Приключения Эдди Феррира или 500 фунтов за молчание

Чердак в Сохо

«Кто ищет правду, тот всегда найдет»

Ноябрь 1887 года Лондон пах не только сыростью и угольной гарью. В воздухе висел густой, липкий туман, который, казалось, был пропитан отчаянием. Он просачивался сквозь щели в рассохшихся оконных рамах, оседал на одежде липкой пленкой и въедался в легкие, словно пытаясь вымыть из них остатки надежды. Фонари зажигали уже в три часа пополудни, но их тусклый, маслянистый свет был бессилен против этой мглы — он лишь превращал туман в мутное, желтое марево, похожее на прокисшее молоко.

Эдмунд Феррир вернулся из суда совершенно разбитым. Не физически — хотя промозглый холод пробирал до костей, — а морально. День выдался тяжелым: очередная тяжба за гроши против толстосума, который даже не явился на заседание. Поднимаясь по скрипучей лестнице на чердак, где он снимал комнату у миссис Бриггз, Эдди чувствовал лишь свинцовую усталость.

И замер.

На пороге его каморки, прислоненное к двери так, будто его принесли и тут же исчезли, лежало письмо. Конверт был грязным, испачканным сажей и чем-то похожим на засохшую глину. На нем не было ни марки, ни обратного адреса.

Он оглянулся. Коридор был пуст. Соседи либо спали после изнурительной смены на фабрике, либо еще не вернулись с работы. В этом доме тишина была редким гостем, но сейчас она казалась зловещей. Эдди поднял конверт.

Зайдя в комнату и плотно закрыв дверь на засов, он осмотрел свое убежище. Три на четыре метра тесноты. Низкий потолок давил на плечи. Единственное окно-иллюминатор выходило в глухой двор-колодец с будкой охраника и догом, откуда вечно несло помоями. В углу стояла железная кровать с тощим матрасом, у стены — шаткий письменный стол, заваленный бумагами и чернильными пятнами.

Он разорвал конверт. Внутри оказался один-единственный листок дешевой бумаги.

«Мистер Феррир.

Ваш отец не падал с лестницы. Его столкнули.

Если хотите знать, кто — приходите завтра в полночь в таверну „Сломанный ключ“ у доков. Спросите Слепого Джека.

И не водите за собой бобби. Иначе вашей сестре — уголь в постель».

Эдди перечитал записку трижды. Слова жгли глаза. Отец. Томас Феррир. Его смерть шестнадцать лет назад списали на несчастный случай на заводе «Блэквуд и сыновья». Официальная версия гласила: неосторожность, усталость, скользкие ступени. Но мать никогда в это не верила. Она смотрела в пустоту сухими глазами и шептала: «Его убили». Эдди тоже сомневался, но доказательств не было. Только глухая боль и чувство несправедливости.

Теперь они появились.

Он положил письмо на стол и машинально потянулся к карману за табаком. Руки дрожали. На столе уже лежала папка с грифом «Фонд леди Милтон — благотворительность». Эдди вел это дело полгода. Сначала случайно — заметил странную нестыковку в цифрах пожертвований и расходов. Потом намеренно — начал копировать письма, переписывать счета, запоминать имена.

Гримсби. Управляющий фондом. Он крал деньги мешками, подделывал отчеты с ловкостью карточного шулера и подкупал полицию так же легко, как покупал хлеб по утрам. Эдди не знал, способен ли этот человек на убийство ради денег или власти. Но теперь он начинал подозревать.

В дверь тихо постучали. Не костяшками пальцев — ногтями или чем-то острым. Эдди вздрогнул так сильно, что сигарета выпала из пальцев и покатилась по полу.

На пороге стояла миссис Бриггз. Обычно румяная и шумная, сейчас она была бледна как смерть. Ее круглое лицо казалось восковой маской ужаса.

— Мистер Феррир... — прошептала она одними губами. — Там... там двое. В штатском.

Эдди выглянул в щель приоткрытой двери на лестничную клетку. Внизу раздавались тяжелые шаги ботинок с металлическими набойками — звук, от которого кровь стыла в жилах у любого жителя Ист-Энда. Голоса были хриплыми, с характерным акцентом кокни.

— ...да он по субботам в «Золотом петухе» играет, прижмем — заговорит как миленький...

— ...не здесь, болван! Выкурим его отсюда! Хозяин сказал — или документы, или дым...

— Что вы натворили? — выдохнула миссис Бриггз, вцепившись пухлой рукой в его рукав.

— Ничего! — отрезал Эдди резче, чем хотел. Голос предательски дрожал. — Вы ничего не знаете и никого не видели.

Он захлопнул дверь перед ее носом и задвинул массивный засов с такой силой, что дерево жалобно скрипнуло. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Руки тряслись так сильно, что он едва мог собрать вещи со стола.

Он сгреб папку с документами о фонде Милтон и засунул ее за пояс под сюртук — тяжелый груз правды больно давил на живот. Письмо отправилось в карман жилета. Туда же скользнул отцовский нож-бабочка — холодное прикосновение стали немного успокаивало.

И тут его пальцы коснулись чего-то теплого и гладкого под тканью жилета. Кольцо Мэри. Он машинально прижал его к груди через ткань рубашки.

Мэри умерла шесть лет назад от чахотки, сгорев за тринадцать дней до их свадьбы. Он держал ее за руку до самого конца, чувствуя, как жизнь утекает из нее с каждым хриплым выдохом. С тех пор он носил ее кольцо на цепочке под одеждой — на память о любви, как талисман от страха и символ удачи, которая давно отвернулась от их семьи.

Снизу раздался оглушительный грохот — двое громил начали подниматься по лестнице, не таясь больше ни секунды.

Эдди прижался спиной к стене рядом с дверью. Если ее резко распахнуть, она прикроет его от первого удара хотя бы на мгновение.

Дверь содрогнулась от мощного удара плечом и распахнулась настежь с треском ломающегося замка. На пороге стояли двое: коренастый детина в кепке, надвинутой на глаза так низко, что виднелся только массивный подбородок с недельной щетиной; и рыжий тощий тип с длинными усами, свисающими ниже подбородка.

— Никого! — рявкнул коренастый, обводя взглядом пустую комнату через плечо напарника.

— Обыщи всё! Бумаги ищи! В первую очередь! — приказал он рыжему.

— А если он сбежал? — пискнул рыжий испуганно.

— Тогда подожжем эту конуру к чертовой матери! — ухмыльнулся коренастый, доставая из кармана коробок спичек и демонстративно чиркая одной о подошву ботинка. — Хозяин сказал: или документы, или дым!

Эдди воспользовался секундным замешательством рыжего у стола и выскользнул из-за двери на лестничную площадку так тихо, как только позволяли скрипучие доски пола. Замок предательски щелкнул громче выстрела охотничьего ружья.

— Эй! Кто там?! Кто щелкнул?!

Внутри комнаты раздался грохот переворачиваемой мебели и звон разбитого стекла чернильницы о стену.

Эдди побежал вниз по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки сразу. Миссис Бриггз стояла этажом ниже, зажав рот рукой. Увидев его, она беззвучно замахала руками, в сторону кухни — там был черный ход во двор.

Он выскочил на улицу через заднюю дверь кухни миссис Бриггз прямо в объятия тумана. Та, на прощание, покрестила его, когда тот уже выбегал во двор, за одно и себя. Холодный воздух хлестнул по лицу мокрой плетью. За спиной уже слышались топот тяжелых ботинок по лестнице и крики:

— Мы тебя всё равно найдем!

Эдди бежал узкими улочками Сохо, петляя между телегами торговцев рыбой и кучами гниющего мусора. Он бежал не просто от страха быть пойманным или убитым — он бежал от правды, которую спрятал под сюртуком вместе с папкой документов и письмом мертвеца.

Он остановился только на мосту через канал Риджентс-Канал, чтобы перевести дыхание и укрыться от пронизывающего ветра за массивной опорой моста. Туман здесь был гуще всего; казалось, из него вот-вот вынырнет Джек-Потрошитель собственной персоной.

И тут кто-то схватил его за полу сюртука цепкой костлявой рукой.

— Красная нить... Красная нить... Ты весь в ней опутан, парень... Беги, пока не поздно. Твой отец тоже бежал... да не добежал...

Эдди резко обернулся, готовый ударить ножом-бабочкой любого встречного.

Перед ним сидела старуха в лохмотьях черного цвета — она раскачивалась взад-вперед прямо на мокром парапете моста над черной водой канала и бормотала себе под нос бессвязные слова, глядя сквозь него пустыми бельмами глазниц.

— Что... что вы знаете про моего отца? — спросил Эдди хрипло, сам удивляясь своему голосу.

Старуха прекратила раскачиваться и засмеялась — звук был каркающим и страшным, похожим на крик вороны над полем битвы.

— Томас... Хороший человек был твой отец... Слишком хороший для этого мира грязи... Он пришел ко мне за три дня до... ну, ты знаешь... до того падения... Сказал: «Миссис кхм.. неважно, если со мной что-то случится — скажи моему Эдди: пусть ищет не там, где светло, а там, где темно».

Она сунула ему в руку грязный клочок бумаги так быстро, что он не успел отдернуть ладонь.

— Возьми... Он обронил это тогда... Когда уходил во тьму...

Эдди развернул бумажку дрожащими пальцами. Это был обрывок заводской накладной завода «Блэквуд и сыновья». На обороте карандашом был нацарапано:

«Гримсби. Подвал №4. Суббота. Полночь. 500 фунтов за молчание.»

Эдди всмотрелся в буквы. Почерк показался смутно знакомым — но он не мог вспомнить, где видел его раньше. Может, в старых бумагах отца. А может, просто показалось в темноте.

Он поднял глаза от записки с бешено колотящимся сердцем. Старухи рядом не было. Она исчезла так же внезапно, как появилась — словно растворилась в тумане или провалилась сквозь землю прямо сквозь камни моста.

Вдали послышались шаги бегущих людей — много ног по булыжной мостовой. Они приближались быстро.

Эдди спрятал бумажку во внутренний карман сюртука, к папке и снова побежал вдоль канала по скользким камням набережной.

— Эдди! Сюда!

Из непроглядной темноты переулка вынырнула огромная фигура Сайласа — друга: лысая голова блестела от влаги даже в темноте; шрам через всю щеку делал его лицо похожим на маску демона из дешевого балагана. Он схватил Эдди за плечо своей лапищей размером с лопату для угля и потащил под дощатый настил причала.

— У меня лодка! Плывем к угольной пристани! Там спрячемся!

Они спустились к черной воде по шаткой лестнице. Сайлас оттолкнул плоскодонку от берега одним мощным движением плеча.

Когда они отчалили от берега, и течение понесло их прочь от опасного берега Сохо, Сайлас мрачно посмотрел на Эдди:

— Они нашли мой буксир час назад... Обыскали сверху донизу... Сказали мне прямо в лицо: «Ты укрываешь государственного преступника».

— Ты укрываешь государственного преступника? — переспросил Эдди без тени улыбки.

Сайлас оскалился щербатым ртом:

— Значит, не врут!

Они плыли в полной тишине, если не считать плеска весел о воду, окутанные туманом еще плотнее прежнего. Эдди сидел, сжимая папку с документами о фонде Милтон одной рукой, а другой рукой теребя клочок бумаги старухи через ткань кармана: Гримсби, Подвал №4, 500 фунтов.

— Это что? — спросил Сай, так его называл Эдди.

— Записка, в которой кроется вся правда...

Теперь он знал точно: все нити сходятся здесь — в темном сердце Лондона у доков «Сломанный ключ», Подвал №4. Он знал куда идти завтра за правдой об отце и уликами против Гримсби одновременно.

И знал главное: обратной дороги нет. Он пересек черту между светом закона и тьмой Лондона навсегда.

Лодка медленно растворялась во мгле реки, унося беглеца навстречу судьбе.

Наследие М.Б.

Эдди сидел, сгорбившись на носу плоскодонки, пока Сайлас, смачно кряхтя при каждом гребке, вел их сквозь маслянистую черноту Риджентс-канала. Холод пронизывал до костей, сырость липла к лицу грязной ватой, но Эдди этого почти не замечал. Он держал перед собой обрывок бумаги, подсвечивая его слабым, дрожащим огоньком карманного фонаря. Желтый кружок света выхватывал из мрака корявые, торопливые каракули, нацарапанные карандашом.

«Гримсби. Подвал №4. Суббота. Полночь. 500 фунтов за молчание».

Строчки дергались перед глазами в такт плеску весел. Он вгляделся пристальнее, водя пальцем по шершавой бумаге, и заметил то, что пропустил на мосту. Ниже, почти у самого края, совсем мелко, словно писавший уже слышал шаги за спиной и боялся, что его застигнут с этим листком в руках, было приписано игольчатым, нервным почерком:

«Томас, не ходи. Они убьют тебя. Я видела, как они убили мистера Д. Молю, сожги это письмо. — М.Б.»

Эдди перечитал эти строки раз, другой, третий. «Мистер Д.» Буква, за которой не было ни лица, ни судьбы — только пустота и эхо. Может, такой же работяга с завода «Блэквуд и сыновья», сунувший нос не в свое дело. Может, клерк, подчищавший бухгалтерские книги Гримсби. Может, случайный прохожий, оказавшийся не в то время не в том месте.

Он поднял взгляд от бумаги. Вокруг колыхался туман, не просто густой, а какой-то осязаемый, вязкий, словно прокисший кисель. Сквозь него проступали смутные очертания берегов: покосившиеся остовы складов, ржавые каркасы барж, навсегда уснувших в илистом дне, и черные, голые ветви деревьев, тянущиеся к низкому небу, точно скрюченные пальцы утопленников. С одной из таких барж, полузатопленной, с проломленным бортом, сорвалась стая воронья. Их карканье было хриплым, злым, и эхо разнесло его над водой, смешав с чьим-то далеким, надрывным плачем. Не разобрать: чайки ли это кричат, или бездомная собака воет на невидимую луну, или сама река стонет под грузом своих секретов.

— Сай, — позвал он, не оборачиваясь, чувствуя, как немеют пальцы, сжимающие фонарь. — Ты не знаешь, кто такая «М.Б.»?

Сайлас смачно харкнул за борт, в черную воду, и шумно выдохнул пар.

— Не-а, врать не буду, — его голос прозвучал глухо, приглушенный туманной пеленой. — А что ты там вычитал?

Эдди, щурясь в тусклом свете фонаря, прочел вслух приписку. Слова упали в тишину тяжело, как свинцовые грузила в воду.

— Ну, ежели она твоему бате писала, — рассудительно заметил Сайлас, сильнее налегая на весла, — стало быть, пересекались они. Знала она его. Хорошо знала, раз осмелилась предупредить. Только вот послушал он ее? Нет. Сердце-то, видать, чуяло, а ноги сами несли.

— Мы должны ее отыскать, — твердо сказал Эдди, комкая край бумаги.

— Это если она еще по эту сторону могилы, — мрачно отозвался Сайлас. — Шестнадцать лет, брат. Тут не только люди — дома за такой срок в труху рассыпаются. А уж человек... Сам знаешь, какая жизнь у простого люда в Ист-Энде. Чахотка, голодуха, а то и нож под ребро в темном переулке. Если она еще дышит, то это, считай, чудо.

Эдди поежился, но не от холода. Тишина вокруг стала давящей, неестественной. Только плеск весел и скрип уключин нарушали ее. Он убрал фонарь и записку в карман, и теперь они плыли в почти полной тьме, окутанные сырым, пахнущим гнилью и угольной гарью покрывалом.

— Скажи, Сай... — голос Эдди дрогнул. — А ты как думаешь... призраки-то водятся на этом свете? Не в книжках, а так... по-настоящему?

Сайлас усмехнулся, и в темноте блеснули его щербатые зубы. Ухмылка вышла кривой, невеселой.

— Я тебе так скажу, дружище, — он понизил голос почти до шепота, и весла на мгновение замерли в воздухе. — Я повидал такого, что никаким призракам и не снилось. Видал, как матери своих же детей за краюху хлеба продавали. Видал, как джентльмены в шелковых цилиндрах вышвыривали людей на улицу зимой за неуплату. Видал, как полиция заметала следы за богатеями. Призраки, они, может, и пугают до усрачки, но хотя бы не стреляют в спину и не травят целые семьи за долги. Так что я верю в то, что люди куда страшнее любых выходцев с того света. А уж наш брат, из лондонских трущоб, и есть самые настоящие призраки — живые, ходячие, но для всего остального мира мы словно невидимки.

Лодка мягко ткнулась носом во что-то твердое. Сквозь туман проступили очертания старой, покосившейся пристани — тех самых дальних угольных причалов, куда уже лет десять не заходили баржи. Деревянные сваи обросли зеленой слизью и ракушками, доски настила местами провалились. Здесь пахло не просто гарью и сыростью. К этим запахам примешивался еще один — тяжелый, сладковатый, приторный, словно где-то рядом, под грудой угля и мусора, гниет что-то живое. Или, возможно, это просто так пахнут цветы, которые в этих краях никто и никогда не сажал.

Сайлас ловко привязал лодку к ржавому, намертво вбитому в камень кольцу, которое уже наполовину ушло в ил, и первым выбрался на берег, подав Эдди свою широкую, как лопата, ладонь. Тот ступил на скользкие, влажные доски, чувствуя, как под ногами хлюпает гнилое дерево.

Ночь была темной, хоть глаз выколи, но в этой темноте жила своя, тревожная жизнь. Где-то на заброшенном складе хлопала сорванная с петель ставня — мерно, как удары сердца умирающего. В черной воде у свай что-то булькало, пуская зловонные пузыри. А издалека, с той стороны, где остались жилые кварталы, доносился хриплый, надрывный лай собаки — она словно захлебывалась собственным воем.

— Заночуем тут, — сказал Сайлас, кивая на остов старого, вытащенного на берег угольного баркаса. — Внутри сухо. И от ветра укроет. А на рассвете, как туман чуток поредеет, двинем дальше. Сейчас тут ногу сломать — раз плюнуть.

Они забрались внутрь баркаса. Пахло старой трухой, угольной пылью и крысиным пометом. Сайлас сгреб в кучу какие-то гнилые тряпки и мешковину — получилось подобие лежанки. Эдди лег, прижавшись спиной к холодному, шершавому борту, но сон не шел. Он снова и снова прокручивал в голове обрывки дня: лицо миссис Бриггз, искаженное ужасом, крик: «Мы тебя всё равно найдем!», липкий страх на лестнице, и этот клочок бумаги, который теперь жег ему не руку, а душу.

Он смотрел на мятый листок, который держал перед собой в кромешной тьме, уже не разбирая букв. Ему казалось, что они шевелятся, словно черви, складываясь в другие, страшные слова. Он протер уставшие глаза, отгоняя наваждение.

«Томас, не ходи».

Он и не пошел. До субботы, до полуночи, до встречи в Подвале №4 он не дожил. Его убили раньше. Гораздо раньше. Несчастный случай, черт бы их всех побрал с их «несчастными случаями». Эдди закрыл глаза и провалился в тяжелый, липкий, как окружающий туман, сон, полный безмолвных теней и неразборчивого, зловещего шепота.

Проснулся он от холода и от того, что Сайлас тряс его за плечо. Туман немного рассеялся, но небо оставалось низким, серым, будто огромная свинцовая плита нависала над городом, готовая вот-вот рухнуть и расплющить его в лепешку. В воздухе висела мелкая, противная водяная пыль.

— Пора, — сказал Сайлас, и голос его прозвучал хрипло. Вид у него был еще более потрепанный, чем вчера: красные глаза, ввалившиеся щеки. — Пока улицы пустые и торговцы только лотки раскладывают. Самое время прошмыгнуть.

Они двинулись по лабиринту грязных улочек обратно, в сердце Лондона. Мимо них тянулись покосившиеся дома с облупившейся штукатуркой, из подворотен несло кислыми помоями и мочой. Редкие прохожие — женщины в стоптанных башмаках с опухшими от работы руками и мужики с тусклыми, безразличными взглядами — скользили по двум оборванцам глазами и тут же отводили взгляд. В Ист-Энде умели не видеть лишнего.

На углу одного из кирпичных домов, где стена была испещрена трещинами, Сайлас резко остановился и схватил Эдди за рукав повыше локтя, да так сильно, что тот поморщился.

— Гляди, — выдохнул он, мотнув головой в сторону.

На грязной, закопченной кирпичной кладке, прямо поверх старого объявления о продаже патентованного средства от ревматизма, кто-то вывел черной краской огромные, кривые буквы:

«ФЕРРИР — ИЗМЕННИК. 500 ФУНТОВ ТОМУ, КТО УКАЖЕТ ЕГО МЕСТО».

А чуть ниже была приклеена мутная, плохо пропечатанная листовка с портретом. На ней был изображен он сам: узнаваемые круглые очки, всклокоченные волосы, а прямо посреди лба жирно выведена буква «П» — Предатель. У Эдди внутри все оборвалось. Пятьсот фунтов. Это же целое состояние для местных оборванцев. Это цена не просто его головы, а целой жизни впроголодь для какой-нибудь многодетной семьи. Теперь каждый встречный мальчишка, каждая старуха с корзиной будут видеть в нем не человека, а мешок с деньгами.

У стены, прямо под портретом, стояла девчушка лет двенадцати, не больше. Худющая, как скелет, в грязном, застиранном до дыр переднике, из-под которого торчали тощие, посиневшие от холода ноги. В руке она держала кусок мела и сосредоточенно выводила на стене еще одну надпись. Она не смотрела на них. Она смотрела словно бы сквозь них, куда-то в пустоту за их спинами, и в этом пустом взгляде было что-то жуткое, недетское.

— Кто тебя научил такое писать, а? — грубо спросил Сайлас, делая шаг к ней.

Девочка даже не вздрогнула. Только медленно повернула голову, и на ее бледном, измазанном сажей лице расцвела странная, блаженная улыбка.

— Один добрый господин, — ответила она тонким, ломким голоском. — Он велел мне говорить всем, что этот мистер Феррир — очень, очень плохой человек. Предатель. И что за него дадут много денег, и мамка сможет купить мне новые башмаки и хлеба с патокой.

— Он не предатель, — глухо сказал Эдди, чувствуя, как к горлу подкатывает комок тошноты.

— Так это вы бы и сказали, — не моргнув глазом, ответила девчонка. — А вы, дяденька, кто ему будете? Родственник? Может, вас тоже поискать надо?

Она наконец-то сфокусировала взгляд на Эдди. Он стоял перед ней в своей обычной одежде, в очках — один в один как на портрете. Эдди понял: она не просто узнала его. Она оценивала, как бы половчее сдать его этому «доброму господину» и получить свои пятьсот монет.

— Прохожий я, — отрезал он грубее, чем хотел. — И тебе, милая, лучше убраться отсюда подобру-поздорову, пока я добрый. Беги к своей мамке, играй в куклы.

Девочка пожала острыми плечиками, бросила кусок мела в лужу у стены и, шлепая босыми пятками по грязным камням, скрылась в соседней подворотне, оставив после себя только криво намалеванные буквы и липкое чувство опасности.

Сайлас, чертыхаясь сквозь зубы, принялся яростно стирать надпись рукавом своего промасленного бушлата.

— Всё, Эдди, дело дрянь, — выдохнул он, когда от букв осталось только грязное пятно. — Видал, как она на тебя зыркнула? Теперь за твою голову не только полиция и ищейки Гримсби охотятся. Теперь каждый голодранец в округе будет в тебя пальцем тыкать и орать: «Вон он! Держи его!». Пятьсот фунтов, мать их за ногу... Это ж за такие деньги тут родного отца удавят.

— Мне нужно переодеться, — сказал Эдди, нервно поправляя очки на переносице. — Узнают же в два счета. По очкам этим проклятым, по волосам. Мне бы лицо чем измазать, да погуще, и шапку какую-никакую на голову.

Сайлас огляделся по сторонам, оценивая обстановку, и кивнул.

— Есть одно местечко. Прачечная тут, в подвале дома, что Крапивник держит. Через два квартала. Старуха Кроу там хозяйничает. Она глухая, как дохлый пень, а к вечеру еще и пьяная вдрызг. Но сейчас утро, стало быть, она дрыхнет без задних ног после вчерашнего. У нее на заднем дворе белье сушится — себе и другим стирает на заказ. Зайдем с черного хода, стащим что-нибудь из старья, она и не хватится.

Через четверть часа они уже стояли у покосившейся двери, ведущей в полуподвальное помещение. Дверь была заперта на хлипкий крючок, который Сайлас открыл одним движением ножа. Внутри царил влажный полумрак и стоял тяжелый дух щёлока, сырой ткани и кислых испарений. С низкого потолка свисали на веревках ряды сохнущего белья: грубые холщовые рубахи, заштопанные фартуки, чьи-то кальсоны с заплатами на коленях и даже одинокий, видавший виды жилет из когда-то добротного, а теперь протертого до основы сукна.

— Хватай, что под руку попадется, да поживее! — шепнул Сайлас, уже снимая с веревки мешковатые штаны с несмываемыми пятнами мазута.

Эдди схватил первое, что попалось: серую, грубую рубаху из холстины, тот самый черный жилет, который висел на нем как на вешалке, и засаленную кепку-восьмиклинку с оторванным наполовину козырьком. Он быстро скинул с себя свою одежду, чувствуя, как холодный воздух подвала липнет к голой коже, и натянул обновки. Свои вещи он скомкал в грязный узел.

— Утоплю в реке по дороге, — пообещал Сайлас, забирая у него сверток. — А теперь давай-ка тебе рожу поправим.

На берегу канала, в зарослях сухого камыша, Эдди наклонился к черной, маслянистой воде и, зачерпнув пригоршню вонючего мазута, обильно размазал его по щекам, лбу и подбородку. Волосы он нарочно растрепал, намочил и вывалял в угольной пыли. Теперь они слиплись в серо-черные, неопрятные сосульки. Кепку он надвинул на самые брови.

— Теперь очки сними, — велел Сайлас, критически осмотрев его.

Эдди послушно снял очки. Мир вокруг мгновенно потерял четкость, стал мягким, размытым, словно акварельный рисунок, на который плеснули водой. Он ненавидел эту беспомощность, это чувство, когда все лица и предметы сливаются в одно туманное пятно.

— Так-то оно лучше, — удовлетворенно кивнул Сайлас. — Родная мать не признает. Но и ты теперь как слепой котенок.

— Это ненадолго, — пробормотал Эдди, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что-то дальше собственного носа. — Веди. Я за тобой.

Сайлас повел его кружным путем — дворами, захламленными битым кирпичом и гнилыми досками, перебежками через узкие, вонючие переулки. Их путь лежал к таверне «Сломанный ключ» — заведению с дурной славой, где собирались портовые крысы, мелкие воришки и скупщики краденог. Там Эдди ждал тот, который что-то знает и которого называют Слепым Джеком.

Но на полпути Сайлас вдруг замер, вытянув шею и прислушиваясь.

— Стой, ни с места, — процедил он сквозь зубы, вжимаясь в грязную стену какого-то склада. — Впереди, на перекрестке у фонаря, двое. Стоят, курят. Слишком уж внимательно по сторонам глазеют для простых зевак. Вон тот, что повыше, все на нашу сторону поглядывает.

— Люди Гримсби? — шепотом спросил Эдди, сердце которого тут же ухнуло в пятки.

Вместо ответа Сайлас молча дернул его за рукав и повернул в другой проход, потом еще в один. Они петляли по лабиринту улочек, как крысы, загоняемые в угол, пока не вышли к мрачному, приземистому зданию церкви Святого Иуды. Ее почерневшие от времени и копоти стены казались надежным убежищем в этом море грязи и опасности.

— Здесь передохнем маленько, — сказал Сайлас, переводя дух и оглядывая пустынную площадь перед церковью. — В храм они не сунутся. Даже у таких псов, как люди Гримсби, есть свой предел наглости. Побоятся святотатства.

Они присели на холодные каменные ступени паперти. И тут, в углу, у самой стены, Эдди заметил сгорбленную фигуру старухи. Она сидела совершенно неподвижно, перебирая в руках потемневшие от времени четки. Глаза ее были мутными, подернутыми белесой пеленой — слепая. Эдди уже собирался отвести взгляд, но какая-то сила заставила его вглядеться в ее лицо: сеть глубоких морщин, впалые щеки, узкие, плотно сжатые губы. Что-то в этом лице показалось ему пугающе знакомым.

Он вытащил из кармана записку, ту самую, что дала ему старуха на мосту, и снова посмотрел на торопливые буквы: «М.Б.». Потом перевел взгляд на старуху на паперти.

— Сай, — позвал он едва слышно, толкая друга локтем. — Посмотри на нее. Вон ту, в углу. Ты ее не знаешь?

Сайлас прищурился, вглядываясь в полумрак церковного притвора.

— Есть одна мысль, — медленно протянул он. — Мордой лица она здорово смахивает на одну старую прачку. Молли Блэк, кажись, ее звали. Давно ее не видал. У нее сына на том же заводе «Блэквуд» порешили, лет этак... да почитай, в тот же год, что и твоего батю. С тех пор она малость умом тронулась и все тут, у церкви, сидит. Подаянием живет.

— М.Б., — выдохнул Эдди. — Молли Блэк. Это она. Точно она. Это она писала моему отцу.

Не помня себя, он поднялся и, осторожно ступая по скользким от сырости камням, подошел к старухе. Опустился рядом с ней на корточки.

— Вы — Молли Блэк? — спросил он тихо, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Простите, что тревожу... Это ведь вы написали?

Он протянул ей записку — ту самую, с инициалами «М.Б.». Старуха не пошевелилась, чтобы взять ее. Она лишь подняла свои слепые, затянутые бельмами глаза и посмотрела прямо на него. Или, вернее, сквозь него. Четки в ее костлявых, узловатых пальцах замерли.

— Вы сын Томаса, — произнесла она негромко, но твердо. Это был не вопрос. Она не спрашивала, она утверждала.

— Да... — у Эдди перехватило дыхание. — Но откуда вы... Вы знали его?

— Знала, — она медленно кивнула, и в этом кивке была какая-то древняя, вековая усталость. — Хороший был человек, твой отец. Слишком хороший для этого города, для этого мира. Он приходил ко мне. За три дня до того, как... до того, как случилось то, что случилось. Пришел вечером, хмурый, словно туча. Сказал мне: «Матушка, чует мое сердце беду. Если со мной что-то недоброе приключится — найди моего мальчика, Эдди. И передай ему мои слова: пусть ищет правду не там, где светло и людям все видно, а там, где темно и куда никто не хочет совать свой нос».

— Но что это значит? Где темно? Где мне искать? — взмолился Эдди.

Она ничего не ответила. Вместо этого, покопавшись в складках своего заношенного платья, она извлекла оттуда маленький, потемневший от времени медный ключ. Он был холодным и немного липким, когда она вложила его в раскрытую ладонь Эдди.

— Вот. Это ключ от подвала №4 на заводе «Блэквуд». Мой мальчик, Билли... царство ему небесное... он принес его мне. За день до того, как и его. Сказал: «Мама, спрячь это как зеницу ока. Если со мной что случится — отдай тому, кто придет за правдой». Он не назвал имени. Он просто верил, что такой человек однажды придет.

Она замолчала. Ее слепые глаза наполнились влагой, и одинокая, горячая слеза скатилась по глубокой морщине на щеке, оставляя за собой чистую дорожку.

— Он не успел мне сказать, что там, в том подвале, — прошептала она. — Просто сунул в руку и убежал...

Эдди крепко сжал ключ в кулаке. Он не спрашивал у нее больше ничего. Он понял: эта слепая, полусумасшедшая старуха ждала его шестнадцать долгих лет. Ждала на этой холодной паперти, день за днем перебирая четки и храня последний привет от своего убитого сына. И она дождалась.

— Спасибо вам, — сказал он, чувствуя, как ком подкатывает к горлу.

Она лишь тяжело, прерывисто вздохнула и снова принялась перебирать четки, устремив свой невидящий взгляд куда-то в серое, беспросветное небо. Разговор был окончен.

Сайлас, все это время стоявший поодаль и наблюдавший за ними, дернул его за рукав жилета.

— Пора сматываться, Эдди. На той стороне площади, видишь? Двое. Идут в нашу сторону. И мне это шибко не нравится.

Эдди с трудом поднялся на затекших ногах и спрятал ключ в потайной карман жилета.

— Я должен предупредить Элис, — сказал он, глядя вслед удалявшимся фигурам. — И мать. Им угрожает огромная опасность. Если эти сволочи из-за меня их тронут...

Они нырнули за угол церкви, скрывшись от посторонних глаз. Эдди присел на корточки прямо на грязные камни мостовой, вырвал из папки с документами на Милтон последний, чудом сохранившийся чистый лист и, положив папку на колено, принялся быстро писать огрызком карандаша. Почерк прыгал, буквы были корявыми, но он знал: Элис поймет. Она всегда понимала его шифры, их детский, секретный язык, придуманный еще в те времена, когда они прятались от вечно пьяного соседа в подвале.

«Здравствуй, Зайка.

Это пишет тебе Билл с угольной баржи. Помнишь, я обещал тебе принести с севера красной рыбы? Так вот — рыбу украли крысы. Большие, серые, с острыми зубами. Теперь я должен этим крысам пятьсот хвостов, и они хотят забрать весь мой улов.

Боюсь, они навестят и тебя — узнать, где я прячу сеть. Спрячь свой лучший фартук у тётки в деревне. И не говори никому, где Билл держит лодку.

Я скоро пришлю за тобой человека с рыжим псом. Пёс старый, но верный. Иди за ним.

Не ищи меня. Я сам тебя найду, как только распутаю сети.

Береги руки.

Твой Билл».

Он сложил листок вчетверо и протянул Сайласу.

— Передай Элис. Скажи, что Билл просил передать: «Рыба испортилась, и крысы совсем озверели». Она сразу все поймет. И пусть ни минуты не медлит.

— А если у вашего дома уже засада? — спросил Сайлас, пряча письмо за пазуху и поправляя свою бессменную кепку.

— Ты же у нас умный парень, Сай, — криво усмехнулся Эдди. — Придумай что-нибудь. Ты всегда умел выкручиваться.

Сайлас серьезно посмотрел на него, хлопнул по плечу своей тяжелой лапищей и сказал:

— Я вернусь. Ты только дров тут без меня не наломай. Не суйся в пекло один.

И ушел, растворившись в мутной пелене подступающего тумана. Эдди остался один. В городе, где за его голову назначена цена, где каждый прохожий может оказаться охотником, а каждая тень — убийцей.

Он стоял, прислонившись спиной к холодной, влажной стене какого-то пакгауза, и смотрел на клубящийся у земли туман. В его размытой, серой глубине ему на мгновение почудилась знакомая сгорбленная фигура старухи с моста. Она смотрела на него — и медленно растворялась в сырой мгле, словно ее и не было вовсе. То ли видение, то ли призрак, то ли просто игра воспаленного воображения.

Эдди, сам не зная зачем, перекрестился. Он не был набожным, но в эту минуту, на этом продуваемом всеми ветрами углу, он вспомнил молитву, которой учила его мать в далеком, почти нереальном детстве. «Отче наш, Иже еси на небесех...»

Он оборвал себя. Отогнал наваждение. Сжал зубы.

Поправил кепку на глаза и, нащупав в кармане холодную тяжесть медного ключа, двинулся в сторону доков, к таверне «Сломанный ключ». К человеку, который, возможно, знает, какую правду скрывает Подвал №4.

Слепой Джек

Эдди остался один. Сайлас растворился в промозглой мгле Мейфэра, унося на своих широких плечах последнюю надежду Эдди добраться до сестры Элис. Сам же Феррир стоял посреди пустынного переулка, чувствуя себя крошечной песчинкой, угодившей в жернова исполинской машины по имени Лондон. Туман сгущался снова, опускаясь на город тяжелой серой тканью погребального савана. Под этой пеленой столица Империи переставала быть живым местом; она превращалась в декорацию к дурному, затянувшемуся сну, где каждый камень мостовой источал вековую сырость.

Он сунул руку в карман сюртука и нащупал ключ. Маленький, медный, тяжелый от холода лондонской ночи. Ключ от подвала №4 завода «Блэквуд». Он не знал, какие ужасы или откровения скрываются за его бородкой, но понимал: сегодня ночью он должен войти туда. Любой ценой. А пока ему предстояло найти Слепого Джека.

Таверна «Сломанный ключ» гнездилась где-то у самых доков, в гниющем чреве Ист-Энда, но идти туда вслепую было равносильно самоубийству. Эдди не знал точного адреса, не ведал, кто встретит его за дверью, и главное — понятия не имел, как выглядит человек, называющий себя Слепым Джеком.

Единственная нить вела на рынок Сент-Джайлс. Сайлас упоминал о мальчишках-посыльных Джека — уличных крысах, что бегают быстрее ветра между рядами торговцев требухой, передавая записки и собирая слухи. Если кто и знает, как выманить хозяина из норы, то лишь они.

Эдди поправил кепку-восьмиклинку, надвинув ее так низко, что поля закрыли половину обзора. Без очков мир казался размытым акварельным наброском, который жестокий ливень смыл со стола художника. Лица прохожих сливались в безликие серые пятна, яркие вывески бакалейщиков превращались в мутные алые и желтые кляксы. Он чувствовал себя слепцом среди зрячих, призраком, забывшим дорогу в могилу. И это чувство беспомощности пугало его куда сильнее, чем топот преследующих сапог.

Рынок Сент-Джайлс встретил его ревом растревоженного улья. Торговцы сорванными глотками выкрикивали цены на гнилую репу и ржавую селедку. Женщины в засаленных передниках, похожие на ведьм из старых сказок, ожесточенно торговались из-за каждого фартинга. Воздух был плотным от вони дешевого щелочного мыла, тухлой рыбы, прелого лука и человеческого отчаяния. Эдди нырнул в толпу, втянув голову в плечи. Мазут, размазанный по щекам, делал его одним из тысяч бродяг. По крайней мере, он отчаянно молился об этом.

Он блуждал меж рядов уже добрых полчаса, теряя остатки мужества. Как отличить посыльного Джека от сотен других оборванцев? Они были неотличимы друг от друга — грязные, голодные, юркие тени Лондона. Отчаяние уже начало подступать к горлу горьким комом, когда чья-то цепкая рука дернула его за полу штанов чуть ниже колена.

Перед ним стоял мальчишка лет десяти. Худющий, словно щепка, в мужской кепке, съехавшей на самые уши. В руках он сжимал связку газет. Мальчишка смотрел на него в упор, и в глубине его глаз плескалось вовсе не детское любопытство, а холодная расчетливость волчонка.

— Ты ищешь Слепого Джека? — прошептал он, почти не разжимая губ, отчего слова звучали шипением змеи. — Я вижу, как ты крутишь башкой. Не верти ей почем зря. За тобой следят.

Мальчик кивнул куда-то за спину Эдди. Тот инстинктивно дернулся обернуться, но посыльный больно впился костлявыми пальцами в его рукав.

— Не оглядывайся, болван! Двое у лотка с угрями смотрят сюда уже три минуты. Ботинки их чищены слишком чисто для этого места.

— Откуда тебе знать, кого я ищу? — спросил Эдди, стараясь придать голосу твердость камня.

— Я здесь всех знаю, мистер, — усмехнулся мальчуган беззубым ртом. — А этих двоих нет. Значит, они пришли за кем-то конкретным. Или за чем-то тяжелым вроде вашей папки.

Внезапно лицо ребенка преобразилось. Он расплылся в широкой, совершенно искренней улыбке рыночного зазывалы и закричал звонко, перекрывая базарный гул:

— Эй, благородный господин! Купите газету! Специальный выпуск! Жена министра сбежала с трубочистом!

Он сунул Эдди пахнущий типографской краской лист — и одновременно вложил в другую его ладонь маленькую бумажную полоску, сложенную вдвое.

— Читай, когда отойдешь шагов на сто, и не стой столбом. Иди в сторону боен. Там такие лабиринты, что сам дьявол ногу сломит. Авось отвяжешься.

Эдди бросил ему медяк, прижал газету к груди и пошел прочь размеренным шагом законопослушного гражданина, хотя внутри все кричало от желания бежать.

***

Запах крови и гнилого мяса ударил в нос задолго до того, как он свернул на улицу Мясников. Здесь воздух был тяжел, осязаем, им можно было подавиться. Смрад скотобойни смешивался с запахом мокрой шерсти и человеческих испражнений. Эдди нырнул в узкий проход между двумя сараями, затем в другой, петляя подобно загнанной лисе. Шаги сзади отстали, вязнув в жидкой грязи переулков. Потом стихли совсем.

Остановившись в вонючем тупике, прижавшись спиной к осклизлой кирпичной кладке, он наконец позволил себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Эдди развернул бумажную полоску дрожащими пальцами. Карандаш едва царапал бумагу:

*«Заходи в „Сломанный ключ“ через черный ход. Скажи кухарке — „Джек послал за углем“. Жди в кладовке».*

***

Черный ход знаменитой таверны оказался завален пустыми бочонками и гнилыми досками. Эдди перешагнул через них, толкнул низкую дверь. Она поддалась с противным скрипом несмазанных петель, отрезая путь к отступлению.

Внутри пахнуло жареным луком, прокисшим элем, дешевым табаком и кухонным паром. Кухарка — необъятная женщина в засаленном фланелевом фартуке поверх трех юбок — с остервенением месила тесто у огромного деревянного стола. Лицо ее блестело от пота. Она даже не подняла головы на звук открывшейся двери.

— Чего надо? — буркнула она, тяжело дыша.

— Джек послал за углем, — ровно произнес Эдди фразу-пароль.

Кухарка замерла, скалка зависла над тестом. Медленно, очень медленно она подняла глаза. Взгляд ее скользнул по лицу Эдди. Секунду длилось молчание. Затем она грузно кивнула в сторону узкой двери в дальнем углу кухни.

— В кладовку иди и жди. Ничего не трогай. Если спросят — ты новый посудомойщик.

Она отвернулась к своему тесту, потеряв к нему всякий интерес. Эдди прошел в указанную дверь и плотно прикрыл ее за собой.

Кладовка была тесной каморкой, пропитанной запахами копченой пикши, мышиного помета и прогорклого сала. На грубых полках громоздились банки с маринованными огурцами, мешки с мукой, сквозь редкую холстину которой сочилась белая пыль, и висячие окорока, покрытые белой плесенью времени. Эдди опустился на перевернутый ящик в самом темном углу, прижимая драгоценную папку с документами фонда Милтон к груди, словно щит. И стал ждать.

Минуты тянулись мучительно долго, капая свинцом. Он слышал, как на кухне звенят кастрюли, как кухарка визгливо переругивается с каким-то матросом, как за стеной общей залы пьяный хор выводит похабную песню про девицу из Ливерпуля.

Затем шум человеческой жизни внезапно схлынул. Шаги стихли. Щелкнул замок входной двери. Наступила ватная тишина.

Дверь кладовки открылась бесшумно.

На пороге стоял мужчина. Невысокий, сутулый, облаченный в потертый сюртук некогда дорогого сукна. Шляпа-котелок была надвинута на самый лоб, бросая на лицо глубокую тень. Но Эдди смотрел не на одежду. Он смотрел на глаза. Один — живой, пронзительный — изучал его с холодным интересом анатома. Второй — стеклянный, тусклый бельмом мертвой рыбы — неподвижно уставился в стену над левым плечом Эдди.

Слепой Джек.

Мужчина вошел, притворил за собой дверь и сел на ящик напротив. Достал трубку из вишневого дерева, неспешно примял в ней табак корявыми, узловатыми пальцами и чиркнул спичкой. Вспышка на секунду осветила его лицо: изрезанное глубокими морщинами карту прожитых бед, старый рваный шрам, пересекающий левую бровь и уходящий под повязку на мертвом глазу.

— Ты сын Томаса Феррира, — сказал он. Это прозвучало не вопросом, а медицинским диагнозом. — Я слышу это по тому, как ты дышишь. Такой же... нервический. Весь натянутая струна.

— Вы написали мне письмо? — хрипло выдавил Эдди. — Про отца?

Джек выпустил клуб сизого дыма. Он не ответил, продолжая буравить гостя своим единственным зрячим оком.

— Зачем я здесь? — спросил Эдди, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. — Зачем вы позвали меня в эту нору?

— Затем, юноша, — голос Джека был сухим, как шелест осенних листьев, — что твой отец не падал с лестницы. Его столкнули. Я видел это своими глазами. Я стоял там, в темноте цеха.

Эдди почувствовал, как ледяные иглы впиваются в позвоночник. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу бледной, как свечной воск.

— Кто? Назовите имя. Кто это сделал?

— Гримсби, — коротко бросил Джек. — Управляющий фондом «Леди Милтон». Человек, чьи бумаги сейчас прожигают дыру в твоем кармане. Он убил твоего отца. И многих других до него.

Джек затянулся, наслаждаясь моментом.

— У вас есть доказательства? — голос Эдди дрогнул, обретая привычную юридическую резкость. — Вы можете выступить свидетелем в суде Олд-Бейли?

Слепой Джек издал сухой, лающий смешок.

— Меня в суд не пустят. А если чудом пустят — Гримсби либо купит присяжных вместе с судьей, либо наймет ирландца с мясницким тесаком. Ему не привыкать пачкать руки в крови джентльменов.

— Тогда какой смысл? — простонал Эдди. — Что мне делать? Как заставить закон работать?

— Закон работает только для тех, кто может за него заплатить, — отрезал Джек. — Ты уже начал действовать правильно. Ключ у тебя. Старая Агата дала? Молли, хотел сказать. Молли Блэк. Храбрая дура. Этот ключ — твоя единственная индульгенция. В подвале №4 лежат гроссбухи. Имена. Суммы взяток полиции. Даты выплат головорезам. Все, что нужно, чтобы отправить Гримсби на виселицу вместо тебя.

— Но завод охраняют, — возразил Эдди. — Как мне попасть внутрь?

— Я проведу тебя, — просто ответил Джек. — Сегодня ночью. Встречаемся у восточной стены завода, возле угольного склада, где сваливают бракованный антрацит. Приходи один. Или с тем громилой, что ходит за тобой тенью. Мне плевать. Но учти: приведешь бобби* (полицию) — я исчезну. Растворюсь в тумане. И ты больше никогда не услышишь обо мне.

— Я приду, — твердо сказал Эдди. — Но ответьте… зачем вам это? Почему вы помогаете сыну врага?

Джек надолго замолчал. Он смотрел в стену своим мертвым глазом, словно видел там картины прошлого. Когда он заговорил, голос его стал тише, утратив металлические нотки:

— У меня был сын. Хороший мальчик. Его убили люди Гримсби. Я не смог защитить свое дитя. Может быть, смогу спасти чужое. Долг платежом красен, мистер Феррир. Даже долги мертвых.

Он встал, одернул полы сюртука. Фигура его вдруг стала внушительной, несмотря на малый рост.

— Жди здесь. Через час кухарка выпустит тебя черным ходом. Иди к церкви Святого Иуды. Сайлас будет ждать тебя у паперти.

— А вы? — вырвалось у Эдди.

— А я пойду другим путем, — бросил Джек, уже открывая дверь. — Меня не должны видеть рядом с тобой. Пока еще не время.

Он шагнул в темноту кухни и растворился в ней, не скрипнув половицей. Человек с одним глазом, хранящий правду шестнадцатилетней давности. И имеющий свои собственные счеты с управляющим фондом.

***

Час показался вечностью. Еще час — пыткой.

Наконец крючок со стороны кухни лязгнул. Кухарка просунула в щель краюху черствого хлеба и кусок вонючего сыра.

— Забирай свою благотворительность. И проваливай. Ты приносишь скверную удачу этому месту..

Эдди взял еду, поблагодарил коротким кивком и вышел на улицу.

Лондон погружался в вечер. Туман теперь не просто лежал на крышах — он поднимался от земли, пожирая сначала ноги домов, затем окна, готовые вскоре поглотить весь Сити целиком. Город готовился ко сну. И к чему-то еще — чему-то темному, древнему и кровавому, что затаилось в стальном сердце заводов «Блэквуд», в сырых подвалах, где вот уже шестнадцать лет ждала своего часа истерзанная правда.

Эдди плотнее запахнул воротник краденого пальто и зашагал к церкви Святого Иуды, навстречу Сайласу и долгой, смертоносной ночи.