. — Это Вячеслава Фомина дочка?

— Ну да, — говорит Артем.

Зинаида Петровна смотрит куда-то в стену. Тем самым внутренним взглядом.

— Нина вернулась три месяца назад, — говорит Зинаида Петровна.

— Ага, — Артем кивает, — Подробностей я не знаю. Но говорили — в Москве работала. В какой-то большой компании.

— Почему вернулась? — спрашиваю.

Артем разводит руками.

— Ладно, — говорю. — Артем. Сейчас ты идешь к Грачу. Сам. Рассказываешь про порошок, про нижний ярус, про Нину. Все как мне рассказал.

— Прямо сейчас?

— Грач в редакции у Пня. Минут через двадцать — тридцать оттуда выйдет. Лучше если ты

Артем смотрит на меня. Потом на Зинаиду Петровну.

— Иди, Артемочка, — говорит она. — Маме скажи — я зайду после. Принесу пирогов.

— Зинаида Петровна, — говорит он, — вы думаете, мне ничего не будет?

— Ты ничего не делал, — уверенно. — Ты видел и рассказал. Это называется свидетель.

Он кивает. Берет куртку. Уходит — быстро, пока не передумал. Мы выходим следом. На улице Маша немедленно:

— Нина Фомина. Три месяца назад вернулась. До этого — Москва.

— Вы думаете..., - начинаю я.

— Вячеслав — папа Нины — говорил, что дочка хорошо устроилась, серьезная фирма, крупная. И владелец… земляк…

Я смотрю на нее.

— Зинаида Петровна. Вы думаете что я думаю?

— Я ничего не думаю, — говорит она. — Я просто вспомнила.

— У Игоря... моего Игоря... крупная компания.

Зинаида Петровна смотрит под ноги.

— И три месяца назад — примерно тогда когда я подала на развод, вернулась сюда и открыла кондитерскую — Нина тоже приехала в Сосновец…

— Примерно тогда, — соглашается она.

Маша смотрит на нас обеих. Молчит — что само по себе тревожный знак.

— Вера Андреевна, — говорит она наконец. — Это значит что кто-то мог ее сюда отправить. А потом еще и… чтобы нашу кондитерскую… и чтобы вы обратно…

— Это значит что это возможно, — перебиваю. — Пока только возможно.

— Идем к ней?

Я смотрю на часы. Потом — на улицу, в сторону Лесной.

— Зинаида Петровна, у вас есть знакомые в «Причале»?

— У меня там все знакомые, — фыркает. — Но если узнавать про Нину нам нужна Надя. Она там администратором.

Достает телефон.

— Надя? — говорит она через секунду. — Это Зинаида Петровна. Да, все хорошо. Слушай, Ниночка Фомина сегодня у вас работает?.. Ага... Ага... Поняла, спасибо, целую.

Убирает телефон.

— До трех на смене, — говорит. — Сейчас там.

— Отлично.

— Но, Верочка, — Зинаида Петровна смотрит на меня. — Мы не будем туда врываться.

— Я не собираюсь врываться.

— Ты собираешься. Я вижу по лицу.

— Зинаида Петровна!

— Мы зайдем пообедать, — кладет руку мне на локоть. — Спокойно. Сядем. Закажем. И поговорим с Ниной, если представится случай.

— А если не представится?

— Представится, — говорит она. — Я умею создавать случаи.

Маша уже что-то печатает.

— Маша, — говорю.

— Я меню изучаю! Хочу знать что заказывать.

— Ты печатаешь!

— Ну… я так… записки для следующего выпуска, — признается. — Без публикации!

Мы сворачиваем к набережной — «Причал» у реки, три минуты ходьбы. Июньский Сосновец течет мимо. Туристы. Велосипеды. Запах реки и сосен.

Нина Фомина. Сосновец-Москва-Сосновец. Три месяца назад вернулась.

Весь вечер стояла у торта.

Я умею считать варианты. Пока их много.

Но один из них мне очень не нравится.

Глава 11. Слежка — ромашками не пахнет

«Причал» в обеденное время — это окна с видами на реку, туристы с фотоаппаратами, местные с бизнес-ланчем и запах жареной рыбы, который чувствуется еще на набережной.

Мы входим как три обычные посетительницы.

Зинаида Петровна — с достоинством постоянного клиента. Маша — с телефоном, который она держит с видом «изучаю интерьер». Я — с лицом человека, который пришел пообедать и ни о чем таком не думает.

Нас провожают к столику у окна.

Нина появляется через минуту — невысокая, темноволосая, в форменном фартуке. Лет тридцать пять, как Артем и сказал. Лицо усталое, обычное. Протягивает меню.

— Добрый день, — говорит она.

И замирает. Смотрит на меня. Я смотрю на нее. Она знает кто я. Это видно сразу — как человек узнает того, чью фотографию видел.

— Добрый день, — говорю. — Нина?

— Да, — говорит она осторожно.

— Присядьте, — говорит Зинаида Петровна. — Нам поговорить надо.

— Я на смене…

— Надолго не задержим, — отрезает Зинаида Петровна.

Нина смотрит на нас троих. Потом на зал — народу немного, другая официантка справляется. Садится на край стула — как человек, который готов вскочить в любую секунду.

— Нина, — говорю. — Вы в Москве работали.

— Работала.

— В какой компании?

Она смотрит на скатерть.

— В разных, — говорит.

— В последней, — говорю. — Перед тем как вернуться в Сосновец.

Моргает.

— Зачем вам?

— Потому что три месяца назад вы вернулись, — говорю. — Примерно тогда когда я открыла кондитерскую. И в день банкета весь вечер стояли рядом с моим тортом.

Нина молчит. За окном река блестит на солнце. Туристка на набережной фотографирует чаек. Нормальная жизнь. Нина смотрит на меня. И по ее взгляду я понимаю, что она прямо сейчас принимает решение говорить или не говорить. Потом чуть наклоняет голову, как будто кому-то кивает. Кому-то или самой себе.

— «Граев и партнеры», — говорит она тихо.

Я не моргаю.

— Сколько времени вы там работали?

— Два года.

— Игорь Граев вас знает лично?

— Я с вами в одной школе училась, — шепотом. — Только на два класса младше. Он меня на работу взял. А потом… потом мне пришлось вернуться. Но не из-за вас! А по семейным обстоятельствам… это просто совпадение!

— Да! — Зинаида Петровна хлопает себя по лбу, — у тебя жа бабуля заболела, а ты приехала за ней ухаживать.

— Угу, — кивает. — Ну и когда Игорь Станиславович узнал, то попросил: будешь в Сосновце — присматривай за Верой. Как она, что она, все ли в порядке. Просто сообщай.

— Просто сообщать, — повторяю.

— Он переживал. Говорил — она одна, новое дело, мало ли что, — опускает глаза. — И я... я согласилась. Он хорошо платил. И пока я у него работала. И… вообще. Да и мы договорились, что я вернусь… когда смогу. Казалось — несложное и... доброе дело.

— И долго вы ему сообщали?

— С момента как приехала.

— И он платил, да? За сообщения?

Нина переводит взгляд на окно. Молчит.

— И что сообщали?

— Как кондитерская. Много ли клиентов. Как вы выглядите. Довольны ли, — она говорит ровно, без интонаций. — Он спрашивал: она счастлива там? Я говорила — да, похоже. Он замолкал.

Маша рядом не дышит.

— И вы подходили к торту...

— Да. Но я... это не я! — смотрит на меня прямо. — Я стояла рядом потому что… торт такой красивый. Был. А я так сладкое люблю… Неужели вы думаете что я... и что он..., - прижимает руку к гдуам. — Зря вы..., - шепчет. Потом как будто спохватывается: — Ну то есть. Он конечно меня попросил, и я согласилась... рассказывать. Но торт! Это не он! Он — он просто хотел знать, что с вами все хорошо.

— Понятно, — откашливаюсь. — Ну что же. Спасибо за информацию.

Она кивает. Встает — смена не ждет. Но сделав пару шагов оборачивается.

— Вера Андреевна, — говорит. — Он правда за вас переживает. Это не притворство. Я

Уходит. Мы сидим втроем. Маша смотрит в телефон — не снимает, просто держит. Зинаида Петровна складывает руки на столе.

— Ну вот, — говорит она наконец. — Видишь, Верочка?

— Что — вижу?

— Он без тебя не может, — в голосе — тепло, почти торжество. — Три месяца про тебя узнавал, сообщения получал. Счастлива ли она, — она качает головой. — Это любовь, Верочка. Неловкая, да. Кривая. Но любовь.

Я смотрю на нее.

— Зинаида Петровна, — говорю. — Он нанял человека шпионить за мной.

— Присматривать.

— Шпионить, — голос у меня спокойный — я слежу за этим специально. — Без моего ведома. Без моего согласия. Я жила в своем городе и думала, что я одна — а он получал донесения.

— Верочка!

— Это не любовь, — говорю. — Это контроль.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Серьезно, без улыбки.

— Глупости, — говорит она.

— Зинаида Петровна!

— Глупости, — повторяет она твердо. — Контроль — это когда хотят власти. А он хотел знать что ты в порядке. Это разные вещи.

— Для меня — нет.

— Потому что ты злишься.

— Конечно я злюсь!

Маша смотрит на нас обеих. Молчит — мудро.

— Он должен был спросить, — говорю. — Позвонить. Написать. Приехать. Что угодно — но спросить меня, а не нанимать соглядатая.

— А он… не звонил?

— Звонил….

— А ты?

— Я трубку не брала!

— Вооооот, — торжествующе

— Ничего не вооооот! Ну не взяла несколько раз. А потом он и сам звонить перестал!

— Верочка, — Зинаида Петровна берет меня за руку. — Я знаю тебя с рождения. И его знаю с рождения. Вы оба упрямые как сосновецкие ели — ни туда ни сюда. Он не мог позвонить потому что гордость. И ты не звонила потому что гордость. Вот и придумал в обход.

— В обход, — повторяю. — Хорошее слово.

— Верочка…

— Нет, — говорю. — Зинаида Петровна, я понимаю что вы хотите нас помирить. Я понимаю что вы любите нас обоих. Но то что он сделал — это не романтика. Это нехорошо, — встаю. — И я ему об этом скажу.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Потом — на Машу. Маша пожимает плечами с видом человека, который мудро остается в стороне.

— Хорошо, — говорит Зинаида Петровна. — Иди. Скажи. Только… не кричи.

— Я не кричу.

— Ты сейчас вот так вот, — она показывает рукой что-то неопределенное, — А это значит — будешь кричать.

— Я не буду кричать, — говорю.

— Конечно, — говорит Зинаида Петровна.

Выхожу из «Причала». Набережная. Река. Сосны. Июнь. Три месяца. Он три месяца знал про меня все. Как кондитерская. Много ли клиентов. Как я выгляжу. Довольна ли.

Довольна ли!

Я иду к гостинице — быстро, почти бегу. За спиной слышу Машины шаги.

— Вера Андреевна, — говорит она. — Я с вами.

— Маша, не надо.

— Надо, — говорит она. — Для моральной поддержки.

— Маша.

— Я буду молчать, — говорит она. — Честно. Телефон в кармане, рот закрыт. Просто рядом.

Я останавливаюсь. Смотрю на нее. Маша смотрит на меня с выражением человека, который уже идет и остановить его невозможно.

— Ладно, — говорю.

Мы идем к гостинице.

Игорь Граев. Тридцать пять лет. Московский бизнесмен. И точно бывший муж. Точно!

И сейчас он об этом узнает.

Глава 12. Разговор без глазури

Гостиница «Сосновая» — это три этажа, двенадцать номеров и Тамара Ивановна на ресепшене, которая знает всех постояльцев по имени.

— Верочка! — говорит она, когда мы входим. — Игорь Станиславович только что поднялся. Ты к нему?

— К нему.

— Номер шесть, второй этаж, — улыбается и чуть не подмигивает. — Он тебя ждет, по-моему.

— Откуда знаете?

— Три раза в окно смотрел, — говорит Тамара Ивановна.

Маша тихонько хмыкает за моей спиной. Поднимаемся. Маша останавливается на лестнице.

— Я здесь подожду, — говорит.

— Я думала — моральная поддержка.

— Моральная поддержка снаружи двери, — говорит она. — Это классика жанра.

Иду по коридору. Номер шесть. Стучу. Открывает быстро — действительно ждал. Видит меня. На лице то ли радость то ли испуг. Не разберешь.

— Вера.

— Можно войти?

Отступает. Вхожу. Номер как номер — кровать, стол, два стула, окно на сосны. На столе ноутбук, телефон, бумаги. Он работал — или делал вид.

Я остаюсь стоять. Он садится на край стола.

— Нина Фомина, — складываю руки на груди.

Он не отводит взгляд — это я в нем всегда уважала. Когда виноват — смотрит в глаза. Не прячется.

— Да.

— Три месяца она на тебя шпионила.

— Это не…

— Игорь.

— Хорошо, — зеркалит мой жест — тоже складывает руки — скорее всего неосознанной, просто защита. — Да. Я попросил ее присматривать. Сообщать как ты. Я знаю, что это нехорошо.

— Нехорошо? — повторяю. — Теперь это так называется?

— Вера, я…

— Скажешь — переживал? — перебиваю. — Скажешь — хотел знать, что все в порядке? Что не мог позвонить сам — гордость, обида, не знал как? И это все правда, я уверена. Но ты не имел права!

Он молчит.

— Я уехала! — почти ору. — Я открыла свое дело! Я живу своей жизнью! Ты не имел права нанимать человека следить за мной! Неважно из каких соображений.

— Я не следил, — тихо. — Я просил присматривать.

— Это одно и то же.

— Для меня нет.

— Для меня да, — откашливаюсь. — Игорь. Ты понимаешь, что три месяца я думала — я свободна, я сама, у меня новая жизнь. А ты все это время получал сводки.

Его лицо меняется. Теперь там не защита и не оправдание. Боль? Печаль?

— Нина говорила, что тебе тут хорошо, что ты выглядишь счастливой, — говорит он. — Довольна, спокойна, на месте. Мне это помогало.

— Рада за тебя, — говорю сухо.

— Вера.

— Что?

— Я знаю, что облажался, — просто, без пафоса. — Не только… с Ниной. С разводом… со всем вообще. Я всегда думал — сделаю дела, разберусь с этим, потом поеду, поговорим. Но потом… потом ты уехала сама. — Он смотрит на ноутбук. — Я привык решать проблемы через действие. Не умею через слова.

— Я заметила.

— Слежка — это было действие, — говорит он. — Идиотское. Но — я хотя бы что-то делал.

Я молчу. За окном — сосны. Солнце сквозь ветки. Сосновец живет себе дальше, ему нет дела до наших разговоров.

— Игорь, — говорю наконец. — К торту ты отношения не имеешь?

Он смотрит на меня.

— Нет, — говорит. Твердо, без паузы. — Вера. Нет.

— Ты знал, что кто-то что-то сделает?

— Нет, — встает. — Я узнал, когда Нина позвонила. Я...- он замолкает.

— Что?

— Я испугался, — пожимает плечами. — По-настоящему. Не за кондитерскую — за тебя.

Смотрю на него. Я знаю его почти с пеленок. Всю его мимику. Когда он врет — чуть прищуривает правый

— Хорошо, — говорю.

— Ты веришь?

— Про торт — да.

— А про остальное?

— Про остальное — пока думаю.

Он кивает. Принимает. Я разворачиваюсь к двери. И тут он говорит — негромко, как будто не мне, а себе:

— Но я должен тебе кое-что рассказать…

Останавливаюсь.

— Вася звонил мне. Накануне.

Поворачиваюсь к нему.

— Что?

— Вася Чапин, — говорит Игорь. — Позвонил накануне банкета. Вечером. Он часто звонит. Просто так. Узнать, как дела и вообще.

— И что?

— Но в этот раз он сказал «не переживай, скоро все решится». Я не понял, что он имеет в виду. Думал — про развод, про документы. Спросил — он засмеялся и сказал «увидишь».

Я стою у двери.

«Скоро все решится».

Накануне банкета.

— И ты не придал значения, — говорю медленно.

— Вася часто говорит странные вещи, — говорит Игорь. — Ты же знаешь его.

— Знаю, — говорю.

Открываю дверь.

— Вера, — говорит он.

— Что.

— Ромашки на подоконнике. В кондитерской. Мусс их жевал. Я через окно видел. Как бы не заболел.

Я не оборачиваюсь.

— Мусс все жует, ни разу еще плохо не было, — говорю.

Выхожу. Маша стоит у стены — телефон в кармане, слово держит. Смотрит на меня.

— Ну?

— Он не травил, — говорю. — Следил через Нину — это правда. Но… у нас есть новый подозреваемый.

— Кто? — вскидывается.

— Вася…

Я иду к лестнице.

— Какой Вася?

— Василий Чапин. Вася, который каждое утро приходит за безе.

— Ой.

— Он знает Игоря с первого класса.

— Ой.

— Он все в городе чинит. Наверняка и в "Причале" что-то чинил. И Игорю накануне звонил. Сказал — скоро все решится.

Маша идет рядом. Молчит — обрабатывает.

— Василий Иванович, — говорит она наконец. Не вопрос.

— Вася, — говорю.

— Но зачем ему…

— Он всегда хотел нас помирить. И…, - размышляю вслух, — Каждое утро приходил и смотрел на меня… И…, - размышляю дальше, — Наверное, думал — вот же, несчастная баба… страдает тут… а Игорек страдает там… Думал-думал и… придумал! Закроют кондитерскую — я позвоню Игорю, попрошу помощи, он приедет… И…

Маша молчит секунду.

— Это же совершенно безумная логика, — говорит она.

— Да, — говорю.

— Он что — правда так думал?

— Не знаю. Но это Вася, — пожимаю плечами. — Руки золотые…

— Голова другой металл, — заканчивает Маша. — Зинаида Петровна всегда так говорит.

Мы выходим на улицу. Солнце. Сосны. Дед Фомич с голубями — он что, вообще никогда домой не уходит? Я останавливаюсь.

— Маша, — говорю.

— Да?

— Позвони Зинаиде Петровне. Скажи — встречаемся у кондитерской. Нам надо поговорить.

— Про Васю?

— Про Васю.

Маша уже набирает.

Вася. Василий Иванович Чапин. Сорок пять лет. Сантехник. Лучший друг Игоря. Каждое утро — безе. Всегда улыбается. Однажды сказал — «вы хорошая пара, Верка, зря ты так».

Руки золотые.

Голова — другой металл.

Глава 13. Любитель безе

Зинаида Петровна уже у кондитерской, когда мы приходим. Стоит у двери — прямо, руки сложены, лицо серьезное. Смотрит на меня. Я смотрю на нее.

— Маша сказала — Вася, — говорит она.

— Да.

Молчание.

— Зайдем, — говорю.

Заходим. Мусс на прилавке — смотрит на нас троих, оценивает обстановку. На подоконнике — ромашки в стакане с водой. Пожеванные.

— Мусс! А если живот все-таки разболится?

— Мяу…, - отворачивается презрительно.

Садимся за угловой стол. Я рассказываю — коротко, по делу. Зинаида Петровна слушает. Не перебивает — ни разу. Это само по себе необычно. Когда я заканчиваю — молчит долго.

— Верочка, — говорит наконец.

— Да.

— Ты понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Это Вася, — говорит она. — Васенька Чапин. Я его с малолетства знаю. Он мухи не обидит.

— Зинаида Петровна. Тридцать человек отравились.

— Он не хотел.

— Я знаю что не хотел, — голос у меня ровный — я слежу. — Но сделал. И нам надо с ним поговорить. До Грача.

Зинаида Петровна смотрит на стол. На руки. На Мусса. Мусс кивает. Или зевает? Котов никогда не поймешь.

— Хорошо, — говорит она тихо.

Маша не говорит ничего. Правильно делает.

Вася живет на Речной улице — пять минут от центра, старый дом, большой двор, полный инструментов и запчастей от всего на свете. У забора — велосипед без колеса. У крыльца — три пары сапог разного размера. На веревке — рабочие комбинезоны.

Двор человека, которому всегда есть что починить.

Стоим у калитки.

Вася появляется из сарая — в комбинезоне, с ключом в руке. Рыжий, широкий, улыбка на пол-лица — такая всегда, с детства, я помню эту улыбку еще по школе.

Видит нас. Улыбка не пропадает — просто меняется. Становится другой. Виноватой.

— Верка, — говорит он.

— Привет, Вась.

Молчание.

— Зайдете? — говорит он.

— Зайдем.

Усаживаемся на лавке у крыльца — та же конструкция что у Лося, только тут вместо табличек про пестициды — банки с гвоздями и мотки проволоки. Вася садится на табуретку-пенек напротив. Ключ вертит в руках.

Зинаида Петровна смотрит на него. Долго — тем самым взглядом.

— Вася, — говорит она.

— Зинаида Петровна.

— Понимаешь зачем мы пришли?

Он кивает. Смотрит на ключ.

— Вась, — говорю. — Расскажи.

Молчит, смотрит на свои руки. Потом кладет ключ на колено. Поднимает взгляд — не на меня, куда-то на забор.

— Я видел как тебе тут хорошо, — говорит. — Каждое утро приходил, смотрел. Улыбаешься, печешь, Мусс твой сидит, все красиво, только…, - запинается. — Только глаза не те.

— Вась!

— Нет, ты послушай, — голос у него тихий, не оправдывающийся. Просто говорит. — Ты тут. Он там. Я ему звонил. Спрашивал. Он — всегда — нормально. А я то слышу, что ненормально. И вижу, что ты тут тоже… Он один. Ты одна. Я ему — приезжай. Он — не могу просто так приехать, — вздыхает. — Два дурака, прости господи.

Маша рядом не дышит.

— И ты решил помочь, — констатирую.

— Ну! — Он наконец смотрит на меня. — Думаю — вот же просто все. Закроют кондитерскую на проверку — ты к нему поедешь. Ну или он приедет — помочь, поддержать. Поговорите. Помиритесь. Все.

— Все, — повторяю.

— Ну я не знал что так выйдет, — пожимает плечами. — Верка, честно. Я в аптеке спросил — что-нибудь безвредное, чтобы организм… так сказать… почистить. Мне дали. Сказали — легкое, взрослому человеку ничего не будет.

— Ты видел, что было? Всем этим взрослым людям?

Он молчит.

— Вася.

— Ну я думал — чем больше положу, тем лучше сработает, — качает головой. — Не рассчитал, ну.

— Не рассчитал, — говорю.

— Верка, я не хотел!

— Я знаю, что не хотел, — я смотрю на него. — Но тридцать человек, Вась. Мэру совсем плохо было.

— Я знаю, — трет лицо рукой. — Я

— Знаешь?

— Верка. Ты злишься.

— Очень.

— Имеешь право.

Зинаида Петровна сидит тихо. Смотрит на Васю — и в ее взгляде нет того осуждения которое я ожидала. Есть что-то другое. Усталое и нежное одновременно.

— Васенька, — говорит она.

— Зинаида Петровна, — говорит он. — Я знаю. Не надо.

— Надо, — говорит она. — Ты пойдешь к Грачу.

— Пойду.

— Сам.

— Сам.

— Сегодня.

— Сегодня, — соглашается он. И смотрит на меня. — Верка. Ты как?

— Я? — говорю.

— Ну. В целом. Ты здесь, кондитерская, все это, — он мнется. — Ты правда нормально?

Я смотрю на него. Вася Чапин. Такой… почти родной же. Добрый, заботливый. Который каждое утро приходил за безе и видел что глаза не те. Который решил помочь — по-своему, по-васиному, катастрофически.

Который не спал наверное все эти дни.

— Нормально, — говорю наконец. — Злюсь на тебя очень. Но — нормально.

Он кивает. Облегченно как-то.

— Игорек приехал, — говорит.

— Угу.

— Ты с ним поговорила?

— Поговорила.

— И?

— Вась, — говорю. — Ты сначала к Грачу. Потом поговорим.

Он встает. Снимает комбинезон прямо здесь — под ним рубашка и джинсы. Вешает на гвоздь у сарая. Берет ключи.

— Зинаида Петровна, — говорит. — Вы на меня не сердитесь?

— Сержусь, — говорит она. — Но ты все равно хороший человек, Вася. Просто глупый иногда.

— Знаю, — говорит он.

— Иди.

Он идет. Мы смотрим ему вслед — три женщины на лавке у чужого крыльца, которое все сплошь в банках с гвоздями и мотках проволоки.

— Ну вот, — говорит Зинаида Петровна.

— Ну вот, — говорю.

— Что теперь? — спрашивает Маша.

Я встаю. Смотрю на Речную улицу — Вася уже свернул за угол, торопится, пока не передумал.

— Теперь ждем, — говорю. — Грач разберется с Васей. И откроемся.

— А Игорь? — говорит Маша.

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю на сосны.

— Игорь, — говорю. — Это отдельный разговор.

— Когда?

— Когда дойдут руки.

— Вера Андреевна, — говорит Маша осторожно, — у вас сейчас такое лицо…

— Какое?

— Ну, — она ищет слово. — Как когда вы считаете варианты. Только не про торт.

Зинаида Петровна едва заметно улыбается.

Я иду к калитке.

— Идем, — говорю. — Мусс один. Как бы еще чего не пожевал.

Глава 14. Дело закрыто, чайник кипит

Грач приходит на следующее утро. Ровно в одиннадцать — как в первый раз. Я начинаю думать что это у него такой ритуал. Одиннадцать утра, мятая рубашка, папка под мышкой.

Стучит — три раза, вежливо. Открываю.

— Вера Андреевна, — говорит. — Можно?

— Заходите, — отступаю. — Чай будете?

Он улыбается — первый раз за все наше знакомство.

— Буду, — говорит. — Спасибо.

Усаживается за угловой столик — тот же что в первый раз, кладет папку. Мусс смотрит на него с витрины — уже без первоначального подозрения, привык.

Достаю печенье. Лимонное.

— Вася к вам приходил, — говорю. Не вопрос.

— Вчера вечером, — говорит Грач. — Сам пришел. Это хорошо — когда сам.

— Все рассказал?

— Все, — он берет печенье. — Подробно. С деталями. Галина Сергушина из аптеки подтвердила — покупал. Препарат рвотный, безрецептурный. Дозу превысил в несколько раз. Отсюда и эффект.

— Он не хотел навредить.

— Я понимаю. Но хотел — не хотел, это суд решит. А вы… его защищаете?

— Защищаю, — говорю. — Но это не значит, что он не виноват.

Грач кивает. Записывает что-то.

— Артем Снегирев? — спрашиваю.

— Проходит как свидетель.

— А вознаграждение?

— Это, Вера Андреевна, проблемы Пня, а не Антона.

— Согласна, — киваю.

Он допивает чай. Берет еще печенье — уже автоматически, не спрашивая. Это почему-то приятно.

— Ну что же, — закрывает папку. — Дело раскрыто. Лицензию вам возвращают. Я уже в мэрию позвонил. Бумаги сегодня оформят — завтра можете открываться.

Я смотрю на него.

— Правда?

— Правда, — говорит он. И в первый раз за все время смотрит на меня не как следователь на свидетеля — просто как человек на человека. — Вы, Вера Андреевна, хорошо держались. Не ныли. Не мешали. Ну и... - он мнется, — немного помогли.

— Немного?

— Ну, — говорит он. — Официально я сам все раскрыл. Понимаете?

— Понимаю, — говорю.

— Вот и хорошо.

Встает. Застегивает пиджак.

— Пень, — говорю. — Он статью убрал. Но он же напечатает про разоблачение.

— Пусть печатает, — говорит Грач. — Теперь можно, — идет к двери, потом оборачивается. — Хорошее у вас печенье, Вера Андреевна.

— Спасибо, Павел Игоревич.

— До свидания.

— До свидания.

Уходит. Я стою посреди закрытой кондитерской. Мусс слезает с витрины. Подходит. Садится рядом. Смотрит на дверь.

— Завтра открываемся, — говорю ему.

— Мяу.

— Все, — говорю. — Разобрались.

Мусс зевает. Широко, с чувством. Возвращается на витрину.

Да. Именно.

Телефон. Маша — не звонок, сообщение. Без слов. Просто: «????». Пишу: «Завтра открываемся».

Три секунды. Потом — поток. Восклицательные знаки, сердечки, какой-то танцующий человечек, потом голосовое — я не слушаю, и так понятно.

Следующее сообщение — Зинаида Петровна. Она раньше никогда не писала, только звонила. Теперь пишет. Видимо Машин пример заразителен, и она скоро не только мессенджер, но и соцсети освоит.

Написано: «Верочка хорошо. Пироги пеку».

Я смотрю на телефон. Улыбаюсь — сама не замечаю как.

Потом еще одно сообщение.

Игорь. Просто: «Слышал. Рад.»

Я смотрю на эти два слова долго. И внутри меня не удивление, что он уже все знает. Внутри — другое. Но что именно, я не разрешаю себе понять. Пока по крайней мере. А просто иду на кухню. Достаю муку, масло, сахар. Тесто надо ставить с вечера — завтра с утра чтобы было свежее, первый день после перерыва, все должно быть хорошо.

Руки сами начинают делать что умеют.

Тесто — это честно. Даешь нужное — получаешь нужное. Не обманывает. Не следит. Не пытается все испортить из лучших побуждений. Просто поднимается. Если все сделал правильно.

Стук в дверь. Зинаида Петровна — с судочком. За ней Маша — с телефоном и таким лицом, как будто сдерживается из последних сил.

— Мы отмечать, — объявляет Зинаида Петровна. — Пироги с капустой и с мясом. Садись.

— Я тесто ставлю.

— Тесто подождет, — говорит она. — Садись, Верочка.

Сажусь.

Маша уже за столом — телефон не достает, и это подозрительно.

— Маша, — говорю.

— Что?

— Ты не снимаешь.

— Этот момент, — говорит она серьезно, — я оставлю без видео. Для себя.

Зинаида Петровна раскладывает пироги. Ставит чайник. Садится. Мусс появляется из ниоткуда и запрыгивает на свободный стул — между мной и Зинаидой Петровной. Сидит как четвертый участник.

— Ну, — говорит Зинаида Петровна. — За что пьем?

— За то что разобрались, — говорю.

— За то что открываемся, — говорит Маша.

— За

Чокаемся чашками.

— Зинаида Петровна, — говорит Маша, — а вы не думаете что надо позвать Игоря?

Зинаида Петровна смотрит на меня. Я смотрю в чашку.

— Не сегодня, — говорю.

— Почему?

— Маша, — говорю.

— Нет, правда.

— Маша.

Она вздыхает. Берет пирог.

За окном Сосновец живет своей жизнью — туристы, велосипеды, вечерний свет через сосны.

— Верочка, — говорит Зинаида Петровна тихо.

— Да.

— Он завтра придет. Когда откроешься.

— Знаю.

— Ты готова?

Я смотрю на витрину. На Мусса. На ромашки в стакане на подоконнике — они все еще там, пожеванные, но стоят.

— Не знаю, — говорю честно.

Зинаида Петровна кладет руку мне на руку.

— Нормально, — говорит. — Не знаю — это честно.

Мы едим пироги.

За окном темнеет.

Завтра открываемся.

Глава 15. Открыто

Просыпаюсь в пять утра. Лежу, смотрю в потолок, слушаю как Сосновец дышит за окном. Тихо. Темно. Мусс у ног — тяжелый, теплый, сопит. В пять пятнадцать встаю. Все равно не сплю же. Иду на кухню. Тесто с вечера — послушное, выстоявшееся, как надо.

Начинаю. Руки работают сами. Голова — отдельно. Сегодня открываемся.

Игорь придет.

Или не придет.

Или придет.

Мусс приходит на кухню в шесть. Садится на табурет — смотрит как я работаю с тестом. Молчит. Иногда это лучшая компания. К семи все готово. Эклеры. Лимонное печенье. Тарталетки с заварным кремом. Круассаны по-сосновецки, с маком, это фирменное. И торт — небольшой, просто так, потому что руки просили.

Переворачиваю табличку с «Закрыто» на «Открыто».

Вот и все.

В семь десять звякает колокольчик. Зинаида Петровна. В праздничном фартуке — не своем рабочем, а другом, с вышивкой. Несет пакет.

— Я принесла сдобу, — говорит. — На первый день.

— У меня своей полно.

— Верочка. — Она ставит пакет. — Не спорь.

В семь пятнадцать — Маша. С воздушным шариком. Одним — желтым.

— Где ты его взяла в семь утра? — говорю.

— С вечера купила, — говорит она. — Для атмосферы.

— Маша.

— Я его к прилавку привяжу, — она уже вяжет. — Маленький, незаметный.

— Он желтый.

— Жизнерадостный, — поправляет она.

Мусс смотрит на шарик. Шарик покачивается. Мусс решает что шарик не достоин внимания и смотрит на улицу.

В семь тридцать приходит первый покупатель. Таня Морозова — туристка, снимает домик у реки на месяц. Заходила раньше, расстроилась когда увидела закрытую дверь. Сейчас — радостно.

— Открылись!

— Открылись.

— Я так ждала. У вас круассаны с маком — я нигде таких не ела.

— Пожалуйста, — упаковываю. — Приходите.

Она уходит счастливая. За ней — Никанор Степаныч из мэрии, с видом человека который исполняет официальный визит.

— Вера Андреевна. Рады видеть что вы открылись, — смотрит на витрину. — Тарталетки есть?

— Есть.

— Две, пожалуйста.

За ним — Лось. В майке «Зеленый Сосновец», немного неловкий.

— Вера Андреевна, — говорит. — Я... ну, открылись, значит. Хорошо.

— Хорошо, Виктор Семенович.

— Я думал, — говорит он. — Может, у вас есть что-нибудь без ванили?

— Есть печенье с имбирем.

— Имбирь — это отлично, натурально.

Он берет печенье. Уходит — явно доволен тем как все урегулировалось. Маша за моей спиной тихо смеется.

К девяти народу прибавляется.

Зинаида Петровна занимает стул у окна и ведет что-то среднее между светской беседой и допросом каждого входящего. Маша снимает — сегодня я не возражаю. Пусть снимает. Пусть будет документальность.

В девять двадцать заходит Сорокина. Без коробки. Без фирменного фартука. Просто — Людмила Степановна, в летнем платье, с поджатыми губами, которые все равно чуть улыбаются.

— Открылась, — говорит.

— Открылась.

— Хорошо, — говорит она. И я слышу, что это — честно, без задней мысли. — Возьму эклер.

— Пожалуйста.

Она берет эклер. Смотрит на него. Смотрит на меня.

— Крем правильный, — говорит.

— Спасибо, Людмила Степановна.

Зинаида Петровна у окна делает вид что смотрит на улицу. Уголок рта — вверх.

В десять — пауза. Народу меньше, утренний поток схлынул. Я мою чашки. Мусс дремлет. Маша что-то монтирует. Зинаида Петровна пьет чай.

Колокольчик.

Я не поворачиваюсь сразу. Домываю чашку. Ставлю на полку.

Поворачиваюсь.

Игорь стоит у двери.

Без цветов на этот раз. Просто стоит — руки в карманах, смотрит на меня. На витрину. На Мусса. Снова на меня. Мусс открывает один глаз. Смотрит на Игоря. Закрывает. Не ушел. Уже прогресс.

— Открылась, — говорит Игорь.

— Открылась.

— Можно войти?

— Ты уже вошел.

Он чуть улыбается. Подходит к прилавку. Зинаида Петровна встает — с той скоростью и тем достоинством, с которыми встают люди, у которых вдруг срочное дело.

— Маша, — говорит она. — Пойдем, поможешь мне с пакетами.

— С какими?

— С пакетами.

Маша смотрит на Игоря. На меня. Убирает телефон — сама, без напоминания.

— Ага, — говорит. — Пакеты. Идем.

Они выходят. Колокольчик замолкает. В кондитерской тихо. Игорь стоит у прилавка. Я стою за прилавком. Между нами — витрина с эклерами, тарталетками и круассанами.

— Что будешь? — говорю.

— Вера, — говорит он.

— Эклер? Круассан? У нас сегодня первый день, все свежее.

— Вера.

— Игорь.

Он смотрит на меня. Я смотрю на него. Школьный луг с ромашками. Москва, переезд, работа, работа, работа, тишина за ужином. Документы о разводе. Сосновец. Кондитерская. Вася с его безумной логикой. Нина с ее донесениями.

Все это между нами.

— Я хочу поговорить, — говорит он наконец.

— Мы уже говорили.

— Еще раз.

— О чем?

— О нас.

— Нас нет, Игорь.

— Пока нет, — говорит он.

Я смотрю на него.

Пока нет.

— Игорь, — говорю. — Ты нанял человека следить за мной.

— Знаю.

— Это нельзя просто так взять и отменить.

— Знаю, — говорит он. — Я не отменяю. Я прошу прощения, — глаза виноватые. — Нормально, без объяснений. Просто — прости. Это было неправильно.

Я молчу.

— И про Васю, — говорит он тихо. — Я не знал что он задумал. Но я виноват что он вообще это придумал. Потому что я жаловался ему на жизнь вместо того чтобы приехать и поговорить с тобой.

— Да, — говорю. — Виноват.

— Знаю.

— И что теперь?

Он смотрит на витрину. На эклеры. На Мусса.

— Я остаюсь в Сосновце, — говорит. — Пока проект переделываю. А это можно и удаленно. Дел на месяц минимум.

— Это по работе, — говорю.

— По работе, — соглашается он. — И не только.

— Игорь…

— Я не прошу ничего, — говорит он. — Не прошу простить все сразу, начать сначала. Я прошу — позволь мне быть рядом. Пока. Пожалуйста. А потом — потом посмотрим.

Я смотрю на него.

«Посмотрим».

Не «вернись», не «я изменился», не «все будет по-другому». Просто — посмотрим.

— Кофе будешь? — говорю наконец.

Что-то у него в лице — не радость, не торжество. Просто как будто он выдохнул чуть-чуть.

— Буду, — говорит.

Ставлю кофе. Достаю эклер

— Спасибо, — говорит.

— Пожалуйста.

Садится за угловой столик — тот самый, где сидел Грач. Достает телефон — потом убирает. Берет эклер. Мусс слезает с витрины. Идет через зал. Запрыгивает на стул напротив Игоря. Смотрит на него. Игорь смотрит на кота.

— Мир? — говорит Игорь.

Мусс зевает. Ложится. Закрывает глаза.

Ну и ладно. Сойдет.

Я возвращаюсь за прилавок. За окном — Сосновец. Сосны, река, велосипеды, дед Фомич с голубями. Зинаида Петровна и Маша сидят на лавке у булочной — делают вид что разговаривают, на самом деле смотрят на мои окна.

Маша не снимает.

Это, наверное, и есть уважение.

Звякает колокольчик. Входит Таня-туристка — за вторым круассаном.

— Я не удержалась, — говорит виновато.

— Правильно сделали, — говорю.

Достаю круассан. Упаковываю. Улыбаюсь.

Открылись.

Разобрались.

А дальше — посмотрим…

Эпилог. Троица и кот… опять?

Три месяца спустя.

Вася получил штраф и обязательные работы — городская канализация, сто двадцать часов. Он проходил их с таким видом, как будто это была его идея, а не решение суда. Никанор Степаныч из мэрии сказал что Вася за три месяца починил то, что не чинилось восемь лет. Выписали благодарность. Вася повесил ее над верстаком рядом с фотографией с выпускного.

Каждое утро в семь ноль семь приходит за безе.

Я ему наливаю кофе. Мусс на него не смотрит — демонстративно. Вася каждый раз пытается его погладить. Мусс каждый раз уходит. Это теперь такой ритуал.

Однажды утром Вася сказал:

— Верка. Ты не злишься больше?

— Злюсь, — сказала я.

— Сильно?

— Уже нет.

Он кивнул. Съел безе. Ушел — довольный, насколько это возможно в его обстоятельствах.

Грач заходит по вторникам и четвергам. Не по делу — просто. Садится за угловой столик, пьет чай, ест печенье. Иногда читает что-то в телефоне. Иногда просто сидит.

Однажды я спросила:

— Павел Игоревич. У вас все в порядке?

— В порядке, — сказал он. — Просто у вас хорошо.

— Это все?

— Нет, — сказал он, — еще печенье самое лучшее.

Мусс к нему привык окончательно — иногда приходит и садится рядом. Грач его не гладит, не разговаривает с ним, просто сидит. Мусс это ценит.

Мама узнала про отравление постфактум — как про довольно странное, но скорее забавное, чем трагичное приключение из жизни ее взбалмошной дочери.

Они вернулись из Анапы загорелые, довольные, с вареньем из инжира и историей про соседей по номеру. Никто не позвонил. Никто не написал. Никто не испортил двум хорошим людям отпуск.

Все-таки в Сосновце не только мои мама и папа хорошие.

Но и еще кое-кто. Кажется.

Пень выпустил три материала.

Первый — «Тайна торта раскрыта: сосновецкий детектив». Там было про Грача, который «методично распутывал клубок», и очень мало про трио из кондитерской. Грач остался доволен. Мы с Зинаидой Петровной тоже — нам не нужны заголовки.

Второй — «Сосновец: детективная столица региона». Там была фотография кондитерской. Мы получили семь новых заказов из соседнего города.

Третий — интервью с Машей. На полполосы. С фотографией. Маша распечатала, повесила на стену подсобки рядом с зеркалом. У нее теперь восемьдесят тысяч подписчиков. Она ведет кулинарный детектив-влог — официально, с расписанием, со спонсорами. Каждый выпуск начинается с того, что Мусс смотрит в камеру и зевает. Это любимый момент у подписчиков.

Лось принес петицию. Новую — про защиту белок от запаха корицы. Сорокина тоже в списке, третья строчка. Когда я сказала ей об этом по телефону — она помолчала секунду и сказала:

— Ну хоть что-то нас объединяет.

Сорокина с Зинаидой, кстати, теперь даже разговаривают. Не дружат — это слишком сильное слово для двадцати трех лет молчания. Но разговаривают. Зинаида Петровна ходит к Сорокиной за эклерами по пятницам и делает вид что это случайность.

Рецепт заварного крема они так и не поделили. Но Зинаида Петровна теперь говорит «у Людочки тоже неплохо» — и это, я думаю, лучшее что можно было ожидать.

Игорь остался.

Не навсегда — пока. Приходит каждое утро. Пьет кофе. Читает — теперь книгу, бумажную, я не спрашивала какую. Иногда остается до закрытия. Помогает убирать — неловко, непривычно, но помогает. Однажды уронил поднос с эклерами. Мусс пришел посмотреть на разрушения с видом кота, который этого и ожидал.

Мы не говорим о разводе. Мы не говорим о Москве. Мы не говорим о будущем. Мы пьем кофе. Молчим. Иногда разговариваем — про город, про Машины видосики, про то что Лось написал уже двадцать одну жалобу.

Однажды вечером он сказал:

— Вер. Тебе хорошо здесь?

Я посмотрела на витрину. На Мусса. На сосны за окном.

— Да, — сказала я.

— Тогда хорошо, — сказал он.

Мусс пришел, лег между нами на стол и закрыл глаза.

Мусс решил. Значит, посмотрим.

Кондитерская «Сахарный изъян» открывается в семь утра. Как всегда.

Но в это утро я еще не успела открыться, а Маша уже под дверью.

— Вера Андреевна, — голос заговорщицкий. — Вы читали сегодняшние новости? На рынке у тетки Пелагеи все пропало! Прямо во время торговли. Никто ничего не видел. Только ррраз — и пустые прилавки!

Я смотрю на нее.

— Маша, — говорю.

— Что?

— Это не наше дело.

— Конечно, — соглашается она быстро.

Иду к прилавку. Слышу «динь-динь». Оборачиваюсь. Ну конечно! Зинаида Петровна.

— Верочка. Ты слышала про Пелагею?

Вздыхаю.

— Там такое, — Зинаида Петровна делает большие глаза. — Никанор Степаныч сказал Гале из аптеки, а Галя сказала Ане из Продовольственного, а Аня сказала мне — там видели одного человека, приезжего. Очень подозрительного.

— Зинаида Петровна.

— Да, Верочка?

— Чай будете?

— Буду, — кивает. — Но про приезжего я доскажу.

Мусс слезает с витрины. Идет к нам. Садится на четвертый стул.

Я смотрю на него. На Машу. На Зинаиду Петровну. За окно — на Сосновец, который живет себе и ни в чем не виноват.

Ни в чем. Почти.

Ставлю чайник.

— Ладно, — говорю. — Рассказывайте.

Зинаида Петровна улыбается.

Маша достает телефон.

Мусс смотрит на улицу.

Чай горячий. Выпечка свежая.