Приключения профессора Марка Пигги

Глава 1

– Удалось опознать тело?

– Да.

– И кто он?

– Я.

Инспектор приподнял бровь и тут же болезненно сморщил губы.

– Шутки – на втором этаже. В отделе цирка.

– Есть такой?

– Теперь есть.

– Обязательно посещу. Однако же…

– Профессор, давайте серьезно! Голова раскалывается. Знаете, сколько я сижу в этом кресле?

– В смысле – вообще, или со вчерашнего дня?

– У меня задница уже как оладья! А еще даже не начало начал. Дела сыплются как из…

– Роза изобилия, – подсказал профессор.

– Из него.

– Ну тогда отклеивайте свою оладью, потому что такого вы еще не встречали.

– Слушай, Марк, мы знакомы уже лет двадцать…

– Около тридцати.

– Не компостируй мне то, что между ушами. Иди, займись чем-нибудь. Купи книжку про деменцию, трахни колбу со скипидаром… Как вы там вообще развлекаетесь, профессура? Ну реально, мне не до шуток.

– Почти тридцать лет мы знакомы. Тридцать! Ты когда-нибудь научишься доверять людям?

– Думаешь, эта работенка способствует?

– Думаю, кроме нее еще много чего бывает. Тойво, я не шучу. Да встряхнись же ты! Услышь, что я говорю!

– Скажи это еще раз, может я что-то упустил.

– Тот труп, что нашли у Северного моста. Ты ведь сразу послал за мной? Скажи «да», тупица, я хочу услышать – это льстит моему честолюбию.

– Да, мать твою, Марк, послал.

– Они не нашли меня, твои соколы? Верно?

– Да они собственную задницу с факелом не найдут…

– Оставили сообщение, все-такое?

– Вроде, я не проверял… Доложили, что пока не нашли.

– Так вот эти твои, с факелом в одном месте, лучше, чем ты считаешь: они меня нашли. Только сразу же запихали в пакет – черненький такой, герметичный. Ну, как ты любишь.

– Kusiaivo[1]…

– Не знаю, что ты сказал, но это не «спасибо».

– Можешь доказать?

– Со словарем.

– Гребаный кривляка! Ну хватит.

– Ого! Это уже по-нашему. Ладно, не кипятись, Марк. Я могу это доказать. Не думай, что наука менее объективна, чем полиция. Во всяком случае, за взятку гравитацию не отменишь.

– Это шутка была, да?

– Это чтобы вывести тебя из зоны комфорта.

– Я в зоне комфорта, еть твою?!

– Теперь нет. Пошли, я все покажу. Глаза только захвати.

***

Оба сидели в баре, по злой иронии оказавшемуся рядом с тем самым местом, где прошлым вечером обнаружили тело профессора Маркуса Пигги, вызванного после затем, чтобы разобраться с одной деталью, показавшейся полиции странноватой. Задача, с которой, будем справедливы, он прекрасно справился – не в первый и, судя по всему, не в последний раз.

Оба немало наудивлялись за день и теперь старались изо всех сил, чтобы забыть открывшееся.

Профессорское тело с решимостью самурая, проигравшего меч в маджонг, накачивалось японским виски. Инспектор, возглавлявший расследование его убийства, – горячим портвейном со специями (любимым своим напитком после кофейных ополосок в намокающем бумажном стаканчике, отличающим, по законам жанра, всякого достойного полицейского).

– Прямо на тротуаре? – спрашивал в сотый раз профессор.

– Угу, – в сотый раз отвечал инспектор.

– Надо же… Ничего не помню.

Сквозь запотевшие окна бара открывался вид на вечерний город. Часть вида занимала веселенькой наружности прачечная «Взболтай и просуши!», остальное – улица без названия, спускавшаяся бочком к Северному мосту.

Оба целенаправленно и стремительно теряли последнюю связь с реальностью, ханжески избегая слова «зомби», вертевшегося на языке.

***

Приятным обстоятельством, если не для кошелька, то для честного исследователя, коим, безусловно, являлся профессор Пигги, оказалось фантастически быстрое отрезвление. Свойство, честно откроем, бывшее предметом зависти с его стороны к более успешным в попойках студентам-медикам, которым, что уж там, чаще доставалось отведать запретного плода Евы.

Теперь же, чтобы удержать сознание в состоянии сладкой ресентиментной мути, ему приходилось проглатывать стакан виски каждые четверть часа и в конце концов барьер у вечеринки оказался чисто финансовым[2].

У бумажников, как у всего на свете, собственные судьбы, и те из них, что попали к разного рода умникам, будь то математики, историографы или, как в нашем случае, судебно-медицинские эксперты, судьба эта – вечный голод по купюрам крупного достоинства, постоянно прибывающим и отправляющимся куда-то длинными хрустящими эшелонами. Что-то вроде Центрального вокзала Нью-Йорка. Портмоне Маркуса Пигги в этом плане можно сравнить с остановкой Фэйрборнской железной дороги.

– Тойво!

Инспектор не реагировал.

– Тойво?

Без изменений.

Профессор, привыкший нарушать частное пространство себе подобных, хотя и посмертно в большинстве случаев, уверенно сунул руку за пазуху компаньона, порылся там с дерзким видом и нашарил древний как Венеры палеолита мобильник Nokia. Кажется, эта штука работает на угле?

Как бы ни было, мистер Пигги извлек из нее искру жизни и довольно скоро связался с помощником инспектора Филином Роу, осчастливив того честью вынести обездвиженного патрона с поля недавней битвы. На щите уже или нет, профессор не узнал, потому что, только завидев похожее на утюг лицо помощника Тойво Тойвонена[3], ретировался в свои пенаты с прытью разбуженного собачьим лаем седого лиса[4].

***

Когда Маркус подошел к дому, он долго не решался открыть дверь. Так и стоял, вынув ключ, глядя на мокрый от ночного дождя асфальт.

В окнах не горел свет, Каридад уже легла спать. Стеклянная дверь с ажурной занавеской казалась ему чуть ли не Рубиконом.

Так вот Юлий Цезарь со своей бандой стоял, наверное, размышляя, стоит ли это дело того, чтобы намочить ноги? Во всяком случае, да простит госпожа История, «бандой» его армию должен был считать сенат Рима, о котором, ибо летописи пишутся победителем, мы знаем в основном то, что он сгинул под мечами собственной армии.

Я зомби, думал профессор Пигги. Хренов киношный зомби! И ключ от хитроумного CISA служил ему верным гладиусом.

Щелкнув-таки замком и решаясь толкнуть дверь в черный коридор таунхауса, он пошарил внутренним взглядом в своем сознании, отыскивая признаки того, что неплохо бы походить по улицам с руками перед собой и перекусить чьим-нибудь свежим мозгом – в компании мычащих друзей, забивших на гигиену.

М-да… Кажется, он действительно был голоден, но при этом хотел не чего-то из ряда вон, а яйцо-пашот с трюфельным кремом и – страшитесь, диетологи! – копченым салом на куске чесночного хлеба. Нечто близкое по консистенции, но все же, согласитесь, не то.

Дрогнув от вида собственной длинной тени и тут же испытав облегчение, что он все же ее отбрасывает, тем самым не являясь вампиром, профессор прошел в гостиную, не зажигая свет. Скинул туфли и тяжело опустился в кресло, сцапав по пути валявшуюся книженцию.

«Нежить» Юхана Эгеркранса. Как в тему! Откуда она могла тут взяться? Каридад не отличалась интересом к такого рода литературе. Может, Ингрид приезжала с детьми?

Маркус перелистнул несколько страниц. Веселенькие картинки, ничего сказать!

Тут только он понял, глядя на вариант «Сатурна» Гойи, усаженного Эгеркрансом на каменистый пригорок, что прекрасно видит в темноте. Причем без помощи толстых стекол, которые носил с детства и которые теперь были неизвестно где. Вероятно, в полицейском участке, среди улик его собственного недоказанного убийства.

Ради эксперимента, он посмотрел на мелочи, хранившиеся в старинном секретере, доставшемся от какого-то родственника жены. И различил их все до единой. В закрытых ящиках.

Судя по всему, Смерть поработала офтальмологом. Да еще каким. Маркус с чисто профессиональных позиций снял шляпу перед ее искусством.

Кстати, нужно распотрошить этого дубового монстра. Дюжина золотых дублонов лежала в полотняном мешочке у задней стенки. Скряга – кем он там был жене? – наверное просто не знал о кладе, лежавшем у него под носом десятилетия.

Но что будет, если он вдруг впадет в беспамятство и накинется на жену? Ведь развитие болезни (он предпочел это называть «болезнью», нежели «жизнью после смерти» и тому подобное – согласитесь, «болезнь» в данном случае звучит оптимистичнее) ему не известно.

В голове всплыло определение из учебника медицины: «Заболевание – состояние организма, выраженное в нарушении его нормальной жизнедеятельности и способности поддерживать свой гомеостаз, вызванное…»

Так, не надо пока о «вызванном»… Что там еще? «Поддерживать гомеостаз»?

– Да у меня сердце не бьется, блин!

– Маркус? Это ты? – послышался голос сверху. – Маркус?

– Да, дорогая!

Он напрягся всем телом, вжимаясь в кресло.

– Все в порядке?

Нечто светлое, светящееся, с неопределенным контуром стояло в арке гостиной. Он точно мог описать каждую пуговицу ее пижамы, каждый завиток на серьгах, но не мог различить лица. Просто знал, что перед ним его жена, урожденная Каридад Винсенте, дочь инженера-химика, эмигрировавшего из теплой и не очень дружелюбной страны, когда его детей еще и в проекте не было.

– Да, все хорошо, Кари. Как ты?

– Голодный?

– Не… Скоро лягу.

– Ладно.

Женщина зевнула, прикрыв рот ладонью, и снова поднялась в спальню.

– Там курица, если что!

– Грациас, дорогая! Ты просто меня спасаешь.

Жена человека, рутиной которого было нечто пострашнее экранизаций Кинга, в плане небольших странностей благоверного являла образец деликатности. Если муж сидит в темноте один, не подавая признаков жизни, значит ему это нужно сейчас и здесь. И не стоит вытягивать из него, зачем. В том числе потому, что он может и рассказать.

Маркус встретил рассвет все также сидя в гостиной. Лишь переоделся в бескрайний как альпийские луга халат цвета водосточной трубы.

Явным плюсом было отсутствие тяжелого и всепроникающего похмелья, которое должно было его приплюснуть, оставив ровно столько пространства, чтобы он мог доползти до ванной. Минусом – пульс так и не появился. Хотя кожа была 36,6 и (простите за подробности) на ней не было трупных пятен. Во всяком случае, он постарался и едва не вывихнул руку, орудуя косметическим зеркальцем, чтобы рассмотреть себя со всех точек в ванной. Зрачки… С этим оказалось все странно: теперь они как паиньки расширялись на яркий источник света и сужались, если его убрать. Глаза явно превратились во что-то новое.

Он побрился, почистил зубы, полчаса отмокал под душем и даже попытался поесть. Попытка не удалась – он не смог проглотить ни кусочка жареной с базиликом курицы. В итоге он сделал себе коктейль с сельдереем и сырым перепелиным яйцом, щедро сдобренный перцем чили. В жидком виде все прошло как по маслу.

Профессор поставил в уме очередную галочку на счет особенностей своего нового бытия и, кажется, задремал…

***

…а точнее, переключился на какую-то другую волну реальности, как это бывает, когда – оп! – и ты вдруг различаешь скрытый рисунок на стереокартинке[5].

Вокруг было темно и пахло чем-то застарелым и едким.

Маркус стоял босой на холодном похрустывающем полу, пытаясь убедить себя, что не происходит ничего экстраординарного. Просто… ну… некое видение, совершенно безобидное, которое, бесспорно, скоро закончится самым банальным образом.

Сзади ничего. Спереди и слева, в отдалении – желтоватый свет. Рваный, будто пережеванный, странноватый, который можно встретить разве на картинах Моне.

Бессознательно двинувшись к нему, Маркус сделал несколько коротких шагов и запнулся, ударившись носком о что-то холодное. В сторону с глухим звоном откатился жестяной таз.

Новообретенное чудо ночного зрения здесь явно не работало. Маркус испытал от этого ностальгическое облегчение, будто есть что-то хорошее в слепоте.

Под ногами, судя по всему, хрустела растрескавшаяся плитка, сплошь покрытая лоскутами ветоши и сухой листвой. Серые щербатые волны хаоса проступали перед ним словно аппликация на черном картоне. Еще свет выхватывал в темноте узкие полоски. Маркус понял, что это грани какой-то мебели – массивных длинных столов, стоявших в несколько рядов на равном расстоянии друг от друга.

Цех? Столовая? Или прачечная?

Ступая осторожно, он подошел к ближайшему, прикоснулся. Ладонь скользнула по слою пыли. Маркус брезгливо вытер ее о голое бедро, обнаружив, что лишен не только обуви, но и всей одежды.

Надо же… Хорошо, что воображение (он все еще считал происходящее плодом своей фантазии) не вытолкало его на Сан-Марко в разгар сезона. Иногда ему снилось, что он где-нибудь на площади или на приеме оказывается голым, ходит как ни в чем не бывало, принимает шампанское у официанта и беседует о погодах, не сразу понимая, что на него косятся.

Чувство так себе. Немного бодрит, конечно, но лучше бодриться другими способами.

Встретив на пути еще несколько тазов и нечто, оснащенное длинным рычагом и валиками, что он определил как реликтовую машину для отжима белья, Маркус убедился, что находится в заброшенной прачечной.

Наконец, продвинувшись вдоль столов на полсотни метров, он дошел до открытой стеклянной двери, выпустившей его на замусоренный кирпичный двор, окруженный постройками начала индустриальной эпохи.

Посреди двора на вычурной для такого места резной скамейке сидела мертвая дама с запрокинутым к небу лицом, бережно оттененным зонтом. Распущенные волосы спадали вниз, едва ни доставая земли. На плече у дамы сидела птица – белоклювый грач с бусинками-глазами, пристально следящими за пришельцем.

Сам не зная почему, Маркус кивнул ему в знак приветствия. Что еще страннее, птица ему ответила.

Профессор несколько постоял в раздумьях. Мертвые тела давно его не пугали – просто совокупность сведений и улик, упакованных в белковую оболочку: пол, возраст, причина смерти. Если вспомнить, что они студентами вытворяли в морге… (Говорят еще, что девушки боязливы!) Так смотрит на стеллаж старый библиотекарь, мельком отмечая пустое место, где обычно красуется коралловый корешок «Улисса». «Кто это настолько заскучал в жизни, что решился полистать этот фолиант?» – только и мелькнет в его голове с ноткой удивления.

В даме же, посаженной кем-то на скамью или прямо на ней скончавшейся, было нечто притягательное. Маркус попробовал разобрать подтекст этого магнетизма – композиция, эротика, любопытство? Но ни к чему определенному не пришел.

Сделав для приличия полукруг, он приблизился к скамейке с той стороны, где белые пальцы дамы сжимали рукоять старомодной кружевной парасоли, стараясь разглядеть морфологию этой постмортальной сцены. Однако никаких штативов и проволочек не обнаружил. Приходилось снова говорить себе, что все это происходит во сне – и так же снова себе не верить, настолько явственны были ощущения.

Пока Маркус словно краб двигался бочком по двору, грач с любопытством следил за ним, склонив набок голову.

В результате описанной эволюции профессор приблизился к скамейке, готовый к привычной манипуляции с телом, но совершенно не представляющий, как реагировать на разумного вида птицу, которая откровенно за ним следила.

И только оказавшись вплотную, он понял, что мертвая на вид дама суть большая фантастического искусства кукла. Тонкие как волос, едва приметные трещинки разбегались по фарфору пальцев, запястья, шеи, поднимались к высоким скулам и терялись под добротным проклеенным париком.

– Охренеть.

***

Карл – бездомный. Он лежит в набитой тряпьем коробке от холодильника у стены муниципального дома, в духе репортажей 80-х. Сейчас по неизвестной причине бездомных чаще показывают в палатках, под навесами или в ярких спальных мешках. Иногда выразительно почивающими под флагом, выглядящем укором родной стране за такое нерадение о своих гражданах.

Карл – старомодный бездомный в духе 80-х, ведает он об этом или нет. Поэтому он лежит в коробке. Поэтому он одет в затасканную «Аляску» хаки, несмотря на солнечный день и то, что такие куртки вышли из продажи сразу же после съемок «Фарго».

– Эй! – типичное обращение к бездомному от представителя цивилизованного сообщества.

В недрах коробки Bosch, добротной как все немецкое, что-то пришло в движение и раздался голос:

– Отвали!

Голос вполне приятный, ясный. Не надсаженный баритон только что разбуженного мужчины под шестьдесят, который точно знает, что не ставил будильник на этот час.

Карл не пьяница, он идейный нищий и следит за своим здоровьем. Во всяком случае, старается ему не слишком вредить. Нет, он не ходит в спортивный зал и не заказывает безглютеновые обеды. Он лишь одевается потеплее и не накачивается спиртным каждый день как сволочь. Только по понедельникам рано утром (вечер пятницы – удел неудачников). Так он выражает свою свободу пред лицом офисного планктона, спешащего на службу с печатью муки. Ему нравится видеть в их глазах смесь привычного отвращения, приправленного лютой глубинной завистью. Он уверен, оно того стоит.

– Не испытывай моего терпения, отброс.

– Отвали?

– Я инспектор Тойвонен. Не разочаруешь старого друга, Карл? Высуни мордашку, надо поговорить.

– Господи…

В картонной крепости откинулась амбразура. Лицо, заросшее до глаз белой шерстью, шмыгнуло плоским носом и выдало гнусавым киношным тоном:

– Я не брал тот банк, Тойво! Это не я, зуб даю.

– Откуда ты знаешь про банк, старый хрен? Не втирай мне, Карл, твоих рук делишки. Вижу по коробке, ты в шоколаде. С чего бы?

– Я граблю поезда, Тойво. Я честный парень! И это, мать твою, не шоколад.

– Фу, Карл! Какой ты все-таки отвратительный старый хрен. Глаза хочется помыть, глядя на тебя.

– Зато ниже пояса я просто мечта. Лезь сюда, тебе понравится, мусорок!

Когда отрепетированная миллион раз пьеса была сыграна, от чего самодеятельная труппа получила искреннее удовольствие, Карл принял вертикальное положение.

– Привет, Карл, – заново поздоровался инспектор, протягивая кулек с жирным боком. – Это тебе, еще теплые.

– Спасибо, Тойво.

Карл неспешно оценил содержимое и поднял взгляд.

– С обсыпкой. Зашибись.

– Как жизнь?

– Просьба есть. Ну, такая… Мне бы, в натуре, знаешь… куда солнце не заглядывает. Вот бы пособил.

– Гемор?

– Типа того. Сука из аптеки не подает без рецепта. Говорит, антибиотик, все дела, надо к доктору…

– Ясно.

– Что хотел-то?

– Слышал про того парня, что позавчера у моста нашли?

– Все время что-то случается… Большой город.

– Не води… Что знаешь? Ты же ушастый кролик.

Карл усмехнулся в усы-бороду-шерсть, покрывавшую буйным слоем все, что выступало из капюшона.

– Ну, разное говорят… Кому верить?

– Считай, что свечи с антибиотиком уже у тебя в заднице, Карл. Самые крутые на свете свечи. Лично подожгу фитиль, если хочешь. Колись.

– Хе-хе! Такое дело… В общем, слышал я шепоток. Странная какая-то фигня. Странная, еть твою. Думаю, что лапша, но тебе скажу, раз по интересу…

Бездомный с заговорщицким видом кивнул инспектору, чтобы тот приблизился. Губы Карла вытянулись в покрытую жесткой щетиной трубочку и беглым шепотом донесли до служителя закона нечто, от чего он не удержался, махнув рукой.

– Ладно, Карл, спасибо, – холодно поблагодарил инспектор. – Не болей.

– Сам решай, Тойво, не я к тебе подвалил. Только я не шучу. Не думай, что на ходу состряпал. Я реально вчера слышал от чувака, а он не трепло. Я-то во всякие тумба-юмба не верю…

– Что за чувак?

– Не пережимай, я свободный человек, – взъерепенился бездомный, надувшись как весенний индюк, чему весьма способствует пуховик на четыре размера больше. – Ты его прижмешь, а мне потом чуваку в глаза смотреть. Хех… В один глаз. И я тебе ничего не говорил, разумеешь?

– Добро, Карл, понял, не пацан.

– Свечи-то?..

– Помню.

– Ну давай, инспектор. За угощение благодарствую. Если что, приемный день – понедельник.

– Бороду подстриги, глаз не видно.

Инспектор пересек улицу и сел в машину, приметив, отъезжая, как свободный-человек-Карл отправил кулек с пончиками в ближайшую урну.

***

– Маркус! Что за слово на букву ха при детях? Мы же договаривались.

Вслед за бесплотным, щемяще знакомым голосом возникла не менее родная картинка: недовольная Каридад в позе кастрюли посреди их чудной гостиной. Ковер под ней аж светился от недовольства.

И звуки погибающей обстановки дома, от которых обручем сжимается сердце всякого хозяина, строившего долгие годы свое уютное гнездышко, совсем недавно выпустившее в большой мир комплект птенцов-переростков в дырявых джинсах – на местах, где дырок точно не должно быть… Маркус не успел сказать «шоколадка», как многообещающее «Наконец-то поживем для себя» стремительно превратилось в «На выходные приедут Внуки».

Заметьте: «Внуки». Но не «Внуки с Родителями, которые погостят пару часов, внимательно следя за своими отпрысками, и уедут сразу же после ужина»!

В дверном проеме билось о косяки нечто вроде корабля пришельцев с Альфа Центавра, управляемое полуторогодовалым пилотом. Вместо плазменных двигателей – колесики и кривые ножки в носочках «рейма».

С притолоки над дверью прозрачной ряской струилась пыль, выбитая атакующим существом из сонного, большого, ни в чем не виноватого дома с характером престарелого бассет-хаунда. Волшебная пыльца в полкроны за пылинку вилась вокруг обрамленного пушком ангельского личика с творожными усами и ухмылкой варварского азарта.

– Только не надо мне говорить, что он все равно ничего не понимает. Каждое сказанное при малыше слово отпечатывается на всю жизнь.

Проф, по жизни соображавший быстро и после смерти не утративший этого преимущества, тут же ответил на автомате, что слово это, на букву ха – как-раз одно из самых полезных. Ему точно найдется применение. В отличие, например, от «хроматография» или «хорда». К счастью, ответил он про себя.

Карапуз с энтузиазмом наддал, наконец пропихнувшись в комнату, и тут же, путаясь ногами и ни на секунду не останавливаясь, направил свой транспорт обратно в холл. На этот раз обошлось без сражения с косяками. Маркус «выдохнул» с облегчением.

– Сегодня у меня полно дел, – заявила Кари, выглядывая в холл и кивая одобрительно малышу, опрокинувшему стойку с зонтами. – Мы едем в зоопарк. Потом в кукольный театр. Напомни, я должна спросить тебя, едешь ли ты с ними?

– В кукольном театре есть бар?

– В холодильнике курица, разделяй и властвуй. Какой-то ты бледноватый… Ты не заболел?

– Более здоров, чем прилично, – уклончиво ответил профессор.

– Смотри, не зарази малышей. Если что почувствуешь – сиди в кабинете. Еще нам не хватало соплей. У Мими завтра выступление!

– Спасибо, дорогая, за все, авансом. Я немного тут подремлю.

– После того как подкачаешь колеса на велосипеде.

«Я умер, в конце концов! Отстаньте от меня все», – так же не было произнесено. Ведь, в конце тех же, известно каких концов, к чему портить замечательный день?

[продолжение следует]

________________________________

[1] Мозги в моче (фин.).

[2] Обстоятельство, которое еще очень и очень нужно изучить, состоит в том, что у студентов, не имеющих, как правило, ни гроша в кармане, это никогда не оказывается препятствием.

[3] Отличный пример лингвистической экономии.

[4] Доживший до седин лис обладает прытью дюжины юных гончих.

[5] Обычно, не знаю почему, это динозавр.