Раскадровка

Глава 1.

Чтобы любезный читатель мог с легкостью разбираться с таким понятием, как «раскадровка», ниже приведен фрагмент классической раскадровки, используемой в рекламе.

Поясню самое необходимое.

В центре – рисунки тех кадров, которые предполагается снять.

В левой колонке: номер кадра, его крупность (общий, средний, крупный), описание движения камеры (панорама, отъезд, наезд), описание действий персонажей. Иными словами – описание видеоряда ролика.

В правой – звуковой ряд ролика. Реплики актёров, или закадровый голос диктора, а также описание необходимых шумов, звуков.

Думаю, что всё достаточно просто и понятно. Тем более, что в тексте в первый раз раскадровки представлены в облегчённом для восприятия варианте, для большей ясности.

Раскадровки сделаны художником Игорем Шаговым, за что я ему благодарен.

Теперь, полагаю, можно приступать непосредственно к истории.

***

Кадр сняли с пятого дубля.

Хотя, Конев был уверен, что уже второй дубль был то, что нужно. В общем, все остальные также это понимали. И для чего потребовалось снять еще три дубля? Ну, во-первых, потому что всех на площадке, практически всегда смущает, что кадр может быть снят так быстро. Во-вторых, всем кажется, что, может быть, следующий дубль будет еще лучше. В-третьих, существовал негласный закон, который требовал «закрепить» достигнутый успех. В-четвертых, и это сегодня было основной причиной, главного клиента на площадке не было, а все его заместители, понятное дело, боялись брать на себя ответственность за столь скорую «расправу» с «таким важным» (определение одного из бренд-менеджеров, впрочем, касавшееся и всех остальных) кадром. Мало ли что потом взбредет в голову начальника?! Вдруг не понравится. Потребует на просмотр другие дубли. И что ему предъявят? Всего лишь один?! Практически – оскорбление! Поэтому сняли еще три дубля, которые оказались хуже второго. Но, так как все условности были соблюдены, все тылы прикрыты, все амбиции удовлетворены, то на этом решили остановиться.

Света Мурашко – любимый второй режиссер Конева на площадке, лишний раз заглянув в раскадровку, просмотрев уже отснятые планы, убедилась, что «в этом направлении все кадры сняты»! Значит, нужно было переставляться на другое направление. Спросила у оператора, сколько ему нужно времени, чтобы переставить свет. Оператор ответил, что не меньше получаса. Света донесла информацию до всей площадки. В ту же секунду павильон ожил. Все, кого перестановка не касалась, повскакали со своих мест. Большая часть бросилась к столам с едой, под заботливое крыло буфетчицы Ирины. Другая часть потянулась в курилки, которые располагались в двух разных коридорах. Работали только оператор со своими осветителями, художник-постановщик со своим ассистентом и два постановщика.

Конев попросил у Ирины кофе, намереваясь выйти и покурить. Ждал, пока Ирина нальет кофе.

–– Юра, Юра! – к Коневу направлялась Мурашко. – У меня один вопрос!

Обращение Мурашко было закономерным. Конев сегодня на площадке выступал не только, как креативный директор, но и как режиссёр. Снимать начал случайно. В общем, никогда особых амбиций в этом направлении у него не было. Хотя, умом понимал, что тот опыт, который накопился за столько лет работы в рекламе, вполне позволял ему справляться и с режиссерской работой, если речь шла о несложных роликах. И, может, так бы и не решился, если не случай. Когда полгода назад обсуждал с клиентом очередной ролик, в шутку сказал, что он такой простой, что и ему самому под силу его снять.

–– Ну, вот и сними сам! – тут же подхватил клиент. – Мы еще немного на режиссёре сэкономим.

Юра кивнул. Большей частью его согласие было вызвано личными обстоятельствами, чем планами, или, уж тем более, мечтами. Ему нужна была встряска любого рода, лишь бы… Лишь бы…

Вот поэтому теперь его отношения с Мурашко, стали закономерно близкими. И если раньше на площадке второй режиссер общался с креативным директором только по самой острой необходимости и не так часто, то теперь Конев и Мурашко были в одной упряжке.

–– Мурашко! – взмолился Конев. – Давай после! Сейчас покурю, вернусь и спросишь!

–– Хорошо! – тут же согласилась Мурашко. – Я к тебе тогда чуть позже подойду.

–– Для меня это большая честь! – усмехнулся Конев.

–– Да ладно тебе! – зарделась Мурашко, подходя к буфету.

–– Ты опять?! – Конев изобразил драматическое удивление.

Света Мурашко ростом в 1м 60см всегда поражала Юру своим аппетитом, и шутки по этому поводу были постоянными в их общении, и никогда не надоедали. Юра обожал Мурашко, Мурашко обожала Юру. Юра еще и восхищался этой маленькой женщиной. Родила первенца. Выяснилось, что у неё проблемы с сердцем. Была сделана сложнейшая операция, после которой её предупредили и предрекли тихий, практически, стариковский образ жизни. Мурашко весело отмахнулась. Родила второго. И сейчас была беременна третьим, совершенно посрамив всех эскулапов. Была она из семьи киношника, что чаще всего и определяет последующий путь всех детей из таких семей.

Кино и все, что с ним связано – своеобразный наркотик. Практически, каждый, кто хоть раз попадал на площадку, участвовал в съемках, навсегда заболевал этим делом. Потом мог все время ругать все несуразности этого процесса, клясть иногда бесконечные смены, ужасных клиентов, зарвавшееся агентство, но уже ни за что не мог бросить. Так и Мурашко. Да и многие, многие другие.

Вообще-то, Мурашко была её фамилия по первому мужу, и сейчас она носила фамилию второго. Но Конев при первом знакомстве сразу восхитился таким соответствием фамилии и образа, что иначе, как Мурашко её никогда и не называл. И даже до поры не знал её имени. Пока не дошло до смешного. Как-то на очередных съемках, когда прошёл почти год с момента их первой совместной работы, Юра подозвал Мурашко и тихо спросил:

–– Слушай, тут клиент всё время спрашивает какую-то Свету! Ты не знаешь, о ком это они?

У Мурашки округлились глаза.

–– Юра! – вдобавок к глазам чуть отвисла челюсть. – Света – это я!

И все равно: Юра даже после этого никогда не называл её по имени. Только – Мурашко!

Конев вспомнил этот случай, направляясь к дальней курилке. Был уверен, что там народу меньше. Совсем не хотелось общаться с кем-либо. Хотя бы на время одной-двух сигарет. Мурашко была исключением.

Прошло полгода с того дня, когда Юра разобрался с делом несчастной Оли. Многое изменилось за это время, за исключением двух вещей: Эта Женщина так и не объявлялась, следствием чего была продолжавшаяся Юрина хандра и депрессия.

Хотя, все вокруг было вполне радостно.

Юра за это время стал дважды крестным отцом. И Юнна, и Вера родили практически одновременно, с разницей в две недели. Юнна родила второго мальчика, которого, мало кто в этом сомневался, назвала Юрой. Вера, к сумасшедшей радости Свиридова, родила девочку, которую назвала… Юнной. Свиридов был поражен. Совсем не ожидал такого. Но Вера сказала, что ей очень нравится имя. И в первую очередь дело именно в этом, а не в совместном приключении Свиридова и Юнны на Родосе. Свиридов, конечно, перечить не стал. Тем более, что и ему это имя нравилось.

И Юнна, и Свиридов тут же обратились к Юре с просьбой стать крестным отцом для новорожденных. Юра был тронут, еле сдержал слезы.

Он вообще заметил, что все его страдания по поводу потерянной любви, совсем ослабили его нервную систему в части удержания слез. Хорошо, что жил один, а то многие бы удивились, увидев Юру, проливавшим слезы по поводу какой-либо душераздирающей сцены из фильма. Хотя, наверное, нервная система, как раз-таки оберегала Конева, давая ему возможность таким образом сбрасывать напряжение, и хоть как-то отвлечься от постоянных мыслей об Этой Женщине. Да, да! Столько времени прошло, а Юра даже не мог сказать с уверенностью, была ли за это время хотя бы минута, когда бы он не думал о ней!

Уже и не было таких бессонных ночей, как в первые месяцы, хотя, все равно, раньше трех ночи Конев не мог заснуть. Боль из очень сильной перешла в стадию тупой и постоянной. Градация была похожа на зубную боль. Бывает же, что болит так, что хоть на стенку лезь. А бывает – просто болит, не переставая. Досадно, но можно терпеть. Вот Юра и терпел, поражая всех своих близких. Свиридов один раз не удержался.

–– Ты точно мог бы стать чемпионом мира по части ждать и терпеть!

Сказал он это в тот день, когда Вера, никого не предупредив, сделала попытку свести Конева со своей давней подругой. Повод был железный: первые смотрины новорожденной Юнны.

Конев явился, как и полагается, с букетом, с подарком. Подержал еще мало что понимавшую девочку на руках, погугукал. Выразил свое мнение в извечном споре: на кого похож ребенок? Юра встал на сторону Свиридова. Вера была не согласна. Держалась за свою версию, мол, девочка копия её бабушки. В этот момент раздался звонок в дверь.

–– Кто это может быть? – удивился Свиридов.

–– Так это Аня! Я разве не предупреждала, что она тоже придет посмотреть на Юнночку?! – Вера очень плохо изобразила удивление, чем сразу себя и выдала.

Конев вдруг рассмеялся. Свиридов, в общем, редко перечивший супруге, тут не удержался.

–– Вера! – более ничего не сказал, так как в этом восклицании было всё, что требовалось.

–– Ничего страшного! – успокоил друга Конев. – Ничего страшного. Переживем.

…Потом часа два сидели за столом. Конев, понимая, какое напряжение возможно в такой идиотской ситуации, вёл себя спокойно, даже дурачился, чем дал всем возможность расслабиться, и уже не думать о такой нелепице, как – смотрины в ХХI веке. Но и повода ни одного не дал, чтобы Вера могла подумать, что её план удался. Да и Аня, женщина миловидная и умная, все поняла, и, в общем, была благодарна Коневу за то, что очевидный отказ в возможности каких-либо отношений был подан так незаметно. Не было в этом ни намёка на оскорбление. И если уж заговорили про стародавние смотрины, то по итогу можно было сказать, что прошли они «чинно и благородно». Аня, поняв всю бесполезность затеянного подругой мероприятия, в скором времени откланялась.

Хотя, конечно, как бы всё и не прошло с минимальными потерями, осадок у всех присутствующих все равно остался. Пусть почти незаметный, на самом донышке, но остался.

Свиридов всё равно в душе пенял на Веру.

Вере и было стыдно за то, что так топорно организовала приём, и за то, что подставила подругу, и, всё равно, за то, что Конев устоял.

Анне, как и любой женщине, отказ был неприятен. И тут уж не важно, что, как бы выразились некие «присяжные заседатели», мол, сама виновата! Дескать, взрослая женщина! На что рассчитывала?

Конев, как ни старался, все равно, по итогу, действительно, сделал невозможный по его понятиям поступок: оскорбил женщину своим отказом, что бы ни говорили те же самые «присяжные заседатели»!

Когда Аня ушла, Свиридов не удержался, и всё-таки выразил Вере своё «фи». Вера, было, начала оправдываться, но Конев пресёк возможную ссору любящих супругов.

–– Тёма, перестань! – осадил он Свиридова. – Она же ничего не знает.

Конев говорил спокойно, тихим голосом, всё время улыбаясь кончиками губ.

–– Вера, милая, ты пойми, проблема совсем не в твоей подруге. Она замечательная женщина. Умная, красивая. В любое другое время, в любой другой ситуации только бы вы меня сейчас здесь и видели! Я бы, конечно, пошёл с ней. Проводил бы, напросился на чай. В общем, сделал бы всё, чтобы утром проснуться с ней в одной постели. Никак по-другому! И ты обязательно передай эти слова Ане, чтобы она чего не подумала. Потому что проблема не в ней. Проблема во мне. Вера, я не воспринимаю других женщин. Я понимаю, как это странно звучит, особенно, если учесть, что столько времени прошло, и, вроде бы… Только вот никакие «вроде бы» не помогают. Ничего не помогает. Мне нужна только одна женщина. И на других я не обращаю внимания. Наверное, следует говорить: «пока не обращаю». Но так! Но я тебе обещаю, как только я пойму, что способен оценить других, я обращусь к тебе! Годится?

Все вздохнули и рассмеялись. Проблема была закрыта, мир восстановлен. Провожая Юру, Свиридов как раз и удивился его терпению.

…Совершенно устроилась Юрина бытовая жизнь, благодаря Тамаре Ивановне. Сначала она просто пришла как-то вечером и, не обращая внимания на мольбы и протесты Конева, убрала ему квартиру, приготовила поесть. Потом просто потребовала ключи от квартиры. Юра отбивался долго, но Тамара Ивановна была неумолима.

–– Даже, даже не спорь! – пошутила она. – Я и Оля, благодаря тебе живём теперь так, что и не мечтали. Я уже не убираю подъезды в четырёх домах. У меня теперь роскошная квартира. У меня теперь сиделка с утра и до вечера. У меня столько денег, что я могу ни о чем не беспокоиться. Я должна чем-то тебя отблагодарить! Не отдашь ключи, все равно буду так приходить! Ты что, двери мне не откроешь?! Согласись, одно дело, когда я буду прибираться, пока тебя дома нет, а другое – когда ты здесь. Ну, так что? Сам отдашь, или…?

И что оставалось Коневу? Довод был убедительнейший. Конев вздохнул, и отдал дубликаты ключей.

Вот таким образом теперь, три раза в неделю, пока Конев был на работе, Тамара Ивановна убирала его квартиру, и готовила еду. И Конев не мог не признать, как это все было кстати, потому что до Тамары Ивановны его бытовая жизнь постепенно приходила в упадок.

Он совсем не заботился о том, есть ли у него в доме какая-нибудь еда, потому что по-прежнему был готов обходиться только лишь сигаретами и кофе. И уж, тем более, совсем не замечал скопившейся в углах пыли. А, кроме того, Тамара Ивановна оказалась еще и душевной собеседницей, с которой Юра позволял себе откровения на самую больную тему. Он даже не понял, как это так получилось, что он рассказал Тамаре Ивановне всю историю своих отношений. Наверное, в этом была необходимость. Тамара Ивановна все молча выслушала. И сразу всё поняла. Что Юре не нужны ни сочувствие, ни жалость. Ему нужно просто иногда выговариваться. И весь смысл его откровений был только лишь в одном: в непрестанном восхищении по поводу такой удивительной женщины, которую он, идиот, потерял. И в ответ ему нужно было слышать только одно: что всё еще возможно! Возможно, что настанет тот день, когда Эта Женщина опять объявится в его жизни. И Тамара Ивановна всё время убеждала Конева, что так оно и случится. Обязательно. Просто нужно терпеть и ждать. Конев всегда после бесед с Тамарой Ивановной успокаивался и на время приходил в себя.

…Кузя, ближайший друг Юры не давал ему «расслабиться». Понимая, как сейчас Коневу тяжело, Кузя, несмотря на свою занятость, раз в неделю обязательно вытаскивал Конева на посиделки за рюмкой, другой. А во время этих посиделок, не давал Юре возможности хандрить, уходить в воспоминания. Заставлял болтать на любые темы, лишь бы Конев отвлёкся. Если понимал, что хорошего ужина в ресторане недостаточно, тащил Юру в их любимый бар, где еще пропускали несколько коктейлей. И, хотя, оба были на редкость крепкие ребята в плане выпить, но пару-тройку раз Кузя доводил посиделки до того состояния, которое в народе определяется смачным глаголом «нажрались»! Что, кстати, также было для Конева во спасение. На вроде тех слёз, которые иногда лились сами по себе от просмотренного эпизода в любимом фильме.

…И родители, конечно, не оставляли его ни на день.

Отец, всё понимавший, никогда не затрагивал больную тему. Просто интересовался состоянием дел, а при встречах вели беседы на общие темы. Мама, сдерживая себя в упоминаниях о больном, все-таки не отказывала себе каждый раз напоминать Юре его возраст, и то, что ему требуется спутница жизни. Чтобы он приходил домой, а она его ждала. Чтобы они могли вместе посидеть, поболтать. В общем, жить семейной жизнью. Мама уже боялась даже не того, что останется без внуков, а того, что Юра со своим упрямством вообще останется один. Маму можно было понять, поэтому Юра особо не спорил, отбивался вяло, успокаивал маму, убеждая её, что всегда думает над этим, и что у него нет цели всю жизнь оставаться холостяком. Наедине с собой, думая об этом, он, впрочем, признавался себе, что пока только стезя холостяка ему и светит. Во всяком случае, он не мог себе представить кого-либо, сидящую рядом с ним тихими вечерами на кухне за беседой. И уж тем более не мог представить кого-либо, лежащую на соседней подушке.

…Так что, как не крути, а со стороны жизнь Конева в эти месяцы была так плотно и мягко обложена его друзьями, что в другом состоянии ничего, кроме восторга такое времяпровождение и не вызывало бы. Но восторга не было.

Нет, Юра был безумно благодарен своим друзьям. И Юра понимал, что друзья совсем не ждут от него ежедневных благодарностей по поводу своих непрестанных забот о взрослом мальчике. Не в этом была их цель. Всем нужно было, чтобы Конев просто был способен проживать один день за другим, оставаясь на ногах. Чтобы удержался на этом тонком и раскачивающемся мостике, перекинутом через бездну обжигавшей его потери. Потому что было совсем не понятно, сколько ему еще идти по этому мостику? И, хотя, рядом была твердая земля, сделай только шаг в сторону, все понимали: Юра этого шага не сделает. Пока не сделает. А когда сделает, и сделает ли вообще – то никому неведомо. Потому что только по этому мостику он мог прийти к той единственной цели, которая только и могла его устроить.

…Конев оказался прав, дальняя курилка была свободна. Можно было спокойно попить кофе, пытаясь ни о чём не думать. Хотя знал: ни о чём не думать не получается. Вот и сейчас уже в который раз начал корить себя, что все больше и больше замыкается в себе, в своём одиночестве, становясь настоящим мизантропом. Никого не хотел ни видеть, ни общаться с кем-либо. Все реже и реже выходил из дома. Выходные так вообще – мог провести, сидя весь день у компьютера, либо у телевизора. Оба занятия практически никакой пользы не приносили. Попросту убивал время. Бывало, что даже из пижамы не вылезал.

Правда, Тамара Ивановна, подметив такой образ жизни, в последний месяц «вдруг» поменяла график своих посещений, и один из трёх обязательных дней теперь как раз выпадал на выходные. Но она совсем не докучала Коневу, не убиралась особо, да и не готовила. Цель была другая: она вытаскивала Конева на прогулки. Просто просила проводить её до дома, хотя идти-то надо было метров двести, не больше. Но как только выходили на улицу, она шли до её дома, как они это называли, «по большому кругу». А этот большой круг в неспешной ходьбе занимал часа полтора. И это, конечно, было спасением для Конева. Мог чуть отдышаться, глотнув свежего воздуха. Потом обязательно поднимался к Тамаре Ивановне на чашку чая. Общался с Олей. Лечение пошло ей на пользу. Нет, конечно, нормальной она уже никогда не станет, но то, что была теперь гораздо спокойнее, и, в особенности, больше не мучилась давним убийством, было несомненным достижением. Тем более, что Андрей Кирюшин по секрету вчера сообщил Коневу, что теперь договорился уже со швейцарской клиникой, и что Тамара Ивановна и Оля отправятся туда через месяц. Можно будет сравнить, где лучше…

…Выбежала Мурашко, со стаканом кофе и бутербродом. Конев рассмеялся.

–– Мурашко! Ты там хоть что-нибудь людям оставила?

–– Да, я с утра ничего не ела! – Мурашко, как всегда бросилась оправдываться. – Потом я же не одна. Ему тоже нужно! – ткнула она в свой уже достаточно заметный живот.

–– Нужно, нужно! – успокоил её Конев. – Что спросить хотела?

–– Ах, да! Я знаешь, чего хотела спросить? – стиль общения Мурашки покорял. – Вот там 15 план и 17. Это же одна крупность? Ну, почти. Мы же сможем снять одним планом, не меняя объектив. А ты потом в монтаже разрежешь. Я правильно понимаю?

–– Да, сможем. Только рельсы надо поставить. Будем наезжать медленно.

–– Вот! – Мурашко была довольна собой. – И быстрее снимем, и по домам!

–– Ну да! – Конев кивнул, усмехнувшись про себя. Ему-то домой совсем не хотелось.

–– Чего там? – Мурашко прислушалась, склонив голову к раскрытой двери павильона.

Конев вышел из своих раздумий. Действительно, в павильоне слышался пока еще неясный, но явно нараставший гул. Это был шум того рода, который у человека сразу не оставляет сомнений в том, что произошло что-то неприятное, а, может, и страшное. Так уж устроен человек, что с легкостью распознает страх, панику даже по неясному гулу.

Мурашко бросила короткий взгляд на Конева, потом сорвалась с места, забежала в павильон. Конев последовал за ней.

Войдя в павильон, сразу понял, что предчувствия были верными, и случилось что-то крайне неприятное. Он увидел, как все, кто был в павильоне бегут в сторону декорации, но не входят в неё, а забегают за фотофон, который висел за окнами декорации. Неясный гул уже перестал быть таковым, определившись в градусе различимых вскриков. Более всего был различим крик продюсера, требовавшего срочно звонить в скорую и милицию. Под этим криком уже различался плач.

«Если плачут, значит, все совсем плохо!» – подумал Конев.

Почти побежал.

Пространство между фотофоном и хромакеем (1), который тянулся на всю длину этой стены павильона – было от силы метра два, поэтому такое количество людей, пытающееся уместиться и впихнуться в это пространство, конечно создало давку. Конев успел заметить, как от толпы в слезах отделилась одна из помощниц директора, совсем юная девочка. Еще успел заметить, как директор орал в трубку «скорая, скорая».

Конев протиснулся через толпу.

На полу лежала актриса, игравшая маму в его ролике. И, если положение тела еще ни о чем не говорило, то лужа крови вокруг головы сомнений не оставляла. Актриса была мертва.

.......................................................................................................................................................................

1. Хромакей (англ.chromakey, буквально «цветовой ключ») — технология совмещения двух и более изображений или кадров в одной композиции, цветовая рирпроекция (или рир-проецирование), использующаяся на телевидении и в современной цифровой технологии кинопроизводства. Во время съёмок объект помещается на однотонный цветной фон. При совмещении в кадре объекта с фоном во время записи сцены или при монтаже вместо фона можно поместить другое изображение. Также в повседневной жизни хромакеем называют сам рир-экран, на фоне которого снимают.

Самыми распространёнными цветами, использующимися при рир-проецировании, являются зелёный и синий (голубой), потому что такие цвета не встречаются в тонах человеческой кожи. Однако практически может использоваться любой цвет, в том числе белый и чёрный. Самый популярный цвет фона для комбинированных съёмок в кинопроизводстве — зелёный (что дало название технологии «Greenscreen»), для телевизионных программ чаще применяется синий фон («Bluescreen»).

ЗТМ (Затемнение)

Глава 2.

…Конев первым пришел в себя. Его хладнокровие в такой ситуации было вполне объяснимо. Увы, ему уже не раз приходилось сталкиваться с подобным в своей жизни. Это, во-первых. А, во-вторых, его переживания последних месяцев были настолько сильны и так постоянны, что поневоле закалили его. Нет, конечно, он не очерствел, и не утратил способности к состраданию, и по-прежнему живо реагировал на все, происходящее вокруг. Но во всех его реакциях теперь еще присутствовало совершенное смирение к ударам судьбы. Он в своем положении теперь точно знал, как может быть иногда очень плохо со всех точек зрения, и что это «плохо» может быть безграничным.

Безграничным настолько, что, ложась ночью спать ты думаешь, что достиг предела, и хуже уже быть не может, а на следующий день выясняется, что – может.

Именно поэтому он первым пришел в себя, взял и себя, и ситуацию в руки. Тут же приказал всем отойти от печального места, и больше ничего не трогать.

–– Мы ей уже ничем не поможем! – спокойно отреагировал он на недоуменные взгляды группы. – А вот врачам и, в особенности, полиции, желательно, чтобы хоть какие-то следы, но остались.

Группа послушно отошла. Конев выловил взглядом продюсера.

–– Ты полицию вызвал?

–– Да, конечно!

–– Хорошо! Значит, ждём!

Продюсер подошел, встал рядом. Начал шептать.

–– А ты думаешь, что её убили?!

Конев пожал плечами.

–– Что бы я сейчас не думал, не имеет значения. Это дело полиции выяснить, что произошло. Поэтому, предупреди всех, чтобы никто из павильона не выходил. Им придется всех допросить.

Продюсер кивнул и тут же громко объявил требование Конева. Потом сказал директору, чтобы тот шел на улицу, ждал, а потом проводил полицию в павильон.

Юра опять посмотрел на труп актрисы. И только сейчас заметил лежащий недалеко от головы кирпич со следами крови на нем. Был ли это случайный кирпич, или был ли это тот кирпич, который и обрушился на голову несчастной – тоже предстояло выяснить…

…Первой приехала скорая. Врач сразу констатировал смерть. Отошел в сторону.

Теперь уж точно – все ждали полицию. И не только группа Конева. Около павильона, кажется, собрались все, кто в это время был на студии. И её работники, и другая съемочная группа, снимавшая рекламу в соседнем павильоне. В общей сложности в павильоне, и в коллекторе собралось не менее сотни человек. Говорили шепотом, можно было различить всхлипывания некоторых плачущих.

Чуть подумав, Юра достал телефон и набрал номер Саши Ковалёва, полковника МВД, с которым сблизился, когда распутывал дело несчастной Оли.

Ковалев ответил сразу.

–– Юра! Вот уж не ждал! Рад, рад! Как ты? Надеюсь, все в порядке?

–– Привет, Саша! Увы! Рад был бы позвонить просто так, но…

–– Что случилось?

Конев изложил ситуацию.

–– Понятно. – Ковалёв отреагировал спокойно. – Жди, сейчас перезвоню.

Перезвонил через минуту.

–– К тебе послали местных. Я их отменил. Послал к вам Миронова. Он – толковый парень. – Ковалев сделал паузу. – Вообще-то – лучший мой кадр. Твой ровесник. Я ему уже позвонил, они уже рядом. Я буду часа через три-четыре.

–– А тебе зачем приезжать? – удивился Конев.

–– Юра, не задавай глупых вопросов! – фыркнул Ковалёв. – Все, до скорого.

По движению толпы в коллекторе Юра понял, что приехала полиция, оперативная группа. Старший в группе, наверное, Миронов, шел молча по направлению к трупу и слушал взволнованного продюсера. Потом ошарашил его.

–– А кто здесь Юра Конев?

Продюсер молча указал на Юру. Миронов бросил взгляд. Потом обратился к своим коллегам.

–– Игорь, Гия, Паша, начинайте. Я сейчас подойду.

Потом подошел к Юре, протянул руку.

–– Андрей, – чуть замялся, но закончил – Миронов.

Конев поневоле улыбнулся. Миронов вздохнул. Его можно было понять. Даже этот человек, о котором ему наверняка в восторженных тонах только что рассказывал полковник Ковалёв, не удержался и среагировал на его имя и фамилию. Понимая это, Конев тут же его успокоил.

–– Андрей, поверь, я вовсе не поэтому улыбнулся, что мне представился следователь Андрей Миронов.

–– Интересно, а от чего же тогда? Может быть другая причина? – удивился Миронов.

–– И даже две! – не без гордости заявил Конев. – Первая! Если честно, когда Саша предупредил, что сюда едет следователь по фамилии Миронов, я абсолютно не среагировал. Но, когда выяснилось, что ты вдобавок ко всему еще и Андрей, я подумал, что это очень символично, что смерть на съемочной площадке будет расследовать следователь Андрей Миронов! Ну, согласись, трудно отмахнуться от такого чудесного совпадения?

–– Согласен! – кивнул Миронов. – Трудно. Ну, а вторая причина?

Конев вздохнул.

–– Просто и я от своей фамилии натерпелся в детстве. Так что, я тебя хорошо понимаю. Мы – друзья по фамильному несчастию!

Андрей благодарно улыбнулся в ответ.

–– Боялся, что Конём будут называть? – сразу же определил он «диагноз».

–– Ну, да!

–– Назвали?

–– Нет.

Оба уже были готовы рассмеяться. Но оба прекрасно понимали, как их смех будет выглядеть в такой обстановке. Поэтому сдержались, что потребовало от них неимоверных усилий. Благо, никого рядом не было, и со стороны всё выглядело вполне подобающим образом.

–– Ну, что здесь? – Миронов вернулся к действительности.

–– Тебе решать. Только, боюсь, мои здесь натоптали изрядно. Я, когда вошёл, она уже лежала. Ну, ты же понимаешь, все набежали. Но там тесно, стояли только перед ней. Я всех отогнал. Так, что, может еще не все потеряно.

–– Хм… Ковалёв был уверен, что ты разберешься. Думаешь, убийство?

–– И опять-таки – тебе решать. Но там рядом кирпич лежит со следами крови.

–– Понятно. Ладно, пойду решать. Рад знакомству.

–– Взаимно.

Миронов, прежде чем подойти к своим коллегам, которые уже работали возле трупа, опять подозвал продюсера.

–– У вас же найдется пара комнат, где мы могли бы всех допросить?

–– Да, конечно!

–– Хорошо. А, список группы есть?

–– Да!

–– Сколько всего человек?

–– Группа – 27 человек. Затем: три актера. Мама ребенка актера. Три представителя агентства. И четыре человека со стороны клиента. Всего получается – 38 человек.

–– Так, а это кто? – Миронов указал на людей, столпившихся перед воротами павильона в коллекторе.

–– Тут еще параллельная съемка в соседнем павильоне. Ну, то есть, это другая группа.

–– И там тоже, наверное, порядка сорока человек?

–– Да, так.

–– А на вид – гораздо больше.

–– Это еще и все студийные сбежались.

Миронов вздохнул.

–– И все равно, перепишите и их всех, пожалуйста. Допросить придется всех. И начнем прямо сейчас. Так, а где комната?

–– Пойдемте, я покажу.

–– Минуту. Паша! – позвал Миронов одного из своей группы.

Тот подошел.

–– Иди, начинай всех опрашивать. Мы здесь закончим, присоединимся. И начинай с этих, которые в коридоре. Быстро с ними справишься. Они не из этого павильона. Вряд ли что вообще видели. Но так, на всякий случай, чтобы совесть была чиста.

–– Хорошо.

–– А Вы, – обратился он к продюсеру, – кстати, как Вас зовут?

–– Дмитрий!

–– Очень приятно! А Вы, Дмитрий, пожалуйста, скажите им всем, чтобы без давки и спокойно шли в эту комнату, и отвечали на вопросы Павла Федоровича.

–– Да, конечно!

Миронов кивнул и пошёл к месту трагического события. Дима подозвал директора и двух замов, все им передал, потом попросил Пашу следовать за ним.

Директор и замы действовали быстро, и поэтому коллектор вскоре опустел. Все переместились в коридор, в котором была выделена комната для допросов.

…Несчастие случилось около пяти вечера. И только ближе к полуночи был, наконец допрошен последний свидетель, и павильон, предварительно запечатанный, наконец опустел. Все разошлись. На студии остались только охранники, Миронов, Конев и Ковалёв, подъехавший всего лишь за несколько минут до полуночи. Сначала решили, что проще остаться в одном из выделенных кабинетов, чем ехать в такое время либо к Миронову, либо к Ковалеву. Но Ковалёв, подумав, задал риторический вопрос.

–– Вы, случайно, не проголодались?

По лицам Миронова и Конева можно было сразу понять, насколько вопрос неуместен.

–– Вот и я о том же! Поехали, сядем где-нибудь и поговорим. Ты не знаешь тут ничего рядом круглосуточного? – спросил он у Конева.

–– Нет. Я только у себя в центре знаю пару-тройку мест.

–– Тебя центр устроит? – спросил Ковалёв теперь у Миронова.

–– Вполне! – кивнул Миронов.

–– Отлично! Ты я так, понимаю, на своей поедешь? – Ковалёв продолжал рулить

–– Да! – ответил Конев.

–– А ты?

–– Как скажете? Я без машины. – смиренно ответил Миронов

–– Ну, тогда езжай с Юрой. Мне еще нужно домой на минутку заскочить, а потом я к вам присоединюсь. Думаю, как раз к этому времени медэкспертиза уже даст заключение. Я их очень попросил. – заключил Ковалёв.

…–– Я сяду сзади. У тебя там же есть свет? – Миронов удивил Конева.

–– Да, конечно.

–– Просто, пока едем, я быстренько просмотрю все протоколы. Нужно отсеять всех, кто ничего не видел, и нам не понадобится. – объяснил Миронов.

–– Да, это разумно. – Конев согласился.

Поэтому, ехали молча. Конев только слышал у себя за спиной беспрерывный шорох перелистываемых страниц, и скрип ручки. И, в общем, он сейчас был рад тому факту, что не приходится разговаривать. Устал и вымотался. А тихая, неспешная езда его всегда успокаивала и приводила в чувство.

По дороге определился с местом. Выбор был очевиден. В двухстах метрах от его дома работало круглосуточное бистро. Кухня не выдающаяся, конечно, но, вполне сносная. Прелесть этого заведения заключалась в другом: после полуночи в одной из частей этого бистро разрешалось курить. Как хозяин обходил закон, запрещавший курение, было не понятно. И Юра, и круг людей, знавших о таком удивительном явлении, никогда с расспросами не лезли. Разрешено – и прекрасно! Хвала хозяину! Но, когда Юра заехал во двор дома и припарковался, чуть подумав, он неожиданно для Миронова расхохотался.

–– Ты чего? – Миронов удивился.

Конев, думал было отговориться. Потом решил, что может быть уверен в Миронове, и, тем более, в Ковалеве.

–– Я подумал об одном месте. Дело в том, что там после полуночи разрешают курить. А теперь, представь: я веду в это место двух начальников из полиции! Как ты думаешь: «благодарное» человечество оставит меня в живых после этого?

Миронов усмехнулся.

–– Ты бистро имеешь в виду?

–– Так ты знаешь?!

–– Конечно! И ещё пару таких же мест. Так что, не волнуйся. Не выдадим. Я – уж точно. Это – в моих же интересах.

–– Тогда, пошли!

Сев за стол, Конев и Миронов внимательно посмотрели друг на друга.

–– Триста? – спросил Миронов.

–– Зная Сашу, думаю, надо сразу брать бутылку. И лучше 0,7. – уверенно ответил Конев.

–– Да. – легко согласился Миронов. – Все равно два раза бегать.

Заказали водку, закуску. Конев предупредил официанта, что водка должна быть обязательно в графине, памятуя о вкусах Ковалёва. Только подняли рюмки, как раздался звонок.

–– Вот, черт. Я же Ковалёву не позвонил, адрес не сказал! – Конев нажал на ответ.

–– Ну, и чего молчим? – Ковалёв выразил недовольство. – Куда ехать-то?

–– Извини, что-то…

–– Водку хоть заказали? – Ковалёв не стал слушать оправданий.

–– Ну, в этом ты мог не сомневаться! – Конев был «оскорблён».

–– Да, мало ли! Говори адрес! – усмехнулся Ковалёв.

Конев продиктовал адрес.

–– Пять минут! Без меня не начинать! – приказал Саша напоследок.

Конев отложил телефон. Приподнятую с рюмкой руку опустил. Миронов недоумевал.

–– Их благородие приказали без них не начинать! – Конев объяснил причину столь вопиющего проступка.

Миронов вздохнул, поставил рюмку на стол.

–– Ничего. Сказал, что пять минут. – успокоил Андрея Конев.

–– Тогда, курим! – Миронов все-таки не соглашался ограждать организм от пагубного влияния вредных привычек.

Глава 3.

Курящими Ковалёв их и застал. Удивился.

–– Ничего себе!

Хорошо, что был в цивильной форме. Видимо, для этого и заезжал домой.

Но Конев вдруг представил, что бы случилось, явись сюда Ковалёв в своей форме. Тогда удивление Ковалёва было бы ничто, по сравнению с тем, которое испытали бы работники бистро, увидев входящего в их заведение «целого» полковника полиции. И его «ничего себе!» они тут же приняли бы на свой счет, думая о том, что сейчас за этим может последовать. Может быть, в мыслях уже и попрощались со своим заведением. Так, во всяком случае, думал Конев. Просто веселился. Потому что разумом понимал, что, если уж хозяин и позволяет курить, значит, прекрасно отдает себе отчет в том, что ничего страшного за этим не последует. И удивление работников было бы вызвано, наверное, больше чином Ковалёва, а не его принадлежностью к правоохранительным органам.

–– Во, дают! – усаживаясь за стол, Ковалёв продолжал «возмущаться».

–– Только я тебя очень прошу, – взмолился Конев, – не выдавай!

–– Не ссы! – Ковалёв, как всегда, был краток и выразителен в своих формулировках. – Кстати, за это и выпьем! За то, чтобы друзья никогда не выдавали!

–– Слава Богу! – Конев закатил глаза к небу. – Я-то думал, что он сейчас предложит выпить за то, чтобы друзья никогда не ссали!

–– И за это тоже! – Ковалёв оставался невозмутим.

Тост всем понравился и был единодушно поддержан. Выпили. Миронов, было, потянулся за графином, но Ковалёв остановил его движение.

–– Тебе будет чем заняться!

Разлил сам.

–– За что? – спросил Ковалёв.

–– За то, чтобы чаще встречаться, но не по таким поводам! – предложил Миронов.

–– Да, это хорошо! – кивнул Ковалёв.

Выпили. И так, как все были очень голодными, тут же бросились на закуски. Минуты две стояла тишина. Наконец, Ковалёв, опять начал разливать, попутно обратившись к Миронову.

–– Ну, так что мы имеем с гуся?

–– А заключение патологоанатома? – спросил Андрей в свою очередь.

–– У меня. Но ты сначала расскажи, что думаешь? – Ковалёв не уступал.

Миронов спокойно кивнул, вытащил листок бумаги с теми пометками, которые он сделал по дороге. Дальше, когда Миронов рассказывал, Конев не без восхищения отметил то, как ловко Андрей при этом ухитрялся не останавливаться и следовать за приятелями, пить и закусывать.

–– Значит, так! Пострадавшая: Юлия Шатова, 25 лет, актриса. Во время перерыва на площадке, вышла в коридор, разговаривала по телефону со своим агентом Татьяной Савиной. Савина рассказала, что разговор был обычный, по делам. Шатова интересовалась результатами двух кастингов, в которых она участвовала. Потом поговорили об этих съемках, мол, сколько еще осталось, и не будет ли переработки. Потом Шатова спросила, что, может быть ей в дальнейшем поднять её гонорары? Савина начала говорить, что, пока еще рано, что лучше будет месяца через два, если все так хорошо и будет продолжаться. Но тут Шатова её неожиданно прервала. Сказала, буквально следующее: «Ладно, Танюша, потом договорим, а то меня уже зовут!». Савина подумала, что её зовут на площадку, в кадр. Но этого не могло быть. Так, что кто её позвал – неизвестно. Либо, никто и не звал, а Шатова просто придумала обычную для телефонных разговоров отговорку. Скорее всего, после этого она и зашла за фотофон, где её потом и обнаружили.

–– Что за фотофон? – спросил Ковалёв.

–– Мы же снимаем декорацию городской квартиры в павильоне. В декорации окно. За окном что-то должно быть. Поэтому изготавливается огромное фото, не на бумаге, конечно, какого-то городского вида, и ставится за этим самым окном. В итоге получается очень правдоподобно. Зритель считает, что снимали в реальной квартире. – объяснил Конев.

–– Дурите вы нашего брата! – съязвил Ковалёв.

–– Не без этого! – улыбнулся Конев. Затем обернулся к Миронову – И, что, никто не видел, как она туда направилась? – удивился Конев.

–– В том то и дело, что никто, как бы это не было удивительно при таком количестве людей вокруг. О людях. В общей сложности было опрошено 112 человек. 38 из них – группа Юры. Остальные из соседнего павильона и работники студии. Из работников студии – никто не интересен. Они сбежались на шум, после того, как было обнаружено тело. Из соседнего павильона значение имеют показания только трёх человек: директора группы, его зама и одного актера из массовки. Все остальные в это время были в павильоне. Там снимался очередной кадр. Эти трое – курили. И они подтвердили, что видели Шатову, которая разговаривала по телефону. Только и всего. Когда она ушла из коридора и куда ушла – не видели. Из Юриной группы условно рядом с Шатовой в этот момент было одиннадцать человек: четыре осветителя, оператор, художник, его ассистент, звукооператор и его ассистент, и два постановщика.

–– Что значит – условно? – спросил Ковалёв.

–– То, что хоть они и были рядом, но не все её могли видеть.

–– Как так?!

–– Давайте, я чуть проясню по месту действия, Александр Михайлович. Так понятнее будет. Значит, обычный павильон. Все павильоны стоят в ряд. Их соединяет так называемый – коллектор, то есть широкий коридор, по которому может проехать машина, если что нужно завезти в павильоны. В каждом павильоне две двери. Расположены на двух противоположных сторонах. Сбоку, там, где коллектор – большие ворота. Ну, оно и понятно, через них вся аппаратура, все материалы и завозятся. Декорация стоит ровно напротив этих самых ворот. Когда идет съемка – ворота, конечно закрыты. В тот момент, когда началась перестановка, ворота открыли. Шатова поэтому через них и вышла в коллектор. Думаю, что это еще связано с тем, что она не курила, а обе курилки как раз расположены на выходе из обеих дверей павильона. Остальная группа в это время небольшой частью курила, большей частью осаждала буфет. Те одиннадцать человек, о которых я говорил, как раз и занимались перестановкой, за исключением звуковиков. У них просто столик стоял сбоку, недалеко от декорации. И, практически сразу, они выпали из действия. Ассистент поставил свой микрофон рядом со столиком и направился к буфету. Звукооператор, по его словам, совсем чуть замешкался, но через некоторое время после ассистента тоже отошёл к буфету. Осталось девять человек.

Но! Но! – Миронов поднял указательный палец. – Оператор-постановщик дал задание своим ребятам осветителям, а потом вышел. Обычно операторы работают со своими помощниками – вторыми операторами, которые, в общем, и руководят перестановкой. Но на этом ролике второго оператора не было. Ролик простой, бюджет небольшой. Сэкономили. Поэтому оператор дал задание бригадиру осветителей и сам отошел. Сказал, что в туалет. Уходил через дверь. Шатову не видел. Художник-постановщик, сидел у монитора, давал указания своему ассистенту, постановщикам, которые передвигали мебель по кадру, ну и всякие мелочи. Поэтому – тоже ничего не видели. Потому что художник сидел у монитора, который находился в десяти метрах от декорации, а его ассистент и оба постановщика были внутри декорации. В декорации есть окно, но оно выходит не на ворота, а на фотофон.

Остаются четыре осветителя, включая бригадира. Там достаточно громоздкие приборы. Они начали их переставлять. Они все краем глаза видели Шатову, разговаривавшую по телефону в коллекторе. Но, как это не удивительно, также не могут сказать, когда она зашла за фотофон. Причина простая. Они сделали ту часть работы, которую им поручил оператор, и стояли, ждали, когда он вернется. Собрались вместе, просто болтали, стоя спиной к этому самому фотофону.

–– А неужели никто, кто в этот момент стоял у буфета не смотрел в том направлении? – спросил Конев.

–– Очень многие смотрели. – кивнул Миронов. – Но только осветители во время перестановки оттащили в сторону и поставили поперек эту вашу, как вы называете, раму.

–– Это, что еще за зверь? – спросил Ковалёв.

–– Это собирается большая квадратная рама, на которую натягивается специальное полотно, отражающее свет. – пояснил Конев. – За ним – ничего не разглядишь.

–– Вот, вот! – подтвердил Миронов. – И мы можем еще раз удивиться, но по итогу – никто не видел, как Шатова оказалась за фотофоном.

Миронов взял паузу. Выпили молча.

–– Да, уж! – оценил Ковалёв ситуацию. – Ну, ладно. Ближе к телу.

–– Ближе к телу! – согласился Миронов. – Тело лежало между фотофоном и большим зеленым полотном, натянутым почти на всю длину той стены. Полотно это у них, Александр Михайлович, называется – хромакеем. Расстояние между фотофоном и хромакеем – всего метр двадцать.

–– А какие-нибудь следы? – спросил Конев.

–– Ну, как ты понимаешь, все пространство перед ней твои натоптали, пока ты их не отогнал. За ней, как это ни странно – тоже ничего. Даже собака не помогла.

–– Это, что получается? Убийца такой грамотный, что след чем-то обработал? – удивился Конев.

–– Вполне может быть. – пожал плечами Миронов.

–– Не даром у нас страна считалась самой читающей! – усмехнулся Юра. – Извини, перебил. Так что с телом?

Миронов продолжил.

–– Из того, что я видел с ребятами… Явно ударили кирпичом по голове. От этого и умерла. По силе удара должен быть, скорее всего, недюжинной силы человек. Определенно – мужчина. Верится с трудом, что такой силы удар могла нанести женщина. Поэтому, на мой взгляд, нужно сосредоточиться на всех мужчинах, кто был в это время на студии. Не исключен вариант, что кто-то со стороны. Ну, имеется в виду, что при том кавардаке, который в этот момент творился в павильоне, кто-то мог запросто туда войти незамеченным и все провернуть. И также незаметно потом уйти. Значит, нужно поднимать все связи Шатовой. С виду пока выглядит так.

–– Явно со стороны! – безапелляционно заявил Конев.

–– Почему это ты так уверен? – удивились Ковалев и Миронов.

–– Я знаю своих. – начал Конев. – Мы, киношники, конечно, очень странное сообщество. Непутевая орда. Непутевая, потому что с таким режимом работы и с такой работой мы многие не очень-то и устроены в личном плане, а в особенности, женщины. Мы много пьем, много ругаемся. У нас все время вспыхивают и гаснут то, что называют «беспорядочными половыми связями». Мы часто проклинаем свою работу, но точно знаем, что без неё не обойдемся. И вопрос не в деньгах в первую очередь. Мы не можем без этой работы. Все остальное нас уже не устраивает, и кажется скучным. Чужие у нас не задерживаются. И не наши по духу тоже не задерживаются. Мы их отторгаем. Мы все друг друга знаем, и все друг друга поддерживаем, как можем. Мы, конечно, не ангелы, и способны делать гадости и подлости. Но в общем у нас все безобидно.

Орда, потому что, как я считаю, нас нельзя пускать в приличное общество. Если мы снимаем на натуре, то после нас остается выжженная земля. Если мы снимаем в чьей-то квартире, то страшно за квартиру. Недаром же про нас есть анекдот, как ребенок подбегает к маме и кричит, что в деревню заявились цыгане. Она тут же говорит ему, чтобы он снял бельё с верёвки. А ребёнок через некоторое время уточняет, что это не цыгане, а киношники. «Тогда и верёвку снимай!» – приказывает мать.

Ковалёв и Миронов рассмеялись.

–– Есть еще одна показательная история про нас. – усмехнулся Конев. – Такая быль об одном из директоров Мосфильма, пусть будет Иван Иванович, известного кроме прочего ещё и тем, что был он страшным матершинком. Практически ни одного предложения не мог произнести, чтобы не вставить крепкое словечко, или несколько слов. Так вот, группа его снимала на натуре, в каком-то из музейных комплексов. Сам он на съемках не был. Были его заместители. На следующий день, когда он явился на студию, к нему тут же бросился его зам с криками о том, что директор этого музея, назовём её Мария Ивановна, уже несколько раз звонила. «А, в чём, б…дь, дело?» – спросил Иван Иванович. Зам замялся, но изложил, что Мария Ивановна крайне недовольна тем, что после себя оставили киношники и тем, во что превратился её музей. «Ну, соедини!» – потребовал Иван Иванович. Соединили. А, Марья Ивановна – классический образец воспитанной, культурной, музейной старушки. Божий одуванчик. И вот она начинает излагать свои претензии со всеми полагающимися при этом «мне, конечно, неприятно, но…», «совершенная катастрофа», «не были бы Вы Так любезны» и прочее в том же в духе воспитанницы Смольного института. Иван Иванович всё это слушает, старается сдерживать себя. Потом говорит: «О чём Вы говорите?! Какие разрушения?! Марья Ивановна, мы же с Вами две культурные организации, ё.. твою мать!»

На этот раз Ковалёв и Миронов долго не могли успокоиться.

–– Вот-вот! – Конев дождался, когда друзья закончили смеяться. – И я о том же. Все истории, связанные с нами, всегда какие-то несуразные. И все истории почти всегда связаны со съемками. Редко кто из нас расскажет что-либо случившееся в своей жизни, что не было связано с очередной съемкой, и с очередным случаем на этой съемке. Очень часто эти истории начинаются с привычного «нажрались мы как-то…». А потом или диван в номере гостиницы спалят, и, чтобы замести следы, попросту распилят его на части и вынесут, или пойдут искать любовных приключений. Да и трезвые на самих съемках всегда найдем грязь, как та свинья. И все равно: все это почти всегда безобидно и беззлобно. По итогу всегда вызывает только смех. Ты же сам только что совершенно точно сказал про нас, про то, что мы дурим всех. Так и есть. Это же – великая иллюзия. Великий обман. Но в то же время – великое чудо. Вот этим мы и занимаемся. И поэтому я все могу представить про наших, любую самую немыслимую и ненормальную ситуацию, но только не убийство. Только не это.

Повисла тишина.

–– Ты, прямо оду про свою орду нам пропел! – резюмировал Ковалёв.

–– Да, похоже! – согласился Конев.

–– Все понятно, Юра! Но ты же понимаешь, что…

–– Да, понимаю, Саша: все возможно. Понимаю. Просто не хочу верить в то, что это сделали наши.

–– Надеюсь! – кивнул Ковалёв. – Разберемся.

–– А если мы все-таки вернемся к нашим баранам? – предложил Миронов, закрывая «поэтическую» часть вечера. – Вы же, Александр Михайлович, не зря придержали заключение патологоанатома? Что-то не так? – Миронов с улыбкой посмотрел на Ковалёва.

Глава 4.

Ковалёв усмехнулся.

–– Соображает! – кивнув на Миронова, не без гордости за кадры, сказал Коневу. – Да нет, почти все так. Почти.

Прежде чем доложить в чем это «почти» заключается, Ковалёв разлил водку по рюмкам. Когда подняли рюмки, Конев вдруг всполошился.

–– Погодите! Так теперь получается, что я тоже подозреваемый? А вы тут со мной водку пьёте, всё рассказываете?

Миронов и Ковалёв одновременно усмехнулись. Потом, не сговариваясь, начали представление.

–– А что, Андрей, как ты думаешь? – вступил Ковалёв.

–– Да по предположениям, Александр Михайлович, я бы его на первое место поставил среди подозреваемых. Вон, какой бугай. Такой не то что кирпичом, камешком стукнет – не поздоровится!

–– Да! – Ковалёв оживился. - И умный, уж, поверь мне! Все мог подстроить, во всем разбирается. В павильонах этих, в рамах… Ты, Юра, хорошо, что выпил и закусил. В тюрьме так не накормят…

–– Типун тебе на язык, Саша! – Конев перекрестился. – И чего вы завелись?

–– Ну, а что ты херню всякую несёшь? – беззлобно ответил Миронов. – Мы к нему – со всей душой… А он! – Миронов усилил драматические нотки в голосе.

–– Ладно, ладно. Осознал. Обосрался. Извините! – Конев сдался.

–– Что скажешь, Андрюша? – Ковалёв все-таки решил продолжить представление.

–– Ну, чистосердечное. Это – раз. Ну и на первый раз – это два. Можно простить, мне кажется. Но тогда он в следующий раз проставляется. Когда дело закроем. – у Андрея был деловой подход.

–– Мне нравится. – поддержал Ковалёв. – Годится?

–– Годится! – вздохнул Конев.

–– Пьем! – подытожил Ковалёв.

Выпили.

–– Так, что там с экспертизой? – Коневу было невтерпеж.

–– Однозначно кирпичом. И однозначно удар большой силы! – Ковалёв сказал, поддевая капусту вилкой.

–– А что – «почти»? – а Миронов, уже хрустел этой капустой.

–– Удар был нанесен строго вертикально вниз. Строго! – подчеркнул Ковалёв. – И точно в центр макушки!

–– Ну и что? – недоумевал Конев.

–– У тебя какой рост Юра? – вопросом на вопрос ответил Ковалёв.

–– Метр восемьдесят два. – Конев ничего не понимал.

–– А у убитой, Андрей?

–– Метр семьдесят пять.

–– Ну, как раз. – сказал Ковалёв, поднимаясь из-за стола. – Вставай! – приказал Юре.

Конев тут же вскочил, думая, что лучше подчиниться и не задавать лишних вопросов.

–– Держи! – Ковалёв протянул ему пустой графин. – Будет заместо кирпича. Я, Юра, как раз метр семьдесят пять. А теперь попытайся сильно стукнуть меня по голове, но строго вертикально вниз и в центр макушки.

Ладно, Конев! Но он, ведь, краем глаза видел, что в это момент творится с работниками кафе, и с компанией из трех мужиков за дальним столом. Все они вообще дар речи потеряли, наблюдая за происходящим.

Конев неловко занес руку, и попытался выполнить условия задачи. Получилось не очень-то.

–– Нет, нет, Юра. – Ковалёв был не удовлетворен. – Ты сейчас, прежде, чем ударить, сначала выставил руку над моей головой, чтобы придать ей строго вертикальное ускорение. Еще и над макушкой, чтобы выполнить второе условие. Ты полагаешь, что и убийца так долго примеривался? А Шатова в этот момент просто наблюдала? Ты должен сделать это быстро и неожиданно. Давай еще раз! Рука с кирпичом – за спиной. Неожиданно и быстро бьёшь меня! Давай! Когда «ударишь» останови руку возле головы.

Конев отвел руку за спину и произвел все предписанные действия.

–– Стоп! – по инерции предупредил его Ковалёв, когда графин коснулся его головы. – Замри!

Юра замер.

–– Мужики, вы чего? – это не удержался один из троицы, сидевшей за дальним столом.

–– Ничего, все в порядке! – успокоил их Миронов. – Экспериментируем!

–– А теперь, посмотри на положение своей руки и «кирпича». – Ковалёв даже не среагировал на взволновавшуюся общественность.

Юра был вынужден признать, что в таком случае условие задачи о «строго вертикальном» ударе в центр макушки никак не выполняется.

–– Это ничего не значит! – подумав, решил Юра. – Пойдем-ка вон туда!

Юра указал в район входной двери. От неё, чтобы попасть в курящий зал, нужно было преодолеть две ступеньки.

–– Становись! – указал он Ковалёву место перед ступеньками.

Две ступеньки дали Юре фору в тридцать сантиметров. Ковалёв усмехнулся.

–– Андрей, он нам баскетболиста предлагает искать! И даже в этом случае, Юра. Даже в этом. Попробуй.

Юра попробовал.

–– В принципе, возможно. – пожал он плечами.

Пошли обратно к столу.

–– В принципе – да. – милостиво соглашался Ковалёв. – Но только даже, если это был человек с ростом за два метра, тебе не кажется странным, что он делает такой неестественный удар, так выворачивает руку? С чего? Если решил убить, взял и стукнул так, как это удобно и сподручно. И ладно бы это! Но человек с ростом за два метра даже в вашем, как мягко выразился Андрей, кавардаке, уж никак не затерялся бы.

–– Согласен! – Юра кивнул. Тут же ожил. – Погоди! Погоди! Что ты мне голову морочишь?! А если Шатова не стояла в этот момент? Присела, например? Тогда никакого баскетболиста не нужно. Что, не так?

–– Соображает! – теперь в сторону Конева кивнул Ковалёв, обратившись к Миронову. – Чем ответишь?

Миронов задумался на мгновение.

–– Безусловно, возможно себе представить, что каким-то образом Шатова присела, перед тем, как ей нанесли удар. Хотя, конечно, очень маловероятно. Очень странная поза. Что она, шнурки завязывала? Так у неё обувь без шнурков.

–– Могла просто телефон обронить, наклонилась, чтобы поднять. – предположил Юра.

–– То есть, должна была не просто наклониться, как обычно люди в таких случаях наклоняются, перегибаясь в поясе, а именно – присесть с ровной спиной? А иначе, как бы она получила удар в центр макушки?

Конев кивнул, хотя понимал, что редко люди наклоняются с прямой спиной.

–– Ну, допустим. – Миронов был готов принять и такую странность. – Но в этом случае, думаю, иными должны были бы быть две вещи. Первое – угол удара, второе – положение тела. Причем, второе более определяющее в этом случае. Так, Александр Михайлович?

–– Так, Андрей, так! Хотя, если уж давать Юре шансы, такая поза возможна еще в некоторых случаях.

–– Например? – спросил Конев.

–– Да, сразу видно, что ты давно без женщины, Юра! – улыбнулся Ковалёв.

Конев тут же понял, какую ситуацию Ковалёв имеет в виду. Вдруг покраснел.

–– Нет, ну это… – подбирал слова. – Это – бред. Чтобы она при стольких людях… Осмелилась бы? Да, бред! Нет, это не годится. Что еще?

–– Остается последнее: убийца каким-то образом заставил Шатову встать на колени. – сказал Ковалёв. – Но, как тебе уже заметил Андрей, в этом случае финальное положение тела было бы другим.

–– И, кроме того, одежда была бы запачкана на коленях. – вклинился Миронов. – Я, конечно, проверю, но могу ручаться, что колени у неё были чистые.

–– К чему вы все ведете? – сдался Конев в очередной раз.

–– Юра! – призвал Ковалёв. – Не баскетболист! Не приседала! Удар – строго вертикально по направлению! А это значит… – Ковалёв замолчал, ожидая ответа.

Конев задумался лишь на мгновение. Ответ был единственный.

–– А это значит, что кирпич или упал, или был сброшен сверху! И это возможно, потому что ровно над этим местом в павильоне есть строительные леса!

–– Ай, умница! – улыбнулся Ковалёв.

–– И это еще не все! – вдруг вступил Миронов.

Конев и Ковалёв обернулись к нему.

–– Да, не все! – Ковалёв продолжал улыбаться, радуясь успехам своих «питомцев».

–– Что еще? – все-таки спросил Конев.

–– Если кирпич был скинут с лесов, то отпадает необходимость в недюжинной силе. Тогда это мог сделать любой: и мужчина, и женщина, и даже ребенок!

–– Горжусь вами, ребята! – подытожил эту часть дедуктивных изысканий полковник Ковалёв.

Глава 5.

…Перед следующей частью Ковалёв потребовал от официанта вновь заполнить графин. Конев и Миронов взмолились. Оба упирали на то, что весь день, и не самый легкий, они на ногах, да и принято на троих уже достаточно. Ковалёв опешил.

–– Я, кажется, поспешил со своим предыдущим заявлением! – не без угрозы произнес он, но потом смилостивился. – Ладно, хватит и трехсот.

Миронов и Конев с облегчением вздохнули: какой-никакой, но компромисс, позволявший надеяться, что в живых останутся.

Официант быстро обновил стол.

–– Ну, что теперь думаете в свете новых данных? – спросил Ковалёв, подхватив графин.

Конев внимательно на него посмотрел. То ли голос Ковалёва, то ли хитрый прищур… Но Конев явно чувствовал какой-то подвох. Бросил взгляд на Миронова. Было понятно, что и Андрей мучается такими же подозрениями.

–– Что замолчали? – Ковалёв, кажется, понимал, чем обеспокоены его подопечные.

–– А ты знаешь, – вдруг сказал Конев, – легче не стало. Даже, наоборот.

–– Это – почему так?

–– А потому что, судя по всему, мы прошляпили убийцу, который все это время был у нас под ногами. А точнее – над головами.

–– Как так?

–– Ну, сам посуди. Кирпич был сброшен с лесов. Значит, убийца был на этих лесах. Раз никто его не видел, значит лежал. И продолжал лежать все это время. Потому что так просто, незамеченным с лесов уже не сойдешь. Никак. Тут уж точно, кто-нибудь обязательно увидел бы. О, Господи! – Конев неожиданно застыл. – Послушайте, мы из павильона ни на шаг не отходили. Не мы, так другие. Там все время кто-то был. Это что получается: мы уехали последние, запечатали павильон, а убийца там и остался?

Конев бросил беспомощный взгляд на Ковалёва и Миронова. Но ни на одного из них испуг Конева не произвел впечатление.

–– Я не понял, вы чего так спокойны? – Конев, практически обиделся.

–– Потому что, как только я получил отчет патологоанатома, я подумал о том же, и послал наряд в павильон! – Ковалёв был горд собой. – Они там обшарили все. Никого там не нашли!

–– Зря посылали! – Миронов дождался момента и с наибольшим эффектом вышел на авансцену.

–– Это почему это? – взметнулся Ковалёв.

–– Александр Михайлович, ну что вы в самом деле?! – Миронов не мог отказать себе в удовольствии подтрунить над начальством. – У меня Гия с фотоаппаратом лез на эти леса, фото делал. Ракурс – лучше не придумаешь! Никого там не было!

–– Нет, ну, ты видишь?! – кивая на Миронова, Ковалёв обратился к Юре в поисках поддержки. – Совсем вы молодежь нас стариков не уважаете! Ладно бы, просто – старик! Так нет же: его, можно сказать, учитель и начальник! А он меня при постороннем так унизил!

Такого выступления уже выдержать было нельзя. Конев и Миронов дружно расхохотались. Долго не могли прийти в себя. Ковалёв хитро улыбался, глядя на резвящуюся молодежь.

–– Смейтесь, смейтесь, шантрапа! – только и сказал.

Отсмеялись.

–– Ладно! – Ковалёв призвал ребят опять к серьезному разговору. – Вернемся к нашим баранам. Что имеем в таком случае?

–– Ну, теоретически, возможно там лежать, скинуть кирпич, а потом, просто повиснув на лесах, спрыгнуть и сбежать. – предполагал Миронов. – Но, по-моему, только теоретически. Уж очень нереально, чтобы никто не заметил. Или тогда наш убийца настолько хладнокровен, что… Даже не знаю.

–– Слушайте, а, может, все гораздо проще? – задумался Ковалёв.

Конев и Миронов промолчали, ожидая, что Ковалёв имеет в виду.

–– Да, нет никакого убийцы, и все тут! Вон, и собака след не взяла…

Конев и Миронов опять не перебивали.

–– Ну, так: лежал кирпич на лесах. Идет перестановка. А ты, – Ковалёв обернулся к Миронову – сам говорил, что приборы громоздкие…

–– Вы хотите сказать, Александр Михайлович, что когда переносили приборы, ну и остальное, кирпич из-за тряски не удержался на лесах и свалился?

–– Почему нет? Так не может быть?

Миронов задумался.

–– Теоретически, возможно. Но нужно проверять. Конечно, если кирпич лежал на самом краешке, и было достаточно лишь малейшего дрыжка… Возможно. Возможно. Только…

–– Что только?

Миронов замялся.

–– Очень сомнительно. Так пока ничего не скажу. Нужно будет завтра на месте провести эксперимент.

Конев, до этого молчавший, вдруг обратился к друзьям.

–– Вы помните у Булгакова?

Миронов и Ковалев поразились столь резкому повороту в разговоре.

–– Ээээ. – Ковалёв наморщил лоб. – Ты это про «сию же секунду верните мне моего любовника»?

–– Да, при чем тут это?! – Конев вспылил, потом резко взглянул на Ковалёва. – Стоп! Погоди-ка! А, ты откуда про это знаешь?!

Ковалёв понял, что «спалился», как ребенок. Опустил глаза.

–– Свиридов рассказал? – Конев уже не давал шанса отвертеться.

–– Ну, да! – Ковалёв обреченно кивнул. – Рассказал про твой героический обет!

–– А еще разведчик! – Конев покачал головой. – Вот, и выкладывай ему потом секреты!

–– Да, ладно тебе, Юра! Ну, что такого? Да, и не виноват он! Ты же меня знаешь: я если уж пристану… Ну, спросил его, чего ты такой смурной? Он и рассказал. Лучше бы не рассказывал! – в сердцах закончил Ковалёв.

Такому повороту уже удивился Конев.

–– Это почему?

–– Да ну! – Ковалёв отмахнулся, показывая, что не желает обсуждать дальше эту тему.

–– Нет! – Конев был беспощаден. – Вот теперь, я с тебя не слезу! Говори уже!

Прежде, чем сказать, Ковалёв нервно разлил водку. Приподнял рюмку, призывая и остальных сделать то же самое.

–– Ты, извини. Я не удержался и Нине все потом рассказал. Вот, черт меня, дурака, дернул?! И началось! Она прямо расплакалась. Вот, ведь, говорит, какая на свете, оказывается, существует любовь! Вот, мол, как нужно любить женщину! Потом, конечно, на меня набросилась. Что я черствый, что только о своих мертвецах и думаю, ей внимания не уделяю. И, конечно, по финалу их обычное: ты меня не любишь!

Конев еле сдерживал смех. Даже опустил голову, чтобы Ковалёв не заметил его содроганий.

–– Смейся, смейся! – Ковалёву было не до веселья. – А она потом месяц со мной не разговаривала. Я уже про остальное не говорю.

–– Так тебе и надо! В следующий раз будешь знать, какие вопросы задавать! – Юра был неумолим.

–– Эээээ. – сбоку раздался недоуменный голос Миронова. – Простите, а вы, о чем сейчас говорите?

–– Да, так. О своем. – Ковалёв успокоил Миронова. – Ты же не хочешь, чтобы и твоя Света с тобой так же?

–– Нет, не хотелось бы. – честно признался Миронов.

–– Ну, вот, лучше и не знать! Давайте, за женщин! – предложил Ковалёв.

Выпили.

–– Так что у Булгакова? – вернулся к разговору Миронов.

–– «Кирпич ни с того ни с сего, никому и никогда на голову не свалится» – Конев процитировал знаменитые слова Воланда.

–– Юра, я тебя прошу, давай только без этой мистики! – взмолился Ковалёв.

Глава 6.

… –– Хорошо, давай, без мистики. – согласился Юра. – Только, уважаемые сыщики, давайте все по порядку. Я же не такой опытный, как вы. Мне нужно, чтобы все по полочкам. А в таком случае ответьте мне: почему Шатова зашла за фотофон, перед этим прервав телефонный разговор? Я готов поверить, что разговор она прервала просто так, не хотела больше общаться. Но я совсем не понимаю, зачем по своей воле заходить в узкое и не очень чистое пространство между фотофоном и хромакеем, где на неё через пару мгновений «случайно» свалится кирпич?! Она что: увидела там бриллиантовое кольцо на полу? Побежала, наклонилась, чтобы поднять, а тут от случайного дрыжка кирпич и упал ей наголову?!

–– Ты, давай, не юродствуй! – Ковалёв призвал друга к порядку.

–– Тогда объясни! – смиренно произнес Конев.

Сыщики молчали.

–– Вот, поэтому я и говорю: кирпич не мог упасть случайно. – подытожил Юра. – Её кто-то там ждал. Кто-то привлёк её внимание, из-за чего она и прервала разговор и пошла в эту «глухомань». И кто-то сделал так, что кирпич свалился на её голову с лесов.

–– Вообще-то, одно не исключает второго! – заявил Миронов.

–– Что ты имеешь в виду?

–– Да, наверняка, кто-то там был, кто её привлек. Но, – Миронов улыбнулся, – согласись, что кирпич, действительно мог упасть случайно. Дикое стечение обстоятельств. А этот кто-то просто испугался, думая, что ему ни за что не поверять, что он не при чем! Но это я так, для чистоты эксперимента. Так-то я думаю, что, конечно, все было подстроено. Хотя, исключать ничего нельзя.

–– Знаешь, Юра, – задумался Ковалёв, – если это убийство, а, скорее всего, так и есть, то, боюсь тебя огорчить, но твои ребята под наибольшим подозрением.

–– Почему?

–– Потому что уж очень много вашей специфики, которую необходимо знать. Все эти ваши фотофоны, хромакеи, леса. Как ты представляешь себе обычного человека в такой ситуации? Нет, Юра, это нужно было все очень хорошо знать, чтобы такое провернуть.

–– Да, я понимаю. Но я также могу представить себе любого из её знакомых. Просто, человек любопытен. А, уж, если это связано со съемками, то любопытство возрастает неизмеримо. И тогда я могу представить, как этот обычный человек несколько раз до этого приходил к ней на съемки. И за эти несколько раз вполне возможно все изучить, а потом придумать и провернуть. Разве нет?

Ковалев и Миронов переглянулись.

–– Ну, в общем, Александр Михайлович, мне сегодняшних пяти часов с лихвой хватило, чтобы в этой специфике разобраться. – признался Андрей. – Конечно, профессионалом не стал, но все необходимое понял. Так что, Юра прав. Если человек со стороны был хоть раз на съемочной площадке, ему по силам сделать это.

–– Ну, что ж, согласен. Убедили. – Ковалёв легко согласился. – Хотя, ты же говорил в самом начале, что так и так нам придется шерстить весь круг её знакомых.

–– Да.

–– Хорошо. – кивнул Ковалёв и спросил Конева. – Что тебе еще нужно разложить по полочкам?

–– Две вещи: когда убийца заготовил кирпич, и как он сбросил его на голову? Хотя, по первому вопросу я могу вам кое-что подкинуть. – Конев не отказал себе в удовольствии сделать паузу, будучи уверенным, что заинтригует друзей.

–– Видал! – Ковалёв обратился к Миронову, кивая на Конева.

Миронов покивал в ответ.

–– Ну, подкидывай! – Ковалёв чертыхнулся, обнаружив, что графин опустел.

–– Если вы заметили, то в декорации был потолок: обычная белая тряпка, натянутая на деревянный каркас. Так вот, потолок этот положили на стены вчера вечером, во время освоения.

Конев остановился, заметив некоторое непонимание у коллег.

–– «Освоение» – начал объяснять, – обычная у нас процедура. Накануне съемок, чаще всего вечером, в декорации собираются клиент, агентство, режиссерская, операторская группы, художник и его группа. Условно говоря, декорация сдается клиенту. Это важно. Потому что бывали случаи, когда за ночь приходилось переделывать что-то, что клиенту не нравилось. Например, цвет стен. А режиссер, оператор и художник обсуждают порядок завтрашней съемки. Понятно?

Ковалев и Миронов кивнули.

–– Так вот. – продолжил Юра. – Чтобы поставить потолок, его цепляют на кран, и потом опускают с помощью лебедки. Не суть. Суть в том, что при этом один человек обязательно в это время должен быть на этих самых лесах. Там эта лебедка. И я даже могу точно сказать, кто это был: Валера Гаврилов, постановщик. Ставили потолок между восемью и половиной девятого вечера. Я очень сомневаюсь, что Валера мог не заметить лежащий там кирпич. Он человек очень аккуратный и ответственный, очень давно на площадке работает. Так что, если бы заметил, обязательно там бы не оставил. В любом случае, спросите его завтра. Но, если я прав, то, значит, кирпич там оказался после девяти вечера и до семи утра утра.

–– А почему до семи утра? – поинтересовался Миронов.

–– На это время был назначен завоз аппаратуры. Но время лучше уточнить у директора группы. Он скажет точно.

–– Погоди! – Ковалёв задумался. – А что, павильон всю ночь был открыт?

–– Думаю, вряд ли. Хотя, иногда перед съемками ребята могут и всю ночь работать. Но сейчас такой необходимости не было, насколько я знаю. Надо у директора спросить, когда там все закончили и разошлись. Я точно знаю, что художник и его ребята еще оставались после освоения. Им нужно было кое-что доделать.

–– А как происходит завоз аппаратуры? – теперь спрашивал Андрей.

–– Обычно. Открываются ворота. Подъезжает машина с осветительной аппаратурой. Разгружают свет, заносят в павильон. Потом еще машина с камерой, телегой. Ну, так. – как можно проще объяснил Юра.

–– И сколько по времени это занимает?

–– От силы – час.

–– Тогда, возможны два варианта, – заключил Ковалёв, – либо убийца заготовил кирпич после освоения и до закрытия павильона; либо с утра в промежутке, пока завозили аппаратуру.

–– Да, так, подтвердил Миронов, – если только кирпич уже не лежал там, и постановщик Гаврилов его не заметил.

–– Да. – согласился Ковалёв. – Ну, это ты с утра и выясни! Уже легче будет. Это ты хорошо нам подкинул, Юра, спасибо.

–– Всегда рад! Только все равно остается второе и очень важное: как он скинул кирпич?

–– Мне кажется, я знаю, как. – неожиданно для Ковалёва и Конева сбоку раздался спокойный голос Миронова.

…Понятно, что и Юра и Ковалёв тут же резко обернулись на оракула. Ковалев, кроме гордости за выращенный кадр, все-таки в большей степени сейчас испытывал удивление.

–– Ну, делись… – подстегнул Миронова Александр Михайлович.

–– Да я еще в павильоне, когда осматривал кирпич, заметил прилипший к крови кусочек веревки. Тогда не придал значения. Да и эксперты все равно завтра все, что нужно скажут. Но теперь… – Андрей покачал головой. – Если убийца не лежал на лесах, то вполне вероятно, что он просто привязал кирпич к веревке. Потом подвел Шатову в нужную точку, и просто дернул за эту веревку. Потом отрезал веревку забрал с собой. Этот кусочек не заметил.

Некоторое время Конев и Ковалёв размышляли.

–– Погоди! – Ковалёв задумался. – Тогда была опасность, что свисающую верёвку кто-нибудь заметит.

–– Такая опасность, если и была, то настолько минимальна, что… – Юра не стал договаривать.

–– Почему? – поинтересовался Ковалёв.

–– За фотофон нет смысла и надобности заходить. – Юра продолжал открывать секреты своего мира. – Его, как поставили, так он и стоит. Если бы, например, была бы необходимость его подсвечивать с обратной стороны, то мы бы здесь с вами сейчас не сидели. Но такой необходимости нет. Поэтому он и стоит так близко к задней стене павильона. Главное, чтобы он от окна стоял на нужном для оператора расстоянии, не меньше пяти метров.

–– Да, так и есть! – подтвердил Миронов. – Фотофон стоит в пяти с половиной метрах от окна декорации. Это, во-первых.

–– А, во-вторых? – Ковалёв был нетерпелив.

Миронов решил этим воспользоваться и чуть ещё его помучать.

–– Разве я не сказал? – спросил на голубом глазу, и тут же предупредил Сашин «взрыв» – Кусок той самой верёвки, что остался на кирпиче был зелёного цвета.

Ковалёв все равно не понимал до конца.

–– Саша! – смилостивился Конев. – Хромакей, вдоль которого могла свисать эта верёвка – зелёного цвета. И это уже не оставляет никаких сомнений в том, что убийца всё продумал, если так перестраховался. Пуст он и понимал, что за фотофон вряд ли кто заглянет, но вот свисающую с лесов белую верёвку можно было бы заметить. А если Андрей прав, и это обычная бельевая верёвка, то, что-то я не припомню бельевых верёвок зелёного цвета. Всё, конечно, может быть сейчас на этом свете… Но, скорее всего, убийца просто перекрасил белую верёвку в зелёную, чтобы она слилась с хромакеем. Это очень серьезная подготовка! Конечно, очень странно, неожиданно, но, мне кажется вероятно. Нет?

–– А, что? – воскликнул Ковалёв. – Вполне! В этом деле уже столько несуразностей… Одной больше, одной меньше. Но версия вполне в духе. Что думаешь, Андрей?

–– Согласен.

–– Ну, тогда на этом сегодня остановимся. – Ковалёв хлопнул себя по коленам. – Официант, счет! Значит так, Андрей, тебе завтра со своими орлами нужно выяснить про этот кирпич и эту веревку. И параллельно начать выяснять про круг этой Шатовой. Я бы еще для очистки совести все-таки проверил версию про случайно упавший кирпич. А, ты нам чем поможешь, Юра?

–– Да, поспрашиваю у наших про Шатову. – с готовностью ответил Юра. – Ты же понимаешь, сплетни у нас в почёте. Наверняка, что-нибудь выяснится, если почти не всё, что нужно. Потом еще раз переговорю со всеми. Мало ли? Может, кто что запамятовал, или не захотел, извини, вам рассказывать.

–– Да, поговори. Чем черт не шутит! – согласился Ковалёв.

Подошел официант со счетом. И Миронов, и Конев полезли за деньгами.

–– Куда? – осадил их Ковалёв. – Я угощаю.

Ребята спорить не стали, понимая, что дело пустое.

…Вышли на улицу.

–– Я тебя подброшу, Андрей! – предупредил Ковалёв.

–– Спасибо, Александр Михайлович.

–– Ну, все, Юра, пока! – Ковалёв обнял Конева.

–– Пока.

–– Был рад знакомству! – протянул руку Миронов.

–– Взаимно.

–– Это моя визитка. Звони в любое время! – Андрей протянул визитку.

–– Хорошо. – согласился Конев.

Миронов сел в машину. Машина отъехала. Конев чуть проводил её взглядом, потом побрёл домой.

Глава 7.

…Утром разбудил звонок продюсера.

–– Привет, Юра. Не разбудил?

–– Привет, Дима. Нет. – соврал Юра.

И в который раз удивился этому странному человеческому свойству говорить не правду при ответе на этот вопрос. Будто есть что-то очень постыдное в том, что один человек спит, когда другие уже встали.

–– Я так понял, ты знаком со следователем? – Дима начал издалека, хотя Конев уже предполагал, о чём пойдёт речь.

–– Дима, я всё понимаю. – опередил он продюсера. – Я обязательно поговорю, и попрошу, чтобы они как можно быстрее нам разрешили войти в павильон. Но точно могу сказать, что сегодня не получится. Они там будут следственные эксперименты проводить.

–– Да, я на сегодня и не рассчитывал. – успокоил Юру Дима. – Это понятно. Тем более, что мне за сегодня нужно с тобой и клиентом новую актрису утвердить. Да и завтра – не реально. А вот если они нам разрешат послезавтра, было бы отлично. Я узнавал, послезавтра – всех устраивает.

–– Хорошо, Дима, я не обещаю, но постараюсь.

–– Постарайся, пожалуйста. Сам понимаешь – это же и в твоих интересах. Снимешь – и в кассу за котлетой! – Дима бил в самую нужную точку.

–– Хорошо, понял. – улыбнулся Конев.

–– Пробы актрис пришлют часа через три. Посмотри, пожалуйста и выбери кого-нибудь. – попросил Дима.

–– Погоди, погоди! – Конев даже привстал в постели. – Что-то я плохо соображаю. А зачем искать новую актрису?! У нас же был выбран бэк-ап?

–– Ты же помнишь, они её утвердили, но без восторга. Я говорил с ними с утра. Они все-таки хотят дополнительный кастинг. – Дима доложил об этом спокойно, что говорило о том, что такое случается не в первый раз.

–– Беда! – вздохнул Конев.

–– Ну, да! – Дима был по-прежнему спокоен. – Так что, посмотри обязательно. Не затягивай!

–– Хорошо. – пообещал Юра.

–– Тогда, пока! – Дима впервые за весь разговор приободрился. – Пока.

Конев отложил телефон, понял, что заснуть более не удастся. Прошлёпал на кухню.

Не успел налить себе кофе, как позвонила Мурашко.

–– Юра! – Мурашко заверещала. – Ты представляешь, клиент бэк-ап не хочет. И сейчас…

–– Мурашко! Мурашко! – Конев остановил поток. – Мне Дима только что звонил, все рассказал.

–– Да? – Мурашко тут же взяла себя в руки. – Ну, ладно! Тогда я пришлю тебе дополнительный кастинг, и сразу позвоню. Посмотри побыстрее, пожалуйста. Давай, уже утвердим и закончим.

–– Хорошо. Обязательно. – опять пообещал Юра.

–– Ну пока!

–– Подожди! – Конев успел, прежде, чем Мурашко сбросила звонок.

–– Чего?

–– Ты что-нибудь знаешь про эту Шатову? – наконец, сделал первый глоток кофе.

–– Ну так, совсем не много. – тянула Мурашко.

–– Но ты же можешь узнать про неё много? – улыбнулся Конев.

–– Могу, конечно. А тебе для чего? – Мурашко была в своём репертуаре.

–– Нужно, Мурашко! Что за вопрос? – Конев изобразил недовольство.

–– Ну, хорошо. Разузнаю. – легко согласилась Мурашко.

–– Тогда, может быть, давай у меня в центре встретимся часа через три-четыре? Привезёшь кастинг, я всё при тебе посмотрю. А ты мне всё и расскажешь. – лень Конева диктовала его действия.

Но Конев знал, что, скорее всего, Мурашко согласится. Потому что, сделка для неё была честной и выгодной. Она могла быть уверена, что режиссёр не отвертится, не найдёт отговорок и посмотри кастинг вовремя. А ей для выполнения своей части сделки нужно будет всего лишь с пол часика посидеть на телефоне, и позвонить двум-трем людям, которые точно смогут рассказать всю подноготную несчастной Юли Шатовой.

–– Договорились! Я, когда получу кастинг, тебе позвоню! – Мурашко сразу согласилась.

–– Всё, до встречи! – Конев отложил трубку, и, наконец, сосредоточился на кофе.

…Кафе это, расположенное в пяти минутах ходьбы от дома Конева, было его своеобразным штабом. По возможности, он все встречи назначал именно в нём. И большинство людей такой расклад устраивал. Кафе милое, уютное, в самом центре, легко добираться. И всё лучше – обсуждать дела за чашкой чего-нибудь с чем-нибудь вкусненьким, чем сидеть в опостылевших офисах.

Мурашко подъехала к двум часам дня. Вытащила компьютер, определяя деловой характер встречи. Но после этого действия, не удержалась.

–– Я есть хочу! – немного смутившись, призналась.

Конев, еле сдерживая смех, протянул ей меню. Сам никогда не смотрел. Официантки, работавшие в этом кафе прекрасно знали, какие мучения он испытывал, заглядывая в меню и тут же теряясь, не в силах определить, чего он хочет. Первой поняла это официантка Юля. И в какой-то момент сама предложила меню обеда. Поев, Конев с удивлением обнаружил что, всё, что она предложила, было именно тем, что ему и хотелось. Прошло уже два года с той первой Юлиной попытки, и ни разу с тех пор она не ошибалась в предложенных блюдах. Может, и даже, наверняка, ничего в этом, удивительного и не было. И всего лишь вопрос самовнушения, но Конев все равно не переставал удивляться.

Решил присоединиться к Мурашко. Быстро сделали заказ. После чего Мурашко открыла компьютер и до того, как принесли салаты, они успели просмотреть кастинг. Юра выбрал двух кандидаток. Мурашко тут же послала их видео и фото с комментариями Конева клиенту. Так что к приему пищи приступили с чистой совестью.

–– Ну, рассказывай, чего нарыла? – Коневу было невтерпёж.

Но и Мурашке было не привыкать, что называется – есть на ходу.

–– Ну, я тебе скажу: она та ещё штучка! Была. – чуть подумав, добавила Мурашко.

–– Вот как! – Конева очень удивило такое начало разговора.

–– Ага!

Зная стиль разговора Мурашки, Конев предположил, что сейчас последует. Мурашко не обманула ожиданий.

–– Вот, у нас всё-таки работа… Человека убили, а мы тут едим, и ещё обсуждаем, какая она была стерва!

–– Ого! То есть уже даже не «штучка», а «стерва» ?! – удивление Конева росло.

–– Пробу негде ставить! Та еще п…, прости меня Господи! – оценки покойной в устах Мурашко росли в геометрической прогрессии.

Мурашко ругалась очень редко, в исключительных случаях. Но, когда она это делала, трудно было удержаться от смеха: уж очень большим было несоответствие между её почти детским видом и грубыми словами.

Конев тут же вспомнил недавние съемки. Снимали в тихом московском дворике. Днем. Во дворике сидели старушки, бегали дети. Снимали сцену, в которой актриса, сидевшая в машине, должна была мимикой выразить крайнюю степень раздражения. Снимали длинным треком. Мурашко стояла рядом с Коневым, и в мегафон передавала его пожелания. Говорила своим ангельским голоском, монотонно.

–– Еще раз! – говорил Конев.

–– Еще раз! – Мурашко повторяла в мегафон.

–– Резче!

–– Резче!

–– Пусть обернется резче!

–– Резче оборачивайся!

–– Мало!

–– Мало!

–– Сильнее!

–– Сильнее!

–– Нет, это не годится!

–– Это не годится! – Мурашко отвлеклась от мегафона. – Юра, чего ты хочешь?

–– Мурашко! В таких ситуациях люди матюгаются, а она… Пусть скажет – «Чёрт!».

Мурашко вернулась к мегафону.

–– Ты должна ругаться! Скажи – «чёрт!»

–– Еще раз! – давил Конев.

–– Еще раз!

–– Нет, ну… Не то. Мало. Пусть скажет: «Б…дь, м…к!»

–– Скажи: б…ь, м…к! – не снижая темпа, так же спокойно и монотонно повторила Мурашко в мегафон на все окрестности.

Старушки, мирно гревшиеся на солнышке, подскочили от неожиданности. Детишки замерли. Было видно, как в некоторые окна дома выглянули напуганные жильцы. Съёмка была остановлена, поскольку вся группа корчилась от смеха…

…–– Ну, тогда рассказывай, почему она такая? – Коневу уже было любопытно.

–– Да потому что по головам ходила! Ни перед чем не останавливалась! – чуть ли не крикнула Мурашко.

–– Стоп, стоп, Мурашко! – осадил её Конев. – Давай с самого начала! Откуда она родом?

–– Из Подмосковья! Как поступила в театральный, сразу начала… – Мурашко остановилась.

–– Что начала? – недоумевал Юра.

–– Давала, кому нужно! Старый, не старый – не имело значения! Лишь бы было выгодно! Могла подставить, подсидеть. Пёрла как танк, в общем! – Мурашко умела очень короткими фразами высветить весь круг проблем.

–– А в чём эти подставы заключались? – Юре нужны были подробности.

–– Юра! – Мурашко недоумевала, как можно не понимать, о чём идёт речь?! – Ну, пару раз ради роли переспала с кем нужно. Актрис сняли, её поставили. Когда в рекламе начала сниматься – то же самое! Однажды назначили на роль её подругу, а она оказалась бек-апом. Так она накануне, как будто случайно, кипятком подругу ошпарила, стакан с чаем обронила. Ну, и, конечно, на следующий день снималась!

–– Мурашко, мне уже страшно! Что, на самом деле такой злодейкой была? – Коневу теперь всё было понятно.

–– Да! – вердикт Мурашко был однозначным.

–– То есть, так получается, что очень много людей хотели бы её прибить? – задумался Конев.

–– Очень много! Она многим насолила! – подтвердила Мурашко.

–– А так не скажешь! – Конев продолжал пребывать в задумчивости – С виду такая милая…

–– Юра! – Мурашко не дала договорить. – Вот вы все такие, мужики! Конечно, милая! Ты же режиссер! Она перед тобой и жопой вертит, и улыбается. А ты слюни и распустил!

–– Мурашко! Не говори ерунду. Ничего я не распускал! – Конев, отвечая, начал лихорадочно вспоминать, действительно ли Шатова вертела перед ним жопой, и распускал ли он слюни при этом?

–– Это потому, что ты ей не очень-то и нужен. Был бы нужен, завела бы тебя в туалет и трахнула! Что, отказался бы?! – Мурашко припирала к стенке.

–– Да! – Конев в этот момент со своими горящими глазами напоминал парижских коммунаров на картине, где их расстреливают у стены кладбища Пер-Лашез.

–– Ой, да ладно! – Мурашко махнула рукой. – А то я не знаю, как это у вас происходит?

–– Мурашко, ну не всегда так! – Конев оправдывался. – И почему сразу – «в туалете»?

–– Да она Игоря так затащила. – Мурашко сообщила эту новость так просто, будто речь шла о невинных посиделках, подобных их нынешней.

–– Какого Игоря? – Конев так опешил, что даже точно зная, о ком идёт речь, не удержался от восклицания. – Нашего? Оператора? – задал вслед еще два ненужных вопроса.

–– Ну, да. – Мурашко пожала плечами.

–– Когда?

–– Да это давно было. Она еще студенткой была. Только начала сниматься. А Игорь же у нас звезда, известный оператор! Вот она, недолго думая и затащила его в туалет. Так, на всякий случай, мало ли. Чтобы он потом её снимал. Даже он охренел! – Мурашко округлила глаза, видимо, демонстрируя ту степень удивления, которую испытал Игорь во время этого происшествия.

Определение «даже» в этом случае было уместно. Игорь, к слову – блестящий оператор, пользовался большим успехом у женщин. И, чтобы его удивить, нужно было бы очень постараться.

–– Вот как! И многие об этом знают? – поинтересовался Конев.

–– Да все! – Мурашко удивилась вопросу.

–– А вот я в первый раз слышу! – Конев не понимал Мурашкиного удивления.

–– Юра! Ты наш всего лишь полгода! – Мурашко точно определила границы киношного братства. – Конечно, ты не мог этого знать! Как ты представляешь, чтобы я, например, рассказывала тебе, креативному директору агентства все наши сплетни, и кто с кем трахается?!

–– Да, согласен. – вынужден был признать Конев. – А с кем-нибудь из наших еще спала?

Конев обнаружил себя в несвойственной ему роли копающегося в чужом белье. Приятного было мало. Оправдывал это только интересами дела, хотя не мог не признать, что извечное человеческое любопытство тоже присутствовало, и в гораздо большей степени.

–– Из нашей группы, ты имеешь в виду, или – вообще? – по-деловому спросила Мурашко.

–– Из нашей группы. – Конев сдержался.

–– Ни с кем больше.

–– А с кем она сейчас жила?

–– Какой-то деловой. Богатый. Квартиру ей купил сразу, машина с шофёром.

–– Это не тот, кто вчера с охраной приезжал? – вспомнил Юра.

–– Ну да.

–– Я подумал, что её отец! – воскликнул Конев.

–– А я о чем говорю?! – кивнула Мурашко. – Только Ася еще сказала, что и ему она уже начала изменять.

–– С кем? – нет, всё-таки, без копания в белье тут никак не обойтись.

–– С кем – не знает. Недавно началось.

–– А откуда знает?

–– Да точно не знает. Предполагает. – Мурашко говорила, успевая при этом есть салат. – Она шла по коридору накануне съемок, не наших, других, недели две назад, во время примерки, а эта по городскому с кем-то разговаривала.

–– И, что? Может мобильный сел? – вступился Конев за убиенную.

–– Юра! Ты такой наивный! – Мурашко развеселилась. – Сел бы, тут же бы зарядила! Ты же знаешь, у нас всегда любую зарядку найти можно. Да и разговаривала так, что… Хихикала, ну всякое такое.

–– Всякое такое, это то, что вы женщины сразу нутром чувствуете?

–– Ага. – кивнула Мурашко. – А, как Асю увидела, тут же деловой прикинулась.

–– Значит, с любовником – не на сто процентов? – настаивал Юра.

–– Нет, не на сто, конечно. Но Ася уверена. – и Мурашко была уверена.

–– Понятно. – Конев опять задумался.

Принесли горячее. Отвлеклись, некоторое время просто занимаясь едой.

–– А ты что-нибудь вчера видела? – вдруг спросил Юра.

–– Не-а! Я же к тебе сразу подошла. Потом стояла у буфета. Потом к тебе же в курилку и вышла. – изложила Мурашко.

–– А когда шла в курилку?

–– Нет. Ничего. – Мурашко отвечала, не задумываясь.

–– А на лесах, за фотофоном, случайно? – Конев продолжал допрос.

–– Вот еще! – возмутилась Мурашко. – С чего мне на леса эти смотреть?!

Возмущение Мурашко можно было понять. Вызвано оно было странной особенностью подавляющего большинства человечества: смотреть всегда перед собой, и не смотреть выше уровня своих глаз. Много раз Конев ловил себя на этом. В последний раз, когда это произошло, был и вовсе ошарашен. Так получилось, что на встречу с клиентом поехал не на своей машине, а на машине продюсера. Сидел на пассажирском месте. Смотрел в окно. Проезжали по Садовому. Конев бросил взгляд на один из домов. Потом поднял глаза выше. И обомлел! Выяснилось, что дом, мимо которого он и проезжал, и проходил сотни, если не тысячи, раз оказался на редкость удивительным по архитектуре верхних двух этажей. Ему-то, как профессиональному архитектору, было и вовсе стыдно такое незнание. Но – понятно. На уровне глаз дом этот ничем не выделялся и был, как и все. Нужно было только чуть поднять взгляд вверх. Но люди редко это делают. Все больше смотрят перед собой.

–– Хорошо. А когда стояла у буфета, по сторонам смотрела? – Конев снова приступил к Мурашко с вопросами.

Мурашко пожала плечами.

–– Да как обычно. – вдруг, взвилась. – Юра, я уже вчера задолбалась со следователем! Теперь ты ещё!

–– Что значит: «Ты еще» ?! – теперь уже «возмутился» Конев.

Мурашко начала захлёбываться от смеха. Потом, поперхнувшись, закашлялась.

–– Да ну тебя! – говорила между приступами кашля, который продолжался так долго, что у неё даже выступили слёзы.

–– Похлопать? – спросил Конев участливо.

–– Не, не надо! – Мурашко, наконец, пришла в себя.

–– Ну так, что ты видела? – Конев не отставал.

–– Вот пристал! – Мурашко закатила глаза к небу.

–– Давай, я тебе помогу! – предложил Конев.

Глава 8.

Что подвигло его на следующие действия – он не задумывался в этот момент. Потом, через несколько часов, по привычке человека отматывать какие-либо действия, чтобы понять причину того или иного поступка, он решил, что две вещи сыграли свою роль. Первая, это его мысли про взгляд человека, который обычно остаётся на уровне глаз. И вторая, уже его привычка, сложившаяся за годы работы в рекламе, когда огромное количество времени ты имеешь дело не с живой реальностью, а с реальностью, воспринимаемой тобой в раскадровках, или, в особенности, через экран монитора.

Он точно помнил тот момент в своей жизни, когда удивился такому приобретенному свойству. Он жил тогда с Катей. Как-то она купила новое платье, примерила его, и вышла показаться и похвастать перед Коневым. Как это обычно и бывает, немного покружилась, а потом спросила:

–– Ну как?

Конев честно ответил, что платье хорошее, и Кате идёт. И только в этот момент поймал себя на том, что смотрит не на Катю, стоящую прямо перед ним, а на её отражение в зеркале! И, что ему так удобнее! Потому что на многочисленных съемках он всё время столько смотрел в монитор, следя за очередным снимаемым кадром, что поневоле восприятие действия через этот самый экран стало для него делом обыденным и повседневным.

Так и сейчас, он понял, что расспросы не помогут ни ему, ни Мурашко. И что им обоим лучше будет «разговаривать» на привычном для них языке. Он достал листок бумаги и карандаш. Быстро нарисовал несколько квадратиков кадров. Затем быстро накидал вид на декорацию с точки зрения буфета.

–– Ну вот, смотри. Это вид со стороны буфета. – показал листок Мурашке. – Кто тут был в это время?

По тому, как Мурашко ожила, он понял, что поступил правильно. Мурашко также попала в свой и понятный ей мир. Тут же заработала её память. И она стала говорить и указывать точки на кадре.

–– Здесь сидел Диня перед монитором. Игорь сидел на тележке и что-то кричал Маслову. Серёжа переставлял 18-й. А, второй Серёжа и Миша опускали раму. Здесь в этом углу стояла Нина, вазу переставляла. А, Валера и Федя как раз схватились за диван. Диня им сказал передвинуть его метра на полтора влево.

Конев быстренько сделал, так называемые, «огурцы», очень схематичный набросок.

–– Так? – спросил на всякий случай.

–– Ага!

–– Шатову не видела?

–– Нет.

–– Понятно. Хорошо. Давай вернемся на десять минут пораньше. Вспоминай. Мы сняли пятый дубль. Я пошёл к столу клиента, пообсуждать. Пока обсуждали, ты где была?

Мурашко замялась.

–– Понятно! – Конев прыснул. – У буфета, как обычно?

–– Да я с Маринкой Кругловой общалась! – Мурашко возмутилась.

–– По поводу?

–– Ну, она сказала, что к себе пойдёт, что, когда нужна будет, чтобы я позвонила. Я ещё по поводу её стрижки прошлась ещё раз.

–– Ну, это святое! Это я тебя понимаю! – согласился Конев.

Конев, рисуя, поневоле вспомнил, как и сам был ошарашен новым образом Марины Кругловой – гримёрши.

…Он вспомнил утро съемок.

Вошёл в павильон. Всё, как обычно. Муравейник. К нему тут же бросилась буфетчица Ирина, предлагая несколько вариантов завтрака, хотя знала, что с утра Конев ничего не ест. Только кофе. Но, даже зная это, всё равно не оставляла попыток когда-нибудь нарушить заведённый порядок. И на этот раз не получилось. Конев, по своему обыкновению, попросил кофе. Ждал, пока Ирина нальёт.

Перед ним, спиной стояла какая-то женщина. Голос женщины был точно знаком, а всё равно не мог понять кто это? Женщина обернулась. Юра ахнул.

–– Марина! А куда подевались твои роскошные локоны?! – Конев стоял с отвисшей челюстью.

У неё, действительно, были роскошные волосы. Которых сейчас… не было. Марина была острижена под мальчишку, очень коротко.

–– Да надоело! Вот, решила попробовать что-нибудь новенькое! – весело ответила Марина. – А что, не идёт?

Конев что-то промямлил в ответ.

Подошла Мурашко.

–– Привет, Юра! – и тут же без перерыва, указывая на Марину. – Скажи, сумасшедшая?!

–– Ну, «что-то героическое в этом есть!» – Конев уклонился от прямого ответа.

–– Маринка! – Мурашко недоумевала. – Другие бабы за твои бы волосы…! А ты сама своей рукой – хренак! Ну на фига?!

–– Захотелось! – Марина отбивалась.

–– Захотелось ей! – Мурашко все равно не готова была смириться со столь странным, по её мнению, поступком.

–– Да ладно тебе, Света! Отрастут еще! – не унывала Марина. – Краше прежнего!

–– Ага! Жди! – «успокоила» тогда Мурашко.

…Конев вернулся к разговору.

–– Так, наверное? – показал рисунок.

–– Да, точно! И Диня, как раз сидел сзади.

–– А Шатова где была в этот момент?

–– Точно сидела на диване в декорации. Ждала.

–– Остальные?

Мурашко вспомнила про остальных.

–– Ты разговаривал с клиентом. Глеб фотографировал, как всегда. Светики сидели в углу. Игорь сидел на тележке. Да! Еще Миша рядом с Шатовой стоял. Тоже ждал.

Конев быстро набрасывал за Мурашко.

–– Так? – Конев показал очередной кадр.

–– Да!

–– Отлично! Пошли дальше. Когда я договорился с клиентом, и сказал, что кадр снят?

–– Я посмотрела раскадровку, поняла, что всё в этом направлении сняли. Спросила у Игоря, сколько ему нужно времени. Он сказал – не меньше получаса. Я всем это объявила.

–– И?

–– Что, «и»? – удивилась Мурашко.

–– Мурашко! Шатова что «и»?! – вскричал Юра.

–– Аааааа! – Мурашко опять начала смеяться. – Она встала, начала выходить из декорации. Позвала Асю.

–– Для чего?

–– Телефон свой у неё попросила.

–– Что ещё?

–– Маслов подошёл к Игорю. Игорь начал рассказывать, что куда ставить. Я уже отходила. – старательно отвечала Мурашко.

–– Так примерно? – Конев показал рисунок.

–– Точно! – Мурашко радовалась, как ребёнок.

–– Видишь! А говоришь, ничего не помнишь! – несколько вальяжно произнёс Юра.

–– А для чего тебе все это? – спросила Мурашко, приступая к пирожному.

–– Пока не знаю. – сказал Конев. – Хотя, знаю. Ты же понимаешь, Мурашко, что главные подозреваемые это кто-то из наших…

Конев не успел договорить, как Мурашко его перебила.

–– Наши это не могли сделать! – заявление было крайней степени безаппеляционности.

–– Так вот и я о том же! – Конев горячо поддержал своего второго режиссёра. – Поэтому и нужно всех наших поспрошать. Я подумал, одно дело они следователям рассказывали, другое дело мне. Тем более, если я со всеми сделаю такие вот раскадровки, мне кажется, всё станет понятно.

–– Здорово! – согласилась Мурашко.